Кирилл Привалов

Криминология: история самых известных преступлений

© К.Б. Привалов, 2023

© Издательство АСТ, 2023

«Не воруйте, не лгите, не обманывайте друг друга».

(Ветхий завет. Лев 19:11)

«Богам не может быть угодно преступление».

Пьер Корнель, французский драматург

«Кто хочет разбогатеть в течение дня, будет повешен в течение года».

Леонардо да Винчи

«Не в жестокости, а в неизбежности наказания заключается один из наиболее эффективных способов предупреждения преступления».

Чезаре Беккари, итальянский мыслитель эпохи Просвещения

«Согласно статье 6 УК РФ справедливость наказания заключается в его соответствии характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного».

Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федеации от 22 декабря 2015 г. № 58 г. Москва «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания»

Предисловие

Каиново проклятье

«И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Книга Бытия 4, 8). Так, согласно Святому Писанию, произошло первое убийство в истории человечества.

Моисей скупо рассказывает о том, как старший сын Адама и Евы покончил со своим младшим братом. Произошло это после того, как Каин принес в жертву Всевышнему земные плоды, а Авель – первородных ягнят. И – о ужас! – Бог принял жертву младшего брата, а дары старшего отверг. Одолеваемый ревнос-тью и злобой, Каин заманил Авеля в поле и лишил его жизни.

В Иудее произошло то, что римляне позже назовут «кримен» (crimen) – преступление. Отсюда и определение criminalis – преступный, и многие образованные от того же латинского корня слова: криминалитет, криминология, криминалистика… Спрашивается: при чем тут латынь? Именно Древний Рим, позаимствовавший у античной Греции ее культуру, религию и философию, обозначил те взаимоотношения преступности и законодательства, которые определили в дальнейшем правовую систему Европы. Через кодексы Юлия Цезаря, Феодосия, Юстиниана, Карла Великого, Наполеона и других – вплоть до наших времен.

Впрочем, необходимо важное уточнение.

Всем известно, что родиной того, что мы до сих пор называем «демократией», являются древние Афины. Осталось в нашем языке и выражение «драконовские меры». Но, какой «дракон» их принимал, мало кто помнит. А ведь связано это с юридическим кодексом, который определял наказание за каждый преступный акт и мог быть исполнен только судом. Человека, который написал эти законы, строгие и суровые, звали Драконт.

Именно этот афинянин, провозгласивший политическую полноправность для всех граждан полиса, – важное уточнение – способных служить на собственном иждивении в тяжеловооруженных войсках, реформировал законодательство. Драконовские (хотя, скорее, драконтовские) положения уголовного права были начертаны на каменных скрижалях (по некоторым источникам, на деревянных табличках) и выставлены на городской площади на публичное обозрение.

Драконт возглавил «политию» – народное собрание Афин – в VII веке до н. э. Он не был должностным лицом, – скажем, архонтом (правителем). Драконт являлся только лидером, зато каким! Он сумел превзойти существующее тогда государственное устройство.

В то непростое время (а когда оно было простым?) в полисе применялись устные законы, находившиеся под контролем аристократов. Однако в Афинах все увереннее заявлял о себе класс незнатных, но зажиточных граждан: торговцев, землевладельцев, мастеров ремесел, – которые начали справедливо претендовать на участие в управлении богатым городом. Драконт понимал, что правовая система в полисе могла быть легко использована аристократами в их собственных интересах, поэтому и установил в 621 году до н. э. новый кодекс законов. Уравнивающий в правах всех «истинных» граждан Афин.

«Кровью, а не чернилами были законы Драконта написаны» – скажет об этом кодексе древнегреческий политик и оратор Демад (порой эту цитату приписывают Аристотелю). Вот как пересказывает содержание этих драконовых таблиц древнегреческий писатель Плутарх:

«Драконт определил различие между убийством умышленным и убийством ненамеренным, назвал условия, при которых ненамеренное убийство признавалось ненаказуемым и допускало примирение родственников убитого с убийцей. Зато кража полевых плодов – например, капусты или яблок – наказывалась смертью, приравнивалась к святотатству, кощунству или предумышленному убийству, ибо это покушение на право собственности, основу государственности. Если же кто-то берет в долг и не отдает денег, то становится рабом заимодавца…»

Смертная казнь занимала главное место в ряду наказаний, определяемых Драконтом. Когда у него спросили причину такого сурового наказания даже за малые преступления, он ответил: «Потому что мелкие заслуживают этого, а за большие преступления у меня нет высшей меры».

Приговор к смертной казни исполнялся в Афинах тремя способами. Первый, применяемый едва ли не с первобытных времен, состоял в том, что осужденного бросали в пропасть. Эллада, как известно, – страна горная. Второй способ заключался в том, что обнаженного преступника привязывали в пустынном месте к дереву и оставляли умирать от голода, жажды, жары и холода – в зависимости от времени года. Третьим инструментом наказания был яд. Осужденного или кололи отравленным дротиком, или давали ему выпить бокал с соком болиголова. Смертью от цикуты был «награжден» знаменитый даже за пределами Аттики философ Сократ (о его казни рассказано в моей книге «Яды. Полная история», вышедшей в издательстве АСТ).

Кодекс Драконта показался потомкам слишком жестким и безжалостным. Не удивительно, что и полстолетия не прошло, как «драконовы законы» – за исключением тех, которые касаются убийств, – были отменены афинским политиком Салоном. Под его эгидой был принят другой свод законов, более умеренных и справедливых. Именно Салона правоведы стран Запада считают основателем современного права. Но и Драконт остался в памяти людей за его попытку обосновать равенство граждан перед законом.

Популярность – тяжелый груз, порой в самом прямом смысле слова. Если верить легенде, однажды Драконт находился в театре на острове Эгина, и сторонники политика решили выразить свое одобрение его действиям. Они в традиционной греческой манере принялись бросать ему на голову свои шляпы и плащи. Вещей было столько, что под их тяжестью Драконт, человек не самый физически развитый, задохнулся и скончался на месте.

«Нравиться многим – зло» – вынес в XVIII веке вердикт немецкий классик Фридрих Шиллер. Автор драмы «Разбойники», который стал почетным гражданином революционной Франции, «подарившей» человечеству гильотину, был убежден, что со злом надо бороться силой. А разве она – не очередное зло, только в ином обличии? Примеров тому у Истории тьма. Тем более что у Драконта всего через несколько столетий – какая мелочь для вечности! – появились достойные преемники: древние римляне.

В «Законах XII таблиц», принятых в 451–450 годах до н. э. и регулировавщих практически все сферы жизни древнеримского общества, подробно прописывалась специфика преступлений и наказаний. Современное понимание преступления как социально опасного деяния в «Законах XII таблиц» распространялось только на преступления против Римской республики. Все прочие преступления рассматривались в качестве деяний, наносящих вред лишь отдельному гражданину Рима. Государство – превыше всего!

Любопытная деталь: серьезность наказания зависела от времени суток, когда было совершено преступление. Например, при совершении кражи в ночное время разрешалось в случае поимки злодея с поличным убить преступника прямо на месте. При этом учинивший расправу освобождался от уголовной ответственности. Однако, если совершающий кражу в дневное время защищается с оружием в руках, его убийство могло вызвать неприятные последствия. В таком случае «Законы XII таблиц» повелевали созывать народ для задержания преступника. Но, если вор не был пойман с поличным, на него лишь налагался штраф в двойном размере стоимости украденной вещи. Зато преднамеренный поджог, потрава поля и лжесвидетельствование карались смертью: уличенного сбрасывали с Тарпейской скалы… Казалось бы, все весьма жестко и четко. И тем не менее решение о лишении жизни римского гражданина могло быть принято только в специальной «центуриатной комиции»[1]. Остается добавить: гражданином в Древнем Риме был человек, который имел право участвовать в Народном собрании, принятии законов, избрании должностных лиц. Отличие статуса гражданина в Древней Греции и в Древнем Риме состояло в том, что в Элладе граждане обладали исключительным правом на владение землей.

«Кримен» называлось у римлян противоправное деяние, которое признавалось уголовно наказуемым. Если такой акт становился фактом, следовали публичный приговор за совершенное преступление, а затем – жестокое возмездие. В римском праве мера ответственности за признанное преступление обозначалась заимствованным у греков, вечных учителей Европы, словом «poena». Оно в том или ином виде вошло практически во все романские языки, и даже долетело до нас, славян. Вспомните понятие «пеня» – штраф, неустойка, вид финансового наказания за невыполнение обязательств в срок.

Аристотель пришел к выводу, что одними из основных причин преступности являются расслоение общества и низкая культура. Это актуально и по сей день. Да и суть преступлений осталась прежней. Убийство и кража, причинение телесных повреждений и разбой, подделка документов, драгоценных металлов и валюты, поджог… Низкой культурой определялась и жестокость наказания. Например, пойманные фальшивомонетчики в Риме дол-жны были быть заживо расплавленными, как тот самый металл, из которого они отливали поддельные монеты. Злодея подвешивали за руки над котлом с кипящим на огне металлом и медленно опускали в эту раскаленную магму человека, тело которого мучительно растворялось за несколько часов. Б-р-р-р!!!

«Виновный боится закона, невиновный – судьбы», – утвер-ждал Публилий Сир, древнеримский поэт, сам в юности бывший рабом.

Эта книга – не о законе и судьбе, а о судьбе тех, кто не в ладах с законом. Ведь понятие «криминал», давшее название этому опусу, необычайно широкое, имеет много смыслов. Это и то, в чем есть признаки преступления. И непосредственно члены организованной преступной группировки. И вообще уголовная среда в широком смысле слова…

В «лихие девяностые» в стране бытовала грустная шутка, что в постперестроечной России «нет ничего организованнее преступности». В ту пору, по мнению некоторых экспертов, только одно государство в мире могло соперничать с нашей родиной по разгулу криминалитета. Это – только не смейтесь! – Папуа – Новая Гвинея, где банды не просто поделили все острова с вчерашними людоедами на сферы влияния и стали в стране параллельной властью, а еще и коррумпировали значительную часть чиновников недавней британской администрации. Легендарный русский этнограф Николай Миклухо-Маклай, о тропических подвигах которого в Южных морях нам проникновенно рассказывали в начальных классах советской школы, отдыхает! В пору, когда он завоевывал доверие туземцев бусами из стекла, папуасы жили еще племенами, а не бандами, как сейчас.

Кстати, на языке древних кельтов, обитавших некогда на огромном пространстве – от Карпат до Бретани, «банд» означает «связка». Из преступных «связок» выросли современные банды, многие из которых обозначили целые страны и эпохи.

Понятие «криминал» к тому же определяет сущность злодеяния, уголовного инцидента, любого действия, нарушающего общепринятые нормы поведения и наносящего ущерб личности или обществу. Слово «криминал» пришло к нам из Германии через Польшу и вошло в русский обиход в эпоху Петра Великого.

У самого же государя, «прорубившего окно в Европу», борьба с преступностью осталась только на словах (за исключением, пожалуй, борьбы с коррупцией, которая, несмотря на усилия Пет-ра, все равно осталась неистребимой на российских просторах). Надо сказать, что уголовная полиция под именем Сыскного, или Разбойного, приказа существовала в России с 1619 года. Именно это учреждение худо-бедно вело борьбу с «татями» – так называли тогда всевозможный криминалитет. Слово «вор» обладало широким смыслом, им назывался любой преступник. Так, Лже-дмитрий II вошел в историю как Тушинский вор.

Приняв бразды правления в стране, «поднятой им на дыбы», Петр I в 1701 году взял и ликвидировал Сыскной приказ. Зачем? По какой причине? Остается лишь гадать… Оставил только Преображенский приказ, на основе которого была создана Тайная канцелярия. Ею управлял князь-кесарь, «верный царев пес» Федор Ромодановский, в ведении которого были исключительно дела двух «элитных» полков: Преображенского и Семеновского. Уголовной криминалистикой этот приказ не занимался. Его прерогативой были только политические прегрешения подданных: «Слово и дело Государево!». Произошло, казалось бы, невероятное: огромная, растущая в своих пределах страна оказалась вообще без охраны общественного порядка. А «славные дела» – вдохновенно и романтично воспетые поэтами и летописцами после смерти Петра – творились на Руси что ни на есть самые жуткие.

Великие стройки будущего императора требовали огромное количество рабочей силы. Параллельно в армию рекрутов гнали из деревень кнутами, как кандальников. Крестьяне бежали тысячами. Кто-то – за Урал, кто-то – на Волгу, в каспийские степи, а кто-то – и в разбойничьи ватаги, которые «шалили» повсюду, где были леса, чтобы в них укрыться.

Царь, увлеченный проводимыми им реформами, ввел паспортную систему с пропиской в главных городах – в Москве и в бурно строящемся Санкт-Петербурге. На стройках у крепостных крестьян, погибающих от голода, репрессий и мора в чухонских болотах, не оставалось никакого другого спасения, кроме как сбежать куда подальше и пополнить ряды уголовников, терроризирующих резко уменьшающееся в численности население. Бандитские шайки, на вооружении которых были даже пушки, порой достигали таких размеров, что могли вести бои с военными подразделениями, направляемыми воеводами и губернаторами на борьбу с ними.

Кстати, именно на местные власти была возложена Петром обязанность бороться с преступностью. Воевод это вовсе не вдохновляло на подвиги. Они, не получавшие на следственную деятельность дополнительного финансирования, должны были бороться с криминалом с помощью воинских отрядов, так называемых «команд». Ну хорошо: солдаты с бандитскими шайками в лесах как-то сражаться еще могли. Но наладить в городах и в деревнях элементарную следственную работу, скажем, расследовать преступление, допросить потенциальных свидетелей, собрать доказательную базу, они никак не умели, да и учиться полицейским премудростям не хотели. Никто в местных гарнизонах и понятия не имел, как это делается. Да и никто не освобождал военных от обязанностей, которые они должны были нести по своей непосредственной службе.

Страна, граждане которой оказались совершенно беззащитными перед криминалом, погрязла в воровстве и в каждодневном насилии. Если после ограбления обыватели во весь голос и кричали: «Караул!», в лучшем случае появлялся наряд драгун, патрулировавших окрестности. Но расследованием преступлений военные не занимались. В 1715 году Петр I наконец-то понял, что он столь опрометчиво когда-то натворил, и учредил Главную полицмейстерскую канцелярию. Но дела ее касались только Северной столицы. Дальше Санкт-Петербурга дело не пошло. Да и возглавил новую структуру вовсе не профессионал сыска, как можно бы было ожидать, а бывший царский денщик, уроженец семьи португальских евреев из Голландии Антон Мануйлович Девьер, «птенец гнезда Петрова».

Царь лично составил памятку с обязанностями столичной полиции под названием «Пункты, данные Санкт-Петербургскому генерал-полицмейстеру». Ни один из них не касался непосредственно следственной деятельности. В большей степени это было пособие по содержанию в порядке территории города. Полицейские должны были следить за чистотой улиц, отвечать за защиту их от возможных пожаров, за содержание каналов… И ни слова о борьбе с преступностью. Воистину: «Дело спасения утопающих – дело рук самих утопающих».

Царь приказал организовать для борьбы с преступностью «добровольные дружины» из самих жителей – каждые десять дворов выбирают десятского, над ним стоит староста, отвечающий за слободу или за улицу. Если случилось чрезвычайное происшествие – убийство, кража или ограбление, – староста обязан докладывать об этом полицмейстеру. Караульщикам из числа местных обитателей рекомендовалось для защиты от «воров иметь какое-нибудь оружие» (так выразился сам Петр) и – главное – трещотку (!), чтобы ходить с ней ночью по улицам и сигналить о своем присутствии.

Несколько слов о первой русской полиции. В 1720 году ее штат, помимо самого полицмейстера, состоял из десяти офицеров, двадцати унтер-офицеров и ста шестидесяти рядовых солдат. В ту пору население Санкт-Петербурга уже превышало сто двадцать тысяч… Для остальных российских городов полицию так и не придумали. Да, чуть не забыл! Огнестрельного оружия у первых отечественных полицейских почти не было, зато в распоряжении их были шпаги и алебарды.

Грустная правда, конечно… Стране предстояло ждать полтора столетия прежде, чем обрести достойные профессиональные службы по борьбе с преступностью. Впрочем, на фоне других государств Россия не представляла собой исключение. То же происходит и сегодня. Ведь преступность была всегда и везде. Во все времена. Она – исторический феномен, одна из постоянных характеристик рода людского. И повсюду криминалитет в значительной части отражал специфику не только страны, но и – в первую очередь – общества. Если его лицо менялось, изменялась и преступность. Другими становились и методы государственного реагирования на действия криминалитета.

Эта книга – о явлении пока что универсальном, интернациональном и вряд ли готовом в обозримой перспективе исчезнуть, как тень в полдень. Пока существуют собственность и деньги, будет и преступность. Не зря сказал Чарльз Диккенс: «Деньги – драгоценный посредник мира, который столь успешно устанавливается между честным человеком и бандитом». Автор «Битвы жизни» и «Трудных времен» сказал это в середине девятнадцатого века, но за минувшие десятилетия времена вряд ли стали менее трудными, и битвы за жизнь продолжаются. Получается, что высказывание английского классика актуально и сегодня.

И все-таки будем надеяться, что завтра планета, на которой мы живем, станет лучше, добрее и совершеннее. Тогда, хочется верить, исчезнет и преступность во всех ее гнусных и безобразных проявлениях.

Неужели нет?..

Глава 1

Банда на колесах

Бандой Бонно и по сей день пугают во Франции непослушных детей. И не только потому, что Жюль Бонно с товарищами стали первыми европейскими гангстерами, ничем не уступающими в жестокости их американским коллегам. Но и потому, что они открыли новую эру в мировом преступном ремесле – автомобильную эпоху. Тогда, когда машина, уже сделавшись исключительной роскошью, еще не стала массовым средством передвижения, «банда на колесах» – так их прозвала парижская пресса начала века – наводила страх на обывателей не только точностью стрельбы и жестокостью, но и скоростью езды на лимузинах.

В дверь лачуги в Роменвилле, пригороде Парижа, постучали. Все сидевшие в тесной комнате, главным украшением которой была раскаленная чугунная печка, вздрогнули: уж не полиция ли? Виктор кивнул, и Риретт отперла замок – на пороге стоял высокий худой человек.

– Можно войти? – Он переступил порог и сощурил маленькие серые глаза от яркого света, пробивавшегося из-за заслонки печки. – Меня зовут Жюль Бонно. Я приехал из Лиона, где меня знает каждый полицейский. Мы устроили забастовку на заводе и сожгли все документы в дирекции… Мне надо скрыться. Кроме вас, я никого в Париже не знаю.

Бонно соврал. Его преследовали не только полицейские, но и товарищи по разбоям. Дело в том, что Платано, один из анархистов-налетчиков лионской боевой группы, был найден с двумя пулями. В момент его смерти рядом никого не было – кроме Жюля Бонно. К тому же исчезли тридцать тысяч франков, бывшие при Платано. И лионские анархисты небеспочвенно заподозрили Бонно если не в работе на полицию, то как минимум в двойной игре. Не мог же «идейный экспроприатор» – он был итальянцем – застрелиться сам? Причем сразу двумя пулями?.. Бонно в отчаянной попытке спастись от мести единомышленников рванул в Париж. Да, в столице полицейских больше, но в огромном городе проще затеряться. Не говоря уже о том, что в не столь давние дни Парижской коммуны гвардейцы перестреляли далеко не всех анархистов.

А редакция боевого листка под названием «Анархия» была местом весьма своеобразным. В 1911 году здесь, у русского политэмигранта Виктора Сержа (настоящая фамилия – Кибальчич), которому едва исполнилось двадцать, и у его подруги Риретт Мэтржан собирались на огонек самые странные люди. Кибальчич, или Кибальчиш (в дальнейшем он вернется в Россию, уже советскую, откуда во второй раз сбежит как троцкист, чтобы стать на Западе известным писателем), родился в Бельгии в семье русских социалистов-эмигрантов. В семье, где проповедовались ультралевые идеалы, гордились тем, что их дальний родственник народоволец Николай Кибальчич создал бомбу, убившую императора Александра II.

Среди авторов «Анархии» были находящийся в розыске Раймон Каллеман по кличке Ученый, который не уставал требовать «экспроприации экспроприаторов», здоровяк Эдуар Каруи, вскрывающий сейфы и тратящий редкие заработки на покупку птиц, которых он потом выпускал из клетки, наивный поэт Андре Вале, прозванный за огненную шевелюру Рыжиком, юный красавец Октав Гарнье с глазами, как дуло пистолета, чахоточный, вечно мерзнущий Андре Суди по прозвищу Невезуха, бесцветный Эжен Дьедонне, единственным достоинством которого были лихие усы в форме велосипедного руля… Всех их объединяло одно – острое ощущение собственной неприкаянности в мире набиравшего обороты капитализма. И тут в их пролетарской компании появился Бонно!

Жюль Бонно родился в 1876 году в горной провинции Ду, прозванной за холодный климат «северным полюсом Франции». Его отец был потомственным рабочим, и сам Жюль поначалу пошел на завод, где быстро примкнул к анархистам. Впрочем, это его увлечение длилось недолго. Бонно женился, завел дом, стал отцом. Но жена, захватив с собой ребенка, сбежала вместе с заводским приказчиком, который, оказывается, давно был ее любовником. Поначалу отчаявшийся Жюль хотел повеситься, но, поразмыслив, понял: виновато во всем общество, которому он теперь будет мстить. Жестоко! К тому же во время одной из стачек его, ранее якшавшегося с итальянскими анархистами, внесли в черный список как «агитатора». А это все равно что волчий билет: на работу больше не устроишься. И Бонно подался на другую сторону Ла-Манша. По одной из версий, устроился личным шофером у самого Артура Конан Дойля. Мы не знаем, вдохновил ли оголтелый анархист создателя Шерлока Холмса на образ одного их героев преступного мира. Наверно, не успел, ибо затем он вернулся во Францию, в родные пенаты.

В досье, заведенном на Бонно во французской уголовной полиции, говорилось: «Бонно Жюль. Известен склонностью к насилию. Всегда вооружен. Очень опасен».

А это значит, что у Бонно, по мнению парижских анархистов, было много неоспоримых достоинств. Во-первых, он хорошо стрелял с обеих рук. Во-вторых, он умел то, что по тем временам было доступно во Франции только единицам: водил машину! На заводе «Берлие», где он когда-то работал, патрон – большой оригинал, почему-то симпатизировавший Жюлю, – обучил Бонно управлять «безлошадной каретой», как в начале века нередко называли автомобиль. И в армии, из которой Жюль демобилизовался в звании капрала, он тоже водил автомобиль. Ну а в‐третьих, Жюль Бонно был недурно начитан: труды Кропоткина, Прудона и Бакунина перемешались у него в голове с декларациями знаменитого французского бомбиста Равашоля.

– Нам нечего терять, а обрести мы можем все, – наставлял завсегдатаев редакции «Анархии» лионский гость. – Отбирать же надо только силой, причем неожиданно! Не бойтесь нажимать на курок первыми! Стреляем, а потом разбираемся.

Окончательно Бонно убедил своих новых друзей последовать за ним, когда пообещал, что отныне они будут ездить только на автомобиле. Каком? Конечно же – на самом дорогом, экспроприированном!

21 декабря 1911 года утро в Париже выдалось хмурым.

Месье Каби, посыльный банка «Сосьете Женераль», развозил деньги по его филиалам. Инкассаторских бронированных машин тогда и в помине не было, банкноты в кассы доставляли специальные курьеры, одетые в видную издалека ярко-голубую форму с бронзовыми пуговицами. Оружия, а тем более охраны, им не полагалось: налеты на инкассаторов бандиты во Франции тогда еще не совершали.

Ровно в 8 часов 45 минут на улице Орденер в 15 метрах от отделения «Сосьете Женераль» к банковскому посыльному, сошедшему с подножки трамвая, приблизился человек и выстрелил в упор. Потом преспокойно снял с плеча Каби сумку с государственным гербом и…

Но не тут-то было!

Курьер очнулся (видимо, пуля попала в пуговицу) и схватил преступника за ноги. Тот, однако, не растерялся и деловито выпустил вторую пулю точно в спину Каби, купавшегося в луже крови. После чего пальнул пару раз над головами собравшихся зевак, сел в непонятно откуда появившийся никелированный автомобиль и умчался. Вместе с ним улетучились и ценные бумаги на 20 000 франков – сумма по тем временам немалая!

Впрочем, полицейских удивила не столько похищенная сумма, сколько то, что бандиты уехали на автомобиле. И на каком! На только что угнанном Бонно блестящем черно-зеленом «Делоне-Бельвиль» модели 1910 года. На таком лимузине в шестнадцать лошадиных сил, способном развивать скорость в 80 километров в час, ездили президент Франции, король Испании и царь Николай II. А в оснащении парижских сыщиков тогда не было ни одной машины! Только кони и велосипеды. Силы далеко не равные: грабители оказывались практически недосягаемыми.

Помощь, однако, пришла жандармам совершенно неожиданно: посыльный Каби не умер. Тяжело раненный, он смог опознать стрелявшего в него. Им был двадцатидвухлетний бывший лавочник Октав Гарнье, проходящий в картотеке парижской префектуры по графе «Опасные террористы». Теперь оставалось самое трудное: найти Гарнье и его команду и арестовать их. В новогоднюю ночь полиция, имевшая богатую картотеку на анархистов, совершила налет на редакцию «Анархии» и задержала Виктора Сержа и его подругу. Но те, несмотря на усиленные допросы, отрицали свою причастность к ограблению. Тогда полицейские посадили за решетку тугодума Эжена Дьедонне, бывшего монмартрского коммунара, тоже никогда не входившего в ближайшее окружение Бонно.

И тут «банда на колесах» опять заявила о себе.

10 января 1912 года было совершено нападение на оружейный магазин на бульваре Осман. А через месяц с небольшим у вокзала Сен-Лазар (в одном из самых людных мест Парижа) в час пик разыгралась настоящая драма. В шесть часов вечера мощный автомобиль на сумасшедшей скорости несся по улице Амстердам, у самого вокзала он сбил женщину, но не сбавил хода, несмотря на свистки многочисленных городовых. И тут трамвайная конка преградила дорогу лихачу. Один из полицейских по имени Франсуа Гарнье успел вскочить на подножку машины и тут же получил три заряда из револьвера. Машина же объехала трамвай по тротуару и рванула в сторону площади Конкорд… Свидетели вновь опознали в стрелявшем Гарнье. Фокус судьбы: полицейский Гарнье был убит бандитом-психопатом Гарнье – как раз напротив ресторана под названием «Гарнье»!

С помощью многочисленных свидетелей жандармам удалось установить личности всех, кто находился в автомобиле. И прежде всего – Бонно, сидевшего за рулем. На месте пассажира был Раймон-Ученый. Слабый ориентир для сыщиков, но все-таки ориентир.

25 марта 1912 года в восемь утра новенький «Дион-Бутон» вальяжно ехал по аллее Сенарского парка в окрестностях Парижа. На одной из опушек стояли три прилично одетых человека, махавших платками. Любопытный водитель остановился и сразу попал под град пуль. Убийцы деловито выгрузили из салона труп, протерли забрызганные кровью кожаные сиденья носовыми платками и в компании еще трех товарищей, вышедших из кустов, стремительно сорвались с места. Они спешили на дело.

В Шантийи – старинном столичном пригороде – роскошный «Дион-Бутон» остановился у банка «Сосьете Женераль». Держа руки в карманах, четыре человека вошли в банк. Не говоря ни слова, они выхватили револьверы и дали залп по кассирам, один из которых был убит на месте, двое других – тяжело ранены. Побросав в сумки все, что хранилось в сейфах, – сорок четыре тысячи франков! – грабители вышли на улицу, где на шум уже собралась толпа любопытных. И тогда тщедушный человечек, остававшийся в автомобиле (это был Суди-Невезуха), выхватил охотничий карабин и принялся стрелять в скопище зевак!

Несколько человек рухнули на землю, остальные, топча раненых, бросились в разные стороны… Бандиты же уехали на автомобиле, который был найден в тот же день в водах Сены.

Открыв утренние газеты, французы увидели зубодробительный заголовок на первых полосах: «Самая ужасная страница в истории преступлений!» Граждане Третьей республики мгновенно осознали, что могут сказать: прощай, эпоха грабителей-ремесленников! Наступила эра вооруженных до зубов налетчиков на автомобилях. Президент государственного совета потребовал к себе на ковер Ксавье Гишара, шефа «Сюрте» – криминальной полиции Франции:

– Даю вам ровно месяц на арест негодяев! Если этого не произойдет – ответите лично!

И началась национальная охота на банду Бонно, представляемую журналистам как «банда Дьедонне»! Первым арестовали Суди – и впрямь Невезуха! Затем в ловушку попали Каруи – на него донес осведомитель – и Раймон-Ученый, которого выдала жандармам любовница по прозвищу Красная Венера (кстати, бывшая ранее подругой Дьедонне). Любопытная деталь: в преследовании Бонно и его товарищей участвовали не только службы охраны порядка, но и – без преувеличения! – все французы. Участие, надо заметить, вовсе не филантропическое: «Сосьете Женераль» после нападения на банк в Шантийи объявил премию в 50 000 франков любому, кто поможет обезвредить банду Бонно. И тем не менее сам Жюль Бонно, а также Гарнье и Рыжик-Вале продолжали оставаться на свободе.

Но вот Луи Жуэну, второму человеку в «Сюрте», доложили, что Бонно скрывается в Иври, пригороде Парижа, на чердаке у старьевщика по фамилии Гази (и снова донес осведомитель). Для честолюбивого Жуэна это был редкий шанс утереть нос своему начальнику Гишару, и он решил сам руководить операцией. Ночью четыре лучших инспектора полиции нагрянули в Иври. Осмотрели огромный дом сверху донизу, однако ничего подозрительного не обнаружили. Когда под самой крышей Жуэн открыл маленькую дверь, то сперва не увидел ничего тревожного. И тут грянул выстрел. Бонно, спрятавшийся за грудой ветоши, стрелял без промаха. Первую пулю он всадил Жуэну прямо в лоб, второй тяжело ранил инспектора Кольмара, шедшего следом. Другим сыщикам, заблокированным в узком проходе телами товарищей, приходилось стрелять наугад. А Бонно в это время через дыру в стене выбрался на крышу, перелез на соседний дом, где приставил ко лбу горничной револьвер и прошипел:

– Быстро доставай из шкафа постельное белье!

Та, окаменевшая от ужаса, подчинилась. И тогда в одно мгновение истекающий кровью анархист – он поранился при бегстве о стекло – связал из простыней веревку и спустился по ней на улицу.

После того, как хладнокровно был убит полицейский республики номер два, на охоту за Бонно была брошена целая армия. В прямом смысле слова. На рассвете 29 апреля (вновь по наводке осведомителя) полицейские и солдаты обложили «Красное гнездо», так назывался дом миллионера-анархиста – бывало и такое! – Альфреда Пьера Фромантена в Шуази-ле-Руа, пригороде столицы. Сам же владелец дома, начитавшийся трудов Бакунина и Кропоткина, пребывал в Бразилии. А гараж его особняка арендовал некто Дюбуа, он и предоставил кров Бонно.

Блюстители порядка, уже наученные горьким опытом, серьезно подготовились к встрече с бандитом. Они привлекли к операции по его аресту даже зуавов, колониальных стрелков с их пулеметом «Гочкисс». Жандармы первыми открыли огонь и уложили на месте Дюбуа. Но, когда они проникли непосредственно в гараж, случилось непредвиденное: кто-то, укрывшийся на втором этаже, снайперски стал вести огонь нападавшим в спину. Он постоянно менял позицию, оставаясь неуловимым для пуль полиции.

Кровавый спектакль затянулся. На улицах, прилегавших к «Красному гнезду», расположились неизбывные французские зеваки. Целыми семьями буржуа, прихватив с собой домочадцев, с вином и закуской собрались смотреть на зрелище. Как в кафе расставили стулья, лавки, столы…

Потеряв несколько человек, военные отступили и пошли в атаку снова только после того, как на поле брани появился сам Луи Лепин, всесильный префект Парижа. С ним был отряд рес-публиканских гвардейцев и специалистов-подрывников. Специальной депешей Гишар, шеф «Сюрте», приказал обложить гараж динамитом и взорвать. Увы, первый сапер, поползший с зарядом к дому, был убит. Таким искусным стрелком мог быть только Жюль Бонно. И тут в оконном проеме появился он сам – со скорострельным револьвером в каждой руке! Бонно с удивительной точностью вел огонь одновременно с двух рук, появляясь то в одном окне, то в другом. Успевал изрыгать ругательства в адрес властей, хохотал, как черт, и с двух рук поливал военных свинцом.

Пока специалисты закладывали взрывчатку, образовалось затишье, которое Бонно, чувствующий близкий конец, решил использовать для составления своего духовного завещания. «Я знаменит. Меня должны ревновать те, кто из кожи вон лезет, но никак не добьется того, чтобы о них говорили, – написал анархист. – Я отлично обошелся бы и без такой славы. Возможно, я испытываю сожаления, но, если бы надо было продолжить, я продолжил бы. Я хочу жить своей жизнью, я имею право жить. Каждый имеет право жить. Если ваше идиотское и преступное общество смеет отказывать мне в этом, тем хуже для него, тем хуже для всех вас. Я не понят обществом!»

Пока бандит сочинял свое последнее послание, к дому подкатили тележку со взрывчаткой. Только с третьей попытки удалось заложить динамит, и дом, наконец, взлетел на воздух. Но даже после взрыва Бонно, чтобы защититься, сумевший завернуться в матрасы, продолжал сопротивление. Он успел написать кровью на стене: «Дьедонне невиновен». Когда же полицейские окружили первого французского гангстера, он попытался застрелиться, но в барабане его револьвера уже не было патронов. «Сволочи!» – только и крикнул Бонно в отчаянии. Он умер через полчаса по дороге в госпиталь. Осмотрев его тело, изрешеченное пулями, врачи лишь развели руками: «Как он вообще оставался жив так долго с подобными ранами?!»

Жюль Бонно был мертв, однако жандармам еще оставалось уничтожить Гарнье и Вале.

Полиции повезло: 13 мая 1912 года в «Сюрте» поступило сообщение, что в маленьком домике в Ножан-сюр-Марн сняли комнату два человека. В город они выходили только ночью, что и вызвало подозрение. Было установлено наблюдение, и в квартирантах без труда опознали Гарнье и Вале-Рыжика. Префект Лепин бросил в атаку пятьдесят инспекторов полиции, пулеметную роту зуавов и… несколько артиллерийских орудий! Целый день по всем правилам ведения баталий продолжалась осада. Французы выходили из театров и кафешантанов и, узнав о событиях в Ножан-сюр-Марн, кидались в парижский пригород, чтобы посмотреть на настоящее шоу. Только глубокой ночью, после того как к проклятому дому подогнали мощные прожекторы, ослепившие бандитов, с ними удалось покончить. Когда же полицейские стали выносить из развалин трупы, толпа бросилась к телам и мгновенно разорвала одежду гангстеров на сувениры.

Суд над анархистами начался 3 февраля 1913 года и длился двадцать пять дней.

На скамье подсудимых вместе с оставшимися в живых двадцатью членами банды Бонно оказались также Виктор Серж и Риретт Мэтржан по прозвищу Хохотушка. Парадоксально, но факт: вконец запутавшиеся следователи именно ее поначалу объявили «главным идеологом» грабителей! Это было настолько дико, что суд присяжных оправдал подругу Виктора Сержа. Сам же русский анархист был приговорен к пяти годам тюрьмы. Позднее по инициативе Льва Троцкого его обменяют на французского офицера, арестованного ВЧК, и Серж-Кибальчич примет активное участие в русской революции, а затем сам окажется для сталинского режима «врагом народа».

Гораздо безжалостнее судьба обошлась с Каруи. Здоровяк-романтик не принимал непосредственного участия в «экспроприациях», но все равно ему присудили пожизненное заключение. Каруи предпочел наложить на себя руки в тюремной камере: отравился цианидом, который пронес с собой в полом каблуке.

Четверых обвиняемых присяжные заседатели оправдали, а десять человек получили от одного до десяти лет тюрьмы. Всех остальных, включая ни в чем не повинного Дьедонне, приговорили к казни на гильотине. (Позднее, под давлением прессы, особым решением президента Франции смертную казнь Дьедонне заменили пожизненной каторгой, но он с третьей попытки сбежит из «ГУЛАГа» Гвианы в 1927 году.)

Исполнение приговора состоялось 21 апреля. Все было как всегда: конвой республиканских гвардейцев, пара сотен праздных зевак… Идя на плаху, Раймон-Ученый (в знаменитом фильме Филиппа Фурастье «Банда Бонно» его играет великий бельгиец Жак Брель) остановился перед замершими в ожидании острых впечатлений обывателями и брезгливо бросил им:

– Не правда ли, это удивительно приятно – наблюдать за агонией человека?

ДАКТИЛОСКОПИЯ

«Помой собственный палец, прежде чем указывать на мои пятна», – поучал потомков мудрый американец Бенджамин Франклин, ученый, политик и масон. Он сказал это в конце восемнадцатого века, когда люди еще не догадывались о том, какой мощной уликой способен стать обыкновенный палец, без разницы – мытый он или нет. Главное, чтобы остался отпечаток.

В истории человечества немало историй, когда одно изобретение вытесняет другое. И, если эта метаморфоза происходит на глазах первооткрывателя, может случиться его личная трагедия. Так, Альфонс Бертильон, один из отцов криминалистики, создатель методов, получивших его имя – бертильонаж, до последнего своего дыхания упорно не хотел признавать достоинств дактилоскопии. Надо сказать – не без причины. Ведь все яростные исследователи «языка» отпечатков пальцев были когда-то поклонниками бертильонажа, или антропометрии, но только эти нетрафаретные люди пошли гораздо дальше своего предшественника.

Существует загадочный закон: многие великие открытия происходят практически одновременно и в разных странах. Пример тому – дактилоскопия: способ опознания человека по следам отпечатков пальцев, основанный на неповторимости рисунка папиллярных линий кожи. На уникальную специфику узоров на подушечках обращали внимание еще древние кельты, чьи друиды и барды были великими носителями знаний о материи. Об этом свидетельствуют артефакты более чем двухтысячилетней давности, найденные во французской Бретани. И в последующие времена люди верили в мистический характер отпечатков пальцев. На протяжении столетий пальцем «опечатывали» важные документы в самых разных странах: в Китае и России, Корее и Индии… И не всегда потому, что не умели писать. Был важен «след прикосновения» как единственный и неповторимый «знак» тела.

Страницы истории

Первым научным трудом, в котором сделали попытку описать и классифицировать узоры кожи на пальцах, была написанная на латыни (!) сразу после наполеоновских войн монография чеха Яна Пуркинье «К вопросу об исследовании физиологии органа зрения и кожного покрова человека». Эту необычную книгу, да еще и написанную на малодоступном языке монахов и ученых, заметили лишь специалисты-анатомы. А первый шаг на пути к конкретной классификации, практической, сделал тоже славянин: хорват Иван Вучетич. Уехавший из Австро-Венгрии в Аргентину, он стал Хуаном Вучетичем, полицейским чиновником в Буэнос-Айресе. В 1891 году он разработал первый вариант десятипальцевой системы классификации дактилоскопических отпечатков. Через год «метод Вучетича» начал применяться при ведении следствий в некоторых странах Латинской Америки. Но, как это часто бывает в современном мире, в общественном сознании усилиями масс-медиа твердо закрепилось представление о первенстве англосаксов в этой сфере.

Впрочем, нельзя не отдать должное британцам. Не лондонским полицейским, а служащим колониальной администрации в Индии. 5 августа 1877 года в городе Хугли, что в Западной Бенгалии, Уильям Гершель, чиновник правоохранительного управления, написал письмо, направленное генеральному инспектору местных тюрем:

«С этим письмом я посылаю вам свою работу о новом методе идентификации личности. Она заключается в отпечатках указательного и среднего пальцев правой руки с использованием обычной штемпельной краски. Способ получения такого отпечатка едва ли труднее получения обычного штемпеля. Я проверял этот способ в течение нескольких месяцев на заключенных, а также при выплате жалований и практически не столкнулся ни с какими трудностями. У всех лиц, получающих в Хугли официальный документ, берут отпечатки пальцев. Еще никто не противился этому. Я думаю, что можно положить конец всякому жульничеству при идентификации, если ввести этот способ повсюду. За последние двадцать лет я изготовил тысячи карточек с отпечатками пальцев и теперь почти всегда могу на их основе идентифицировать личность…»

Трудно теперь судить, от чего отталкивался Гершель, когда начинал интересоваться тем, что потом назовут дактилоскопией. Возможно, он, прослужив уже два десятка лет в индийских колониях, видел, как китайские торговцы скрепляют свои сделки на бумаге отпечатком большого пальца. А может, он узнал, что китайцы, живущие в Бенгалии, удостоверяют разводы отпечатком руки супруга и снимают оттиски пальцев у детей-подкидышей в сиротских домах?.. Нам без разницы. Ведь инспектор тюрем к предложению чиновника-оригинала не только не прислушался, но и высмеял Гершеля как амбициозного чудака.

Однако его эксперименты, проводимые полтора десятка лет, не пропали бесследно. Краем уха о них услышал генеральный инспектор индийско-британской полиции Бенгалии Эдвард Генри. Впрочем, этот британский офицер параллельно с Гершелем пришел к мысли о продуктивности метода снятия отпечатков пальцев. К тому же он прочел изданную в 1893 году в Англии книгу Френсиса Гальтона «Отпечатки пальцев». Профессор Гальтон собрал огромную коллекцию отпечатков пальцев и на практике убедился, что отпечатки десяти пальцев одного человека не совпадают с отпечатками другого. На основании математических вычислений получалось, что один палец одного человека может оказаться идентичным пальцу другого человека в отношении 1:4. Если же брать отпечатки всех десяти пальцев, то получалась сумасшедшая вероятность – 1: 64 000 000 000. Иными словами, совпадение отпечатков пальцев двух людей категорически невозможно. Но, если заменять бертильонаж, принятый во всех следственных органах Европы и Америки, снятием отпечатков пальцев, надо срочно думать об их каталогизации. В первую очередь этим и озаботился педантичный Генри.

Легенда рассказывает, что идея классификации папиллярных узоров родилась во время его путешествия в поезде, идущем в Калькутту. У генерального инспектора колониальной полиции в Бенгалии не оказалось с собой бумаги, и он записал свое открытие на накрахмаленной манжете левой руки. Генри установил пять видов основных рисунков и дал точную характеристику каждому из них. В каждом отпечатке пальца можно определить, пришел к выводу Генри, два типа признаков, глобальные и локальные. Глобальные признаки – те, которые можно увидеть невооруженным глазом. А локальные? Это уже для специалистов…

Для овладения методом дактилоскопии многого не требовалось, нужны были лишь увеличительное стекло, обычная швейная игла и внимание. Ведь на рисунках кожи пальцев имелись простые дуги, дуги, похожие на ели – то есть повернутые в сторону мизинца, – завихрения и радиальные петли, обращенные в сторону предплечья… Рисунки обозначались формулами с буквами (это начал делать в Аргентине еще Вучетич). Область узора – выделенный фрагмент отпечатка, в котором локализованы все глобальные признаки. А еще ядро или центр – точка, локализованная в середине отпечатка или некоторой выделенной области. Потом шло подразделение рисунков по группам, что являлось основой регистрации. Также профессор Гальтон определил, что основой классификации рисунков является фигура, похожая на треугольник. Эта дельта образовывалась или раздвоением одной-единственной папиллярной линии, или двумя расходящимися линиями. Тут Генри установил своеобразные отправные точки, которые он назвал «внешними пределами».

Отсюда начинается самое главное. Если соединить точку внутреннего предела с точкой внешнего предела одной линией и после этого подсчитать папиллярные линии, которые пересекает эта прямая, то число их будет различно. На основании этого и формируются подгруппы, которые можно условно обозначить цифрами. Эти цифры вместе с буквами для обозначения рисунка и образуют формулу, позволяющую классифицировать карточки с отпечатками.

Генри был абсолютно уверен в справедливости своего метода и обратился к британскому генералу-губернатору Индии с просьбой назначить нейтральную комиссию для замены бертильонажа дактилоскопией. 29 марта 1897 года такая комиссия собралась в Калькутте и дала весьма положительный отзыв о новом методе:

«Рассмотрев антропометрическую систему и ее ошибки, мы так же тщательно изучили систему дактилоскопирования. Первое, что бросилось нам в глаза, – это простота снятия отпечатков пальцев и их четкость. Не требуются ни инструменты, ни специально обученные люди. Затем нам объяснили созданный мистером Генри метод классификации. Он так прост, что мы смогли легко и уверенно найти оригиналы самых трудных карточек. Случай, казавшийся особенно трудным из-за нечетких отпечатков, удалось решить за две минуты…»

Уже через три месяца после вердикта комиссии генерал-губернатор отменил бертильонаж в пользу дактилоскопии во всей Британской Индии. Но за пределами Индостана о прогрессивных преобразованиях в Бенгалии никто не знал. Потребовались три года, чтобы в Британии, переживавшей последствия англо-бурской войны и охваченной забастовками, начали модернизировать Скотланд-Ярд. Генри выступил перед комиссией под руководством лорда Бельпера и произвел фурор. С ноября 1900 года антропометрия была заменена в королевстве дактилоскопией. Министр внутренних дел назначил Генри заместителем президента полиции Лондона и шефом криминальной полиции. За один лишь год дактилоскопический отдел идентифицировал 1722 рецидивистов. Это было в четыре раза больше самых лучших результатов бертильонажа, теперь навсегда ушедшего в историю.

Как воскликнет в ужасе один из английских рецидивистов, которого арестовали и моментально опознали с помощью дактилоскопии в ходе очередной облавы полиции:

– Чертовы отпечатки пальцев! Я так и знал, что они меня выдадут…

Глава 2

Дракула – придуманный и настоящий

Жестокие времена рождают жестоких героев. Но были ли они таковыми на самом деле? Образ Влада Цепеша, или Дракулы, правителя Валахии – области, расположенной на юге современной Румынии, – так массово был растиражирован в книгах и в кино за последнее столетие, что уже трудно понять, где тут вымысел, а где правда. Попытаемся разобраться вместе.

Только фильмов о Дракуле было снято более 270, из них 155 – полнометражные. Большинство из них так или иначе привязано к роману англичанина Брэма Стокера, написанному в 1897 году и впервые изданному на русском в Санкт-Петербурге в 1913 году. Роман этот, названный критиками «библией вампиров», прекрасен до мурашек. Научная фантастика смешивается в нем с невероятной готикой ужасов, мистика сменяется живописным описанием быта и подлинной реальностью… Широкую известность образа Дракулы увеличил и голливудский блокбастер режиссера Фрэнсиса Форда Копполы с Гэри Олдманом в роли графа-маньяка. Но к историческим событиям и к самому персонажу Влада III это увлекательное повествование имеет самое поверхностное отношение. Не говоря уже о том, что Дракула никогда не превращался ни в туман, ни в стаю мышей, да и по стенам, как ящерица, никогда не ползал. Он просто был человеком своего времени. Правда – маниакально жестоким и, если верить современникам Дракулы, с… задатками вампира!

Подлинная дата появления на свет Влада Цепеша, он же – Дракула, не установлена. Предполагается, что наш герой был рожден где-то между 1429 и 1431-м. По национальности – румын. Это важное уточнение, ибо Трансильвания – так еще называли Валахию – была страной многонациональной. Там, помимо румын, жили и немцы-саксонцы, и карпатские венгры-секеи, и молдаване, и русины-славяне… Династия Басарабов, к которой принадлежал Влад, была наизнатнейшей на Карпатах и правила в Валахии, формально входящей в состав Венгерского королевства. Отец будущего героя литературы и кино, граф Влад II, воевал все время – то с турками, то с венграми, а то и с собственной родней. Впрочем, ни одна правящая династия в Европе той поры не рождалась без массового пролития крови и коллективных смертей.

Как огромная раковая опухоль, исламская Турция расползалась по Балканам. В 1453 году султан Мехмет II взял Константинополь. А за десять с небольшим лет до этого Влад II, правитель Валахии, был приглашен в Эдирне, тогдашнюю столицу османов, как член венгерского посольства, приехавший для заключения с ними перемирия. Султан Мурад II, подчинивший себе Тран-сильванию, желал быть уверенным в преданности валашского дворянина и потребовал от румына «аманата». По-мусульмански: залога, материального подтверждения заключенного договора о мире. Султан настоял на том, чтобы к его двору приехали сыновья графа – Влад, которому было около пятнадцати, и его младший брат Раду, примерно шести лет. Им было суждено остаться у османов в заложниках. Делать было нечего. И Влад II вынужден был подчиниться.

Юный Влад провел заложником у турок около четырех лет. В разных исторических источниках существуют весьма противоречивые данные об этих годах. Я думаю, очевидно одно. Пребывание румына у османов не было тюрьмой, его обучали наукам, философии, искусству. Это не была жизнь в клетке, но все равно она была тяжелым психологическим испытанием: ведь малейшее недовольство султана Валахией – и молодой человек рисковал своей головой. Все эти годы ангел смерти витал над Владом, задевая его макушку своими крыльями. Турки предпринимали все, чтобы устрашить знатного румына, ожесточить его сердце: делали его участником показательных казней, водили по камерам, где мучились мятежники, показывали, как османы расправляются с неверными женами… Все это Влад запомнил на долгие годы, а также немало узнал и об организации империи, о ее армии, да и сам сделался опытным воином-всадником. Многое из этого потом пригодилось в борьбе за власть Дракуле.

Кстати, откуда это странно звучащее слово?

Прозвище «Дракул» досталось Владу от его отца, Влада II, служившего командующим пограничными войсками и охранявшего проходы через Валахию. По-румынски это означает «дракон» или «дьявол». Первое – ближе к истине. Ибо Влад был принят в братство Ордена Дракона, созданное в самом начале пятнадцатого века Сигизмундом I, королем Венгрии, ставшим затем императором Священной Римской империи. Орден был основан этим последним императором из дома Люксембургов для защиты католической церкви от еретиков, мусульман и язычников. В качестве образца для нового рыцарского общества был взят ранее учрежденный Орден Святого Георгия. Правда, от Святого Георгия-Победоносца на гербе нового Ордена остался лишь дракон. Его, свернувшегося в кольцо и обремененного червленым крестом, и взяли за символ королевского рыцарского общества. Став господарем Валахии в 1436 году, Влад II запретил хождение в Валахии венгерских монет и начал чеканить собственные деньги с изображением этого самого дракона.

Дракула с буквой «а» на конце, с подачи некоторых исследователей, означает «сын дракона». Кто-то видит в этом словообразовании славянские корни, кто-то – немецкие… Я не буду заниматься филологическими исследованиями. Важно другое: в ноябре 1447 года могущественный правитель Венгрии Янош Хуньяди совершает поход в Валахию и свергает отца Дракулы, которого посчитал слишком независимым. Графу Владу II отрубили голову, а его старшего сына Мирчу – их разделяют с будущим Дракулой тринадцать лет – зарыли живьем в землю. Султан, разбивший огромную армию Хуньяди во Втором сражении на Косовом поле, смещает с поста воеводы Валахии венгерского ставленника Владислава и меняет его на Дракулу, который становится господарем Владом III.

Вот как в «Записках янычара» Константин Михайлович из Островице, серб, попавший в плен к туркам и служивший в их армии (некоторые исследователи считают автора вымышленным лицом), описывает превращение Дракулы в валашского князя:

«Султан одарил его деньгами, конями, одеждами, великолепными шатрами, которые подобает иметь господарю, и как можно скорее отправил в Валашскую землю, чтобы он правил вместо своего отца… Младшего же его брата он оставил при дворе».

И тут начинается самое чудовищное, ведь османские уроки жестокости не прошли зря! Определяется садистский почерк Влада Дракулы. Едва прибыв в валашскую столицу Тырговиште, новый воевода принимается расследовать подробности гибели своего отца и узнает, что многие бояре, верные Владу II, предали его и выдали венграм. Дракула все запоминает, но не спешит действовать. Месть должна быть холодной, а остыть от гнева Влад не успевает. Венгры объявляют его власть нелегитимной, посылают против него свою армию и смещают графа. Шесть лет Дракула скрывается с несколькими самыми близкими ему воинами в Молдавии и в горном саксонском Семиградье. И возвращается домой только после того, как узнает о смерти от «морового поветрия» своего «заклятого друга» Яноша Хуньяди.

Единственное описание Влада III Цепеша, дошедшее до наших дней, принадлежит хорватскому епископу Никколо Модруссе:

«…Небольшого роста, но крепкого телосложения. Тонкое и красноватое лицо. Зеленые глаза с холодным взглядом, обрамлены очень густыми и черными ресницами, что придавало ему ужасающий вид. Большой орлиный нос с широкими ноздрями. Носил усы. Широкие виски увеличивали ширину лба. Шея быка. Черные локоны волос спускались на широкие скулы».

Согласитесь, не очень-то похоже на Дракулу в исполнении тонкого и чувствительного Гэри Олдмана в картине Копполы…

Второе свое правление в Валахии Дракула начинает с того, что приглашает самых знатных людей страны отметить вместе с ним светлый праздник Пасхи. Закатывает для бояр пир горой! А между первой и второй чаркой в спину каждого из званых вельмож вонзают кинжалы. Месть Дракулы румынам, которые – по его мнению – хотели сдать его венграм, ужасна: следом за боярами он казнит тысячи человек. Некоторые историки называют цифру в двадцать тысяч! Предателей – таковыми считает большинство своих подданных Дракула – показательно сажают на кол. Такую казнь он не раз видел в Турции, когда османы расправлялись с мятежниками и с чешскими и немецкими наемниками из разбитой венгерской армии. В Эдирне, столице турок, Влад даже участвовал в этих жутких церемониях. И делал это с удовольствием. Неспроста османы прозвали его Казыклы, что переводится Колосажатель. Валахи же после массовой казни в Тырговиште дали Дракуле, по сути, ту же самую кличку – Цепеш: от румынского «цэпа», что означает кол.

И в дальнейшем Дракула нередко прибегает к этой излюбленной им казни. У него, православного христианина, на протяжении большей части жизни вообще присутствует весьма кровожадное представление о морали. Он способен ограбить саксонских купцов из их карпатской столицы Брашова, приехавших торговать в Валахию. Отобрать их деньги, товар и посадить несчастных на кол. Есть и письменное свидетельство о том, что Дракула расправился с тремя сотнями немецких юношей, прибывших в Валахию изучать румынский язык. Часть молодых людей сжег живьем, а часть – посадил на кол по уже сложившейся традиции. Особый кол, подготовленный по его указаниям: толстый и округлый сверху, к тому же намазанный маслом. Так умирать медленнее. Такой кол не пронзал жизненно важные органы, а лишь входил все глубже в тело, протяжно убивая жертву перитонитом.

Разбив в бою одного из своих соперников на трон, венгерского ставленника, Дракула даже мертвых его воинов сажает на кол. Без жалости истребляет цыган, которых вообще не считает за людей. Особо жестоко расправляется Влад Цепеш с проститутками, сопровождавшими армии его врагов (практически до начала девятнадцатого столетия такие толпы шли следом за армиями воюющих стран Европы). Вот как повествует об этих расправах немецкий поэт-мейстерзингер[2] Михаэль Бехайм, современник Дракулы, в поэме «О злодее, который звался Дракул и был воеводой Валахии».

Его повадки таковы:

людей в колодцы и во рвы

бросал с высоких башен.

Он руки-ноги отрубал,

и расчлененный погибал.

Был воевода страшен.

И в злобе сатанинской

казнил он всех его родных,

младенцев отрывал грудных

от нежной материнской

груди, хоть были хороши

младенцы в ласковой тиши,

но маленький ребенок

нередко с матерью страдал

и с нею на кол попадал:

кровь капала с пеленок,

и дьявольской сноровки

порой хватало, чтоб злодей

взамен отрезанных грудей

клал детские головки.

Младенцев жарил он, шутя,

чтоб ела мать свое дитя;

он скрашивал досуги

свои, когда, вселяя жуть,

есть заставлял он мужа грудь

еще живой супруги[3].

Дракула воевал против всех и вся. Сначала – против венгров, затем – против турок, саксонцев, молдаван, поляков… Страдания других возбуждали его и придавали ему немереные силы. Он готов был пить чашами кровь своих врагов. В анонимной итальянской хронике «Потомки дома Оттоманского» рассказывается, что в ходе одного из своих задунайских походов Влад Цепеш из восемнадцати тысяч противостоявших ему турок утопил и изрубил десять тысяч воинов. А взятых в плен османов Дракула посадил на кол.

Вот что говорится о Владе Цепеше в «Сказании о Дракуле». Этот документ, существующий в двадцати разных списках, приписывают – по одной из гипотез – русскому послу в Венгрии и в Молдавии дьяку Федору Курицыну. Он возглавлял в 1482–1484 годах русское посольство к венгерскому королю Матвею Корвину и молдавскому господарю Стефану Великому. Вот один из красноречивых эпизодов этой летописи, составленной из жестоких исторических анекдотов про Дракулу.

«…Однажды пришли к нему послы от турецкого царя и, вой-дя, поклонились по своему обычаю, а колпаков своих с голов не сняли. Он же спросил их: «Почему так поступили: пришли к великому государю и такое бесчестие мне нанесли?» Они же отвечали: «Таков обычай, государь, в земле нашей». А он сказал им: «И я хочу закон ваш подтвердить, чтобы следовали ему неуклонно». И приказал прибить колпаки к их головам железными гвоздиками, и отпустил их со словами: «Идите и скажите государю вашему: он привык терпеть от вас такое бесчестие, а мы не привыкли, и пусть не посылает свой обычай блюсти у других государей, которым обычай такой чужд, а в своей стране его соблюдает».

Царь был очень разгневан этим, и пошел на Дракулу войной, и напал на него с великими силами. Дракула же, собрав все вой-ско свое, ударил на турок ночью и перебил множество врагов. Но не смог со своей небольшой ратью одолеть огромного войска и отступил. И стал сам осматривать всех, кто вернулся с ним с поля битвы: кто был ранен в грудь, тому воздавал почести и в витязи того производил, а кто в спину – того велел сажать на кол, говоря: «Не мужчина ты, а баба!» А когда снова двинулся против турок, то так сказал своим воинам: «Кто о смерти думает, пусть не идет со мной, а здесь остается». Царь же, услышав об этом, повернул назад с великим позором, потеряв без числа воинов, и не посмел выступить против Дракулы»[4].

Подобные жестокости творились в истории, признаем, не раз и в самых разных концах земли: в Мексике и в Древнем Риме, в Золотой Орде и на Британских островах… Дракула вовсе не был персонажем исключительным, сумасшедшим маньяком и садис-том. В каждой стране существовали свои, похожие на Влада Цепеша, антигерои. Да и тактика «выжженной земли», к которой прибегал Дракула в борьбе с врагами, тоже была известна повсюду. Но далеко не каждому из этих страшных людей столь «повезло», как Дракуле, который обрел мировую известность благодаря Брэму Стокеру.

Большинство исследователей его творчества убеждены, что писатель узнал о Владе Цепеше от востоковеда Арминия Вамбери. Этот венгерский еврей достоин отдельного повествования (прекрасный советский писатель Николай Тихонов написал о нем романтическую повесть «Вамбери»). Выдающийся этнограф-лингвист и профессиональный авантюрист, Вамбери (после его смерти выяснилось, что он был секретным агентом британской разведки) много путешествовал по миру – был, в частности, первым европейцем, тайно посетившим Мекку и Медину, святые города магометян, – и отлично знал Валахию и соседние с нею земли. Оказавшись в Лондоне, он и рассказал в 1890 году Брэму Стокеру о Дракуле. Ученый пришел к писателю в театр «Лицеум», где работал Стокер. После спектакля состоялся ужин, во время которого Брэм Стокер и услышал о Дракуле, одно лишь прозвище которого уже привело его в восторг.

…Единой версии о смерти Дракулы не существует. Одни средневековые историки утверждают, будто Влад Цепеш был убит собственным слугой, подкупленным турками. Другие – что ему отомстил свергнутый им с помощью венгров валашский господарь Лайота Басараб. Третьи повествуют, что Дракулу сразили в бою не простившие ему издевательств жители Валахии, куда граф вернулся после скитаний вдали от родины. Бояре, не помнящие себя от гнева, разрубили тело мертвого воеводы на куски, которые кинули собакам, а голову его отправили османскому султану. Лишь католические монахи, помнившие, что незадолго до смерти Дракула сделался католиком, предали останки диктатора земле. Много веков спустя потомки решатся вскрыть так называемую «могилу Дракулы». Там не найдут ничего кроме средневекового мусора.

Эта незавершенность истории о Дракуле продолжает подпитывать всевозможный интерес к нему. Он, дескать, не нашел себе покоя ни на земле, ни на небе. А дух его, мятежный и по-прежнему жаждущий крови, принял новое обличие – вечного вампира!

Сегодня Дракула – культовый герой Румынии, столь любимый коммунистическим диктатором Николае Чаушеску. Влад Цепеш жив в памятниках, названиях улиц, в песнях рок-музыкантов и в бульварных романах…

Так называемый Замок Дракулы в горах Трансильвании собирает каждый год многотысячные толпы туристов. Этот старый дом, стоящий в туманном ущелье, и сегодня наполняет сердце тоской и нагоняет неизвестный страх… Но все дело в том, что сам кровавый граф никогда туда даже ногой не ступал. Это не удивительно. Ведь граф Дракула – призрак. Значит, в равной степени призрачно и все, что связано с ним.

Заметки на полях

На кольях, скорчась, мертвецы

Оцепенелые чернеют…

Это слова Александра Пушкина из его пессимистических стихов 1827 года, написанных после разгрома декабристов.

Посажение на кол – один из самых древних видов казни. Приговоренного к смерти насаживали на заостренный кол. В большинстве случаев жертву буквально надевали на заточенный кол на земле, в горизонтальном положении, а потом кол поднимали. Иногда жертву насаживали и на уже поставленный вертикально кол.

Так убивали еще в Древнем Египте и на Ближнем Востоке в начале II тысячелетия до н. э. Особое распространение казнь получила в Ассирии, где посажение на кол было самым частым наказанием для жителей взбунтовавшихся городов, поэтому в воспитательных целях сцены этой казни часто изображались на барельефах. На ассирийских рельефах встречаются два варианта убийства: при одном из них приговоренному протыкали колом грудь, при другом – острие кола входило в тело снизу, через анус. Казнь широко применялась в древности в странах Средиземноморья, в Мидии, в Карфагене. Известна она была и римлянам, хоть распространения в Древнем Риме не получила. Римляне предпочитали показательно казнить врагов и преступников на распятиях, которые имели самую разную форму. Зато в Византии, хоть она и считала себя законной преемницей Рима, посажение на кол было очень распространенно. Так, мятежник Фома Славянин был посажен кесарем на кол в 823 году после того, как ему предварительно отрубили руки и ноги.

Смерть на колу была ужасно мучительной. Когда хотели продлить страдания приговоренного, на колу дополнительно устанавливали горизонтальную перекладину. Она не давала телу под его собственным весом сползать слишком низко, и гарантировала, что кол не дойдет до сердца и иных важнейших органов. Тогда смерть от потери крови наступала очень нескоро, через несколько дней. А при обычном варианте казни жертвы корчились на колу по несколько часов. Вот описание мук такого несчастного на Востоке в стихах замечательного русского поэта-акмеиста Михаила Зенкевича, написанных в 1912 году:

… И при питье на сточную кору,

Наросшую из сукровицы, кала,

В разрыв кишок, в кровавую дыру,

Сочась вдоль по колу, вода стекала.

Два раза пел крикливый муэдзин

И медленно, как голова ребенка,

Все разрывая, лез осклизлый клин

И разрыхляла к сердцу путь воронка[5].

Хорошо знали о посажении на кол и западноевропейцы, особенно северяне – англичане, викинги и их потомки. В Швеции XVII века его использовали для массовых казней мятежников в бывших датских провинциях на юге страны. Шведы предпочитали втыкать кол между позвоночником и кожей жертвы, предсмертная агония в таком случае могла длиться до пяти дней. Посажение на кол до XVIII века применялось и на территории Речи Посполитой, особенно во время борьбы поляков с российским казачеством. На Руси подобную казнь ввел Иван Грозный, первый русский царь; скорее всего, он заимствовал ее у Османской империи. А в 1614 году в Москве на кол был посажен атаман донских казаков красавец Иван Заруцкий, один из вожаков казачества в эпоху Смуты. Казнили таким жутким образом и участников восстания Степана Разина.

Именно этим способом 15 марта 1718 года в двадцатиградусный мороз, на глазах сотен тысяч москвичей российский император Петр Великий расправился со Степаном Глебовым, любовником своей сосланной в монастырь жены Евдокии Лопухиной. Сын стольника и воеводы умер на Красной площади на колу через четырнадцать часов. Царь Петр проявил своеобразное монаршье милосердие: он приказал надеть на раздетого донага, измученного пытками Глебова шапку и тулуп – чтобы тот не скончался от холода раньше времени.

Впрочем, в Европе казнь на колу осталась – в большей степени – в анналах летописцев Средневековья. А в Южной Африке подобная казнь пользовалась немалой популярностью вплоть до двадцатого века. Зулусы казнили так своих воинов, проявивших трусость в битве, а также ведьм, чары которых угрожали правителю и его соплеменникам. В африканском варианте казни жертву ставили на четвереньки и забивали ей в задний проход несколько заостренных палок-пик длиной 30–40 сантиметров, после чего оставляли умирать в одиночестве.

В истории известны случаи, когда приговоренных к распятию на кресте снимали с него после внезапного помилования. В таком случае люди, израненные и измученные, выживали. Но спасти кого-либо после того, как его посадили на кол, было категорически невозможно.

Глава 3

Сонька – царица воровского мира

На первой линии Ваганьковского кладбища в Москве стоит величественный полуразрушенный памятник. Он изображает устремленную вперед вопреки порывам ветра хрупкую женщину в золотых одеяниях под тремя ветками пальмы. Головы и рук у фигуры нет – они давно отлетели. Имени и фамилии усопшей или какой-либо посмертной надписи на цоколе тоже нет.

Зато лежат на граните пьедестала, несмотря на снег, многочисленные свежие цветы. В букеты и в керамические вазы с нежными хризантемами вложены записки. Написаны мелом и фломастерами послания на камнях рядом:

«Соня, дай фарту во всех начинаниях!», «Соня, помоги отдать долг!», «Соня, хочу удачи!..»

Памятник старый.

– В могиле покоится супруга какого-то богатого итальянца, который жил в России в начале двадцатого века, – ответили на мой вопрос о странном монументе в дирекции погоста. – Но «братва» верит, будто там похоронена Сонька Золотая Ручка. Дескать, памятник заказали в Милане и поставили в Москве коллеги воровки.

Зачем же так неуважительно и пренебрежительно: «воровка»! В ее биографии далеко не все было столь вульгарно.

Сонька Золотая Ручка была в России истинной царицей воровского мира. Его живой легендой. Впрочем, все мифы и легенды имеют обыкновение начинаться, как правило, вполне буднично и порой даже банально.

Наша героиня родилась то ли в 1846, то ли в 1851 году в «штетле» – еврейском поселке – под названием Повонзки недалеко от Варшавы, входившей в состав Российской империи. Реббе нарек крикливую девочку Шейндлей-Сурой. Семья Соломониак (по другим версиям – Штендель) считалась зажиточной: папаша Лейб слыл парикмахером, но тайно занимался скупкой краденого. В доме постоянно крутились какие-то люди, приходили-уходили…

Шейндля и ее сестра Фейга с детства помимо русского и польского знали еще и идиш, а это, как известно, почти все равно что говорить по-немецки. «А идише мама», пани Соломониак, умерла, когда девочки были еще совсем маленькими. Лейб привел в дом новую спутницу, женщину строгую, но внимательную к детям и образованную. И опять беда: отец Лейб умирает от скоротечной болезни. Мачеха забирает Шейндлю с Фейгой (она тоже станет профессиональной воровкой) и увозит их с собой на свою «малую родину» – в Одессу.

Там-то и начинается для Шейндли настоящая карьера!

«Приметы следующие: 28 лет, росту 2 аршина, 2 вершка[6], лицо худощавое, круглое, немного рябоватое, волосы на голове и бровях русые, глаза карие, нос умеренный, с широкими ноздрями, немного приплюснутый, в рябинах, рот обыкновенный, губы тонкие, на правой щеке бородавка».

Так описываются приметы молодой женщины в документе департамента полиции Министерства внутренних дел. Этот доклад относится к той поре, когда Шейндля-Сура уже находилась в розыске, но до этого у нее была тоже весьма интересная жизнь.

«А вот бразильская обезьяна Юлия Пастрана! Немец мудреный посадил в клетку и за деньги кажет, про нее историю расскажет! А его чудище в кринолиновой юбище!» – объявлял трубным голосом «шпрех», ведущий циркового представления.

Заинтригованная московская публика замирала, дети в первых рядах в страхе прижимались к теплым бокам матерей, мужчины забывали о прохладном пиве в буфете… И тут из-за занавесей форганга появлялась она – единственная на свете, неповторимая.

После шумных гастролей по Европе в Россию приезжает Хулиа (Юлия) Пастрана, одиознейшая цирковая звезда мировой величины. Эта индианка из Мексики страдала гипертрихозом: ее лицо и тело, кроме ладоней и подошв, были полностью покрыты черными жесткими плотными волосами. Ее уши и нос были необычайно большими, а зубы в опухших деснах – неровными, что делало ее похожей на гориллу. К тому же рост был совсем небольшим: 138 сантиметров.

В России эта суперзвезда «цирка уродов», прозванная «Женщиной-медведем», или «Леди Обезьяной», быстро сделалась чрезвычайно популярной. С Пастраной, говорившей на многих языках, подружился Александр Дюма-отец, путешествовавший от Санкт-Петербурга до Кавказа, об этой актрисе более чем оригинального жанра писали Лев Толстой, Аркадий Аверченко, Всеволод Крестовский… Неясно, какими извилистыми путями помощницей Пастраны во время ее триумфальных гастролей по России сумела стать Шейнлдя-Сура, совсем еще юная. Однако очевидно другое: тут-то для девушки двенадцати лет и началась ее школа жизни.

Юлия Пастрана, несмотря на всю ее необычность и полное отсутствие образования, отличалась живым умом и деловой хваткой. Она, грациозная, прекрасно поющая и танцующая, приучила свою маленькую помощницу к роскоши и привила ей любовь к авантюре. «Леди Обезьяна» была алчно любвеобильна и, несмотря на свое природное уродство, нравилась мужчинам. С молодых ногтей бородоносица дала понять своей служанке, что главное в женщине не красота, а умение очаровывать представителей сильного пола. Именно Пастрана внушила воспитаннице, что в России разумнее носить русское имя, и Шейндля Лейбовна превратилась в Софию Ивановну…

Как заведено, мудрецы живут недолго.

«Женщина-медведь» забеременела и скончалась в Москве от полученной при неудачных родах инфекции. Но новоявленная София без дела не осталась. Главное, что она усвоила из уроков «Леди Обезьяны»: честность редко способствует укреплению любви и дружбы, а чтобы стать богатой, надо уметь обманывать, и прежде всего – мужчин. Воровство – вот единственный прямой путь к достатку.

Она научилась решительно преображаться. То аристократка с берегов Невы, то французская гувернантка, то сенная девушка из старого дворянского гнезда… Первой жертвой Соньки стал одесский коммерсант Исаак Розенбанд. Девушка стянула у него бумажник, да так нескладно, что оказалась тут же пойманной. Но до полиции дело не дошло. Авантюристка, вспомнив об уроках Пастраны, «включила» харизму и вместо тюремной камеры отправилась под венец. Розенбанд, тоже не очень чистый на руку, стал ее первым мужем. От этого брака появилась на свет первая дочь Соньки по имени Сура-Ривка.

Однако супружеская спокойная жизнь была уготована не для Соньки. Промаявшись полтора года в роли матери семейства, неуемная ученица мохнатой Пастраны пустилась во все тяжкие. Прикарманила из семейного бюджета Розенбандов пятьсот руб-лей и сбежала вместе с очередным любовником в Москву, а затем и в Санкт-Петербург.

Бархатные купе первого класса ей сразу понравились, только надо было уметь выбирать хорошие места. Это значит, там, где путешествуют богатые мужчины. Сегодня Соньку назвали бы «клофелинщицей», а тогда подобные ей специалистки работали с опиумом или хлороформом.

Дебют Соньки на этом поприще состоялся в эшелоне Одесса-Москва. А началось все в одесском кафе Фанкони, где банкир Догмаров познакомился с некоей Софьей Сан-Донато. Она попросила разменять ей ценную бумагу в тысячу рублей на наличные. Слово за слово… Выяснилось, что элегантная дама отправляется вечерним поездом в Москву. Неожиданно обнаружилось, что и банкир должен срочно ехать в Белокаменную:

– Вдвоем веселее… Вы, надеюсь, не возражаете?

Естественно, что мадам Сан-Донато немного посомневалась в необходимости мужского сопровождения, но потом великодушно согласилась. Вдохновленный назревающим приключением ловелас явился на перрон с большой коробкой шоколадных конфет. В купе же прекрасная дама, откусив шоколадку, возжелала рюмку ликера. Догмаров услужливо поспешил в буфет за бенедиктином. За эту минуту Сонька успела шприцем ввести в шоколад снотворное. Вернувшийся с ликером на подносе банкир съел предложенный ему трюфель и сладко заснул. Когда пришел в себя, обнаружил, что след простыл и от соседки, и от его наличных денег и ценных бумаг общей суммой на 43 тысячи рублей.

Всех воровских «подвигов» Соньки и не перечислить! Она гастролировала в поездах по всей стране: от Баку до Санкт-Петербурга. В 1866 году вынесла из вагона чемодан юнкера Михаила Горожанского, опрометчиво познакомившегося с обаятельной попутчицей. То ли организм молодого человека оказался слишком крепким, то ли Сонька, еще не набившая на впрыскивании дури руку, не так ввела в угощение снотворное, но юный офицер поднял шум, обнаружив пропажу. Явилась полиция. В полиции удивленная пассажирка едва не потеряла сознание от волнения, принялась клясться, что сама стала только что жертвой воров, чемодан же взяла по ошибке: он так похож на ее баул… В общем, Сонька проявила себя такой талантливой актрисой, что ей отпустили.

У этой истории забавный конец. Горожанский вскоре после инцидента в поезде оставит военную карьеру и успешно посвятит себя сцене. Станет актером Императорского Малого театра под артистическим именем Рашимов. Однажды на спектакль с его участием придет Сонька. Воровка пошлет после представления в ложу к бывшему юнкеру букет цветов, золотые часы и записку: «От первой учительницы».

«Если женщина к тридцати годам не красавица, значит – она полная дура», – утверждала Габриэль Коко Шанель. Сонька Золотая Ручка казалась мужчинам красавицей, не будучи таковой. Она притягивала мужской пол как магнит. Впрочем, ей было мало случайных связей и в конце концов захотелось семейной жизни, обыкновенного женского счастья. В 1868 году Золотая Ручка выйдет замуж за престарелого богача Шелома Школьника. Он был чрезвычайно богат, а деньги – это такой сумасшедший соблазн! Вскоре после свадьбы, сыгранной по еврейскому обряду, Сонька обчистит нового мужа и исчезнет на российских просторах. Затем будут другие браки. Так, одним из мужей воровки и отцом ее новых дочерей – Таббу и Михайлины – станет профессиональный мошенник Михаил Блювштейн.

Именно под этой фамилией Сонька Золотая Ручка и войдет в историю криминалистики.

Аферы этой авантюристки хрестоматийны. Чего стоит только одна кража у ювелира Карла фон Меля, совершенная в 1883 году. Просто, изящно и достойно воплощения в плутовской кинокомедии итальянского образца! В бутик знаменитого ювелира обратилась некая Софья Андреевна, представившаяся супругой известного психиатра. Она попросила подобрать для нее бриллиантовые украшения. Остановила свой выбор на кольце, броши и колье работы парижских мастеров общей стоимостью в 30 тысяч рублей. При этом дама оставила визитку и объяснила, что деньгами в их семье заведует исключительно муж. Попросила ювелира принести покупки в дом, где, мол, и состоится конечный расчет.

Не подозревавший подвоха фон Мель явился в дом психиатра, где ювелира с драгоценностями любезно приняла «хозяйка», которая повела гостя в кабинет к врачу и попутно попросила разрешения примерить еще раз бриллианты в соседней комнате. Фон Мель галантно оставил драгоценности милой даме и уверенно шагнул в кабинет психиатра. Там же после того, как ювелир потребовал денег за бриллианты, его тут же скрутили санитары. Еще мгновение – и ничего не понимающий бижутье был благополучно доставлен в смирительной рубашке в психиатрическую клинику.

Только полдня спустя, когда обалдевший фон Мель пришел в себя после успокоительного укола, вскрылась правда. Выяснилось, что перед поездкой в ювелирный салон Сонька обратилась к психиатру с просьбой помочь ее страдающему неимоверной скупостью супругу, якобы помешавшемуся на золоте и драгоценных камнях. Врач, ничего не подозревая, назначил рандеву с якобы свихнувшимся на профессиональной стезе ювелиром в своем кабинете. Когда же все участники этого «театра абсурда» поймут, что Софья Андреевна – никому не жена, а прожженная мошенница, будет уже поздно.

А вот и еще одна история из Сонькиных «бриллиантовых снов» наяву.

В 1885 году Софья Эдуардовна Буксгевден, курляндская баронесса, с малолетней дочерью и ее кормилицей, в сопровождении своего престарелого отца, зашла в ювелирный магазин Хлебникова в Москве. Баронесса попросила показать ей самые лучшие бриллианты. Приказчик тут же вынес алмазный гарнитур за 22 тысячи рублей. Баронессе Буксгевден он пришелся по вкусу. Однако, вот незадача: она забыла портмоне у себя в гостиничном номере на камине… Забрав бриллианты, светская дама отправилась за деньгами, попросив благородного отца и трогательную кормилицу с малым ребенком обождать ее в магазине – в виде залога, так сказать.

Через два часа напрасного ожидания ювелиры заподозрили неладное и вызвали полицию. Выяснилось, что дитя было взято «напрокат» в трущобах Хитрова рынка, кормилицу же наняли по объявлению в вечерней газете. А роль престарелого отца остзейской баронессы и «предводителя балтийского дворянства» сыграл спившийся отставной штабс-ротмистр за чисто символическую мзду.

Что и говорить, любила бриллианты Сонька Золотая Ручка!

У нее был припасен сто один способ как украсть драгоценности. Прежде всего – в ювелирных магазинах. Она умела и прятать маленькие камушки под своими длинными ногтями, и использовала обувь, подошвы которой были смазаны смолой: уронили маленький бриллиантик – и поди найди его потом! Сонька носила специальную одежду со скрытыми карманами. Благодаря им она в 1869 году «обнесла» на 10 тысяч рублей ювелирный на Ришельевской улице в Одессе… Но фирменным ее изобретением был трюк с обезьянкой. Хвостатая макака-подельница врывалась в ювелирный магазин, нагло хватала с прилавков драгоценности или срывала их с женщин, заглатывала добычу и мгновенно исчезала в неизвестном направлении… Надо сказать, что такой способ кражи – наверное, это была дань памяти «Леди Обезьяне» – Сонька не слишком жаловала: ведь приходилось потом искать бриллианты в фекалиях.

Искусно работая с гримом, меняя наряды, парики и парфюмы, воровка не гнушалась и гостиничными кражами. Поселялась, скажем, на берегах Невы под видом состоятельной путешественницы и выбирала себе жертв среди мужчин-постояльцев.

Действовала по классическому сценарию. Дожидалась раннего утра, когда сон у клиентов, особенно подвыпивших накануне, наиболее крепкий, и, надев обувь на мягкой войлочной подошве, проникала в номер. Так однажды вынесла саквояж генерала Фролова с 240 тысячами рублей. Рисковала по-крупному, само собой… Однако на особый случай у Соньки был припасен целый вспомогательный сценарий. Перед тем, как отправиться на «дело», она выпивала стопку коньяку. Если же клиент просыпался и собирался поднимать тревогу, Золотая Ручка, как ни в чем ни бывало, принималась… раздеваться! С кем не бывает: нежная дама, от которой сладко несло «шустовским», вчера несколько перебрала, вот и ошиблась номером. И не поверить такой тонкой актрисе, как Золотая Ручка, было категорически невозможно.

Не брезговала Сонька и красть по дачам. Однажды вместе с очередным любовником-подельником Михаилом Бреннером залезла в дачу некогда состоятельного чиновника. Оказалось, он давно разорился, и вдова его, обремененная детьми и долгами, едва тянула семейную лямку. Пять тысяч рублей ассигнациями, которые похитила на даче Золотая Ручка, оказались единственным накоплением женщины, сводившей концы с концами. Поняв, кого она обворовала, Сонька вернула вдове все деньги, добавив сверху еще и свои.

Легенда, скажете? Может быть. Но историй таких о царице воровского мира – тьма.

Как-то, проникнув в гостиничный номер, Сонька прочла ненароком лежавшие на столе письма. Постоялец – совсем еще юноша, крепко, по-мальчишески, спавший на кровати рядом, – извинялся перед работодателями, что потратил казенные деньги на лечение сестры. Там же была записка, где молодой человек извинялся перед родными, и пистолет… Сомнений не оставалось: постоялец, запутавшийся в финансовых дрязгах, собирался свести счеты с жизнью. Золотая Ручка положила рядом с оружием пятьсот рублей, только что вынесенных из соседнего номера, и ушла из гостиницы.

Красивый жест, ничего не скажешь! Но Соньке приходилось и подталкивать людей к самоубийству. И получалось это тоже театрально, непредсказуемо.

Вот, например, история с обманом Михаила Динкевича. Отставной начальник саратовской мужской гимназии, достойно отслужив во славу отечественного образования четверть века на периферии, решил вернуться в родную Москву. Для этого продал все имущество на Волге и начал искать в Белокаменной подходящий вариант недвижимости для приобретения. Тут как тут оказалась Золотая Ручка, прослышавшая о большой сумме денег, привезенных бывшим наставником молодежи в Москву. Сонька нашла возможность познакомиться с Динкевичем и, представившись графиней, предложила ему купить по заманчивой цене ее особняк. Дескать, деловой женщине срочно нужны «живые деньги»… И показала роскошные хоромы, арендованные на два-три дня у московских богачей, отбывших на каникулы в Италию.

Начальник гимназии в отставке пришел в восторг и поспешил для заключения сделки купли-продажи к рекомендованному графиней нотариусу. В его роли за небольшой гонорар выступил жуликоватый Исаак Розенбанд, бывший когда-то одесским мужем Соньки и периодически помогавший ей в темных делишках. Все необходимые документы – разумеется, поддельные – были аккуратно заполнены, деньги, 122 тысячи рублей наличными, перешли в руки липовой дворянки… Когда несчастный Динкевич осознал, как лихо его провели вокруг пальца и разорили, покончил жизнь самоубийством.

В конце концов бриллианты и мужчины отомстили Соньке.

Очередной возлюбленный Золотой Ручки молодой шулер Вольф Бромберг, больше известный в воровском мире как Володя Кочубчик, подарил своей пассии на день рождения голубой бриллиант. Он приобрел камень у ювелира за четыре тысячи рублей и за поддельную закладную на дом в Одессе. Однако Вольфа-Володю «жаба» заела: жадный мошенник решил вернуть потраченные деньги и отправился к продавцу, чтобы возвратить ему бриллиант – конечно, уже поддельный. Полицейские без труда вычислили Кочубчика, грубая махинация вскрылась… Но шулер решил выйти сухим из воды и свалил все на Соньку, никак не ожидавшую подвоха. Царицу воровского мира – так о ней уже говорили – этапировали под конвоем в Москву.

Суд над Золотой Ручкой, обладавшей неоспоримыми актерскими достоинствами, превратился в главное представление в Первопрестольной. Следователи пригласили быть свидетелями многих жертв воровки. И, как она ни изображала из себя объекта наговоров и клеветы, избежать наказания Соньке не удалось.

Мошенницу отправили отбывать срок в Иркутской губернии, в деревне Лужки. Надзиратели, которым рассказывали о прибытии в Сибирь опасной рецидивистки, никак не ожидали увидеть перед собой милую, хрупкую молодую женщину. В общем, расслабилась охрана… А Сонька всего через несколько месяцев отсидки сбежала из ссылки.

Золотая Ручка успешно скрывалась целых четыре года и опять попалась полиции в 1885 году, на «гастролях» в Смоленске. Ее взяли на Московско-Брестской железной дороге. С поличным. Осудили окружным судом к дополнительным трем годам каторжных работ и наказанию плетьми: сорок (по некоторым данным – пятьдесят!) ударов. Страшнейшее испытание даже для сильных мужчин… Утверждают, будто на экзекуции Сонька не издала ни одного стона и потеряла сознание. Ее привели холодной водой в чувство и продолжили пытку. Затем отвезли, почти бездыханную, в смоленский тюремный замок. На всякий случай определили вдали от остальных арестантов, в «секретную камеру», где заперли на три ключа. Это вовсе не помешало тому, что произошло около двух часов ночи 30 июня 1886 года.

«Из секретной камеры Смоленского тюремного замка надзирателем последнего унтер-офицером Петром Михайловым через подбор ключей в камерах коридорных и наружных дверей выведена Блювштейн «Золотая Ручка», и с ней он неизвестно куда скрылся. Розыски проводятся».

Получается, что за шесть месяцев отсидки в кромешной «одиночке» Сонька – без нарядов и туалетов, даже без элементарного зеркальца, чтобы припудрить лицо, – так завладела сердцем усатого унтер-офицера, что тот без раздумий пошел на преступление ради нее.

И правда, настоящая богиня любви эта Золотая Ручка!

Пройдя ураганом по Витебской губернии и Прибалтике, Сонька со ставшим теперь неразлучным с ней Михайловым подалась «чистить» Нижегородскую ярмарку. Там-то и попала в неожиданную засаду. Сдал воровку, если верить архивам, некто М. Герман, житель Москвы, написавший весьма предметный донос на воровку в полицию. Кто он? Один из бывших полюбовников, мстящий Соньке за измену? Или частный сыщик, действовавший по заказу одной из влиятельных жертв воровки, среди которых были многие сиятельные лица?.. Так или иначе, в Нижнем Золотую Ручку, погулявшую на воле лишь два месяца, поймали. Заковали в кандалы и отправили на пересылку в Одессу, откуда она должна была этапироваться на Сахалин. Туда из Одессы раз в год отшвартовывалась плавучая тюрьма-пароход «Ярославль».

Провожать Золотую Ручку в дальний путь высыпало на пристань чуть ли не все взрослое население «маленького Парижа, где русские живут среди евреев». Явились посмотреть на живую легенду воровского мира и одесский градоначальник Зеленой, капитан порта Перлишин, а также – как и полагается по рангу – полицмейстер, полковник Бунин.

Увидев почтенную публику, Сонька начала представление. Поклонилась «честному народу» и с обворожительной улыбкой поднялась по трапу на судно. Контр-адмирал Павел Зеленой, прямой как палка, с седой бородой лопатою, подошел к арестантке и великодушно пожелал ей счастливого пути. Золотая Ручка в долгу властям не осталась: неожиданно достала непонятно откуда золотые часы и, продемонстрировав их народу, подарила «луковицу» градоначальнику. Удивленный такой щедростью «хозяин Одессы» громко поблагодарил воровку и запоздало сообразил: так это же его собственные часы! А Сонька под хохот одесситов, наблюдавших за тем, как градоначальник лихорадочно ощупывал на животе пустую золотую цепочку, изобразила книксен и отправилась в камеру.

На «проклятый Сахалин», самую страшную тогдашнюю российскую ссылку, она прибыла осенью 1886 года и сразу принялась готовить новый побег. Он сорвался, однако обязательного наказания плетьми Соньке удалось избежать. Невероятно, но факт. Золотая Ручка сумела доказать надзирателям, что она… беременна! Естественно, подослала на осмотр вместо себя другую, более молодую арестантку.

В 1891 году мадам Блювштейн, переодевшись мужчиной, совершает еще один побег. Но остров покинуть ей не удалось: после нескольких дней блужданий по побережью Сонька напоролась на один из поисковых отрядов, посланных за ней. Солдатам был дан приказ стрелять на поражение. По ней был открыт огонь, но ни одна из тридцати пуль не попала в цель: то ли солдаты пожалели женщину, ставшую живой легендой, то ли Золотая Ручка и в самом деле была заговоренной.

На каторге вновь били плетьми. Пятнадцать ударов отвесил самый свирепый российский палач того времени – Комлев, сам бывший каторжник. Но Сонька и тут не издала ни стона… Ее заковали в кандалы – с женщиной на Сахалине так поступали впервые – и заперли в камере-одиночке, где она провела два долгих года. Об этих тяжких наказаниях узнали на «большой земле». Российская пресса подняла шум. Властям пришлось сыграть в гуманность: после Золотой Ручки ни одна женщина на Сахалине больше не подвергалась наказанию плетьми.

Там, на острове, откуда восходит солнце, Соньку видел Антон Чехов, побывавший на Сахалине в 1891 году. «Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина… На руках у нее кандалы… Она ходит по камере из угла в угол, и кажется, что все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное», – напишет писатель в книге очерков «Остров Сахалин».

Чехов не скрывает своего сомнения в том, что он и в самом деле видел знаменитую рецидивистку, слишком уж старой и сломленной она выглядела в свои сорок четыре года. Об этом также сообщает прекрасный журналист и писатель Влас Дорошевич. Он, раньше видевший Соньку на суде и тоже побывавший на Сахалине, узнал Золотую Ручку только по глазам. А все остальное – это, по Дорошевичу, лишь «остатки прежней Соньки».

Единственным развлечением для Золотой Ручки станут редкие сеансы фотографирования. Местный фотограф, сумевший договориться с каторжным начальством о взаимном небескорыстном сотрудничестве, изредка выводил Соньку из ее каморки и ставил у наковальни, рядом с кузнецом. Вся эта славная композиция называлась «Заковывание в кандалы Золотой Ручки». Бесхитростные фотографии успешно распространялись по всей России, доходили они и до Европы.

В 1894 году Соньку переводят в разряд ссыльнопоселенцев.

Она наконец-то берется за относительно легальное дело: открывает притон, где торгует квасом. На самом деле подает из-под полы водку и проводит азартные игры. Заводит очередного любовника – матерого бандита Кольку Богданова, который, напившись, избивает ее… Сонька и тут не сдается. Пускается в свой последний в жизни побег, но опять неудачный. Ее ловят, жалеют, не наказывают. Да и как ее накажешь: спина не держит, едва дышат легкие, от долгого ношения кандалов перестала слушаться левая рука… Старуха, одним словом.

Но миф о Золотой Ручке уже получил прописку отдельно от его героини, начал жить и здравствовать сам по себе. В народе запустили слухи, что воровка, отважная и изворотливая, якобы сбежала на континент, затем – в Европу, а вместо Соньки на Сахалине «чалится» совсем другая женщина. Пищу для такой молвы дала сама жизнь: в девяностые годы позапрошлого века по разным странам прокатилась целая серия преступлений, весьма напоминающих по почерку давнишний тонкий стиль Золотой Ручки.

Впрочем, говорить о причастности к этим криминальным «подвигам» Софьи Блювштейн не приходится. Сонька, согласно в равной степени достоверным версиям, умерла или на Сахалине, или где-то в России после того, как в 1917 году отменили царскую каторгу…

Единственной условной причастностью Золотой Ручки к Европе оставались только ее дети, предусмотрительно, между «гастролями», трибуналами и посадками, вывезенные Сонькой во Францию. Правда, своей матери-преступницы они практически не знали.

«КЛУБ ЧЕРВОННЫХ ВАЛЕТОВ»

В некоторых биографиях Соньки Золотой Ручки есть упоминание о ее причастности к организации под названием «Клуб червонных валетов». Сообщается, что по одному из мелких эпизодов мошенничества «валетов» проходила некая Софья Соколова. Будто на самом деле это была начинающая, но уже удачливая мошенница Софья Блювштейн, выступавшая под одним из своих многочисленных псевдонимов.

«Не верю!» – сказал бы Станиславский. Хотя бы потому, что «Клуб червонных валетов» изначально задумывался как структура снобская и достаточно закрытая. Женщин сомнительной биографии, тем более – евреек, туда по определению не допускали. Не говоря уже о том, что к участию в этой шайке привлекали, как правило, людей с высоким социальным положением в обществе. Практически все участники «клуба» и его сообщники были дворянами, часто принадлежали к самым древним российским фамилиям. Именно поэтому они и вошли в историю российской криминалистики как «дворянская шайка».

А начиналось все как в воровском романе девятнадцатого века – со встречи изнывающих от безделья и вседозволенности представителей «золотой молодежи». В 1867 году в подпольном игорном доме купца Иннокентия Симонова собрались молодые аристократы, помещики и купцы и стали обмениваться в сигарном дыму своими впечатлениями о третьей книге Понсона дю Террайля, популярного французского автора, о похождениях сиятельного авантюриста Рокамболя и его соратников. Она называлась «Клуб червонных валетов».

Страницы истории

– А что, господа, если и нам учредить нечто подобное? – неожиданно предложил Павел Шпейер, сын известного артиллерийского генерала.

«Скука помогает принять решение», – считала звезда Прекрасной эпохи, парижская «ночная бабочка» Колетт.

– Достойная мысль! – поддержал сына генерала Иннокентий Симонов. – Создадим же собственное, российское, «сообщество мошенников».

«Глупая книга может много дать умному читателю», – уверял замечательный российский книговед Николай Рубакин (это одна из цитат, услышанных когда-то мной от старейшего советского писателя Абрама Палея, некогда бывшего секретарем Н. Рубакина). «Клуб червонных валетов» – так и назвали, недолго думая, самую известную ОПГ российской империи. Организация, которая начинала с не более сорока активных членов, в лучшие свои времена – она просуществовала около десяти лет – насчитывала до тысячи человек.

Такого на наших необъятных просторах еще не было.

Главные члены группы были особами образованными, циничными, и избалованными, и – главное – не испытывающими большой нужды в деньгах. Светские рауты, биллиардные вечеринки и салонные застолья им давно приелись, хотелось какой-то «перчинки», «изюминки», что ли. В чувствительном стиле, который французы так до сих пор и называют: «рокамболеск». То есть авантюрный, изобретательный, пусть и рискованный. Инициативная семерка (некоторые источники считают – девятка) выбрала своим вожаком, «президентом клуба», Павла Шпейера. Он не без причины считался среди них самым изощренным в выдумке.

Основатели структуры по образу и подобию появившихся в Европе с британской подачи «обеденных клубов» являлись людьми именитыми. Правой рукой Шпейера стал сын тайного советника Давидовского. В число руководителей вошли также губернский секретарь Массари, князь Протопопов (правда, промотавший все свои фамильные владения), Огонь-Догановский, отставной офицер-орденоносец, сын директора Пензенского дворянского института, князь Долгоруков, выдававший себя за племянника генерал-губернатора Москвы Владимира Долгорукова… Вскоре к ним присоединилась и группа коллежского советника, профессора всеобщей истории в Практической академии коммерчес-ких наук Александра Неофитова, родственника Федора Достоевского.

«Валеты» решились действовать с размахом, нестандартно и неожиданно.

В 1874 году мошенники разослали в разные города России сундуки с заявленными в квитанции «готовым бельем» и «пушным товаром». Товары были оценены по 950 рублей и отправлены за счет заказчиков. Суть комбинации заключалась в том, что в декларации указывался дорогостоящий товар, на самом же деле сундуки были заполнены лишь пустой тарой. При этом под отправленный покупателям груз оформлялась страховая расписка, которая считалась ценной бумагой. Ее можно было передать в залог третьему лицу в обмен на денежный заем до семидесяти пяти процентов от заявленной стоимости.

Не стоит удивляться, что в пунктах назначения за посылками никто не пришел. Когда же их срок хранения истек, страховщики вскрыли сундуки и обнаружили там лишь вложенные друг в друга деревянные ящики. Пустота! Пока транспортники гадали, что это означает, «валеты», кредитованные под «пустышку», обналичили расписки и дали деру. По разным оценкам, аферистам удалось на этой операции обналичить от 300 до 600 тысяч рублей. Огромные суммы для тех времен!

А начали знатные мошенники с вульгарного пари.

Поспорили, как быстро им удастся споить богатейшего молодого московского купца Еремеева. Тот как раз получил наследство в 150 тысяч рублей (по сегодняшнему курсу несколько десятков миллионов). Еремеева отследил ловкий Шпейер, служивший в Московском кредитном обществе. На пару с Давидовским он усиленно принялся спаивать купца, давно пристрастившегося к «зеленому змию». «Валеты» организовали целую эстафету кутежей, где Еремеева по-очередно накачивали алкоголем самые разные люди. Не просыхая, он подписывал собутыльникам поначалу мелкие долговые векселя, потом – покрупнее… Под конец нескончаемых пьянок купец утратил человеческий облик, но успел при этом подписать в пользу «валетов» векселя на все свое состояние. Еремеев умер, так и не осознав, что Шпейер и Ко обналичили его долговые расписки.

Грубая афера, конечно… А «валетам» хотелось чего-то более тонкого, в классическом стиле «рокамболеск».

На одном из светских суаре Павел Шпейер познакомился с мос-ковским генерал-губернатором – князем Владимиром Андреевичем Долгоруковым. Молодой человек, обаятельный, с тонкими европейскими манерами, говоривший на многих языках, мгновенно завоевал сердце чванливого, но простоватого градоначальника. Долгоруков стал приглашать Шпейера в свой дворец, знакомил с домочадцами, начал звать его на балы. «Валету» даже позволили приезжать в резиденцию генерал-губернатора в любое время.

Ну как этим не воспользоваться? Однажды Шпейер обратился к князю Долгорукову с просьбой показать его великолепный особняк одному английскому лорду, приехавшему по делам в Москву. Градоначальник, гордый роскошью своей резиденции, моментально согласился. Он и не подозревал, что богатый чужеземец подыскивал себе дворец в Москве для покупки, а хитроумный Шпейер предложил британцу осмотреть его собственный особняк, якобы выставленный на продажу. Лорд, осмотрев недвижимость, пришел в восторг. Его тут же отвезли к фальшивому нотариусу, который мгновенно оформил сделку. По купчей дом отошел вместе со всей мебелью в нем за 100 тысяч рублей. Причем заодно иностранцу уступили и всю челядь градоначальника!..

Когда Долгоруков узнал об афере, немедленно потребовал упечь наглого Шпейера в острог, но потом задумался о непременной оглас-ке. Скандал! А что, если Государь Император узнает?.. Князю пришлось не только вернуть иностранцу все 100 тысяч, но и заплатить поверх немалые отступные за моральные издержки, лишь бы избежать шумихи. А по Первопрестольной долго еще ходили слухи о том, как Шпейер «впарил» англичанину дом самого генерал-губернатора.

«Валеты» широко поставили преступное дело. Протопопов и Долгоруков, псевдоплемянник генерал-губернатора, изображали из себя богатых аристократов и втирались в доверие к богатым купцам. Выдавали щедрые векселя под залог якобы имевшегося у них имущества, а потом обналичивали их у доверчивых богачей, «попавших» под влияние громких фамилий.

Впрочем, не все всегда проходило столь гладко. Случались у «валетов» и проколы. Московских членов банды после их ареста определяли в губернский тюремный замок, по-нашему – в Бутырку. Но и там «валеты» устраивались на славу, находили друг друга и без дела на нарах не оставались.

В сыскную полицию поступила информация, будто непосредственно в тюрьме действует банда фальшивомонетчиков. И руководит ею бывший профессор. Вскоре осведомителю полиции удалось выйти на Неофитова, и в самом деле профессора истории. Это о нем, своем родственнике, напишет Федор Достоевский в «Преступлении и наказании»: «В Москве ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей – и в главных участниках один лектор всемирной истории».

Профессор приобретал сторублевые облигации государственного займа и зашивал их в нижнее белье, которое в виде передачи отправлялось в тюрьму. Специально обученный человек, химик и каллиграф, благополучно – с помощью пара и химических субстанций – переправлял номинал на документе в десятитысячерублевый. Затем облигация с приделанными нулями уходила на волю в корзине с грязным бельем. Подложные векселя профессор обналичивал у купчихи Куманиной, своей родственницы. Сдавали облигации и через подставных лиц, нанятых прямо на улице. Все функционировало, как швейцарский хронометр, пока один из сообщников не сдал всю мастерскую после дежурного производственного конфликта: «Не доставайся же ты никому!».

Когда полиция «накрыла» банду, обнаружилось, что профессор и его подельники «наказали» государство на 100 тысяч рублей как минимум. Подделки рисовались так ловко, что банковские служащие не опознавали фальшивку. Однако собрать убедительную доказательную базу следователям не удалось. Пока велось расследование, при странных обстоятельствах один за другим умерли несколько тайных осведомителей. Скончался в одночасье и арестант, выступавший главным свидетелем аферы.

И все равно к 1877 году все «валеты» были задержаны. Из 48 подсудимых 36 были дворянами, а восемь еще и почетными гражданами. Дело оказалось настолько громким, что обвинение представлял сам Николай Муравьев, будущий российский министр юстиции. Участвовали в процессе и звезды адвокатуры Федор Плевако и Александр Лохвицкий.

Пойманные мошенники вели себя в суде свободно, даже шутили. Но напрочь отрицали само понятие «преступная организация»: за организованную преступность карали самым суровым образом. Свидетелей было кот наплакал, все обвинения периодически рассыпались, присяжные терялись в оценках содеянного «валетами». Иннокентию Симонову и Всеволоду Долгорукову, одним из главарей, чудесным образом удалось избежать сурового наказания – их всего на восемь месяцев отправили в работный дом. Другие же осужденные были лишены прав и приговорены к ссылке в Сибирь или к отправке в арес-тантские роты.

Павлу Шпейеру, самому козырному «валету», удалось выпасть из арестантской колоды и сбежать за кордон с заранее подготовленным поддельным паспортом. Он прихватил с собой во Францию и общак «Клуба червонных валетов», из парижского литературного воображения ставшего самой живой реальностью в Москве.

Глава 4

«…Они украли поезд!»

Сегодня перипетии поисков авторов преступления, получившего громкое название Великого ограбления поезда, могут показаться смешными. Да это, честно говоря, и понятно: в наше время интернета и мобильных телефонов трудно найти в любой цивилизованной стране хотя бы километр железной дороги, не просматриваемый вездесущими камерами. Да и в каждом эшелоне, тем более – перевозящем деньги, их тьма – равно как и защитных предосторожностей: хитрых замков с кодами, решеток, бронированных стен, секретной сигнализации… А в начале шестидесятых годов прошлого века все обстояло по-другому. Отсюда и этот непридуманный детектив во вполне английском стиле.

Дальше – как в хулиганской песне: «Ровно в четыре тридцать мимо промчался поезд. На маленьком полустанке лежала ночная мгла…»

Поезд «UP Sрecial» почтового отделения отправился с Центрального вокзала Глазго на вокзал Юстон в Лондоне в 18.30 в среду 7 августа 1963 года. По расписанию эшелон должен был прибыть в столицу ровно в четыре утра, но этого не произошло.

…Филд и Гуди сидели на лавке в Финсбери-парке, там, где им наметил встречу странный человек, представившийся по телефону просто как «Житель Ольстера». Сидели и курили. Какая дурацкая ситуация! Конечно, на кону – кругленькая сумма. Но это же целая стратегическая операция! Все предстоит продумать, подготовить… А для этого нужны – для начала – факты. Поминутно. Когда выходит поезд? В каком вагоне будут деньги? Сколько охраны в поезде?..

– Ну, где этот придурок? – заерзал нетерпеливый Гуди, глядя на утрамбованный песок пустых дорожек парка. – Сколько можно ждать?

Он не успел договорить, как позади лавки, со стороны зеленой лужайки, раздался тихий голос:

– Сидите, не оборачиваясь! Тихо, слышите… Я буду говорить, а вы, парни, запоминайте! Сегодня – только о главном, детали – позже, когда вы соберете команду и будете готовы.

Филд и Гуди застыли, как китайские болванчики – настолько убедительным и жестким был этот голос.

– Значит, так. Состав будет состоять из двенадцати вагонов, в которых будут ехать семьдесят два сотрудника почтового ведомства…

Нет, эти люди не были пассажирами. Они трудились как пчелки под стук колес: сортировали почту на ходу. Дело в том, что почта загружалась в поезд во время коротких остановок в пути, ее забирали из так называемых «пунктов сбора корреспонденции» на линии. Это происходило весьма своеобразно: местные «почтари» развешивали специальные мешки с письмами и посылками на крюки, закрепленные на шестах вдоль всего железнодорожного пути, эти сумки ловили с поезда сетями, бросаемыми в ночь, как в океан. Примитивно?.. Может быть. Но в ту пору во многих странах почту, собираемую вдоль рельсов, «вылавливали» на скорости таким же образом. При этом – надо добавить – рассортированную почту сдавали по местности таким же лихим способом. Зато не утруждали поезд остановками.

Все происходило бы вполне обыденно, если бы не особый вагон HVP (high-value packages). В таком, дополнительном, вагоне обычно перевозят деньги, ценности и заказную почту. Как правило, стоимость груза не превышает заявляемые официально 300 тысяч фунтов стерлингов. Но в этот раз с учетом того, что два предыдущих дня были выходными в королевстве, общая сумма перевозимых банкнот составляла 2 631 643 фунта стерлингов (что на сегодняшний день эквивалентно 46 миллионам фунтов). Кроме того по традиции ветхие купюры из Шотландии отправлялись для уничтожения в Лондон, где в Английском банке их переписывали и сжигали. Поэтому в некоторых из 128 мешков с купюрами находились банкноты от одного до пяти фунтов. Эти мелкие банковские билеты были уже выведены из обращения, но еще не переписаны, и их без труда можно было пустить в повторный оборот…

Соблазнительный куш! На него-то и позарилась банда злодеев.

Сколько их было? На этот предмет мнения и полицейских, и историков преступного мира разнятся. Одни специалисты считают, что грабителей было пятнадцать, другие – шестнадцать. Во всяком случае, приговор получили одиннадцать человек. Но это будет потом, позднее. А пока бандиты тщательно готовили операцию, проведение которой десятилетиями продолжает возбуждать воображение кинорежисеров и авторов детективов.

Мозговым центром в банде налетчиков был владелец антикварного магазина Брюс Ричард Рейнольдс. Этот уроженец Лондона с резко левыми взглядами в свой тридцать один год не раз бывал на ножах с британской Фемидой, которая частенько осуждала его после предъявленных обвинений во взломе и проникновении в чужие жилища. Во время одной из таких отсидок в местах не столь отдаленных Рейнольдс и услышал о «денежном поезде», периодически выходящем из Глазго. Выйдя на свободу, Брюс встретился со своим давним другом Джоном Дейли, тоже большим пройдохой, – кстати, будущим шурином, – и начал набирать необходимую для налета на поезд банду.

Местом вербовки стал клуб Чарли Ричардсона, тесно связанного с криминалом. Первым полезным знакомством Рейнольдса оказался Дуглас Гордон Гуди. Уроженец Северной Ирландии, он раньше числился в шайке известного бандита Бастера Эдвардса и на вторых ролях принимал участие в ограблениях. «Чистил» загородные дома, на которые его выводил Брайан Филд, чья жена служила няней в богатых семьях… Рейнольдс прекрасно понимал, что в компании только с несколькими друзьями ему с этим делом не справиться. Он заручился поддержкой другой лондонской банды, прозванной «Рейдерами Южного побережья»: Томми Уисби, Боб Уэлч, Джим Хасси… Опытные гангстеры, уже не раз «работали» в поездах. С ними был и Роджер Кордри, бывший железнодорожник, знавший, как подстроить сигналы, чтобы остановить состав.

Филд и Гуди и организуют в Финсбери-парке историческую встречу с таинственным анонимом, который за обещание ему доли в добыче поставит гангстерам точную информацию о графике поезда, с учетом которой будет осуществлен налет. Этот человек назовется без особых изысков «Жителем Ольстера» и не покажет своего лица. Он и станет тем самым загадочным, формально несуществующим, шестнадцатым и самым информированным членом банды, о личности которого строят гипотезы до сих пор.

– Номер вагона с надписью «Royal Mail»: М30204М. При мне в него загрузили мешков сто тридцать (на самом деле их было сто двадцать восемь – К.П.). Наверняка – с купюрами, мешки, чувствуется, были мягкими. – Голос осведомителя, специально обученного Рейнольдсом, дрожал от волнения. Связной звонил из будки на вокзале в Глазго. Почти с платформы.

Итак, операция начинается! План ограбления был продуман до мельчайших деталей.

Грабители оделись в синие комбинезоны железнодорожных рабочих, натянули на головы капроновые чулки, а поверх них – капюшоны и отправились по заранее подготовленным местам. 8 августа 1963 года в три часа и три минуты Чарльз Уилсон по сигналу Рейнольдса накрыл черным мешком зеленую лампу светофора у шпал и ручным фонарем дал фальшивый красный свет. Следом от сигнальной башни Джон Дейли с помощью другого фонаря просигналил предупредительным желтым светом. Машинист эшелона обязан был этот сигнальный язык заметить. Все просто и действенно, как ручка от лопаты… А в миле от места нападения уже расположился в тени кустов грузовик с Роем Джеймсом за рулем.

Поезд по знаку тревоги, изображенной злоумышленниками, затормозил с искрами и остановился между Лейтоном-Баззардом и Чеддингтоном, что на главной линии Западного побережья. Помощник машиниста Дэвид Уитби спрыгнул из кабины и поспешил к линейному телефону, чтобы выяснить причину задержки. Но аппарат молчал: бандиты заранее перерезали все провода телефонной связи в окрестностях. Не успел помощник машиниста обернуться на шум, возникший позади него, как получил дубинкой по затылку. Это была первая накладка. Один из грабителей, давая показания судьям, отмечал, что изначально они не предполагали ни на кого нападать. Вся авантюра задумывалась целиком и полностью «джентльменской» – бандиты даже не вооружились. Из всех воровских атрибутов располагали только чулками на головах (у кого-то были лыжные маски), перчатками и капюшонами.

Налетчики поспешили в кабину тепловоза, куда они ворвались с двух сторон. Почуяв недоброе, Джек Миллз, машинист, попытался оказать злоумышленникам сопротивление, почти столкнул одного из нападавших с подножки локомотива. Но и машиниста ударили по голове металлическим прутом. Это была накладка номер два. Окровавленный Миллз потерял сознание.

Теперь грабителям только оставалось перегнать поезд на полмили – около 800 метров – к мосту Брайдегоу-Бридж, что дальше по пути. Там стоял грузовик, куда планировали выгрузить деньги, там же ждали сообщников и остальные грабители. И тут начались проблемы! Рейнольдс рассчитывал использовать для перегона эшелона профессионального железнодорожника, завербованного для участия в акции. Им оказался Ронни Биггс, в прошлом машинист, а теперь пенсионер. Тот уверенно взошел на место машиниста – и все! Полный тупик… Биггс много лет водил составы в Южном регионе, но это были послевоенные маневровые локомотивы, а не современный тепловоз. Ветеран труда так растерялся перед панелью с множеством кнопок и тумблеров, что едва не потерял сознание. Пришлось «оживлять» и перевязывать Миллза, который под угрозой нового избиения отогнал тепловоз и два отсоединенных от основного состава вагона – головной и второй, в них были деньги – до моста. К месту остановки, которое подельники обозначили белой простыней, натянутой между фонарными столбами у путей.

И началось самое главное!

«Штурмовая группа» бросилась в вагон с деньгами. Парадокс в том, что почтальоны-инкассаторы – их было пятеро – ничуть не взволновались из-за непредвиденной остановки, не заметили они и нападения на машинистов, даже не закрыли дверь в заветный вагон на задвижку. Бандиты быстро атаковали, ударив двух инкассаторов дубинками по голове, а трех других уложили с завязанными руками на пол. Рядом с ними бросили и машинистов, скованных наручниками. В эшелоне не было предусмотрено ни полицейских, ни охранников для перевозки валюты. Не было и сигнализации. Точнее, еще в 1960 году Отдел расследований Почтового отделения рекомендовал установить сигнализацию на все тепловозы с вагонами HVP (high-value packages). Так и поступили год спустя, однако старые вагоны все равно оставили в эксплуатации. А вагон под номером М30204М без дополнительных охранных функций сохранили как резервный. Не установили в нем и радиоприемника, который руководство сочло слишком дорогим.

Заметки на полях

Любопытная деталь: злосчастный «денежный вагон» бережно хранили в течение семи лет после ограбления как вещественное доказательство для полиции. Потом его сожгли на свалке в Норфолке под наблюдением агентов Скотланд-Ярда и чиновников почтового ведомства, чтобы не искушать охотников за сувенирами. Ведь история о Великом ограблении поезда – так его вскоре стали называть в британских масс-медиа – обросла такими слухами и мифами, что сделалась настоящей легендой криминалитета.

– Построились, построились! Быстрее!.. – подгонял товарищей Рейнольдс, не спускающий глаз с часов.

Грабители, выстроившись в живую цепь, за двадцать минут перегрузили 120 мешков с деньгами в кузов поджидавшего их грузовика «Остин Лодстар» Роя Джеймса и скрылись с места преступления примерно через полчаса после начала налета. Для этого использовали два лендровера с одинаковыми номерами BMG757A – чтобы, в случае необходимости, спутать возможных свидетелей. Восемь мешков, оставшихся в вагоне, взять элементарно не успели. Рейнольдс вел хронометрирование операции буквально по секундам и считал любую задержку угрозой срыва ограбления. Другие бандиты ослушаться не решились и, скрепя сердце, бросили в поезде часть добычи. И без того груз изъятых сумок составил почти две с половиной тонны.

Сельскими дорогами злодеи добрались до захудалой, почти заброшенной фермы Лезерслейд, которую двумя месяцами ранее Рейнольдс арендовал через подставных людей и превратил в нечто вроде штаб-квартиры. По пути вслушивались в перехваты полицейских донесений по УКВ-каналу и услышали фразу, навсегда вошедшую потом в историю криминалистики:

– Совершено ограбление, и вы никогда не поверите – они украли поезд!

Ферма располагалась в 27 милях от места преступления, то есть – примерно в 45 минутах езды от брошенного поезда. В этом схроне бандиты пересчитали добычу и разделили ее на шестнадцать долей и несколько «напитков» – так выражался Рейнольдс, – меньших сумм денег, предназначенных для помощников банды, ее сообщников, непосредственно не участвовавших в ограблении. Получилось, что на каждого из основных действующих лиц пришлось где-то по 150 тысяч фунтов стерлингов, что эквивалентно сегодня 3 миллионам фунтов.

По плану, на забытой всеми ферме бандитам предстояло переждать: провести несколько недель после ограбления под видом сельскохозяйственных рабочих. Чтобы отметить быстрый успех, достали виски, вскрыли консервы, развернули на столе игру в «Монополию» – конечно же, на «живые» деньги… Однако Рейнольдс, настроивший радио на полицейскую волну, продолжал слушать доклады полиции и узнал, что по ее расчетам, банда залегла на дно в радиусе 50 километров от места ограбления. Сыщики были уверены, что шайка не рассеялась, а спряталась, пережидая с добычей. В этой оценке полицейские исходили из того, что один из свидетелей заявил, будто бандиты перед бегством пригрозили им:

– Не сметь двигаться в течение получаса! Иначе пожалеете…

Не составляло большого труда расшифровать невольную информацию: полчаса это 30 миль на хорошей машине. Это означало, что полиция, бросившая на поиск грабителей свои лучшие силы, могла в любой момент обнаружить убежище бандитов. Вместо того, чтобы отсиживаться на ферме – как было запланировано – еще два дня как минимум, большая часть шайки, бросив уже «засветившиеся» лендроверы с одинаковыми номерами, в панике рванула в Лондон и в его пригороды. Те, кто остались в Лезерслейд, должны были уничтожить перед отъездом все возможные улики и отпечатки пальцев, после чего сжечь ферму. Но последнего не произошло. Как скажет журналистам Ник Рейнольдс, сын Брюса Рейнольдса, в документальном фильме «Великое ограбление поезда», который был снят в 2012 году:

– Парень, которому заплатили за то, чтобы он вернулся на ферму и сжег ее дотла, сбежал.

Остается добавить, что незадачливого поджигателя подрядил никто иной, как Филд. Когда он признался подельникам, что ферма цела, те едва не убили его. Злоумышленники собрались вернуться на ферму, но узнали из перехватов разговоров полицейских, что те уже где-то совсем близко от Лезерслейд.

У страха глаза велики. Рейнольдс и его ближайшее окружение гадали: случайно ли нашла полиция ферму или банду кто-то сдал? Если прислушиваться ко всем версиям, появившимся позднее в британских масс-медиа, ответов может быть несколько. Во-первых, невозможно сохранить тайну, когда в нее посвящены полтора десятка человек. В процессе подготовки налета кто-то из членов банды вполне мог проболтаться при общении с коллегами из других банд. Во-вторых, в газетной уголовной хронике прошла информация о том, что подруга одного из соратников Рейнольдса была тайной осведомительницей Скотланд-Ярда… Нельзя не учитывать и другого: полиция достаточно быстро узнала об ограблении. Да, бандиты предусмотрительно перерезали все линии связи. Но один из железнодорожников сумел выбраться из поезда, вскочить на проходящий товарный поезд и поднять тревогу. Произошло это менее чем через час после ограбления. Такого сценария злоумышленники никак не предвидели. События развивались решительно вопреки их прогнозам.

Облаву на банду Рейнольдса и его сообщников объявили по всем правилам. На вокзалах и в морских портах была установлена охрана. Генеральный почтмейстер Реджинальд Бевис объявил о вознаграждении в размере 10 тысяч фунтов стерлингов для «первого лица, которое предоставит информацию, способную привести к задержанию и осуждению персон, ответственных за ограбление». Представительный отряд полиции во главе с детективом Джеральдом Маккартуром начал масштабное расследование. А потом за дело взялась команда старшего детектива-суперинтенданта Томми Батлера, главы специального Летучего отряда (Батлера по кличке «Однодневный Томми» за скорость, с которой он задерживал нарушителей закона).

И тут раздался звонок провинциального констебля. Тот сообщал в Скотланд-Ярд о том, что в местную полицию обратился пастух, работавший на поле рядом с фермой Лезерслейд. Крестьянин сообщал, что там недавно кучковались какие-то подозрительные типы, которые в одночасье уехали, бросив две легковых машины и грузовик, спешно перекрашенный в желтый цвет.

Все. Конец!

На ферме полицейские нашли огромные запасы еды и выпивки, комплекты туалетных принадлежностей, спальных мешков, а также – обертки от пачек банкнот, пустые почтовые мешки… И еще – игру «Монополия». И, хотя гангстеры пробовали зачистить отпечатки пальцев, эксперты без труда нашли отдельные отпечатки, пригодные к идентификации, на бутылке с кетчупом и на картонке «Монополии». Оставалось только сверить улики с дактилоскопической картотекой. Впрочем, выяснилось, что малое число отпечатков не совпадает с большим числом нападавших, о которых рассказывали свидетели. Следствие зашло в тупик. «Мои коллеги в Ярде были в состоянии разочарования, почти близком к отчаянию, когда произошел прорыв с информатором», – писал в своей книге «Специалист по преступности» Эрнест Миллен, один из сыщиков, занятых в расследовании «дела поезда».

Это было невероятное везение.

Эрни Миллен, старший детектив-суперинтендант Скотланд-Ярда, глазам и ушам своим не поверил, когда в элитном клубе Вест-Энда к нему подошел известный лондонский адвокат и предложил встретиться с человеком, который готов донести на банду, ограбившую поезд. Правда, было поставлено условие: ни при каких обстоятельствах не разглашать никому личность информатора. Следователь согласился. И не пожалел. Выяснилось, что информатор привлекался к организации ограбления поезда, но накануне его угодил в тюрьму, откуда желал выбраться, выторговав себе свободу сдачей старых товарищей. Этот человек, старавшийся получить условно-досрочное освобождение, выдал большинство членов банды. Полицейским только оставалось сопоставить их имена с найденными на ферме отпечатками и убедиться в верности данных информатора.

К январю 1964 года были арестованы почти все. На свободе оставались лишь Рейнольдс и еще двое. 20 января 1964 года суд над грабителями начался в Эйлсбери, графство Бакингемшир. Процесс длился 51 день, было рассмотрено 613 вещественных доказательств и опрошено 240 свидетелей. Судья описал ограбление как «корыстное насильственное преступление, вдохновленное огромной жадностью».

Из одиннадцати грабителей, представших перед судом, семи были вынесены приговоры со сроком 30 лет лишения свободы. Остальные четверо получили меньшие сроки – от 3 до 24 лет. Приговор вызвал у осужденных гигантское возмущение: такие сроки обычно дают педофилам-рецидивистам, садистам-расчленителям и участникам вооруженного грабежа с убийствами – а тут просто ограбление! Но королевству требовалось показать, кто в доме хозяин и что делается с тем, кто посягает на его – и только его! – государственную собственность. Дерзкие наглецы, совершившие ограбление такого масштаба и такого медийного отражения, должны были быть показательно наказаны. Консервативное правительство Гарольда Макмиллана, вскоре вышедшее в отставку, видело в афере Рейнольдса и Ко вызов всей системе Объединенного Королевства.

С вынесением приговора история «денежного поезда» отнюдь не закончилась. Не прошло и нескольких месяцев, как один за другим подельники начали бежать из тюрем. Они присоединились к Рейнольдсу, который, не дожидаясь прихода полицейских, скрылся за океаном. Вслед за ним в Канаде и Мексике, Австралии и Бразилии нашли убежище пять бандитов из Лезерслейда. Счастья за кордоном они, однако, не обрели. У легких денег, пришедших преступным путем, странная особенность: они имеют обыкновение быстро кончаться. Гангстеры «из поезда», прогуляв свою добычу, снова потянулись за новыми лихими заработками на берега «туманного Альбиона». Руководила ими и ностальгия. Как скажет при аресте в лондонском аэропорту изменивший лицо при помощи пластической операции Ронни Биггс, один из беглецов в Бразилию:

– У меня было острое желание зайти в паб Маргейта[7] … и купить себе пинту горького.

Размах и удаль преступной операции принесли преступникам в Великобритании народное признание. По-разному завершили свои жизни четырнадцать друзей Рейнольдса, каждому из которых пришлось потратить немалую сумму – 30 тысяч фунтов стерлингов – на судебные издержки. Кто-то скончался после отсидки в тюрьме, кто-то разбился на машине, пребывая за океаном в бегах, кто-то был убит при попытке нового ограбления… Избежал наказания – и британским правосудием, и Божьим судом – только один участник ограбления: тот, кто скрывался под кличкой «Житель Ольстера» и, по мнению большинства экспертов, остался до сих пор неопознанным[8]. Несмотря на все старания Скотланд-Ярда, не нашли и значительную часть похищенных во время Великого ограбления поезда денег, исчезнувших без следа.

Заметки на полях

Катала – уважаемая воровская профессия. Так называют мастеров игорного бизнеса. Они всегда остаются в выигрыше, ибо отличаются отличным знанием психологии и умеют применять крапленые, меченые карты и другие шулерские приемы. В уголовном мире относятся к элите.

Прекрасно существующие и в царской России, и в Советском Союзе каталы стали одними из самых массовых «героев» криминального бизнеса. Они процветали в местах массового скопления граждан – на базарах, вокзалах, в подземных переходах, у входа в питейные заведения и торговые точки… Самые известные каталы имели постоянные номера, зарезервированные за ними в лучших гостиницах. «Валяли» лохов эти «бойцы невидимого фронта» и в поездах дальнего следования. В ходе командировок по Сибири я неоднократно получал от разных симпатичных людей предложения «расписать пульку», но постоянно разочаровывал их: я принципиально не играю в азартные игры. В российском телесериале «Граница. Таежный роман» есть эпизод, показывающий «работу» катал в поезде, следующем через тайгу, и демонстрирующий, что каталы для заметания следов могут скидывать проигравших с поезда на ходу. Не очень в это верю, каталы – люди мирные.

Встречались среди катал и женщины. А первоначальное значение термина «катала» – игрок в бильярд. Для успешного «катания» такому мастеру важно не столько очень хорошо играть, сколько уметь вынудить «шпилить» на деньги более слабого игрока. Но были и виртуозы своего рода, блестяще играющие не только в карты, но и в нарды, шашки и даже шахматы. Известен случай, как один известный в советское время катала, не зная, с кем он общается, вызвал на шахматную дуэль встреченного им в московском ресторане международного гроссмейстера и проиграл ему огромную сумму денег, которую они – к чести гроссмейстера – потом прогуляли вместе.

Глава 5

«Босс боссов» и Парень с тараканами

«Собакам и евреям вход воспрещен» – такие таблички висели на дверях отелей и ресторанов США в начале прошлого века. Меир Лански сделал все, чтобы покончить с антисемитизмом – и не только в США, но и во всем мире. Правда, действовал он методами, которые при всем желании трудно назвать легальными. Зато результат с лихвой оправдал средства. Неслучайно тот, кого в американской прессе прозвали «боссом боссов мафии», в одном из последних в жизни интервью сказал:

– Когда бог спросит меня: «Что ты делал на Земле?» – я отвечу, что был евреем.

…Меир Суховляньский родился в белорусском Гродно в 1902 году, но всегда говорил, что он «из Польши». Когда ему исполнилось девять лет, он вместе с матерью отплыл из Одессы на корабле «Курск» в Америку, где уже как два года обосновался его отец. В апреле 1911 года Суховляньские прибыли на Эллис-Айленд, в Нью-Йорк. Чиновник иммиграционного ведомства, определяя Меира на обязательный карантин, счел его фамилию непроизносимой и сократил ее до Лански. Под ней Меир Лански и вошел в историю.

Папаша Макс Суховляньский отнюдь не был трудоголиком: больше всего на свете любил выпивку и азартные игры. А Меира отдал в обучение к слесарю. Парнишка был ловким и смышленым и быстро заслужил доверие мастера, который как-то похвалил его:

– Будешь хорошим слесарем и начнешь зарабатывать доллар в день!

Меир захотел рассмеяться в ответ, но сдержал себя. Он с детства научился сдерживать свои эмоции и не показывать другим, что на самом деле о них думает. Меир уже входил в банду таких же, как он, еврейских мальчишек, соперничающую с другими молодежными этническими группировками, хозяйничающими в районе Нижний Ист-Сайд. Помимо потомков еврейских иммигрантов там были итальянцы и ирландцы. У тех, кто говорил на идише, верховодили Джейкоб (Яша) Гузик и Луис Лепке. Они обложили данью по пять долларов в месяц местных лавочников и грозились в случае неповиновения облить их товар керосином и поджечь его. Главным соперником малолетних гангстеров был сицилиец Сальваторе Лучано по прозвищу Лаки – Счастливчик.

Итальянец учился с Лански в одной школе и был на пять лет его старше. Однажды Лаки с товарищами напал на Меира и под антисемитские оскорбления отобрал у того карманные деньги. Побитый Лански это запомнил и стал ждать подходящего момента, чтобы отомстить. Как-то возвращаясь из мастерской, он увидел, как Лучано и его ребята напали на еврейского парнишку. Меир наскочил на Лаки сзади и изо всех сил ударил его по голове сундучком с тяжелыми слесарными инструментами, который нес в руке. А когда Лучано оказался на земле, принялся бить его ногами, называя его «макаронником и грязной итальянской свиньей».

Драки хороши только тем, что рано или поздно порой кончаются миром. Лучано, не ожидавший такой прыти от парня, меньше его на голову, попросил пощады. Малолетние бандиты пожали друг другу руки и стали друзьями на всю оставшуюся жизнь. Итальянцы и евреи сошлись в одну банду, и эта группировка почти на весь двадцатый век определит страшное лицо американской мафии… Важное уточнение: парнишкой на которого «наехали» «бамбини» Лучано был Бенджамин Сигельбаум по кличке Багси, Багси Сигел. Он и стал третьим вожаком банды, а в дальнейшем – легендарной фигурой преступного мира Штатов.

«Крестный отец», «Однажды в Америке», «Неприкасаемые», «Подпольная империя»… Эти люди – Лански, Лучано и Сигел – вдохновят Голливуд на огромное количество блокбастеров и сериалов. Но ближе всего к правде, как мне кажется, картина Барри Левинсона под музыку Эннио Морриконе «Багси», где Сигела играет Уоррен Битти, а Лански – Бен Кингсли. Сценаристы особо не изощрялись, они просто-напросто проследили историю этого дуэта. Она будет похлеще любого забойного детектива. И главной фигурой тут, безусловно, станет Меир Лански.

Товарищи прозвали его Малыш, но в этом не было ничего унизительного – только неизбежность небольшого роста при полном уважении и признании заслуг Меира. Невысокий Лански, всегда готовый сокрушительно дать сдачи – «Око за око, зуб за зуб!», – был человеком абсолютно закрытым и совершенно цельным. Таким, как древняя религия его предков. Он с детства не брал ни с кого примера и старался учиться, прежде всего, на ошибках других… Как-то в четверг мать дала Меиру пятицентовую монету и попросила его купить халу для Шаббата. Паренек встретил на улице отца, и тот увлек его в забегаловку, где играли на деньги. Меир быстро проиграл свой «никель». Пришел понуро домой и сознался во всем матери. Она лишь тихо расплакалась, не сказав сыну в упрек ни слова.

– Это был самый страшный день в жизни, – признается Лански потом. – Мама попросила меня поклясться ей в том, что я никогда больше не буду играть. Я же пообещал, что никогда не буду проигрывать.

Будучи еще совсем молодым, Лански понял: непременно выиг-рывает только тот, кто сам держит банк, казино и игорные автоматы. И задумал превратить в дело своей жизни игорный бизнес. Только там находятся «живые деньги», наличные, которые так трудно контролировать фискальному ведомству. Но для открытия такого бизнеса нужны доллары. Много долларов!.. И тут в январе 1920 года правительство США объявило введение Сухого закона.

– Это же подарок для нас, – поспешил обрадовать подельников Лански. – Теперь мы станем больше, чем вся сталелитейная индустрия Америки!

Уже через неделю после этого указа по всем Штатам было открыто более 200 тысяч подпольных питейных заведений. И во многие из них доставлялся алкоголь от Меира и Ко. В соседней Канаде спиртное не было запрещено, и Лански заключил договор с Сэмом Бронфманом, тоже евреем. Уроженец Бессарабии Бронфман владел в Канаде крупным предприятием по производству шотландского виски. В дальнейшем из этой компании вырастет современный международный алкогольный гигант «Сиг-рэм»: кто не пил или хотя бы не слышал о виски «Чивас Ригал», о роме «Кэптен Морган»? Так вот, Лански и Бронфман организовали такие активные поставки спиртного в Америку через озеро Онтарио, что вскоре его назовут в масс-медиа и в полиции «еврейским морем».

Именно в ту пору у Меира родилась гениальная идея по спасению контрабандных напитков от берегового контроля. Лански назвал это «Операцией «Соль». В деревянный ящик, в котором перевозился алкоголь, обильно насыпали соль. Обыкновенную, пищевую. Коробка запаковывалась, и к ней привязывали поплавок, кусок пробки. Если береговая охрана «наезжала» на судно бутлегеров, ящики с виски моментально выбрасывались за борт. Что упало, то пропало! Через несколько часов мафиози возвращались на место и вытягивали из воды свою добычу, о которой сигнализировал поплавок. Ведь соль растворялась – и бутылки в деревянной упаковке благополучно всплывали.

Лански обожал изучать государственные документы. Рассматривая буквально под лупой Сухой закон, он обнаружил, что не существует запрета на медицинский спирт. Значит, его можно производить в Америке. Очень скоро предприятия в США начали в огромных количествах гнать чистый спирт. С помощью нанятых им молодых химиков Меир подкрашивал «бухло» и делал из этой бодяги… «настоящий шотландский виски»! Вдобавок к 17 миллионам галлонов[9] доброго виски от Бронфмана Лански сумел сбыть около 49 миллионов галлонов виски паленого. Всю эту бормотуху разливали в питейных заведениях, принадлежащих Меиру и его друзьям.

Одно из них, например, нью-йоркский бар «Chumley`s», знаменитый не только тем, что в нем «квасили» тайком от полиции классики американской литературы Френсис Скотт Фицджеральд, Джон Дос Пассос и Уильям Фолкнер, но и своей дискретностью. Владелец кузнечной лавки Лиланд Чамли специально переделал ее по просьбе Лански под секретный бар: люк в покрытом опилками полу, два входа-выхода – с Бедфорд-стрит и с Бэрроу-стрит. Причем обе двери никак не выдавали того, что внутри находится очаг разврата. «Когда бутылка лежит в грузовике – это контрабанда, а когда она подается на серебряном подносе – это уже красивый отдых». Говорят, что крылатая фраза тех дней принадлежала Лански.

Половина доходов Лански и его ребят, действующих согласованно с союзниками-итальянцами, уходила на подкупы гнилых чиновников и полицейских, но все равно бутлегерство – продажа запрещенного спиртного – приносило такие деньги, что все члены банды Меира превратились в миллионеров. А команда хоть куда, не зря журналисты их прозвали «Кошер ностра»: Багси Сигель, Яша Гузик, Макс Хоф, Луис Лепке, Артур Флагенхаймер, Чарли Саломон, Авнер Цвильман… Охрану верхушки осуществляли бывшие профессиональные боксеры-чемпионы, бокс называли тогда в Америке «еврейским спортом». Позиции Лански в преступном мире стали столь авторитетными, что даже сам Аль Капоне, глава чикагской мафии, согласовывал с Меиром свои действия. Особенно выросло уважение среди коллег, когда он сумел завязать дружбу с чиновниками на Багамских островах и организовал оттуда отправки во Флориду коньяка и водки.

Лански был религиозным евреем, соблюдал иудейские праздники, посты и строго-настрого запретил в своих увеселительных заведениях проституцию и наркотики. Бизнес на азартных играх – совсем другое дело, это же честный гешефт. И Меир приступил к реализации своей сокровенной мечты. Ему всего тридцать, а столько планов! Великая депрессия вывела Лански и его бойцов в число самых богатых людей Америки.

– Айзен![10] Я стою больше, чем Генри Форд! – как-то похвастался уроженец Гродно перед друзьями.

Денег, однако, в американских банках старался не держать, для этого есть Мексика, Карибы и Европа. Кроме того, Меир приобрел оффшорный банк в Швейцарии, который использовал для отмывания денег. Под самыми разными именами Лански создал целую сеть подставных холдингов и компаний. Записей счетов никогда не вел, все цифры держал в голове. Домашним о своих делах не рассказывал, хоть и женился дважды, любовниц не имел и был для детей образцовым отцом. Педант, он методично изучал искусство игры в карты, в рулетку… И наконец стартовал: открыл свои первые игорные дома в Детройте («Привет, Форд!»), Чикаго и Кливленде. В 1933 году вместе с Лаки Лучано прилетел на Кубу, и затеял в Гаване весьма тонкую и эффектную комбинацию.

Кубинский президент Рубен Фульхенсио Батиста принял новых американских друзей, за которых просили из Чикаго «уважаемые люди», выслушал предложение об открытии игорного бизнеса, но никакого энтузиазма по этому поводу не проявил. Ибо Батиста думал о Лански и Лучано как о заурядных бизнесменах средней руки, ловящих золотую рыбку в мутной воде. Он был уверен, что у еврейско-сицилийского дуэта не хватит денег ни на подкуп правительства, ни на развитие бизнеса. Американцы ждали от кубинца хоть какой-то реакции по поводу их программы, но президент тянул с ответом… И тогда Лански решил оживить ситуацию: разом выложил на массивный стол из чемодана шесть миллионов долларов! Налом! Зеленым веером! Алчный Рубен Фульхенсио моментально поплыл. И тут же выписал мафиози универсальный патент на открытие и управление всеми казино, которые только будут открыты на Кубе.

В 1937 году, задолго до «раскрутки» игорного бизнеса Лас-Вегаса, Лански открывает в Гаване отель-казино «Насьональ», на тот момент самый роскошный в мире. К тому же уговаривает жадного Батисту принять закон, по которому азартные игры на Кубе освобождаются от налогов сроком на десять лет. Разрешалось играть только в гостиницах-паласах, общая стоимость которых не ниже одного миллиона долларов. Правительство получает 250 тысяч долларов за выдачу лицензии и к тому же – процент от доходов казино. «Хитрый еврей» – так его все чаще называют в американской прессе – покрывает Гавану и Варадеро целым созвездием роскошных отелей-казино. Ими управляют его доверенные лица. Себе же любимому Меир оставляет лишь «Ривьеру» с ее 440 комнатами и залами, стоившую ему 14 миллионов долларов и принесшую в первый же год 3 миллиона долларов чистыми.

Дон Вито Корлеоне, главный герой романа Марио Пьюзо «Крестный отец», с его шебутной итальянской «семьей» отдыхает! 22 декабря 1946 года в отеле «Насьональ», с живописным видом на крепость Эль-Морро, прошла так называемая «Гаванская конференция». Далеко не научная, ибо организовал ее Лаки Лучано, которого обязали покинуть США и отправиться жить в Сицилию, но он, истинный американский патриот, тайно поселился в Гаване.

Лучано собрал в кубинской столице всех основных лидеров преступного мира США. Событие историческое, ничего подобного не происходило с 1932 года, когда вожаки мафии всех мастей встречались в Чикаго. А тут помимо Меира Лански – пожалуй, единственного не итальянца в этой кампании, – обсуждать глобальные проблемы американской братвы приехали самые уважаемые люди мафии: Фрэнк Костелло и Альберт «Безумный шляпник» Анастазия, Далиц и Фил «Денди» Кастел из Флориды, Карлос Марчелло из Нового Орлеана, Джозеф Боннано, только что получивший гражданство США, Вито Дженовезе из Чикаго, Томас Луккезе из Нью-Йорка, Стефано Маггадино из Буффало… Вместе с его задушевными друзьями братьями Фискетти – Рокко и Чарльзом, по прозвищу Счастливый спусковой крючок, – появился для развлечения этой изысканной публики и популярный певец Фрэнк Синатра, сицилиец по происхождению. По предложению Меира все обсуждали расширение игрового бизнеса на Кубе.

«Наш человек в Гаване» денег не жалеет. Особенно – на взятки чиновникам. «Если проблему можно решить за деньги, это не проблема – это расходы», – учит еврейская мудрость. А Лански был рассудителен и расчетлив. Он видел, что удача сама идет к нему в руки, и стремился воспользоваться шансом. Вслед за Кубой он открывает казино во Флориде, Новом Орлеане, Нью-Йорке… Аф идише![11] Он – гутенмахер («настоящий мастер» на идише), а не мошенник. В его казино клиентов не обманывают, не «разводят», им просто предоставляют возможность с удовольствием потратить деньги. Меир понимает, что далеко не каждый человек имеет возможность поиграть и не «засветиться» публично, и придумывает новые ходы для расширения бизнеса. Открывает для «хороших людей» закрытые ресторанчики – с достойной кухней и изысканной винной картой, с мини-казино и секретным запасным выходом. Там же можно было сделать ставки, оперативно следя за событиями на ипподроме.

Кстати, о тотализаторе на ипподромах. Многие лавочники в крупнейших городах Америки были превращены Лански в букмекеров, принимающих ставки. А непосредственно на ипподромах были созданы так называемые «лошадиные гостиницы», где принимались особо важные люди, не желающие мелькать на дос-тупных для обозрения трибунах. Чиновники, политики, гангстеры могли теперь безопасно общаться между собой, совмещая приятное – азартные игры – с полезным – гешефтом. Предлагались и другие развлечения: собачьи бега, гонки на моторных лодках…

Несколько забегая вперед: революция на Кубе нанесла сокрушительный удар по игорной империи Лански. Он, обычно умевший опережать время, на этот раз его специфики не прочувствовал. Надеялся решить все проблемы испытанным способом: взятками или в крайнем случае угрозами. На собственном самолете Меир полетел на Кубу, где заранее попросил о встрече Фиделя Кастро. «Команданте уно» принял американца не один, а с Че Геварой. Барбудос встретили мафиозо в открытом тире двора правительства, где умело упражнялись в стрельбе. Лански – что говорит о его смелости – сразу поставил ультиматум: или его казино работают на Кубе как обычно, или ему выплачивается соответствующая компенсация. Фидель только едва заметно улыбнулся в ответ, а Че объяснил гангстеру на неважнецком английском, что Меиру лучше всего будет убраться побыстрее из Гаваны. Навсегда! И показал, для убедительности, на пистолет в левой руке (Че был левшой – К.П.). Лански понял без лишних слов и поспешил уехать.

Он потерял на Кубе не только все свои гостиницы и казино, разгромленные мародерами, но и 17 миллионов долларов, которые хранились в гаванских банках. На всю жизнь Меир возненавидел «кастристкий» режим и никогда не жалел денег на борьбу с ним.

Лански не занимался большой политикой, но всегда был рядом с ней. А началось все в начале тридцатых, когда в 1933 году в Германии пришли к власти нацисты. Тут же в Америке пошли антиеврейские выступления. Пронацистский Германо-американский союз, опирающийся на многочисленных американцев немецкого и австрийского происхождения, начал организовывать в крупнейших городах США митинги, собрания, манифестации. Особенно активны гитлеровцы были в Йорквилле на Манхэттене, где издавна жили выходцы из Фатерлянда.

…Этого звонка Меир не ожидал. Звонил судья Натан Перельман из Нью-Йорка:

– На Манхэттене под антисемитскими лозунгами пройдет пронемецкий митинг. Вам дается полное разрешение на разгон «наци». Финансовая поддержка гарантируется, равно как и поддержка в прессе. Единственное условие: никого не убивать! Все остальное дозволяется.

Лански согласился, не думая:

– Их данк цейер![12] Я готов!

И сразу отказался от денежного вознаграждения:

– Для нас это – вопрос принципа.

У Меира чесались кулаки, так хотелось вспомнить боевое прошлое с его рукопашными мордобоями! Он сам пошел на митинг нацистов и взял с собой четырнадцать молодых еврейских ребят, готовых на что угодно: «Некама! Некама![13]». Вот как Лански будет вспоминать об этом побоище:

«Сцена была украшена свастикой и портретом Адольфа Гитлера. Ораторы начали разглагольствовать. Нас было всего пятнадцать человек, но мы перешли к решительным действиям и вышвырнули кое-кого из окон. Большая часть нацистов испугалась и разбежалась, но мы бросились в погоню и поколотили их. Мы хотели показать, что евреи никогда не будут сидеть и терпеть унижения».

Нацистские демонстрации в Америке почему-то очень быстро прекратились. Сколько зубов было выбито ради этого и сколько ребер поломано, об этом история умалчивает. А во время Второй мировой на Лански, зная об его сионистской репутации, вышли чиновники Управления военно-морской разведки США:

– Вас просят зайти в наш офис. Разговор будет важным.

– Если разговор будет важным, лучше встречаться у меня. Скажем, в одном из моих ресторанов.

Военные подчинились, другого выхода у них не было.

Высокий представитель ВМС США поведал гангстеру об операции «Подполье». Под таким названием власти решили выловить немецких шпионов и диверсантов, заброшенных в Америку, с помощью мафии. В общем, переиначивая известную песню Юза Алешковского: «Еврейская малина врагу сказала: «Нет». Лански согласился помочь правительству, но при одном непременном условии: освобождение из тюрьмы Лаки Лучано, старого друга, пребывающего в очередной отсидке. Меир объяснил, что без помощи Лаки и его людей не сможет обеспечивать безопасность кораблей, стоящих или строящихся в гавани Нью-Йорка.

Дело в том, что набережную Нью-Йорка держал под контролем член «семьи» Лучано Джозеф Ланца. Правда, он тоже сидел за решеткой – был осужден за трудовой рэкет, контролировал профсюзы, – но для пользы дела можно было и его выпустить на свободу. Так власти и поступили. Ланца начал лично консультировать Управление военно-морской разведки в отслеживании передвижений немецких подводных лодок и в охране портовых сооружений. Не было такого моряка, грузчика или рыбака, который бы не сотрудничал с сицилийцем, державшим в руках Объединенный профсоюз работников морепродуктов. А сколько гитлеровских шпионов, диверсантов и провокаторов задержали с помощью мафиози агенты контрразведки Третьего военно-морского округа – это тайна, до сих пор покрытая мраком.

По окончании Второй мировой Лански ощутил себя незаменимой фигурой на карте игорного бизнеса. Его империя простиралась от Восточного побережья и Кубы с Багамскими островами до Флориды и Луизианы. Не говоря уже о Неваде, где в Лас-Вегасе с тридцатых годов, по его решению, а также Лучано и Костелло, обосновался друг юности Багси Сигел. Правда, Красавчик – Меиру докладывали об этом – не гнушался заниматься поставками наркоты из Мексики и порой запускал руку в казну «семьи», но тем не менее Багси, обаятельный, голубоглазый, веселый, оставался ближайшим к нему лейтенантом. На «Гаванской конференции» Лански уговорил собратьев по крутым делам пока что оставить Сигела «смотрящим» по Лас-Вегасу. С трудом убедил – боссы мафии были в обиде на Багси, который приносил «семьям» постоянные убытки и рисковал вскоре окончательно стать «нежелательным лицом». И даже на этот раз Меира коллеги послушали. Наверное, и не могли иначе: ведь он был единственным среди них, кто держал в уме бюджеты и финансовые операции большинства «семей». Как не прислушаться к парню, в голове у которого счетная машинка (слова «компьютер» тогда в обиходе еще не существовало)?

Отличался ли сентиментальностью тот, кого в мафии уважительно прозвали «боссом боссов»? Наверное, да. Во всяком случае – по отношению к Бенджамину Сигельбауму. Совсем еще мальчишками они научились сначала грабить банки, а потом и убивать. Багси делал это легко.

– В драке Бенни никогда не сомневался, – будет вспоминать о блаженной бандитской юности Лански. – Он был быстрее самых горячих сицилийских парней. Этот шейгец[14] всегда бил или стрелял первым.

Реакция Багси была в прямом смысле слова взрывной. Однажды в окно комнаты, где сидели Сигел и Лански, влетела брошенная киллером из конкурирующей банды Ротштейна ручная граната. Багси мгновенно подхватил ее и выбросил в окно… В этом был он весь, тот, кого называли за глаза обидным прозвищем Багси: парень с тараканами в голове. Впрочем, есть и другое объяснение клички Сигельбаума. «Go bugs» означает «слететь с катушек». Так в Ирландии называли того, кто обладает безрассудной смелостью и готов взорваться с одного оборота. Сигел свое прозвище ненавидел и требовал, чтобы все обращались к нему: Бен.

Распространенное заблуждение: Сигелу приписывают превращение Лас-Вегаса в американское Монте-Карло. Это справедливо лишь наполовину. В штате Невада, где были разрешены азартные игры, казино существовали испокон веков. Но Багси поднял обслуживание в игорных домах на высокий, невиданный ранее уровень и, соответственно, конкурентов заставил сделать то же самое. И Лас-Вегас превратился из пыльного городка в пустыне, в город-праздник. Далось это Багси с неимоверным трудом и в конце концов стоило жизни. Даже несмотря на то, что Сигел, неуемный, вспыльчивый, любвеобильный, всегда был из породы везунчиков. Другой человек на его месте с таким характером давно получил бы или пулю в лоб, или пошел бы на морское дно кормить крабов с бетоном на ногах, а Багси продолжал радоваться жизни, меняя подруг как перчатки.

Надо сказать, до Лас-Вегаса у Сигела уже имелся опыт управления плавучими казино, которые стояли на якоре в нейтральных водах, в трех милях от американского побережья. Но у Багси всегда была идея открыть собственное дело, и Невада представлялась ему для этого идеальным местом. В 1945 году бизнесмен Билли Уилкерсон, тоже мечтавший о рае посреди пустыни, задумал возвести в семи милях от центра Лас-Вегаса отель-казино самой высокой категории. Он начал строительство, но переоценил свои возможности. Без постоянного вливания миллионов долларов проект заморозился. Тут и появился Багси! Предприниматель сначала не желал уступать территорию, но вскоре сообразил, что его упрямство может плохо кончиться, и сдался. Сигел решил назвать свое детище «Фламинго» – таким было прозвище его любовницы, голливудской старлетки Вирджинии Хилл. И началось создание «проекта века»!

Не прошло много времени, как деньги кончились и у Багси. А финансировала строительство мафия. Лански, Лучано и Кас-телло вложили в стройку 1,5 миллиона долларов, которые быстро возросли до сумасшедших по тем временам 6 миллионов. Не только из-за глобальных проектов Сигела, но и потому, что он, как выяснилось, «крысятничал» – по-тихому присваивал себе часть «общака». Подозрения главарей мафиози увеличились после того, как они узнали, что Вирджиния Хилл, и раньше перево-зившая «черный нал» в Европу для Аль Капоне, частенько ездит в Швейцарию, где посещает цюрихские банки. К тому же стало ясно, что как бизнесмен Багси гроша ломаного не стоит: одно дело – застрелить человека (Сигел стал наемным убийцей, когда ему едва исполнилось пятнадцать), совсем другое – отследить, как партнеры поставляют строительные материалы и насколько они качественные. За некоторые материалы не слишком честные подрядчики заставляли Багси платить по два раза… В общем, теперь только Лански, натура ностальгическая, сдерживал расправу «семьи» над Сигелом. Надолго ли?

Терпение мафии кончилось после торжественно открытия казино «Фламинго». Сигел обещал своим инвесторам, что произойдет это на Рождество 1946 года. Отель не был отстроен, но Багси все равно предусмотрел церемонию на 26 декабря. Специально для этого пригнали из Голливуда два лайнера со звездами: Лана Тернер, Джоан Кроуфорд, Кларк Фронтона… Но размещать их было негде, гостиницу-то не достроили. К тому же Сигел в присущей ему манере перебрал спиртного, а может – и наркотиков. Во время официального вечера он начал хамить тем из гостей, кто выигрывал в казино. Одну компанию даже выгнал прочь… Казино пришлось закрыть до завершения строительства, а судьба Бенджамина Сигела была окончательно решена.

Вечером 20 июня 1947 года киллер убил Багси через открытое окно в его доме свиданий с Хилл в Калифонии, когда он сидел на диване и читал газету. Из карабина было выпущено несколько пуль: одна, пройдя сквозь переносицу, выбила глаз, четыре другие прошили его тело – моментальная смерть! Убийство осталось нераскрытым, но по «почерку» все указывало на опытного киллера Эдди Каннизаро. На похоронах Парня с тараканами никого из его былых соратников не было, в том числе – и Лански. Ходили слухи, что Меир предупредил Вирджинию о готовящемся убийстве, поэтому она и уехала вовремя в Европу. «Босса боссов» можно понять: только Хилл знала шифры и коды банковских счетов Багси в Швейцарии, а таких людей надо беречь.

Расследование смерти Сигела, организованное специальной комиссией, ни к чему не привело. Основным свидетелем на нем выступала все та же Вирджиния Хилл. Она, развалившись в рос-кошной меховой шубе, говорила следователям только «Нет» и «Не знаю». На вопрос же, почему мафиози привлекали ее в свои дела и за что ценили, ответила с наивной непосредственностью:

– У меня непревзойденный талант классно делать минет.

…Нам неизвестно, как долго переживал Лански потерю друга детства, да и переживал ли вообще. Тем более, у него появилось то, что он назовет потом «делом жизни». 14 мая 1948 года Давид Бен-Гурион, белорусский соотечественник Меира, провозгласил создание независимого еврейского государства. Лански стал первым, кто начал поставлять оружие Израилю. Из портов Нью-Йорка и Нью-Джерси пошли корабли, которые везли в Хайфу купленное Меиром оружие, некогда поставлявшееся по ленд-лизу странам Антигитлеровской коалиции и вернувшееся после войны в Америку. Через всего одиннадцать минут после провозглашения государства Израиль Лански перевел на его счет часть своих средств и взял обязательство ежегодно передавать десять процентов собственных доходов в израильский бюджет.

Лански не имел в Америке банковских счетов, оружия при себе не носил и дома его не держал, мало пользовался телефоном и тщательно выбирал друзей. Все его дети были уважаемыми людьми – военными, преподавателями… ФБР утверждало, будто на счетах Меира хранились 300 миллионов долларов, но по документам он был почти нищим. В 50—60-е годы власти принялись отслеживать каждый его шаг, надеясь поймать Лански, если не на «уголовке», то хотя бы на коммерческих преступлениях. Тщетно! В ответ Меир организовал тайную съемку на конспиративной квартире бессменного шефа ФБР Эдварда Гувера и обвинил его в мужеложестве.

Это стало уже последней каплей!

В 1970 году Лански был вынужден уехать в Израиль, где его приняла лично Голда Меир. Все начиналось так хорошо, а потом пошло наперекосяк… У Лански была туристическая виза на два года, но стать гражданином Израиля он никак не мог из-за того, что подлежал выдаче Америке на основании вменяемых ему преступлений – действующий в Земле обетованной закон о возвращении отменяется, если человек запятнал себя криминальной деятельностью в стране исхода. Давление ФБР на Тель-Авив было невероятным: отправки американского оружия в Израиль в Вашингтоне поставили в прямую зависимость от выдачи Штатам Лански. И он сдался. Облетев полмира, где ни одна страна его не принимала, вновь оказался в Америке.

В аэропорту Рио-де-Жанейро Меира арестовали агенты ФБР и доставили в Штаты. Несколько месяцев длился в Майами процесс против Лански, обвиняемого властями в неуплате налогов. В итоге бывшего «босса боссов мафии» оправдали: никаких улик против него не обнаружили. Но лишили паспорта и права выезжать за пределы США.

Он поселился в Майами в кондоминиуме «Империал Хаус», на самой набережной. Скромный пенсионер, прогуливавшийся каждое утро с собакой вдоль океана по Коллинз-авеню, скончался 15 января 1983 года от рака легкого в госпитале «Маунт Синай», в кругу родных и близких. Последними словами, которые услышала от Меира Лански его жена, были:

– Отпусти меня! Отпусти!

Приехавшие к уходящему в мир иной отцу дети и Тедди, вторая жена Меира, удивленно переглянулись, не ожидая от Лански такого странного прощания.

А это был отрывок из апокрифической молитвы царя Манассии. Согласно Ветхому завету, он, грешивший всю жизнь, истово молился Богу и нашел спасение только перед смертью. За свое раскаяние он получил прощение, а род его – право править Иудеей… Впрочем, в Еврейской Библии текста этого нет как нет.

Что скрывалось за последними словами «хитрого Меира»? Обида на Израиль, столь грубо отвергнувший его? Раскаяние в совершенном за бурные годы? Или просто-напросто тягостная усталость от жизни старого, больного человека?

Заметки на полях

Жаргонное слово «мусор» для обозначения представителя закона является сегодня прямым оскорблением, за публичное его произнесение можно получить наказание. Однако оно вовсе не всегда звучало как оскорбление. Оно возникло еще в дореволюционной России и являлось всего лишь рабочей аббревиатурой сыскной полиции Москвы: Московский Уголовный Сыск – МУС. Сыскное отделение в Москве существовало с 1866 года, и его агенты так и представлялись: «МУСор Иванов», «МУСор Сидоров»…

После Февральской революции 1917 года МУС был расформирован. Появилась новая организация: Московский уголовный розыск. Но на слуху у граждан так и осталось МУС, и – соответственно – «мусор» для обозначения хранителя порядка.

В лексиконе это слово сохранилось еще и потому, что в преступной среде, жаргон который формировался на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, в значительной степени в Одессе, слово «мусор» уже существовало. На иврите «мосэр» (с ударением на второй слог) или «мусер» на идише обозначает доносчика, кляузника. Из еврейского воровского жаргона пришли, кстати, и многие другие слова, прижившиеся сперва в блатной «фене», а затем и в нашем общедоступном языке. Скажем, «ништяк» (хорошо), «бугор» (начальник), «фраер» (ненадежный человек), «шмон» (обыск) и другие. Не секрет, что в советской милиции и в российской полиции нередко пользовались и пользуются услугами осведомителей. Не удивительно, что слово «мосэр» превратилось в «мусор» и стало соотноситься и с самими представителями правопорядка.

«Мусору» есть и синоним, который тоже расценивается в наши дни как оскорбительный, хотя употребляется часто в разговорной речи. Это «мент». Слово происходит из польского языка. В Польше, входившей в состав Российской империи, тюремные надзиратели носили специальные плотные плащ-палатки. Их называли «ментиками». Постепенно название одежды перенесли на людей, ее носивших. Российской воровской среде оставалось лишь это слово позаимствовать, несколько его укоротив.

Глава 6

Первый русский рэкетир

Слово «рэкет» (от итальянского ricatto – «шантаж»), возникшее в Америке в двадцатых годах прошлого столетия, вошло в наш лексикон на рубеже восьмидесятых и девяностых. Но, кроме историков, мало кто знает, что систематическое вымогательство, принимающее формы организованной преступности с применением угроз, пыток и взятия заложников, практиковалось в России еще в начале восемнадцатого столетия. Связаны эти преступления с личностью Ваньки-Каина. Персонажа спорного, но по-своему легендарного. Летописцы российского преступного мира обычно создают его биографию на основе мемуаров самого Ваньки-Каина, написанных им на каторге. И – по большому счету – никто толком не знает, где в них правда, а где вымысел.

Ясно одно: похождения Ваньки-Каина ни в чем не уступают авантюрам самых прожженных зарубежных негодяев. Матвей Комаров, популярный русский писатель восемнадцатого столетия, создавший первое литературное описание приключений Каина, предварил свое сочинение словами:

«…Ныне любезные наши граждане… во чтении всякого рода книг упражняются, с которыми я, имея нередкое обхождение, слыхал, как некоторые из них молодые люди, читая переведенную с немецкого языка книгу о французском мошеннике Картуше, удивлялись мошенническим его делам, говоря притом, будто у нас в России как подобных ему мошенников, так и других приключений, достойных любопытного примечания, не бывало. Что не справедливо сие мнение, о том разумным и знающим дела своего отечества людям довольно известно, а прочим в доказательство скажу следующее. Когда Россия по географическому исчислению одна обширностью превосходит все европейские государства вместе совокупленные, то нельзя статься, чтоб в такой пространной империи не было таких же и приключений… Ибо натура всех людей равным образом на свет производит, как французов, немцев и прочих, и потому во всяком народе добродетельных и порочных людей сыщется довольно».

Назвать Ваньку-Каина «добродетельным» не решится на белом свете ни одна живая душа, а вот «порочным» – запросто.

В 1718 году в селе Ивашево Ростовского уезда у крепостного крестьянина купцов Филатьевых Осипа Павлова родился сын Ивашка, которому, понятное дело, по отцу дали фамилию Осипов (по другой версии, будущий вор родился в деревеньке Болгачиново на реке Суход).

Итак, будущего бандита звали Иваном Осиповым. Ему было на роду написано стать или землепашцем, как его предки, или пойти в рекруты, как его старший брат Порфирий. Но Ивашка принадлежал к породе везунчиков: купец Петр Филатьев, торговавший сибирской пушниной, решил «омоложать» свою челядь и взял Ивана в качестве прислуги в московскую усадьбу, находившуюся в Китай-городе, на Ильинке. Огромный город понравился пареньку. Но сколько соблазнов в Москве! Ивашка промытарился в челяди у купца четыре года и ударился в бега, предварительно прихватив с собой господское платье и большую сумму хозяйских денег. К тому времени парень, шустрый и жадный, сумел познакомиться с немалым числом московских «лихих людей». Один из них – Петр Романов Смирной по кличке Камчатка (видимо, он побывал уже на самой дальней российской каторге) – и поджидал семнадцатилетнего Ивана за воротами купеческого оазиса. Опытный Камчатка и стал наставником будущего московского бандита номер один.

Товарищи сделали своей базой развалины, оставшиеся на городской окраине после жуткого пожара в Москве в 1737 году. В ту пору Первопрестольная была самым опасным городом в империи. Особенно – зимой. Каждое утро на перекрестки – по-московски: «крестцы» – центра города под звон колоколов привозили на санях и сваливали в снег десятки трупов, для опознания погибших. По ночам «лихие люди», в другое время года «шалящие» в окрестных лесах, а зимой перебирающиеся поближе к теплу, в город, грабили купцов и торговцев, приезжающих на базары и ярмарки, «глушили» загулявших прохожих. Жили разбойники, порой со своими подругами – проститутками-маркитантками, – в пещерах, которые вырывали в заросших диким малинником откосах многочисленных рек и речушек. Отсюда и появилось в воровском арго слово «малина» для обозначения воровского схрона (по другой версии, «малина» – производное от «мелуна», в переводе с идиша – «ночлег»).

Не христианское это дело – кучковаться на пожарище. И Ивашка с Камчаткой примкнули к одной из орудующих в Белокаменной многочисленных воровских ватаг. Обосновалась она аккурат под Большим каменным мостом. Жизнью притона заправлял дворянин, опустившийся до вора и скупщика краденого, Степан Болховитинов. И вот незадача: едва пошли подельники на первое ограбление, как Ивана узнал на улице дворовый мужик купца Филатьева. Сгреб тщедушного Ивашку в охапку и поволок к хозяину. Тут Осипову все припомнили: и воровство, и, главное, наглость несусветную. Ведь мерзавец, грамотей чертов, уходя с добычей, написал на воротах: «Пей воду, как гусь, ешь хлеб, как свинья, а работай – черт, а не я».

Филатьев в гневе скомандовал воришку примерно наказать. Ивана посадили на цепь рядом с медведем, которого держали в усадьбе для забавы, и приказали топтыгина не кормить. Осипов прекрасно понимал, что при таком соседстве земные дни его сочтены. Но и на этот раз повезло: дворовая девушка, убиравшая в клетке зверя, – женщины всегда Ивашку любили, – кинув ему тайком кусок сырого мяса из медвежьего рациона, поведала домашние сплетни. Оказывается, на днях холопы Филатьева убили в пьяной драке караульного солдата и труп его сбросили в заброшенный колодец. Это был единственный, последний шанс спастись, понял Ивашка.

Едва слуги купца пришли поутру, чтобы по приказу хозяина искалечить Ивана (почуяв свежую кровь, медведь быстрее бы соседа сожрал), Осипов заорал: «Слово и дело!» Челядь растерялась и побежала к Филатьеву. Купец, за которым числилось немало грешков, обмер: он понимал, что после такой кодовой фразы люди Тайной канцелярии графа Салтыкова – так называемого «Стукалова приказа» – явятся к нему. А там уж как фортуна повернется: или арестуют самого доносчика за ложный навет, или тех, на кого он укажет, представив доказательства их вины. Замолчать донос, сокрыть его невозможно, это тяжкое преступление, причем – против государства. Сыскари залезли в старый колодец, нашли труп солдата, и оправдываться за расправу над государевым человеком пришлось уже непосредственно купцу. Как Филатьев из скандала выпутался, мы не знаем, а вот Ивашка вышел из тенет Тайной канцелярии свободным человеком. Более того – с «вольным письмом», дарованным ему за верный извет.

И вновь тут как тут Камчатка! В шайке, что из-под Большого Каменного моста рядом с Кремлем, Иван Осипов быстро становится одним из главных. (Трупы ограбленных сбрасывали в воду, отсюда и пошло выражение «концы в воду»). В Ивашке просыпается талант профессионального преступника. Наглый, изобретательный, умеющий преображаться, он мыслит нестандартно: придумывает такие кунштюки, на которые не способен никто, кроме него, находчивого до невероятности. Он не просто крадет, а делает это красиво!

Так, Ивашкину шайку однажды настигла погоня после ночного ограбления. Чтобы избавиться от улик, Иван приказал товарищам выбросить весь улов в глубокую лужу, которых было достаточно в тогдашней Москве. Стражи порядка, догнавшие злодеев, ничего у воров не обнаружили и ушли восвояси. А наутро горожане увидели богатую карету, которая застряла в той самой луже. Более того, у кареты отлетело колесо, и все вещи, бывшие в накренившейся повозке, вывалились в воду. Барыня, возмущенная безалаберностью лакеев, хлестала их по щекам, а они средь бела дня ныряли в грязь и доставали оттуда выпавшие ценности… Зеваки потешались над нежданным спектаклем, а Ивашка, стоя в сторонке, наблюдал, как его подельники возвращают себе награбленные трофеи. Еще мгновение – и починенный экипаж, угнанный Осиповым два часа назад, умчался с воровской добычей в неизвестном направлении.

А вот еще история. Ивашка задумал ограбление богатого гос-подского дома. Для этого требовалось предварительно выяснить, как войти в хоромы, как распланирован хозяйский двор и, главное, где хранится добро. И тогда Осипов превратил в разведчика… ворованную курицу! Запустил напуганную чуть ли не до смерти наседку во двор и принялся неуклюже ловить ее. Пока бегал и ползал за курицей на пузе по усадьбе, рассмотрел, что ему было нужно, обращая особое внимание на замки и засовы. Не прошло и двух суток, как дом был благополучно ограблен. Вынесли всю «казенку» – глухую комнату для хранения добра, – непонятно как лиходеями обнаруженную.

Со временем Ивашка стал авторитетом среди московских воров. Начав сначала с ограблений с верным другом Камчаткой, Иван решил перейти на карманные кражи – примкнул к ватаге лучшего московского карманника Сашки по кличке Мыза. В компанию также вошли Кувай, Легаст, Жузла… Ванька стал «мошенником» – карманным вором: от слова «мошна» – мешочек для хранения денег. «Щипал» обывателей на переправах через Москву-реку, на торжищах и ярмарках. И тут случилась незадача: Ивашку задержали с поличным. Он вновь выкрутился, братья-разбойники скинулись и выкупили Осипова. Однако вся шайка оказалась «засвеченной», надо было срочно менять диспозицию. И Камчатка с Иваном рванули на Волгу, сначала в Нижний Новгород с его богатыми ярмарками, а потом вступили в банду атамана Михаила Зари.

Такого крутого поворота судьбы даже Иван Осипов не ожидал. Разбойники жили в лесу, в землянках, в голоде и в холоде. Когда же выходили на добычу, грабили всех подряд и старались свидетелей не оставлять. Ивашка был вором на доверии, карманным щипачем, грабителем – кем угодно, но только не «убивцей». Вынужденный несколько раз сходить на «мокрые» дела, он понял, что надо с бандитизмом кончать. Тем более что «батьку Зарю» и его опричников, крепко наследивших в Поволжье и проливших реки крови, власти обложили со всех сторон. После очередного боя бандитов со стражами порядка Иван сбежал в Москву, где ему в который раз улыбнулась Фортуна.

Новая императрица Елизавета Петровна, придя к власти в 1741 году, подписала указ по которому все дела, закончившиеся вынесением смертного приговора, были переданы на рассмотрение в Сенат. Здравствуй, новая жизнь! Иван Осипов с высоко поднятой головой явился 28 декабря в Сыскной приказ и в «покаянной челобитной» предложил свои услуги для борьбы с преступностью. Дескать, он, по-христиански раскаиваясь в бесчисленных своих преступлениях, просит власти дать ему шанс «ко исправлению» и «во искупление» содеянных им злодейств – и готов выдать полиции своих товарищей. Князю Якову Кропоткину, главному судье Сыскного приказа, идея Ивашки понравилась, но чиновник не очень-то поверил в повинную вора и предложил ему на деле доказать «верность Государыне Императрице». Осипов согласился и привел солдат к пещере в Зарядье. В ней был задержан вор Алексей Соловьев.

Любопытно, что арестован он был, когда при свете огарка составлял список известных ему московских злодеев, включая и Осипова. Скорее всего, Соловей готовился явиться с повинной, однако Иван его опередил. Арест Соловьева представили в приказе как задержание «отъявленного злодея», на самом деле он был лишь воришкой, кравшим зипуны и портянки в московских банях.

Заметки на полях

Сыскной приказ, главный следственный орган тогдашней Москвы, отвечал за ведение татийных[15], разбойных и убийственных дел и вынесение приговоров. Он занимал целый квартал на нынешнем Васильевском спуске, на не сохранившейся сегодня Москворецкой улице. Преступники, пойманные городской Полицмейстерской канцелярией, приводились в приказ для проведения следствия, вынесения решения и назначения наказания, оттуда их и отправляли на каторгу. На небольшой территории приказа (всего 30 саженей[16] в длину и 20 – в ширину) одновременно могли находиться до шестисот (!) «колодников». Так по традиции называли заключенных, хотя вместо деревянных колодок уже использовали ручные и ножные кандалы. А также – до полусотни чиновников и более ста караульных солдат и офицеров. На государственном обеспечении состояли лишь те арестанты, кто проходил по государственным, особо важным, делам. Обвиняемые в частном порядке питались за счет заявителей. Прочие просили на пропитание на центральных улицах – с исполосованными плетьми спинами, в окровавленных рубахах, в кандалах, закованные попарно «двушейной цепью» и в сопровождении караульных. Приказ перевели на окраину, в Калужский житный дом, только в 1750 году, где тюрьма просуществовала до 1785 года. До тех пор, пока не была возведена Бутырка.

Ивану Осипову поверили и выделили ему наряд из трех служивых: «Доносителю Каину велено дать для сыску воров и разбойников гарнизонных солдат». Эксперимент Сыскного приказа удался на славу. За короткий срок перевертыш Ивашка «сдал» властям до двух сотен коллег по лихому ремеслу, а позднее – еще за сто. Тогда-то и появилась его кличка: Ванька-Каин. Напомню, Каин – первый рожденный на Земле человек. Имя Каин стало нарицательным для злобного, завистливого субъекта, способного на любую подлость по отношению к самым близким людям. Осипова сделали официальным «доносителем» Сыскного приказа. А Ванька-Каин зачищал одну «малину» за другой, одни названия этих оврагов говорили о многом: Страшный, Бедовый, Греховный… С военной командой он вынюхивал врагов по притонам и постоялым дворам, получая за свои труды весомые премии.

Пошли к нему в руки деньги, и немалые. Каин обзаводится собственным выездом, скупает «чужеземные мебеля». Ставит иконы в золотых окладах, приобретает парсуну[17] Петра Великого… Модное платье, парик по моде, дорогущий перстень с настоящим алмазом, выигранный в карты у отставного аудитора флота… И даже редчайшая по тем временам бильярдная. На праздники устраивались такие гуляния, что поглазеть на них собиралась вся Первопрестольная. Скажем, на масленицу Ванька соорудил «позади Мытного двора снеговую гору, украся оную елками, можжевельником, статуями, и в некоторых местах обвешал красными сукнами, на которую во всю ту неделю собиралось для катания премножество народа, и происходили разные веселости…». Гору эту назвали, естественно, Каиновой.

Хороший организатор, Ванька-Каин нанял в Зарядье дом, где устроил собственную контору. В ней спали и столовались приписанные к тому, кого начали называть во властных сферах «главным московским сыщиком», солдаты, прозванные в народе «Каиновой командой». Здесь Ваньку-Каина посещали чиновники, секретные агенты, многочисленные просители… В подвале содержали пойманных Ивашкой преступников, судьбу которых зачастую решал он сам. Параллельно была организована игра в кости и в карты, большим любителем которых он являлся. Жалобы на Ваньку-Каина, развернувшего преступную деятельность буквально в версте от Кремля, текли во властные структуры ручейком, но он объяснял кляузы происками врагов. Слишком ценным сотрудником стал вчерашний вор. Невероятно: в 1744 году деятельность оборотня на пять лет была защищена… особым сенатским указом! Властям предписывалось в обязанность оказывать Каину всякое содействие. «Каину в поимке злодеев обид не чинить и напрасно на него не клеветать». Ванька-Каин превратился в неприкасаемого. С этой охранной грамотой он сделался некоронованным королем криминальной Москвы.

Ванька-Каин был изощренным дипломатом. Прежде всего старался угодить сильным мира сего. Скажем, у приближенной к власти персоны сбежавшие лакеи украли дорогую ему памятную вещицу. Полиция медлительна и формальна, а он, Ванька, действует безотлагательно. Имеет первую информацию благодаря созданной им целой армии мелких жуликов, барыг, шулеров… Каин знает, что, где и как перепродают на барахолках. Ему по плечу любые сыскные работы. Хотите найти беглых крестьян, укрывшихся в Москве? Пожалуйста! Вам нужно собрать компромат на купца-конкурента? И это мы можем… Однажды обнаружилось, что к преступлению причастен Камчатка, когда-то задушевный друг, но Каин и его арестовал, пытал, самолично бил кнутом и отправил на каторгу. За семь лет пребывания в приказе Ванька доставил туда восемь сотен преступников разного ранга.

Каин ввел на любую услугу специальный прейскурант. Пойманные им лиходеи получали свободу за определенную мзду. Но главной статьей дохода Ваньки стал рэкет. Слова такого на Руси еще не существовало, но явление было и процветало. Негодяй специализировался на шантаже торговцев из числа старообрядцев, считавшихся в империи людьми второй категории. Каин мог взять в заложники богатых старообрядцев, даже пытать их и отпускать после получения от родственников весомого выкупа. То же самое делал и с христоверами, так называемыми «хлыстами». Ванька знал все о всех. И о торговцах, не плативших налогов с оборота, и о производителях спиртного, торговавших халтурной водкой, и об иностранных негоциантах, приехавших в Белокаменную… Периодически устраивал «инспекции» на рынках, больше похожие на бандитские налеты. Для этого создал собственную банду из отъявленных душегубов с большой дороги. «Старая гвардия», люди проверенные: Шинкарка, Баран, Чижик, Монах, Волк, Тулья… Навскидку человек сорок. Начал «крышевать» торговцев на рынках, мануфактуры купцов.

Сколько веревочке не виться, а кончику, как известно, быть. Погорел Ванька на любви к «слабому полу». Большой ценитель клубнички, Каин соблазнил пятнадцатилетнюю Аграфену, дочь некоего Федора Тарасова Зевакина. Похитил девушку для «плотских утех» и убил потом, спрятав труп с концами. Этого можно было бы и не заметить, учитывая знаменитость Ваньки в Москве, но несчастный отец юной красавицы, отставной солдат – в России таких людей, отличившихся на ратном поприще, ценили – обратился с жалобой напрямую к генералу-полицмейстеру Санкт-Петербурга Алексею Даниловичу Татищеву, который с тайной миссией императрицы оказался в Москве. Любимец царицы и толковый администратор, тот давно скептически наблюдал за деятельностью московского Сыскного приказа и императрице об этом докладывал: «С ворьем надо разобраться!». В 1749 году Татищев лично занялся делом Осипова.

Алексей Данилович, старый служака, был всегда скор на расправу. Самым надежным методом борьбы с преступностью считал клеймение лица. Однажды его спросили:

– А что делать с клеймом, если человек раскаялся и исправился? Как он будет всю жизнь носить надпись «ВОР»?

Татищев мгновенно ответил:

– Тогда надо выжечь перед словом «ВОР» еще две буквы: «Н» и «Е».

Допросив нескольких задержанных московских воров и мошенников, Татищев, бывший денщиком еще у Петра Великого и подчинявшийся непосредственно его дочери-императрице, решил разогнать московский Сыскной приказ. И для начала арестовал Ваньку. Попав за решетку, тот прибегнул к старому, некогда проверенному им приему – крикнул: «Слово и дело!» Но весьма быстро выяснилось, что доносить ему нечего. И без него было ясно, что Ваньке покровительствовал коррумпированный им почти в полном составе Сыскной приказ. И тогда, чтобы спасти свою шкуру, Каин пошел сдавать одного за другим московских чиновников. Но отнюдь не разжалобил этим Татищева, тем более что московским функционерам никакого доверия с его стороны больше не было, и императрица Елизавета учредила особую комиссию по расследованию сего дела. Ее сформировали из представителей Юстиц-коллегии, Вотчинной коллегии, Канцелярии конфискации и других санкт-петербургских ведомств.

«При Сыскном приказе для сыску воров и разбойников доноситель Иван Каин под видом искоренения таковых злодеев чинил в Москве многие воровства, и разбои, и многие грабежи, и, сверх того, здешним многим же обывателем только для одних своих прибытков немалые разорении и нападки», – сообщал Елизавете Петровне генерал-полицмейстер.

Следователи, специально прибывшие из северной столицы, выяснили, что Ванька-Каин, вылавливая преступников мелких, покровительствовал крупным. Что серия московских пожаров, состоявшихся в 1748 году, была организована его доверенными лицами, которые при тушении огня занимались циничными грабежами. Что Осипов под видом разоблачения злодеев нередко обирал состоятельных честных людей, после чего делился прибытком с чиновниками Сыска… Практически все они находились у вора-рецидивиста на содержании. Взятки и подарки из числа воровских конфискатов получали от него и в московской полиции, и в Раскольничьей комиссии, занимавшейся старообрядцами, и даже в канцелярии Сената…

В ответ на доклады Татищева в московском сыскном приказе потребовали, чтобы ему предоставили Ваньку-Каина для «допроса с пристрастием» и более детального рассмотрения дела. Татищев отказал в просьбе: прекрасно понимал, что при таком раскладе негодяй не протянет в камере и двух часов – Осипов слишком много знал. В ответ на это генерал взял под стражу наиболее видных чиновников и усилил вдвое охрану Каина. Впрочем, отдать под суд покровителей Ваньки Татищеву не удалось. Все взяточники хором утверждали, что ничего знать не знали и слухом не слыхивали о преступлениях Каина. Если же и принимали от него подарки, то это были сущие безделицы. Чепуха несусветная: чепчики, зонты, перчатки… Татищев вынужден был ограничиться тем, что уволил лишь наиболее одиозных функционеров-подельников вора.

Россия такого уголовного скандала ранее никогда не знала. Шесть лет продолжалось расследование дела Ваньки-Каина. Летом 1755 года ему вынесли смертный приговор. Все в Москве гадали, что это будет: усечение головы, четвертование или колесование? Но Елизавета Великая и тут не изменила себе. При восшествии на престол царица дала публичный обет не подписывать смертных приговоров. Вместо этого на Каина «навели красоту»: били кнутом, вырвали ноздри, выжгли на лбу «В», на левой щеке «О», а на правой «Р». После чего, заковав в кандалы, отправили его «в тяжкую работу» на вечную каторгу в Рогервик, ныне эстонский город Палдиски.

И в бараке Каин сумел устроиться с комфортом. Непонятно каким образом умудрившийся сохранить часть ворованных денег, Ванька чухонский дикий камень не долбил и на мол к морю его на тачке не возил, а жил сытно-пьяно в каморке, выгороженной в казарме. Отдельно от арестантских шконок. Пользовался авторитетом у ссыльных и занимался в основном написанием (или, точнее, надиктовыванием, ведь вор был неграмотным) мемуаров.

Жизнеописание Ваньки-Каина почти на целый век стало для поклонников лубковых повествований примером воровских приключений и безудержного удальства. Первоначально появился в 1777 году рассказ «О Ваньке-Каине, славном воре и мошеннике, краткая повесть». Надо сказать, забавный, но малограмотный рассказ. Потом было немало других произведений, посвященных Ваньке-Каину, сгинувшему после Эстляндии в Сибири. В большинстве из них, написанных уважаемыми литераторами, он выступает не только как сыщик-грабитель, но и как благородный герой, настоящий добрый молодец, говорящий байками-прибаутками, никогда не унывающий. Не то Робин Гуд, не то Соловей-разбойник с его Каиновыми песнями, ставшими народными: «Не шуми, мати, зеленая дубравушка…».

В реальной жизни, думается мне, было совершенно иначе. Впрочем, сейчас все равно не узнаем.

Страницы истории

ЗЕКИ

Обозначение «з/к», использовавшееся широко в казенных документах СССР в 20—50-х годах, этимологически восходит к определению «заключенный каналоармеец», но ни в коем случае не «заключенный красноармеец», как утверждают в некоторых источниках. Оно появилось во время строительства «полосатыми комсомольцами» Беломорско-Балтийского канала. Вот и получилось: «зек». Таково название узников сначала сталинского СССР, а затем – и всех заключенных советской исправительно-трудовой системы.

Есть версия о том, что творцом термина «зек» стал Лазарь Коган, заместитель начальника ГУЛАГ (расстрелян в 1939 году). В марте 1932 года во время посещения Беломорстроя Анастасом Микояном, соратником всех советских вождей вплоть до Юрия Андропова, а тогда кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП (б), Коган якобы сказал ему о заключенных:

– Товарищ Микоян, как их называть?.. Вот я придумал слово «каналоармеец». Как вы смотрите?

– Что ж, это правильно. Они у вас каналоармейцы, – согласился Микоян.

Об этом пишет и писатель Георгий Владимов в сноске к повести «Верный Руслан», опубликованной в 1975 г. в эмигрантском журнале «Грани», который выходил в Германии.

Состоялся ли этот диалог на самом деле? По большому счету не имеет значения. Главное, что термин остался и закрепился в языке. Правда, некоторые языковеды видят в нем ссылку на иврит. Ведь на языке еврейского Писания «зек» означает «оковы, кандалы».

Как бы мне хотелось, чтобы понятие «зек» во всех его ипостасях исчезло из нашего современного тезауруса и осталось бы лишь в грустном советском эпосе.

Слушай, Волга-река!

Если рядом с з/к

Днем и ночью на стройке чекисты –

Это значит – рука

У рабочих крепка,

Значит, в ОГПУ – коммунисты.

Глава 7

Магдалена – богиня Смерть

Если ты не в состоянии заработать честным путем, создай собственную секту. Этой истине следовали многие авантюристы, старавшиеся обрести большие деньги любыми способами. И самым страшным из этих существ, опьяненных безграничной властью, легкой добычей и теплой кровью, в 60-х годах прошлого века была мексиканка Магдалена Солис.

– Мать-Земля, явись нам и одари твоих слуг силой! – Каэтано Эрнандес взмахнул рукой, и из горы пошел густой цветной дым.

– Мать Жизни, скажи твоим слугам, как им спастись и стать счастливыми! – Сантос Эрнандес вскинул над головой руки, и вспыхнуло перед людьми яркое пламя.

– Мать Смерти, открой твоим слугам свои тайны, дабы осчастливить нас вечной жизнью! – Эрнандес пали на колени, и из темноты, дыма и тумана возникла в ореоле света она: единственная, неповторимая, всемогущая богиня Коатликуэ! На голове ее извивались две змеи, показывая острые клыки, юбка была сплетена из змей, сверкающих при свете факелов…

Крестьяне-пеоны пали ниц.

– Коатликуэ – Мать божеств, Великая Мать! Коатликуэ – Богиня-Змея[18]!

Сантос и Каэтано довольно переглянулись: и здорово же они придумали с этой девкой! Теперь оставалось только стричь купоны с деревенских дурачков.

…Братья Эрнандес нигде не работали, да и никогда не собирались этого делать. Подрабатывали, бывало. Вышибалами в казино, рабочими на манеже в цирке, гарсонами в кафе… Больше подворовывали, дурили американских туристов в игре в наперстки и карты, показывали зевакам на улице простейшие фокусы, на которые был большой мастак Каэтано. А что остается делать, когда в Мексике миллионы «мучачос» не имеют работы? Податься через мутные воды Рио-Гранде в Штаты, чтобы унизительно существовать в лагере для потных беженцев, «эспальдас мохадас» – «мокрых спин» – где-нибудь в Техасе или в Нью-Мексико? Нет, это не для них.

В Мехико-Сити, гигантском мегаполисе, братья, давно имевшие, мягко говоря, сложные отношения с полицией, искать счастья не решились, там и без них народу уйма, и все хотят легких денег. Сантос и Каэтано предпочли отправиться на старом «форде» по сельской глубинке. От Монтеррея, не зря прозванного Городом гор, поехали в настоящие горы. Набрели в замкнутой между горными хребтами долине на забытую Богом деревню под добрым названием Йерба-буэна – Хорошие травы. Когда-то по этим местам кочевали индейцы-коавильтеки, занимавшиеся охотой и собирательством. Сейчас же тут жили их забитые потомки, выращивали бобы и кукурузу, выпасали коз. Жалкий, нищий народ! Когда-то они жрали муравьиные яйца, сгнившую древесину, пауков и олений помет, а теперь…

– Тьфу, надо валить из этой клоаки! – только и вырвалось у Сантоса, брезгливо взиравшего на пыльную, каменистую дорогу и бедные жилища пеонов, бегущие вереницей за окном «форда». – Ловить нам здесь нечего.

– Ты прав, омбре[19], – согласно кивнул Каэтано. – Впрочем, не спеши, постой! Смотри-ка: это что за забавная цацка?

Он показал брату на вырезанную из дерева фигурку, прикрепленную к стене одного из крестьянских домов: самодельная, грубо раскрашенная, потрескавшаяся от времени поделка изображала не то женщину, не то змею.

Братья остановили машину у дороги и зашли в хижину. Грязные, смуглые дети играли в камешки у горящего очага, там же сидела старая индианка и мяла в глиняной плошке какие-то зерна.

– Ола! Добрый день, сеньора… Мы – ученые из Монтеррея, исследуем историю индейских племен. Что за интересная статуэтка у двери вашего дома?

Женщина подняла голову и медленно заговорила:

– Ее сделал еще мой дед, давным-давно. Это наша богиня: великая Коатликуэ. Женщина-змея, наша мать и покровительница. Она покинула «квема», местный народ, после того, как сюда пришли белые люди… Мой дед говорил, что она обязательно должна к нам вернуться… Но сегодня мне кажется, она никогда больше не придет.

– Вот оно как? – и глазом не моргнул Сантос, слышавший раньше об индейских преданиях, но ни о какой Коатликуэ и понятия не имевший. – Ты ошибаешься, сестра… Верь мне: великая Богиня-змея скоро вернется к вам. Очень скоро! Так и скажи всем в пуэбло[20].

– Ты что там ей ляпнул? – удивился Каэтано, когда Эрнандесы садились в машину.

– Так надо… Представь, что мы сможем сделать с этими людьми, если их богиня и в самом деле вернется. А пока мы возвращаемся в Монтеррей! Ты не поверишь, эрмано[21]: есть идея! Миллионерами мы в этой дыре, конечно, не станем, зато что-нибудь да заработаем.

Братья Эрнандес уезжали из деревни Хороших трав довольными. Им оставалось лишь вернуть индейцам сказку. А значит – пробудить в бедных, замученных жизнью людях мечту, возродить в них надежду на счастье, богатство, да и просто на сытую жизнь. Что наша жизнь, если не череда мифов? В конце концов отличие мифа от правды состоит лишь в том, что правда людьми забывается, а миф остается жить. И – порой надолго.

В Городе гор Каэтано и Сантос первым делом зашли в китайскую лавку, торгующую помимо всякой полезной дребедени фейерверками и хлопушками. Накупили огнеопасной чепухи, обычно расходящейся лихо на Рождество, и сверкающих побрякушек-ужастиков: змей, лягушек, скорпионов… Заглянули в Монтеррее в книжный магазин, где приобрели пособие по изготовлению дури из местных кактусов семейства лофофоров (книги Карлоса Кастанеды тогда еще не были напечатаны). И с абсолютно чистой совестью отправились в квартал «красных фонарей». Надо же им, в конце концов, порезвиться немного с местными «зоррас»[22]. К тому же нужно было встретиться там с давним приятелем Сантоса – Элеазаром Солисом.

Этот парень тоже не слыл примерным трудягой, он занимался, можно сказать, семейным бизнесом: был сутенером своей младшей сестры. Из-за нее-то у Элеазара и возникли в последнее время серьезные «терки» с полицией. Дело в том, что Магдалене Солис едва исполнилось шестнадцать, а проституция в Мексике разрешена только в том случае, если на панели выступает совершеннолетняя жрица любви. На первый раз инспектор из службы нравов полиции Магдалену простил, но пригрозил, что при повторном аресте ее мигом отправят за решетку, а заодно с ней – и братца-сводника… Девицу срочно надо было пристраивать к какому-нибудь серьезному делу. И братья сходу рассказали Элеазару Солису об «идее на миллион» в Йерба-буэна.

– Зайдем с простого, – предложил Каэтано. – Для начала мы с Сантосом вернемся в Йерба-буэна и расскажем живущим там лохам о кладах, якобы хранящихся в местных горах.

– Каких кладах? – обалдел Солис.

– Какая разница, карамба! Скажем, что это спрятанные сокровища древних инков и что мы знаем, как их найти…

Элеазар аж дыхание затаил, еще толком не понимая, что Эрнандес несет полную чушь. И кладов никаких в горах и в помине не существовало, и инки жили когда-то на совсем другом континенте – в Южной Америке, в Перу. А Каэтано, увлекшийся бредовой идеей брата, продолжал:

– Главное – запустить слух о горных пещерах, тайну которых знаем только мы – великие посвященные. Нам – и только нам – дана власть открыть ход в потусторонний мир. Он, видишь ли, на самом деле «мир живой», а мы сейчас живем лишь в «мире мертвом».

– Ничего толком не понял, – заморгал Элеазар. – Кто живой, кто мертвый… Пещеры-то тут при чем?

– В том-то и дело! В них инки зарыли немереные сокровища, которые и сделают индейцев счастливыми и богатыми. Неужто не понял до сих пор? А у нас есть доступ к кладу! Ибо мы являемся единственными потомками древнего народа, укрывшего когда-то от испанцев сокровища инков в горах.

– Понял, понял… Лихо ты закрутил! А зачем нам, к черту, эти крестьяне? У них живот от голода к спине подвязан.

– Ради красивой сказки они отдадут нам все, что у них есть. Дома, скот и детей своих продадут!.. Мы убедим их, что без щед-рых подношений древние боги не воскреснут и не обрастут плотью. Не вернутся к ним… Ясно? Для этого нам и нужна твоя сестра. Правда ли, что она подрабатывает как гадалка и медиум? Разговаривает с душами умерших?

– Магдалена? Все это правда… Но никак не врублюсь: она-то тут при чем?..

В общем, подельники достигли договоренности, что совместными усилиями закатят в окрестностях Йерба-буэна целый спектакль. Причем с пиротехническими эффектами и на всякий случай – пусть будет что-то от настоящей религии! – с воскурением ладана.

…В условленный час Эрнандесы, забившие уши пеонам россказнями о «горном чуде», собрали всех обитателей деревни у заброшенной пещеры в горах. И братья-ловкачи, и Элеазар были разодеты в дикие костюмы с множеством перьев и ракушек-побрякушек, которые должны были – согласно их представлениям – соответствовать нарядам и обрядам древних индейских жрецов. Вокруг «священного костра» раздали бутылки с забористым напитком, изготовленным предприимчивыми братьями из местной, произрастающей в горах, наркоты – и начались танцы с бубнами. Задымились купленные Эрнандесами в Монтеррее китайские поджиги, заранее спрятанные в камнях. Грохнул фейерверк – и в клубах дыма возникла из пещеры, словно из загробного мира, она: великая богиня-змея Коатликуэ!

Труды Сантоса и Каэтано, прочесавших в Монтеррее городскую библиотеку, не пропали зря. Они, сделав из энциклопедии необходимые выписки, не одну неделю потратили на то, чтобы объяснить потом сельским дикарям, какое счастье спешит к ним навстречу в Йерба-буэна. Сама Коатликуэ, прародительница Всего! Однажды она нашла белые перья и забеременела, поместив их себе на грудь. Когда другие боги, ее чванливые и трусливые дети, узнали о беременности великой богини, поклялись убить Коатликуэ, чтобы новый ее ребенок не сверг их. Только ее любимая дочь Койольшауки – Богиня Луны – отказалась предавать свою прародительницу и предупредила мать о подлом замысле вероломных потомков. За это Бог Солнца, тиран и злодей, отрубил Койольшауки голову. В беспробудном горе, Коатликуэ поместила ясную голову своей единственной верной дочери на небо…

Абракадабра, конечно. Однако индейцы поверили в сказку. Тем более что перед ними, «обдолбанными» по полной программе, появилась из огня и тьмы фигура женщины в блесках и змеиных шкурках.

– Милагро! Чудо!

Магдалена Солис – а это была малолетняя жрица любви! – прекрасно справилась с ролью. Она, обвешанная, как рождественская елка шарами и сосульками, дешевыми безделушками в форме змей, вскинула над головой руки с высушенными гадючьими головами и принялась вещать громовым голосом:

– Коатликуэ пришла к вам, дети мои, когда вам наступила пора предстать лицом к лицу с собственной скорбью… Коатликуэ скажет вам, грешники, что не существует места ни на земле, ни на небе, чтобы спрятаться от нее… Только щедрый дар, который будет вручен великой Коатликуэ, спасет вас от боли и горя… Да будет скупой среди вас жестоко покаран трижды!

Не трудно догадаться, что все накопления крестьян скоро оказались в руках братьев Эрнандес, надо сказать, удивленных такой пророческой прытью начинающей проститутки. Но радоваться им было еще очень рано.

– Дары принадлежат мне, – решительно заявила братьям-мошенникам Магдалена. – Я – богиня Коатликуэ, могущественная и жестокая.

– Да ты, девка, видать, с ума сошла! – взвился Каэтано. И осекся, увидев Элеазара с пистолетом и двух крестьян рядом с ним с охотничьими ружьями.

Точки над «i» скоро расставила Магдалена.

– Мне стоит лишь пальцем шевельнуть – и мои слуги разорвут вас на части! Коатликуэ дана высшая власть над земным и небесным мирами, и никому не спрятаться от скорби великой богини…

Магдалена Солис, поверившая в свою божественную сущность, очень быстро сделалась единоличной госпожой в поселке Хороших трав. Неграмотные селяне потеряли голову от обещаний авантюристки, сопровождаемых раздачей наркотиков и шумным, красочным ритуалом, а она сама – от безграничной власти и полной безнаказанности. «Богоподобному существу» потребовались со временем не только дары и слепое поклонение, но и жертвоприношения. Поначалу это были свиньи, собаки и куры, затем – люди.

Первым был умерщвлен в ходе витиеватого ритуала молодой парень, который собрался без разрешения Магдалены-Коатликуэ поехать в город. Солис заставила крестьян привязать несчастного, опутанного веревками, к столбу: «Распять его! Распять!» После чего ему вскрыли шейную артерию и наполнили теплой кровью «священный кубок». Магдалена первой отпила, затем пустила чашу по кругу. Когда все участники церемонии допили до дна, рассекла грудь у еще живого человека, вынула сердце и под горячечное биение в бубны съела его на глазах у всех.

– Вы оба – придурки, – заявила вечером Магдалена брать-ям Эрнандесам. – Вы даже не представляете, что инки тут никогда не жили. Мы, мексиканцы, – потомки ацтеков и будем следовать их древним ритуалам. В том числе – и поеданию сердца приговоренного к смерти.

– И кто же будет приговаривать? – не без издевки спросил Каэтано.

– Богиня Смерти, значит – я! – отрезала Магдалена и взглянула на Эрнандеса так, что он понял: еще чуть-чуть – и в следующий раз будет съедено именно его сердце.

Струйки холодного пота потекли вдоль позвоночника у Каэтано и Сантоса. Братья поняли, что «попали» по-крупному. Назад никакого пути уже не оставалось. Они оказались заложниками маньячки, верящей в людоедскую реинкарнацию, готовой на все, лишь бы сохранить свою власть над одурманенными ею людьми, которых превратили в соучастников смертельного преступления. В зомби! То, что было задумано Эрнандесами как примитивная финансовая афера, воплотилось, впрочем, не без их непосредственного участия, в садистскую, кровавую секту. И сбежать из нее теперь практически невозможно: Магдалена-Коатликуэ окружила себя личной вооруженной охраной и с особой жестокостью расправлялась со смельчаками. Пойманного несчастного сначала долго и показательно мучили, пытали огнем, резали кожу в лоскутья, а затем пили по кругу его кровь…

И вот, что самое удивительное: крестьяне, еще вчера тихие, подавленные нищетой пеоны, мгновенно втянулись в кровожадный круговорот. Словно варварский, дикий ритуал, заваренный на наркотиках, давным-давно, в прежней жизни, был им родным и близким. Или так заговорили в их сердцах далекие и страшные предки-ацтеки?

А Магдалена, как дикий одуревший от крови зверь, органично вошла в роль жестокой Коатликуэ.

– Взгляните на небо: убывает Луна. Жертва требуется ожившей великой богине для священного пространства!.. Выпейте, дети мои, магического напитка и ощутите сердцем боль и скорбь… Сердце грешника, нетвердого в нашей вере, требуется нам для исцеления…

В мае 1963 года четырнадцатилетний Себастьян Герреро, бездомный подросток, блуждавший по штату Нуэво-Леон в поисках работы и пропитания, забрел в далекие горы. Уставший от трудного перехода паренек решил заночевать в пещере. Ближе к полночи почувствовал, что пахнет ладаном, дымком душистых трав и еще чем-то ему неизвестным. Каков же был его ужас, когда, проснувшись, он увидел в свете факелов, как у подножия горы у человека, привязанного к столбу, вырывают сердце. Вырезают и едят! И кровь несчастного пьют, передавая чашу по кругу!..

Себастьян затаился, как мышонок. Дождался, пока вампиры разойдутся, и рванул из последних сил в поселок Вилла Гран, где находилось ближайшее отделение полиции. Там с круг-лыми от ужаса глазами рассказал об увиденном: и о богине Смерти с ее ритуальным кинжалом, и о крестьянах-вампирах, и о вырванном из груди живого человека еще пульсирующем сердце…

Полицейские, отпускавшие во время рассказа соленые шуточки, смеялись от души: паренек явно обкурился какой-то дури. Но Герреро настаивал на своем и, чтобы доказать рассказанное, попросил отправить вместе с ним в Йерба-буэна кого-то из полицейских. Так и поступили.

– Ты совсем заврался, мучачо! Я докажу тебе, что вампиров не существует. Они тебе просто приснились, – сказал сержант Луис Мартинес, садясь вместе с Себастьяном в полицейский джип.

Сержант Мартинес поехал вместе с Себастьяном Герреро в Йерба-буэна, и оба пропали. Получается, не судьба: легкомысленный полицейский и маленький бродяжка явились к злосчастной пещере в горах как раз тогда, когда Магдалена-Коатликуэ проводила в очередной раз свою кровавую тризну. На этот раз людоеды полакомились сразу тремя сердцами, запиваемыми кровью. К Каэтано Эрнандесу на распятии присоединились сержант Мартинес и бедный Герреро.

Полицейские в Вилла Гран очнулись лишь три дня спустя: это не порядок, что Мартинес не вернулся в участок. Тогда целый наряд жандармов был послан в деревню сектантов-вампиров, где полицейских встретили огнем из охотничьих ружей. Пришлось вызывать солдат… 31 мая 1963 года штурм Йерба-буэна закончился победой доблестной мексиканской армии. В пещере нашли обескровленные, со вскрытыми грудными клетками тела Луиса Мартинеса и Себастьяна Герреро. А рядом – еще трупы-трупы-трупы… Общим числом их обнаружили шесть. Были ли и другие погибшие? Это так и не выяснили. По предположениям мексиканских журналистов, Магдалена и ее фанатики съели четырнадцать человек.

Инициаторов кровавого буйства окружили в одном из крес-тьянских домов. Сантос Эрнандес отстреливался до последнего патрона, а потом попытался убежать. Его убил полицейский. Брат и сестра Солис сдались без сопротивления.

Суд над Магдаленой, возомнившей себя кровожадной людоедкой Коатликуэ, стал главной уголовной сенсацией Мексики начала шестидесятых.

Вместе с Солисами на скамье подсудимых оказались и крестьяне из Йерба-буэна, арестованные полицейскими в ходе их запоздалого рейда. Несколько десятков пеонов были привлечены трибуналом к тому же в качестве свидетелей. И ни один из присутствующих на процессе – ни судьи, ни журналисты, ни присяжные заседатели – не представляли того, что произойдет: никто из обитателей деревни вампиров не дал показаний против Магдалены и ее брата. Абсолютно никто!

Ацтекскую псевдобогиню и Элеазара осудили лишь за очевидные убийства полицейского Луиса Мартинеса и бедного бродяжки Себастьяна Герреро. И все… Магдалену и Элеазара Солис приговорили к пятидесяти годам тюремного заключения. А нескольких жителей Йерба-буэна, сознавшихся в убийстве шести человек, – к тридцати годам за решеткой.

Если прибегнуть к сухой математике, срок заключения Магдалены Солис должен был закончиться в 2013 году. Это лишь чисто гипотетически… А если конкретно, то нам не известно, как сложилась дальнейшая судьба садистки-психопатки, да и мексиканские газеты об этом ничего не писали. То ли она скончалась от многочисленных тюремных болезней (каталажка в Мексике – далеко не курорт), то ли была убита где-то на пересылке, то ли благополучно вышла из всех испытаний и начала на воле в двадцать первом рациональном веке новую, честную жизнь…

Все перечисленные версии кажутся мне совершенно неуместными, учитывая безумный масштаб преступлений, совершенных маньячкой-сектанткой.

Несколько лет назад я поинтересовался на этот счет мнением моего мексиканского коллеги из популярной в Мехико газеты «Эль Соль». Антонио пожевал вислый ус, затянулся вонючей сигаркой и вынес вердикт:

– А не сдается ли тебе, мучачо, что Магдалена Солис улетела прямиком на небо? Туда, где нашего брата-шелкопера, журналиста, угодившего в ад, режет на куски за пустопорожние рассуждения кровожадная Коатликуэ?

Страницы истории

КИЛЛЕР

Киллер (от англ. killer – «убийца») – так называют людей, убивающих по заказу, за вознаграждение. Они – профессионалы смерти, и этим сказано все. Заказные убийства были всегда, во все времена. Но бизнесом они стали только в нашу эпоху.

Киллер обеспечивает алиби заказчику, ведь его нет на месте в момент преступления. Сам же наемный убийца может «работать» на расстоянии – из снайперской винтовки или с помощью заранее заложенной взрывчатки. Все это, безусловно, затрудняет реализацию заказа, но одновременно затрудняет и его расследование. Тем более что киллер с заказчиком чаще всего не общается, все контакты, включая финансовые, идут через посредника.

«Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и губят всегда и все…» – говорил герой Федора Достоевского в «Преступлении и наказании». Раскольников был прав, и киллеры это знают. Обычно они не оставляют улик на месте происшествия. Оружие, из которого вели стрельбу, бросают прежде, чем уйти с «площадки» преступления. Если бьют с близкого расстояния, не преминут исполнить «контрольный поцелуй» – выстрел в упор в голову. Впрочем, все эти садистские предосторожности вовсе не исключают дальнейшего опознания киллера. Чтобы наверняка избежать такой возможности, наемных убийц после того, как они выполнили заказ, тоже нередко убивают. В общем, таково очередное подтверждение постулата мудрого римлянина Тита Ливия: «Всякое преступление безрасчетно».

Перечисление садистских свершений наемных убийц у нормального человека может вызвать оторопь.

Так, англичанин Джон Чайлдс, число жертв которого до сих пор не установлено, по завершении работы предусматривал трехэтапный ритуал «прощания» с телом жертвы. Сначала с помощью пилы и топора делил тело на фрагменты, потом измельчал их через мясорубку и наконец сжигал останки… Ударником преступного бизнеса был американец Бернард Ханвик, он убивал минимум двух человек в неделю. Прежде чем прикончить жертву, измывался над ней. Однажды засыпал человеку стекло в рот, избил и только после этого пристрелил. Оригиналом слыл и австралиец Кристофер Флэннери по проз-вищу – вникните в суть! – Мистер Аренда-на-убийство. У этого киллера были отдельные расценки в зависимости от того, с какой части тела начиналось убийство. Как выяснилось в ходе следствия: «Была своя цена за ногу, своя цена за руку и своя цена за ребенка».

Особое место среди этих кандидатов в ад занимает Франк Шевиш из Чикаго. Есть версия, что это Шевиш убил Мэрилин Монро по заказу чикагской мафии и обставил все как самоубийство. Одним же из рекордсменов киллерства по праву считают американца Ричарда Куклинского, по прозвищу Ледяной человек, «работавшего» на итало-американские мафиозные семьи. У него, начавшего убивать в тринадцать лет, за три десятка «профессионального стажа» на совести – если она существовала когда-нибудь – двести жертв…

Можно продолжить этот жутковатый список и за счет российских монстров преступного мира. Таких, как Александр Солоник, известный как Саша Македонский, Александр Пустовалов по кличке Саша Солдат, Олег Пронин, который называл себя не иначе, как Аль Капоне, Алексей Шерстобитов, он же – Леша Солдат, Аслан Гагиев по кличке Джако, прозванный СМИ «главным киллером России»… Труд их грязный, но весьма «хлебный». Так, гонорары Солоника за свершенные им убийства достигали полумиллиона долларов. Для сравнения: Джон Чайлдс убивал заказанного ему бизнесмена за 3000 долларов, а Кристофер Флэннери – за 35 000 долларов.

Как говорится, почувствуйте разницу! Русский размах и тут ощущается.

Глава 8

Саркофаг для инспектора

«У него спрятан скелет в шкафу» – говорят французы, давая понять, что у кого-то есть тайная страница биографии. Когда туристам показывают парижские подземелья, взору любопытных открываются сотни, нет, тысячи скелетов и черепов. Да, таков Париж, тайны которого никогда полностью не будут раскрыты!.. Эта история – лишь один из детективных эпизодов летописи лабиринта катакомб французской столицы.

Инспектор Ив Лобье чувствовал себя великолепно. Ему только что исполнилось тридцать, и он получил новое назначение. И не в какую-нибудь забытую Богом дыру, а в Париж! Да еще в Латинский квартал, один из самых оживленных районов столицы… Хватит – он с лихвой отдал свое провинции. Восемь лет пропахал в мещанском, насквозь пропахшем навозом Сюрене, где самым страшным преступлением считается кража кур. Впереди – новая карьера, столичная!

Лобье слыл у своего бывшего начальства тем еще франтом. Ему никак не могли простить пристрастия к завитым волосам и к рединготам ярких расцветок. Кроме всего прочего, он носил короткие бакенбарды и подстригал усы, которые делали его похожим на сутенера. Впрочем, все эти чудачества молодого полицейского с лихвой покрывались его самоотверженной верностью присяге и бесшабашной отвагой.

24 июля 1821 года инспектор не успел пройти на свое новое рабочее место, как был вызван к комиссару Роже Клеману. Начальник встретил новичка весьма радушно.

– Входите, дорогой мой! Рад с вами познакомиться.

Что бы это значило?

И тут комиссар Клеман – большой толстый мужчина лет пятидесяти с розеткой Почетного легиона в петлице – поспешил расставить акценты:

– Не скрою, я получил от вашего предыдущего начальства весьма лестный отзыв о вас. Вы смелы и в лучшем смысле слова амбициозны. Поэтому сразу предлагаю принять участие в одном прелюбопытном дельце.

Инспектор, довольный комплиментами, прозвучавшими в его адрес, гордо расправил плечи, а комиссар, попыхивая сигаркой, продолжал:

– К сожалению, Латинский квартал – это не только резиденция студентов-забияк, но и пристанище всевозможной уголовной нечисти: грабителей, воров-карманников, наемных убийц… И, сколько бы облав мы ни устраивали, накинуть на этих негодяев нашу сеть нам никак не удается. Во всяком случае – пока. Но с вашей помощью мы обязательно добьемся успеха. Мне как раз нужен такой предприимчивый человек, как вы.

Молодой инспектор даже ущипнул себя за бедро: неужто это все о нем?!

А комиссар говорил, не замечая смущения начавшего краснеть Лобье.

– Поймите меня правильно: дело не в том, что мои сотрудники некомпетентны, а совсем в другом… Как бы мы ни выслеживали преступников, они просачивались через наши засады, словно вода сквозь пальцы. Как им это удавалось, уму непостижимо! И тут к нам поступил донос от нештатной осведомительницы – старухи-консьержки с улицы Монтань-Сент-Женевьев. Она обратила внимание на одну особенность: в дом под номером три – полуразрушенный, из трех этажей – нередко заходят люди, обратно же никто не выходит.

Инспектор Лобье не удержался:

– И вы приказали провести обыск?

Комиссар Клеман лишь снисходительно улыбнулся.

– О, узнаю себя в молодости! У вас горячий темперамент, молодой человек… Обыск нам ровным счетом ничего бы не дал. Мы нашли бы лишь обвалившийся потолок да груду ветоши. Неужто вы до сих пор не поняли? В этом доме есть потайной лаз, подземный ход! Если бы мы ворвались в дом, злоумышленники наверняка бы это заметили и затаились бы до поры. Нет, нам требуется действовать изобретательней, изощренней! Для этого-то вы мне, голубчик, и нужны… Ой как нужны! Вы переоденетесь в бродягу-вора, войдете в доверие к тем, кто охраняет подземный лаз, проследуете под землей по всему туннелю и обнаружите выход из него. Потом нам останется только поставить засаду на другом конце подземного хода и сцапать всех негодяев – от первого до последнего – вместе взятых!.. Хитро, не правда ли, мой молодой друг?

– А почему, мой комиссар, это должен сделать именно я? – опешил инспектор Лобье.

– По одной лишь простой причине, – пожал плечами комиссар. – Вас в Латинском квартале еще никто не знает, вы в наших краях фигура новая, неизвестная. Впрочем, если участие в операции вас пугает, настаивать я не смею. В принципе, все дело продумано и тщательно выверено, но – сознаюсь – вероятность случайности полностью исключать нельзя. Риск – налицо! Если боитесь, имеете полное право отказаться.

Инспектор выкатил грудь колесом.

– Я? Боюсь?.. Вы еще плохо знаете меня, мой комиссар. Сколько времени у меня на подготовку?

– Только нынешний день. Я знал, что вы не подведете, мой друг! Если наш замысел удастся, обещаю вам повышение по службе, – комиссар Клеман радостно потрепал Лобье по плечу. – Пойдемте к нашим сыскарям, они в два счета объяснят вам подробности операции… Жду вас у себя – и непременно с победой – послезавтра ровно в десять утра!

Наутро инспектора Лобье было трудно узнать.

Он щеголял у подножья храма Святой Женевьевы – в наполеоновскую эпоху его звали Пантеоном – в непомерно широких штанах, в куртке из плохого материала с разодранной полой и в мягкой кепке, натянутой на уши. Даже его обычно ухоженные каштановые кудри висели усталыми сальными прядями. Засунув руки поглубже в карманы, новоявленный воришка принялся слоняться по извилистым улочкам вокруг усыпальницы «великих сынов Франции». Такова была задумка сыскарей из ведомства комиссара Клемана: инспектор должен был сперва осмотреться, притереться к кварталу и его обитателям и только после этого отправиться в злосчастный дом, к заветному туннелю.

После того как Лобье пристал к хорошенькой барышне в кокетливой соломенной шляпке с поддельной розой, он свернул в подворотню, где состроил зверскую рожу чете «честных буржуа», коротавших время на лавке в тени. После чего направился разухабистой походкой к улице Монтань-Сент-Женевьев.

Завидев подозрительного бродягу, одинокие прохожие переходили на другую сторону улицы, консьержи сжимали в руках свистки, а мамаши и няньки, выгуливавшие румяных отпрысков, как наседки, прикрывали их своим телом, защищая от «злого месье». Фланируя мимо лавки зеленщика, Лобье с невероятным проворством стащил с тележки яблоко, у магазина торговца дичью схватил общипанного куренка, который тут же исчез в бездонных карманах штанов маскарадного вора. На этот раз не обошлось без скандала.

– Держи вора! – заорал изо всех сил бдительный торговец.

Истошный крик услышал случайно оказавшийся на углу полицейский, который со всех ног кинулся следом за улепетывавшим Лобье.

Разумеется, в роли неуклюжего, косолапого, городового выступал один из тщательно загримированных лучших сотрудников комиссара Клемана. Так было задумано сыщиками: надо было как-то объяснить бандитам, имевшим всюду своих соглядатаев, почему Лобье вынужден был искать убежища в доме номер три по Монтань-Сент-Женевьев. Погоняв для виду псевдоворишку по соседним проулкам, полицейский потерял его, и запыхавшийся инспектор Лобье, облаченный в лихие наряды с Блошиного рынка, благополучно подошел к старому, казалось бы, совершенно пустому дому. Постучал. Подождал с замиранием сердца. И вот дверь со скрипом открыли…

– Все в порядке: его впустили! – триумфально отрапортовал об инспекторе Лобье комиссару Клеману филер, оставленный наблюдать за домом номер три.

Теперь оставалось только ждать. По сценарию полицейских, инспектор должен был выйти ночью из туннеля в другом конце Парижа, заглянуть домой, чтобы привести себя в порядок и переодеться, а потом явиться для доклада к начальству. Ровно в десять все следователи отделения были как штык в кабинете комиссара, не хватало только самого Лобье.

– Подождем еще полчаса, – неуверенно предложил Клеман, предчувствуя, что сбывается худший из возможных вариантов. Прошли полчаса, потом – еще час… Иного выхода не оставалось, и комиссар отдал приказ начать силовую операцию.

Несколько десятков полицейских оцепили весь квартал: мухе не пролететь незамеченной.

– Именем Закона откройте! – прокричал комиссар Клеман, трижды постучав в дверь старого дома на улице Монтань-Сент-Женевьев.

Ответом была только тишина…

– Высаживайте! – скомандовал Клеман.

Два здоровенных ажана с разбегу ударились плечами о дверь, но та, казавшаяся раньше столь ветхой, даже не покачнулась. Полицейские пошли на таран второй раз, но дверь стояла неприступной твердыней. Пришлось бежать на соседнюю стройку за кувалдой. И раз, и два!.. С третьего удара дверь наконец поддалась и проломилась – полицейские ворвались внутрь.

Вспорхнула потревоженная ночная бабочка. Везде было пусто, на полу даже следов никаких не виднелось на толстом слое пыли и чада. Тонкие нити света, пробивавшиеся сквозь плотные ставни, выхватывали из темноты лишь паутину да пыльную взвесь в воздухе.

– Обыщите мне каждый уголок! От чердака до подвала!.. Каждый уголок, слышите?! – приказал, срываясь на крик, комиссар.

День выдался не из теплых, но по широкому лицу Клемана ручьем катился пот. Комиссар был явно «на взводе». Он первым ринулся осматривать пол и стены. Распахнул ставни на подслеповатых окнах и впустил в дом день. При этом все время бормотал:

– Что за чертовщина такая! Куда он пропал?.. Не может быть!

Пять часов сыщики без устали просматривали каждую пядь заброшенной хибары, воздвигнутой еще во времена «доброго короля» Генриха Наваррского. Давно там никто не жил и, вероятнее всего, даже не бывал. Только на чердаке обнаружили несколько провалившихся половиц, но понять, сгнили ли они от времени или рухнули под тяжестью человека, было невозможно. Кроме того, нельзя было исключать, что на чердаке или на втором этаже ночевали какие-нибудь бродяги, забравшиеся через крышу.

Полицейские зажгли факелы и спустились в подвал. Но и там все пребывало в полном запустении. Если подземный ход брал отсюда свое начало, то должны были сохраниться хоть какие-то следы от лаза. Комиссар Клеман лично изучил кирпичную кладку стен, но и тут не нашел никакой отгадки к разрешению тайны исчезновения инспектора Лобье. Сыщики простучали буквально каждый камешек, но никакого секретного ключа, способного привести в действие тщательно замаскированный поворотный механизм, который открывал бы доступ в туннель, не нашли. Осветили прочные дубовые балки под потолком, но, чтобы добраться до них, надо быть человеком невероятно высокого роста. И намека на разгадку исчезновения инспектора Лобье не было видно…

И в самом деле: наваждение!

– Не может быть! Не может быть! – твердил как заведенный комиссар Клеман.

Он перешел улицу и вызвал агента, оставленного для наблюдения за подозрительным домом у консьержки напротив.

– Во время вашего дежурства входил или выходил кто-то из дома номер три?

Стражник вытянулся в струнку:

– Я принял дежурство вчера в двенадцать часов…

Комиссар остановил его властной рукой.

– В двенадцать, говоришь? А бродяга с оторванной полой зашел сюда ровно в два пополудни. Значит, после него никто у дома вообще не появлялся?

Топтун только гаркнул в ответ:

– Никак нет! Не появлялся!

Комиссар Клеман попытался зажечь сигарку, но это у него никак не получалось – руки тряслись. Тогда он бросил ее в канаву.

– Уходим! Собирайтесь!

Черною тучею он направился к площади у храма Святой Женевьевы. Никто из сотрудников не решался приблизиться к нему. Тот же, кто это сделал бы, только бы и услышал, как комиссар бормочет себе под длинный горбатый нос:

– Но куда же он пропал? Где исчез?..

Тот же самый вопрос в самых разных вариациях он повторял в течение не недель, не месяцев, а пяти лет (!), минувших с исчезновения инспектора Лобье. Все это время опытный полицейский корил себя за то, что придумал эту сомнительную операцию, втравил в нее самоуверенного молодого человека. Ни малейших сомнений у месье Клемана не оставалось: конечно, франтоватого инспектора убили. Но – кто, как и где? И где тогда его тело?

Впрочем, не врут те, которые утверждают, что рано или поздно все тайны становятся явными.

…Паук ограбил на днях ювелира в Еврейском квартале и беспробудно гулял, обмывая «трудовой» успех. В июньский вечер 1826 года Филибер Ламарр – таковы настоящие имя и фамилия Паука – пропивал франки в таверне «У малышки», что рядом с бульваром Сен-Мишель, в компании Грожана по кличке Большой Жан, вора несерьезного масштаба. Паук – детина невероятной худобы и с неизменным ножом, пристегнутым к кисти правой руки, – пил уже который день. Он уже успешно прошел – без скандалов! – ту стадию опьянения, когда тянет на кулачные подвиги, и вступил в такую полосу хмельной усталости, когда тебя влечет к откровенности, чуть ли не к исповеди.

– Слышь, Жан, – ткнул Паук локтем своего соседа, – а помнишь о «флике» (так на арго зовут во Франции полицейских), которого так долго искали, но так и не нашли?

Грожан, штатный осведомитель полиции с огромным стажем секретной работы, почувствовал, как у него спина разом стала мокрая, но вида не подал.

– Не говори! Здорово мы их тогда надули! – только и выдавил из себя Грожан, сгорая от нетерпения услышать продолжение.

Ламарр довольно подмигнул и ткнул себя пальцем в грудь:

– А ведь это все я устроил!

Осведомитель решил не торопиться с расспросами, предпочел сыграть на чванливости бандита.

– Ты? Да не может этого быть…

Паук чуть не захлебнулся от возмущения. Потом немного успокоился, отпил – для вдохновения – прямо из кувшина холодного мюскаде[23] и принялся рассказывать:

– Сколько раз нас выручал дом на Монтань-Сент-Женевьев! Только «флики» тебя выследили, а ты – ныр туда! И по туннелю, оставленному еще со времен римских каменоломен, выходишь от Пантеона к катакомбам. Почти к Данфер-Рошро!.. Так вот, тот летний день я помню, как вчера. Вбегает в наш заветный дом незнакомый парень и утверждает, будто за ним гонится целая свора, а я глазам моим не верю: какая трогательная встреча!

Эти бараны из околотка решили подослать к нам самого инспектора Лобье! Того мерзавца, который мне всю жизнь перепортил… Я же родом из Сюрена, еще мальчишкой ограбил бакалейную лавку, так этот Лобье впаял мне тогда срок по самую железку!.. В общем, дал я нашим ребятам сигнал: повязали мы эту гниду. Кто-то достал нож, чтобы посчитаться с гадом, но я не дал его так просто прикончить.

– Стойте! – говорю. – Есть мысль поинтересней!

Повели мы нашего голубчика в катакомбы и привязали к кольцу, вбитому в стену еще древнеримскими рабами. Камней там, как знаешь, в избытке, достали цемент. И принялись мы обносить нашего инспектора аккуратной такой стеночкой. Он сперва дрыгал ногами, дергался, поносил меня почем зря, а когда стенка поднялась ему до лица, стал готов подметки мне лизать.

– Что угодно отдам, – кричал, – только зарежьте меня!..

Последний камень в кладку я вставил сам. Прислушался, как совсем по-мышиному шуршит в темноте этот гад Лобье, и говорю ребятам:

– Все, конец нашему подземному ходу… Надо лаз закладывать!

Грожан, весь превратившийся в слух, от напряжения едва дышал:

– И что же дальше?

– Замуровали проход. Причем – с двух сторон, – продолжал бандит. – Один из наших, малый огромного роста и невероятной силы, остался в доме. Так вот, он когда-то сел за то, что изготовлял у себя в сарае фальшивый антиквариат. Этот парень так отшлифовал стену, что «флики» и следов никаких не нашли… Следы, говоришь? Чепуха все это! Мой малый развеял по всему подвалу и первому этажу каминную сажу, да еще разбросал сверху пауков, которые за ночь свили паутину… Ушел же он, когда стемнело, через крышу: подтянулся на балках под потолком и так проник на чердак, а с него – на черепицу…

Под предлогом того, что ему нужно в отхожее место, Большой Жан вышел из таверны и срочно вызвал наряд полиции. В участке Паук отпираться не стал.

Поутру комиссар Клеман с нарядом полицейских направился в каменоломни у Данфер-Рошро. Паук долго водил полицейских по подземному лабиринту, пока не вывел их к округлому простенку, похожему на маленькую башенку.

– Тут, – махнул костистой рукой Паук.

Комиссар кивнул, и трое полицейских заработали мотыгами. После пятого удара стена наполовину обрушилась, и показался скелет, привязанный к скобе. Это было то, что осталось от лихого инспектора Лобье.

Па-а-ах! – один из полицейских упал, потеряв сознание. Другой застыл, прислонившись к стенке, – его выворачивало наиз-нанку…

Комиссар Клеман, поседевший и ставший еще более грузным за прошедшие годы, тяжело рухнул на колени перед грудой костей в истлевших лохмотьях. Полицейский повторял только одно:

– Не может быть! Не может быть!..

ЭЖЕН-ФРАНСУА ВИДОК

Во времена Пушкина его имя было в России синонимом доносчика и шпиона. Во Франции он и по сей день почитается как основоположник сыскной науки, крупнейший детектив. Не случайно именно Видок был прообразом Вотрена в «Человеческой комедии» Бальзака и Жана Вальжана в «Отверженных» Гюго. Человек с тысячью лиц, он вдохновлял таких мастеров приключенческого жанра, как Александр Дюма, Эжен Сю, не говоря уже о Марселе Аллене и Эмиле Сувестре, придумавших неувядаемого Фантомаса.

Страницы истории

Видок родился 24 июля 1775 года в городе-крепости Аррас на севере Франции.

– Он будет большим человеком, – молвила повивальная бабка, завидев крепкого, как грибок, и горластого, как молодой петушок, новорожденного сына булочника. Словно поняв сказанное, младенец умолк, преисполнившись важности. – О-ля-ля! – схватилась за голову видавшая виды старуха. – Да этот парень уже сейчас слишком умный.

Повитуха словно в воду смотрела!

В тринадцать лет Эжен-Франсуа, рослый и сильный не по годам, пристрастился к вину, женщинам и карточным играм. Дважды он залезал в заветную кубышку, где отец хранил сбережения. В первый раз, узнав о краже, булочник простил непутевого отпрыска, а во второй – сам юный Видок не захотел возвращаться домой. Он задумал сбежать в Америку, поискать там счастья, но напоследок решил заглянуть в трактир «Золотой петух» – попрощаться с друзьями и подружками. Это его и погубило. Напившись, Эжен-Франсуа затеял драку, в которой его избили и обобрали до последней пуговицы. Да еще пригрозили:

– Еще раз появишься – и твое тело с разбитым черепом найдут во рву…

Да, поиски счастья начинались у Видока с весьма извилистого пути!

Следующие два года Видок проработал в бродячем цирке, где вдохновенно изображал дикаря. В конце концов ему это наскучило, и он пошел рекрутом в армию.

В шестнадцать Эжен-Франсуа выглядел на все двадцать пять. Полковая жизнь ему нравилась, тем более что обращаться со шпагой и рапирой научился он еще в Аррасе. Умение это частенько выручало: то и дело юный задира сражался на дуэлях. Был ранен, двух противников убил. Впрочем, в ту пору за дуэли по-настоящему не преследовали. Главное: Видок был исправным солдатом. И кто знает? – может быть, стал бы он потом, как Мюрат, сын трактирщика, маршалом императора. Но подвел взрывной характер: Видок поколотил своего капитана и угодил на три месяца под арест.

Общительный, уверенный в себе юноша быстро освоился и в тюрьме. Особенно сблизился с Себастьяном Буателем. Разоренный войной и революцией, этот добродушный крестьянин попал в каталажку за то, что собрал на чужом поле ведро опавших зерен. Предприимчивый Эжен-Франсуа изготовил фальшивый указ об освобождении бедолаги Буателя. Подделка раскрылась – и судьи вкатили Видоку шесть лет каторги. Те самые, что полагались Буателю! Впрочем, исполнения приговора Видок дожидаться не стал. Это был его первый побег. Смельчака поймали и долго били. Да только плевать ему было на стражников. Видок бежал еще много раз! И стал мастером побегов, непревзойденным «королем каторги». Аррасец научился «развинчивать» собственные суставы и освобождаться от оков, рыть подкопы и проносить в заднем проходе пилки, которыми потом разрушал решетки. Невероятно сильный, он мог оглушить жандарма одним ударом и играючи перевернуть полицейскую карету. Всеядный и лишенный брезгливости, невосприимчивый к жаре и холоду, Видок был способен часами оставаться без движения в тайнике. Он стал хитрым, как венецианский ростовщик, и изворотливым, как цыганская гадалка. И главное – научился терпеть и ждать, сдерживать страсти и надеяться!

…Все знали: сбежать с Брестской каторги невозможно. Видоку это удалось. В Париже его схватили и направили туда, откуда не возвращаются: в Тулонскую тюрьму, где приковали к нарам двойной цепью. Через несколько недель пушки с бастионов палили, оповещая о побеге Эжена-Франсуа.

Никакого колдовства! Просто-напросто он пронес золото в полых монетах по два су, которые заключенным разрешалось брать с собой в камеру. Если бы Видок слышал в подземных казематах, где отбывал очередной срок, об императорском министре иностранных дел Талейране, заявившем, что город, который неспособна взять осадой армия, падет, едва завидев осла, груженного золотом, он бы двумя руками подписался под этими словами.

Позднее, через много лет, Видок отметит в своих мемуарах:

«Если ты беден и проиграл в первой инстанции, ты не имеешь возможности прибегнуть к кассации. Если у тебя есть 500 франков золотом, чтобы вручить их секретарю суда, тогда, быть может, высший суд изменит решение. У тебя нет 500 франков – значит, тебя правильно судили».

Легенды о подвигах дерзкого заключенного кочевали из тюрьмы в тюрьму по невидимой арестантской почте. Это, однако, вовсе не сделало Видока «своим» в уголовном мире. Да, он был «королем каторги», но, как ни странно, не стал преступником в профессиональном смысле слова. Убогая мораль уголовников была ему чуждой, более того – противной всему естеству. Вынужденный выживать в борьбе и против государственных институтов, и против «милье» – преступной среды, он тяготился этой двойственностью, но однажды, будучи в лионской тюрьме, нашел решение дилеммы:

– Я предлагаю вам свои услуги! Могу выловить всех воров и бандитов, промышляющих во вверенном вам департаменте, – заявил Видок, добившись аудиенции в префектуре полиции у комиссара Дюбуа.

Сыщик откровенно рассмеялся:

– Разумеется, ты попросишь выпустить тебя на свободу! Но почему я должен верить тебе? Ты сбежишь, едва переступив порог тюрьмы!.. Эй, капрал! Уведите этого мерзавца, и чтобы я больше не слышал о нем!

– Постойте, комиссар! – На лице Эжена-Франсуа не дрогнул ни один мускул. – А если я сбегу по дороге и вернусь к вам, вы мне поверите?!

Полицейский только пожал плечами… И часа не минуло, как Видок опять стоял перед комиссаром:

– Смею полагать, вы убедились в решительности моих намерений?

С помощью Видока полиция быстро очистила от уголовников Лион и окрестности. Бывший заключенный без страха и упрека выполнял самую черновую и опасную работу: внедрялся под разными легендами в банды, становился «подсадкой» в камерах смертников, где вызывал на откровения приговоренных к гильотине злодеев, склонял к сотрудничеству с сыщиками других каторжан, выслеживал бандитов.

Слава о новом сотруднике лионской полиции дошла до известного парижского комиссара Анри. Того самого, который создал при полицейском управлении организацию «Сюртэ» («Безопасность») – первый в мире уголовный розыск. Комиссар вызвал Видока к себе и сделал сначала тайным агентом, а потом начальником сыскной бригады. Начав с четырех агентов, вскоре она быстро выросла втрое. Большинство подчиненных Видока составили выпущенные на свободу каторжане, его бывшие товарищи по несчастью. Смелые, инициативные, не берущие взяток, они быстро отличились в борьбе с преступностью, захлестнувшей Францию, силовые структуры которой были ослаблены бесконечными войнами Наполеона.

Не отсиживался в кабинете и сам Видок. То он появлялся в воровской «малине», переодетый в старуху-побирушку, то выслеживал главаря одной из банд, бродя по дорогам Франции с коробом торговца, то представлялся контрабандистам как подвыпивший боцман с торговой шхуны. Да что там говорить: человек, просидевший столько лет в тюрьме, знал преступную среду как свои пять пальцев. Одним из первых в Европе Видок начинает формировать картотеку уголовного мира и разрабатывать методические пособия по борьбе с преступниками…

Семнадцать лет отдал Эжен-Франсуа любимому делу. За эти годы – только по самым округленным данным – за решетку благодаря его усилиям попало около 20 тысяч уголовников. Каторжанин и рецидивист (давний приговор, вынесенный ему за мошенничество в деле о фиктивном освобождении крестьянина Буателя, никто Видоку не отменял), он добился того, чего не могла достигнуть вся французская сыскная служба! Видано ли это?! Новые руководители парижской полиции, пришедшие к власти на волне реставрации Бурбонов, простить бывшему колоднику таких успехов не могли. После стольких лет безупречной службы Видока вынудили уйти в отставку – без орденов, благодарностей и ренты.

В долгу, впрочем, отвергнутый король сыска не остался: уничтожил свою уникальную картотеку, сжег списки «индиков» – секретных осведомителей, увел за собой своих опытных соратников. Увы! Они не дошли вместе с ним до медных труб, зато вдоволь познали огонь и воду. Эти проверенные в деле люди пригодились Видоку в новом начинании – таков уж был его темперамент: сидеть на месте и ждать погоды он не мог.

Перекупив в провинции бумажную фабрику, экс-сыщик организует (впервые во Франции!) производство бумаги с водяными знаками, затрудняющими подделку векселей. Потом открывает в столице частное детективное агентство:

– Я освободил Париж от воров, теперь освобожу торговлю от мошенников.

Формально его сыскное бюро специализируется на выяснении кредитоспособности промышленников и торговцев, но Видоку и его сыщикам приходится заниматься всем: от расследования убийств до взыскания задолженностей по векселям. От клиентов отбою нет! Тем более что у него появляются новые осведомители: на биржах и в банках, в министерствах и даже в королевских дворцах. Только за год Видок зарабатывает 6 миллионов франков! По тем временам сумма умопомрачительная.

И тут его опять подводит кипучий темперамент дуэлянта: император сыска выдает журналистам информацию, разоблачающую высоких полицейских чинов: один – взяточник, другой – спекулянт, третий стрижет купоны с публичных домов. Такого не прощают! Решением префекта в конторе Видока проводится обыск, изымаются 4 тысячи секретных досье, его самого арестовывают. Что вменяют в вину? Превышение профессиональных полномочий и присвоение полицейских функций.

Судебный процесс, начавшийся 8 мая 1843 года, был богат на сенсации и разоблачения. Если Видок раскрывал подноготную многих из французских политических деятелей той поры, то королевский прокурор Анспаш обвинял экс-каторжанина во всех грехах: от гомосексуализма до рэкета. Несмотря на то, что Видок нанял лучших парижских адвокатов, дело было проиграно: ему присудили 8 лет заключения и 3 тысячи франков штрафа. Как писали репортеры, бывший сыщик, выслушав приговор, «не дрогнул, даже не побледнел, был безучастен и спокоен, с поднятой головой он удалился в тюрьму…» Видок знал: подпиливать решетки ему теперь не надо, достаточно «осла, груженного золотом». Оправданного апелляционной палатой, его выпустили после 87 дней тюрьмы.

Разочаровавшись в столичной власти, Видок удаляется от дел и берется за написание мемуаров. Талантливый литератор, великолепно владеющий жаргоном уголовников, он пишет легко и с удовольствием. Издатели оспаривают друг у друга право на выпуск его воспоминаний. Писатели – Гюго, Бальзак, Дюма – считают за честь познакомиться с ним.

Жизнь императора сыщиков принимает новый оборот, литературный. Но в апреле 1857 года Видока разбивает паралич. Он не верит, что сильное, никогда не подводившее его тело на этот раз предало. Несмотря на возраст – 81 год, – он чувствует себя мальчишкой. Знаками, едва заметным шевелением губ приказывает лакеям насыпать у своей постели землю: истоптавший и изрывший ее, он, подобно легендарному Антею, наберется сил от родной земли!

Старика с тяжелой головой льва приподняли – бесформенное тело в измятом ночном платье уставшего привидения – и поставили босыми ногами на суглинок, принесенный с клумб соседнего сада. Видок рухнул без сил, из его левого глаза стекла долгая слеза.

Он забыл, что находится в изгнании, в Бельгии. Его родная земля была близко, но все равно бесконечно далеко.

Глава 9

Десять невест Синей бороды

Похождения Анри-Дезире Ландрю напоминают полузабытый плутовской роман. Или – черно-белое немое кино: галантные герои и алчущие любовной страсти героини, террасы кафе с бойкими гарсонами, разносящими абсент, гвоздики в петлицах и шляпки со страусовыми перьями, покачивающимися в сигарном дыму… А за всеми этими красивыми картинками из парижской жизни начала ХХ века скрывается закрученная пружиной, напряженная интрига.

Неслучайно страшная история месье Ландрю и многострадальных дам его сердца вдохновила Чарли Чаплина на фильм «Месье Верду», где великий режиссер и актер сам исполняет роль одного из крупнейших преступников-лицедеев в истории человечества. Чарли Чаплин появляется на экране то как отважный капитан дальнего плавания, то как стареющий промышленник, то как почтовый клерк, страдающий от одиночества… Впрочем, таким и представал перед своими жертвами месье Ландрю – маньяк с тысячью лиц.

«Серьезный господин желает связаться узами брака с вдовой или с женщиной трудной судьбы в возрасте от тридцати пяти до сорока пяти лет».

Объявление было напечатано в феврале 1914 года в вечерней газете и сделало свое дело: по адресу «серьезного господина» в считаные дни поступило сразу несколько сотен писем от «женщин трудной судьбы», жаждущих поскорее свить любовное гнездышко. Жоржетта Кюше, вдова тридцати девяти лет, была одной из них.

Когда она шла на первое свидание с «серьезным господином», ожидала увидеть рослого военного с пышными усами и с сединой на висках, этакого артиллерийского капитана в отставке. Однако в кафе на улице Фобур-Монмартр к ней бросился, едва она появилась на пороге с красным цветком в руке – таков был опознавательный знак, – человек небольшого роста, лет пятидести и совершенно лысый. Помимо полного отсутствия волос, у него не было бы особых примет, если бы не пышная, по-настоящему холеная, черная борода и не темные глаза, глубоко утопленные под густыми бровями.

– Мадам, меня зовут Диар. Давид Диар, инспектор почтового ведомства… Я давно мечтал об этой встрече. Да что такое со мной творится?! Я почему-то ужасно волнуюсь… Давайте присядем. Что вам предложить: кофе, чая, бокал вина? К сожалению, не имею счастья составить вам кампанию: не пью и не курю.

Он и на самом деле был взволнован, мягко взял даму под локоток и повел к столику.

– Я бы выпила немного портвейна, – только и вымолвила вдовушка и почему-то густо покраснела.

Конечно, месье Диар не был ни красавцем, ни молодцем первой свежести, но он отличался вежливостью и внимательностью. И тогда Жоржетта решилась открыть ему душу.

– Не люблю двусмысленности. Я ищу спутника жизни, но у меня уже есть семья: сын, которому едва исполнилось семнадцать.

Глаза запоздалого кавалера увлажнились от избытка чувств.

– Как это прекрасно! Я устал от одиночества. Ваш ребенок будет и моим… Так же, как и я, он станет чиновником. Служба в почтовом ведомстве гарантирует хороший заработок.

Честно говоря, деньги волновали прекрасную Жоржетту меньше всего; безвременно почивший месье Кюше оставил жене и потомку весьма кругленькое состояние. Ей хотелось только одного: супружеского счастья рядом с таким обходительным мужчиной, как месье Диар. Кто-кто, а уж он умел быть галантным! На их вторую встречу принес букет роз, на третью – коробку шоколада… Правда, месье Диар отчего-то не понравился сестре мадам Кюше, которой был случайно представлен.

– Жоржи, забудь и думать о нем! – взмолилась сестра веселой вдовы, когда женщины остались вдвоем. – При одном только виде твоего Диара у меня сердце холодеет… Поверь моему предчувствию: это страшный человек!

Однако трубный глас любви уже начисто заглушил у мадам Кюше истончившийся дискант разума. Теперь она жила только мечтой о том, как опять пойдет под венец, и обрадовалась, когда Диар сказал ей своим великолепным сочным баритоном:

– Дорогая, нам надо жить под одним кровом! В райском месте, совсем недалеко от Парижа, я присмотрел чудный домик. Там, в Вернуйе, мы заживем как два голубка!

– А как же мой сын? – неуверенно произнесла Жоржетта.

– Конечно, мальчик поедет с нами, – месье Диар был неотразим. – Я научу его управлять твоим состоянием.

В знак любви до гробового камня мадам Кюше предоставила месье Диару доступ к своему банковскому счету, упаковала чемоданы и отправилась в сопровождении сына в «райский домик» под Парижем. Больше ни ее, ни мальчика никто никогда не видел.

Диар, Пети, Фремие, Дюпон, Гийе, Форе де Бергье…

Всех имен и фамилий, под прикрытием которых на протяжении пяти лет очаровывал своих жертв Анри-Дезире Ландрю, не сохранили даже архивы парижской уголовной полиции. Этот разорившийся архитектор, образцовый супруг и отец четырех детей был не только предприимчивым брачным аферистом и утонченным садистом, но и неисправимым педантом. Все свои расходы – цветы, мороженое, бисквиты, предложенные дамам, – он с маниакальной пунктуальностью заносил в маленький блокнотик, с которым никогда не расставался. Благодаря этой улике следователям удалось позднее с хронологической точностью восстановить дьявольские подробности любовных подвигов месье Ландрю. Особенно жандармов поразили отчеты об его транспортных тратах.

В графе «Вернуйе» он восемь раз написал: «Ж/д билет туда-обратно – 4,95 франка, ж/д билет туда – 3,95 франка». Как-то раз зафиксировал помимо одного билета «туда-обратно» еще и два билета «туда» – месье Ландрю учел стоимость железнодорожного пропуска в мир иной, купленного им в кассе вокзала Сен-Лазар для семнадцатилетнего сына Жоржетты Кюше. Соседям в Вернуйе, которые удивятся стремительному исчезновению матери с мальчиком, месье Ландрю с гордостью скажет:

– В трудную военную годину все должны служить Родине! Моя жена трудится во фронтовом госпитале, а ее сын записался добровольцем, чтобы сражаться на Марне. Какой храбрый мальчик!

Первая мировая война – вот трагический и суровый фон, на котором разыгрывалась драма жертв месье Ландрю. Войска немецкого кайзера все ближе подходили к Парижу, выдавливая перед собой с оккупированных территорий сотни тысяч обез-доленных, впопыхах бежавших людей, порой не имевших даже элементарных документов. Французская полиция действовала в лучшем случае в десятую часть своих возможностей, сосредоточившись не на уголовных расследованиях, а на борьбе с дезертирами и шпионами. Удостоверение личности можно было легко приобрести на воскресном рынке, точнее – обменять его на банку с гусиной печенкой или на круг колбасы…

Все это предоставляло такому изощренному авантюристу, как месье Ландрю, поистине безграниченные возможности. Тем более что мужчин в Париже, которые бросили последние силы на отпор врагу, оставалось все меньше. Если верить статистике, в ту пору на десять представительниц прекрасного пола приходился лишь один мужчина! Естественно, что Ландрю чувствовал себя в женском прифронтовом царстве словно рыба в воде.

Почта от вдов и запоздалых барышень поступала к новоявленной Синей Бороде исправно. С присущей ему усидчивостью он раскладывал корреспонденции по категориям и награждал их для краткости аббревиатурами: БС (Без состояния), БМИ (Без малейшего интереса).

Мадам Лаборд-Лин, вдова сорока шести лет, была отнесена месье Ландрю к престижному разряду НИО (Наиболее интересных особей): она обладала дорогой недвижимостью и пухлым пакетом акций. Доступа к ее сердцу, а заодно и к банковскому счету алчный кавалер добивался ровно неделю. В конце концов мадам написала родственникам, что «начинает новую жизнь с чудным господином, который живет в парижском пригороде, ездит на автомобиле и является несчастным беженцем из разбомбленного Лилля». Остальное – как заведено: немного покатав вдовушку на автомобиле по Парижу и сводив ее в третьеразрядный ресторан, месье Ландрю с очередной «супругой» отправляется в Вернуйе. Опять покупаются два билета: один – «туда-обратно», другой – только «туда».

Мадам Гийен, мадам Эон…

Список брачных жертв месье Ландрю растет с каждым месяцем. Со временем жители Вернуйе начинают обращать внимание на необычное поведение соседа. Он не только меняет женщин как перчатки – причем, все они не первой молодости и обычно не интересны собой, – но и отличается обостренной нетерпимостью к холоду. Даже в летние теплые ночи из трубы домика в Вернуйе частенько валит дым – липкий какой-то, густой и черный… Но что тут поделаешь? На войне как на войне: хорошего угля теперь не достать, вот и приходится топить черт знает чем! А что все-таки у этого господина сгорает в камине?.. Почувствовав растущее любопытство соседей к его неприметной особе, месье Ландрю исчезает. Испаряется, даже не заплатив до конца за аренду «райского гнездышка», превращенного в крематорий.

И всплывает в конце 1916 года в Гамбэ – другом местечке под Парижем. Вилла, которую он снимает на этот раз под фамилией Дюпон (во Франции Дюпонов – все равно что в России Ивановых), называется «Эрмитаж» и выбрана практично: вдалеке от дорог и соседей, под прикрытием густых зарослей акации. Сюда месье Ландрю приезжает в декабре 1916 года, чтобы встретить Новый год с очередной подругой. Ее звали Анна Коломб, она – вдова тридцати девяти лет. Не богата, зато все свои деньги, не доверяя банкам, всегда хранит наличными. Возможно, именно поэтому педантичный маньяк на этот раз помимо стоимости двух железнодорожных билетов – «туда-обратно» и просто «туда» – торжествующе записал в своем блокноте: «8 тысяч франков!».

После исчезновения Анны Коломб ее родственники забили тревогу и обратились за помощью в полицию; ранее никто из родных и близких «невест» месье Ландрю даже не волновался по поводу их странной пропажи. Расчет убийцы был прост и верен: война все спишет! Однако, хотя у полицейских в ту пору и не было возможностей серьезно заняться поисками Анны, они зарегистрировали ее исчезновение. Что сыграло позднее свою роль при ведении настоящего следствия.

Среди жертв месье Ландрю были рьяные католички и ушедшие на заслуженный отдых проститутки, темпераментные купчихи и романтичные майорши. Их объединяли простое происхождение, отсутствие образования и пронзительная ностальгия по безвозвратной молодости. Кроме того, все они были состоятельны и самостоятельны. Исключение из правила, утверждаемого с помощью дубинки и ножовки господином Ландрю, составляла только девятнадцатилетняя Андре Бабелэ. С ней, юной и прекрасной, как грация, а заодно и бедной, как церковная мышь, месье Ландрю познакомился в метро. Неисправимый донжуан, он уступил ей место в вагоне, а затем пригласил на прогулку за город. 12 апреля 1917 года маньяк впервые убил женщину не из-за денег, а так, по сердечному влечению.

Враг был разгромлен. Разбитая Германия возвратила Франции Эльзас и Лотарингию и собиралась выплачивать контрибуции. Сотни тысяч мужчин вернулись с орденами, контузиями и шрамами к родным очагам. Заработала в полную силу и парижская полиция, в которую во второй раз обратились родственники мадам Коломб.

Отец пропавшей женщины был не на шутку взволнован: в начале 1919 года он написал письмо мэру поселка Гамбэ с просьбой связать его с месье Фремие, к которому переселилась в конце 1917 года его дочь, а мэр ответил, что человек под такой фамилией никогда не проживал на территории его коммуны. Более того! Буквально несколько дней спустя после поступления письма от семейства Коломб в мэрии Гамбэ появился отец мадам Бюиссон, который разыскивал некоего месье Дюпона, за которого, якобы, должна была выйти замуж Колетта Бюиссон.

И тут мэра осенило: а что, если месье Фремие и месье Дюпон – одно и то же лицо? Нет, тут без судебного следователя определенно не разобраться.

Инспектор Белен, которому поручили вести дело «Фремие-Дюпона», первым делом опросил родственников пропавших, и оказалось, что сестра мадам Бюиссон один раз мельком видела «жениха».

– Он лысый и с большой черной бородой. Если увижу его, то сразу узнаю.

Не имея никаких других данных, инспектору оставалось только вручить женщине свою визитную карточку и пожелать:

– Если случайно встретите этого типа, сразу звоните мне!

И что же! В тот же вечер сестра мадам Бюисссон прокричала в телефонную трубку:

– На углу улицы Риволи я видела Синюю Бороду! В сопровождении молодой дамы он выходил со свертком в руках из магазина фарфоровой посуды.

Это была уже серьезная зацепка. В магазине инспектор Белен без труда выяснил по книге регистрации покупок, что заказ на фарфоровый сервиз поступил от Люсьена Гийе, инженера, проживающего в доме 76 по улице Рошешуар в Париже. Когда полиция пришла с обыском по этому адресу, месье Ландрю возлежал в постели с очередной пассией (а может, и будущей жертвой?) – Фернандой Сегре. Увидев жандармов, дама закатила глаза в обмороке, а маленький человечек, изучив ордер на его арест, тщательно принялся одеваться. При этом запел удивительно звучным, приятным баритоном арию из второго акта оперы Массне «Манон»: «До свидания, наш маленький столик!» Когда же «инженер» оделся, инспектор Белен сказал:

– Вы правы, месье Гийе, вы очень нескоро увидитесь с этой дамой!

На допросах месье Ландрю, истинная личность которого была установлена в ходе обыска, упорно отрицал все выдвинутые против него обвинения. И это несмотря на то, что его заветный блокнотик был найден полицейскими. Чтобы «расколоть» подозреваемого в течение 48 часов (по французскому закону, после двух суток содержания под стражей необходимо или выдвинуть обвинение, или выпустить задержанного на свободу), пять следователей без устали вели допрос при ярком свете ламп. И тут случилось невероятное: в какой-то момент месье Ландрю затих, опустив голову на грудь и едва не прикрыв глаза бородой!

Полицейские испугались, что Ландрю стало плохо. Что он потерял сознание. На самом же деле допрашиваемый невозмутимо спал. Сколько раз не пытались его будить, месье Ландрю пробуждался на несколько минут и опять отправлялся в объятия к Морфею…

Впрочем, улик против новоявленной Синей Бороды накопилось предостаточно и без его чистосердечных признаний. В Вернуйе жандармы обнаружили зарытые в саду обувь и корсеты женщин. А в Гамбэ нашли в яме для отходов обугленные останки трех черепов, пяти ног и шести рук. Кроме того, в Клиши, почти в самом Париже, разыскали ангар, арендованный Ландрю. В нем был устроен склад женской одежды, париков, шляпок, кружевных платочков и вееров… Однако садист упорно все отрицал.

– Ума не приложу, куда исчезли эти десять женщин! Почему я должен знать, куда они подевались, если даже полиция не в силах ничего установить?

Следствие, активно освещаемое газетами той эпохи, велось почти три года, и месье Ландрю был приговорен к казни на гильотине. Его жена Мари-Катрин, с которой он благополучно жил в законном браке с 1889 года и которая никогда не задавалась вопросом о статьях доходов супруга, часто находящегося в командировках, подала на развод только 2 февраля 1922 года – за несколько дней до того, как голова Синей Бороды отлетела в корзину с опилками.

Злые языки утверждали, будто мадам Ландрю элегантно явилась в супрефектуру для официального расторжения брака в платье одной из пропавших женщин.

ДЕТЕКТОР ЛЖИ

Во всевозможных кинодетективах герои любят порассуждать о том, как можно обмануть детектор лжи. Наверное, кому-то этот подвиг и в самом деле по плечу. Но лично я таких людей пока что не встречал. Признаюсь, сам я экзамена на полиграфе – так еще называется детектор лжи – не проходил, хотя и опробовал однажды нечто подобное.

Страницы истории

Лет тридцать назад я писал книгу о сектах на Западе и согласился на приглашение парижских саентологов побывать в их центре, там и прошел испытание на Е-метре. Так называется прибор, используемый продолжателями дела Рональда Лафайета Хаббарда для прозелитизма, набора новых членов Церкви саентологии. Кладешь руки на два электрода – и попробуй устоять под градом задаваемых тебе вопросов!.. После этого тебе говорят, подходишь ли ты саентологам или нет. Скажу честно: я отвечал так, что не подошел.

По сути дела, Е-метр служит для измерения электрического сопротивления тела человека. Это нечто вроде гальванометра. Такой прибор не способен отличать положительные эмоции от отрицательных, он умеет регистрировать лишь один параметр: возбуждение. Для справки, детекторы лжи, в зависимости от сложности их модели, регистрируют от 4 до 9 параметра тела человека. Это куда интереснее для того, кто допрашивает. Поэтому давайте поговорим о настоящем детекторе лжи.

Нечто вроде примитивного полиграфа китайцы придумали еще в глубокой древности. Перед допросом они засыпали в рот обвиняемому сухой рис. Если тот оставался таковым и после допроса, обвиняемого вели на казнь. Ведь от вранья в горле пересыхает… Сейчас обман выявляют более гуманным способом. Человек садится в кресло, на него надевают датчики. Первый – на голову, он считывает, в частности, мимику человека. Два других кладут на грудь и живот, они измеряют верхнее и нижнее дыхание. Еще три накидывают на пальцы. Один из этих датчиков контролирует реакцию сердца, другие записывают кожно-гармоническую реакцию организма. В общем, у каждого датчика своя конкретная функция. Все они «привязаны» к цифровому (аналоговые сейчас практически не применяются) блоку, который, в свою очередь, подключается к компьютеру. На нем установлено специальное программное обеспечение.

Плюс еще один датчик – звуковой, он фиксирует уровень шума вокруг, способного стать помехой. Да, чуть не забыл! Могут, при необходимости, появиться и дополнительные датчики. Они кладутся под «пятую точку» и под ноги в виде своеобразного коврика. Такие приспособления позволяют уловить тремор мышц – быстрые ритмичес-кие сокращения. Организуют еще в довесок и экспертизу почерка. Графологом был еще Чезаре Ломброзо, создавший «гидросфигмометр» – предшественника детектора лжи. Ломброзо считал изучение почерка важным элементом проверки человека на обман. А зря! Однажды итальянцу показали рукопись Льва Толстого. Психиатр на голубом глазу заявил, что почерк принадлежит… женщине с истерическими наклонностями!

В общем, попробуй тут соври!

Полиграф – это не просто оборудование, а целый комплекс. Он состоит из аппарата с его датчиками и, конечно же, психолога. Какой компонент важнее – вопрос довольно сложный. Вам поясняют, как нужно отвечать на вопросы, просят расположиться поудобнее – и понеслось… Существенных, главных вопросов в тексте должно быть не более пяти или шести. Но поначалу задаются проверочные вопросы, так сказать, для калибровки оборудования. Например: «Вы родились там-то и там-то? Вас зовут Иван (Петр, Николай…)?» и т. д. Отвечать требуется точно: «да» или «нет». На ответ даются пятнадцать-двадцать секунд, этого достаточно, чтобы подготовиться к ответу. Только после того, как у полиграфолога – иначе говоря, экзаменатора – появляется понимание того, как должно реагировать оборудование при ваших «честных» ответах, начинают задаваться вопросы по существу. Как правило, они звучат врасплох, растворенные среди банальной словесной шелухи. Причем задаются одни и те же вопросы, порой немного перефразированные. Если ваша реакция на вопрос двоякая, те же самые вопросы будут задаваться вновь и вновь. С возрастающей настойчивостью, с разными интервалами, агрессивно… Результаты сравниваются и, соответственно, анализируются при каждом ответе. Фиксируется не только тот момент, когда звучит ответ, но и состояние экзаменуемого до ответа и после. То есть параметры организма постоянно фиксируются.

Функционирование детектора лжи в ходе процедуры, занимающей примерно полтора часа, основано на измерении микроизменений психо-физиологического состояния. Это генетика, наша дань далеким предкам-охотникам. Во время опасности, когда они убегали или прятались в пещере, дыхание их учащалось или замедлялось. Этим, по большому счету, и объясняется принцип полиграфа. Аппарат, точнее – целый комплекс приборов, контролирует напряжение, видит малейший стресс.

Надо учесть, что данные полиграфа являются лишь косвенным доказательством вины. Основываясь на показаниях одного только детектора лжи, следователи и трибунал не имеют права ни осудить, ни отпустить на свободу. С помощью полиграфа находят скорее косвенные улики, которые позволяют дознавателям понимать, с какой стороны лучше подойти к делу.

В этом контексте главным в процессе становится полиграфолог. Он как сапер: не имеет права на ошибку. Тест на детекторе лжи – это не только показатели полиграфа, но еще и умение экзаменатора, знание им психологии. Полиграфологом за месяц не станешь, на волшебника учатся долго. Кроме получения соответствующего образования – обычно это полицейский с психологическим или медицинским образованием, – экзаменатор должен протестировать на полиграфе не менее тысячи (!) человек. У него должен быть соответствующий сертификат. Иначе его данные не могут использоваться в расследованиях и при судебных процессах.

Точность показаний? Специалисты утверждают: восемьдесят процентов. А по факту – где-то девяносто три. Выходит, лишь семь человек из ста умудряются пройти детектор лжи так, что их результат как минимум будет непонятным. То есть неоднозначным. Что же тогда получается: правдивая ложь? Сомневаюсь. «Когда не врет, то правду говорит», – гласит народная поговорка. Полиграф работает на совсем других принципах. Его не обмануть, даже если перед «встречей с правдой» наглотаться феназепама или выпить залпом стакан водки.

Глава 10

Бонни и Клайд. Любовники навсегда

«Ныне Бонни и Клайд – знаменитый дуэт,

Все газеты о них трубят.

После их «работы» свидетелей нет,

Остается лишь смерти смрад.

Но немало звучит о них лживых слов,

И жестоки они не так.

Ненавидят они стукачей и лжецов,

А закон – их смертельный враг»

Она писала полные романтики стихи о любви и верности и мечтала когда-нибудь сняться в главной роли в звуковом кино, обожала дамские журналы и делала все, чтобы походить на героинь их рекламных разворотов… Ей было двадцать лет, и ее звали Бонни Паркер. Она работала официанткой в итальянской забегаловке, торговавшей подгоревшей пиццей на прогорклом оливковом масле у Восточного шоссе в Далласе, и мечтала послать все вокруг к чертовой матери.

…Бонни заметила этого парня, едва он появился со стаканом паленого виски в руке в прокуренной душной комнате. На дворе стоял январь 1930 года. В двухкомнатной квартирке подружки Бонни собрались на импровизированную вечеринку ее приятели. Все они были похожи друг на друга: жадно смотрящие на еду и выпивку, с пустыми оловянными глазами и с напряженно опущенными плечами под тонкой шеей… Но этот парень вошел в компанию смело и глядел другим в глаза с какой-то злобной уверенностью.

– Это Клайд. Клайд Бэрроу, – сказала Бонни подружка, заметив, как та с нескрываемым интересом смотрит на незнакомца. – Говорят, он угоняет машины…

Бонни было совершенно наплевать на это. Вот и ее муж Торнтон, с которым она промыкалась пять лет, на днях угодил за решетку. Тоже – на целых пять лет. И что с того? Кто сегодня, когда в Штатах депрессия и такие гнилые дела, от этого застрахован? Людям без работы нечего есть. Что им остается делать, кроме как силой вырывать у жизни свой кусок хлеба и желательно – с маслом и беконом? Или ты его съешь, или тебя саму живьем сгрызут.

У каждого времени – свои герои, это аксиома. Бонни Паркер и Клайд Бэрроу нашли друг друга потому, что не могли этого не сделать. Они оба успели уже не раз убедиться в том, что кропотливый труд приводит лишь к жизни, главным призом которой становится только нищенская старость. Честным оставаться сейчас категорически невозможно. Хуже того – непозволительно.

– Привет, я – Бонни. Бонни Паркер. А ты где работаешь в свободное от угонов время?

– Да я как раз пытаюсь найти себе подходящее место.

– Ну а раньше ты чем занимался?

– Я был в тюрьме.

– В тюрьме?

– Да.

– Неужели тебя накрыла старушка, у которой ты увел машину?

– Я сидел за вооруженное ограбление.

– О боже мой. Сколько интересного можно узнать, просто выйдя из дома!..

Этот диалог не придуман мною. Он звучит в фильме «Бонни и Клайд». Не исключаю, что сценаристы картины Дэвид Ньюман, Роберт Бентон и Роберт Таун прописали сцену знакомства «сладкой парочки», внимательно учитывая психологический профиль своих героев.

Бонни Паркер была хрупкой и миниатюрной, как фарфоровая статуэтка – рост 150 сантиметров, вес 44 килограмма, она слыла девушкой миловидной наружности, склонной к театральной импровизации и страстно желающей быть модной. Клайд Бэрроу тоже не представлял собой гиганта из числа деревенских здоровяков. Хоть он и вырос в фермерском хозяйстве, богатырским здоровьем не обладал. Из-за неважной физической формы его и не взяли на военно-морской флот, где он хотел служить. Клайд мечтал стать джазменом, но на саксофон в семье бедных фермеров денег не было, их едва хватало на штаны и ботинки в семье с семью детьми.

И парень пошел по стопам своего старшего брата Марвина по кличке Бак: стал мелким воришкой. Бак словно играючи научил Клайда угонять машины и грабить убогие сельские магазинчики.

Неблагодарная это работа… Первый раз Клайда арестовали в 1926 году, когда он – по глупости – не вернул арендованную машину вовремя. А потом накануне Дня благодарения они с Баком угнали машину, груженную ящиками с индюками. Опять посадка!.. Клайд был отпущен из тюрьмы за хорошее поведение как раз накануне встречи с Бонни. Девчонка сразу понравилась Бэрроу, она не походила ни на одну из его прежних подружек. Говорила, будто пересказывала сны. Смотрела серыми глазами, словно хотела подарить ему счастье.

Тогда, в январе 1930 года, они ушли с вечеринки вместе. Поднялись на верхний этаж дома, сорвали хлипкий замок с двери чердака, вошли в сумрачное пространство под крышей, пахнущее мышиным пометом, и долго, исступленно занимались там любовью.

– Вот я и нашла тебя, мой возлюбленный Джесси Джеймс, – произнесла Бонни, осыпая Клайда поцелуями. – Чует мое сердце, вскоре ты опять попадешь за решетку. Но ты не переживай, не волнуйся! Я стану ждать тебя. Ты выйдешь, и мы сделаем так, что весь мир заговорит о нас. Мы еще отомстим всем им…

Клайд сразу поверил Бонни. Он не понимал до конца, о чем она говорит, но знал, что она не обманет. Что она права. Он тоже хотел мстить и мстить этому миру, который не принял его.

Бонни не ошиблась. Не прошло и месяца после их встречи с Клайдом, как он опять угодил в тюрьму за кражу со взломом и угон машины. На этот раз его отправили в тюрьму Истхэм, в Техас. Истхэм это ад, получивший название в честь фамилии плантаторов, которые некогда владели этой территорией. Все воры и грабители Америки боялись этой первой тюрьмы строгого режима в Техасе. Жуткие условия содержания плюс обязательные тяжелые работы на земле. Клайд выдержал эту каторгу. Но какой ценой? Об этом потом… Он вышел на волю досрочно в 1932 году.

Что с ним случилось за решеткой на этот раз? «Должно быть, что-то ужасное произошло с ним в тюрьме, потому что он уже никогда не бывал прежним», – скажет о Клайде его сестра Мэри. Всю правду о своем выживании в камере, набитой битком, он расскажет лишь Бонни. И о том, как первый раз убил человека в драке с заключенным, охрана – к счастью – так и не узнала, кто это сделал. О том, что узники устроили за решеткой бунт, который был жестоко подавлен. О том, что однажды ему стало так тошно вдали от Бонни, что он взял и отхватил себе самодельной заточкой два пальца на ноге. Именно тогда он дал самому себе клятву, что, если выживет, непременно устроит массовый побег из этого проклятого Истхэма. Но для этого надо накопить немало денег и захватить много оружия. И Клайд, выйдя на волю, пустился во все тяжкие. Он ничего не боялся, ведь рядом с ним теперь была его Бонни.

«Мы расскажем вам страшную историю о большой и настоящей любви», – начнут ставшую в 1968 году эстрадным бестселлером балладу о Бонни и Клайде первая красавица Франции Брижит Бардо и наш соотечественник из Феодосии Серж Гензбур. И правда, великому сыну Ольги Бесман и Иосифа Гинзбурга было о чем сочинить мировой хит. Похождения Бонни и Клайда дали пищу для творчества киносценаристов и рокеров, беллетристов и поэтов. Чего стоит один только памятный фильм режиссера Артура Пенна с Фэй Данауэй и Уорреном Битти в главных ролях. В дальнейшем на эту тему будет множество и полнометражных картин, и всевозможных сериалов, но мне в память запал только тот первый фильм, где Уоррен Битти также выступает и в роли продюсера.

– Нам надо собрать собственную банду, – решила Бонни. – У тебя есть старший брат, друзья…

Клайд был согласен с любимой. Он вспомнил первым делом о Ральфе Фултсе, сидевшим вместе с ним в одной камере в Истхэме и недавно освобожденном. Именно с ним Бонни и направилась на первое свое ограбление. Они попались при попытке ограбить магазин бытовой техники. Ах, как неудачно!.. Хозяин успел вызвать полицию. Бонни крикнула Фултсу: «Убей его!», но тот испугался и стрелять не стал. Бонни отпустили через несколько месяцев, а Фултс как рецидивист задержался за решеткой, а потом решил покончить с воровской карьерой. Это он позднее скажет о Бэрроу, что на его глазах Клайд «превращался из школьника в гремучую змею».

Нет, чтобы стать победителем, надо уметь убивать! Бонни в этот постулат жестко поверила и Клайда в этом убедила. 30 апреля 1932 года они ворвались в магазин. Едва подошли к кассе, как хозяин потянулся за револьвером. Клайд выстрелил и попал этому простаку прямо в сердце.

– Не дури! Сдавай баксы и не сопротивляйся!

С тех пор они открывали огонь только первыми.

А что, скажите, самое опасное для гангстера? Чадолюбие – детей у них, слава Всевышнему, не было – и, конечно, любовь к родителям. Отца своего Бонни почти не помнила, он умер, когда ей едва исполнилось четыре годика, а вот мать, Эмму Краузе, немку-швею, преданно любила. 5 августа Бонни решила навестить вместе с Клайдом свою маму. В Стрингтауне, что в Оклахоме, Бэрроу случайно встретил по пути Раймонда Гамильтона, приятеля-бандита. Они зашли в бар, торговавший нелегальным виски – в стране действовал Сухой закон, и напоролись на шерифа и его помощников, которые самонадеянно явились арестовывать бутлегеров, контрабандистов спиртного. Клайд и Гамильтон, уже крепко набравшиеся алкоголя, расстреляли всех попавших под руку полицейских.

Следующее убийство пришлось на город Шерман, что в Техасе. 11 октября банда «сняла» кассу продуктового магазина, хозяин которого, некий Говард Холл, тоже оказался не из покорных. Принялся драться, защищая свое добро, и тут же был прикончен Клайдом. Когда Бонни подсчитала сумму их «боевых трофеев», покрылась горячим потом от стыда: 28 долларов. Всего-то! Обидно… Оставалось только прихватить с собой дарового харча: сыра, колбас, бекона…

– С меня довольно! – призналась на следующий день подельникам Бонни. – Хватит мелочиться, мальчики… Пора заняться серьезными делами.

Она принялась разрабатывать целые военные операции: угоны автомобилей, налеты на автозаправки, ограбления банков, грабежи со взятием заложников… После того, как копы поймали Гамильтона, ставшего членом их банды, Бонни сама научилась стрелять. И как здорово научилась!

«Бонни проявила настоящую страсть к огнестрельному оружию, – напишет Джон Шеви, один из биографов «сладкой парочки». – Их машина превратилась в отличный арсенал: несколько автоматов, винтовок и охотничьих ружей, дюжина револьверов и пистолетов, тысячи патронов. С помощью Бонни Клайд овладевает искусством в считанные секунды выхватывать винтовку из специально вшитого вдоль ноги кармана. Такого рода виртуозность очень развлекает обоих. Они вырабатывают собственный элегантный стиль убийств. Во всем этом Бонни привлекает, прежде всего, романтико-героическая сторона дела. Она понимает, что выбрала смерть. Но это для нее приятнее, чем пережитая ранее скука. С однообразием размеренной жизни окружающих для нее покончено навсегда. Она будет знаменитой по-своему. По крайней мере, о ней будут говорить.»

Все темней и страшней ненадежный путь,

Все бессмысленнее борьба.

Пусть богатыми станем когда-нибудь,

Но свободными – никогда!

Мне кажется, что Бонни Паркер напишет эти строки после того, как научится убивать. Более того – войдет во вкус. В канун Рождества 1932 года Клайд и шестнадцатилетний Джонс, прибившийся к банде, пытаются угнать очередной автомобиль, но неожиданно появляется владелец машины. Его убивают на месте. А через неделю Бэрроу в округе Таррант застрелил помощника шерифа Малькольма Дэвиса. По недоразумению. Полиция расставила ловушку для других преступников, мелкой шпаны, а в западню попал Клайд, вооруженный до зубов и уже ставший матерым убийцей.

И тут к Бонни и Клайду подоспела подмога.

22 марта 1933 года по амнистии на свободу выходит Бак Бэрроу. Для банды появляется надежная база. Вся команда братьев Бэрроу прописывается в городе Джоплин, штат Миссури, в трехкомнатной квартире с гаражом. Место, давно уже освоенное бандитами: там в двадцатых годах селились местные гангстеры. Бак и его жена Бланш не хотят быть убийцами, они даже пробуют убедить Клайда и его подружку сдаться полицейским по доброй воле. Вечерний диалог о смысле воровской жизни перерастает однажды в шумный спор под виски, Клайд выхватывает автомат Браунинга и размахивает им так, что тот стреляет в потолок.

Соседям это не нравится. Настораживает их и то, что номера на машине новоселов зарегистрированы в Техасе, другом штате. «Доброжелатели» сообщают о подозрительных разборках в полицию. Бригадир Дж. Б. Келер решает, что это очередная компания бутлегеров, и организовывает облаву. По всем полицейским правилам.

13 апреля 1933 года в четыре часа дня две полицейские машины с воем сирен подкатывают к гнездышку Бонни и Клайда. Те как раз стоят на крыльце и преспокойно курят. Завидев патруль, оба срываются в гараж, плотно затворив за собою дверь. Одна из патрульных машин сразу перегораживает выезд из гаража, из другой выскакивают полицейские. И напрасно: по ним из гаража открывают плотный огонь. Да так, что одного из агентов тут же убивают, другого тяжело ранят. В перестрелку включается и Бак, который палит из квартиры.

Бригадир в ужасе понимает, что переоценил свои силы, и посылает за подкреплением. И тут под прикрытием автоматных очередей Бонни и Клайда юный Джонс бросается к запаркованной у выезда из гаража полицейской машине и пытается снять ее с ручного тормоза. Пуля ранит его в голову. Чудом выжив, Джонс возвращается в дом.

Тогда к автомобилю-баррикаде кидается Бак. Он наконец снимает машину с ручного тормоза и, используя ее как таран, выталкивает кадиллак на шоссе, разгоняя полицейских. Баку Бэрроу остается только вскочить в машину Клайда, пулей вылетевшую из гаража, и скрыться.

Преследовать беглецов, палящих из автоматов во все стороны, копы не решились: жизнь дороже… Зато полицейским достается ценная добыча. Бонни и Клайд обожали фотографироваться и бросили целую коллекцию снимков в оставленной «малине». Вот Бонни позирует с автоматом, вот она на фоне заката целует Клайда, вот сидит у него на коленях, вот курит сигару… Там же и многочисленные стихотворные сочинения Бонни… Теперь полиция доподлинно знает, какова внешность преступников. Их портреты рассылают во все соседние штаты.

Отныне убийцам не уйти!

Бонни и Клайд уезжают как можно дальше от Миссури. Сначала – в Техас, затем – на самый север Миннесоты. Пытаются ограбить банк в Лусерне, что в Индиане, потом – банк в Окабине, в Миннесоте. По пути устраивают похищения: забирают автомобили вместе с заложниками. Не боятся захватывать и копов: с такими заложниками легче обойти выставленные повсюду патрули. Так, в январе 1933 года Бонни и Клайд захватывают офицера Томаса Перселля, 10 июня 1933 года – шерифа Джорджа Корри и начальника полиции Пола Харди, а 6 апреля 1934 года – еще одного копа, Перси Бойда. Характерно, что заложников «сладкая парочка» не убивала. Принципиально. Высаживала их подальше от их дома и даже давала им денег на возвращение.

Снимки гангстеров попадают и в прессу. Сенсация! Ведь история Бонни и Клайда – это прямой репортаж о смерти. Бонни в панике: с одной стороны, ей льстит, что она стала звездой первых газетных полос, с другой – известность превратила ее в неприкасаемую. Состояние изгоя угнетает ее. Теперь ни отели, ни рестораны и на порог их не пускали. Бандитам пришлось ночевать в машинах в лесу, греясь у костра, готовя пищу на углях и моясь в холодной речной воде. Став героями шумных уголовных хроник, они превратились едва ли не в прокаженных. Баку и Бланш Бэрроу не нравится эта бродяжья жизнь с вечным страхом облавы. Между двумя парами постоянно возникают ссоры. А еще путается под ногами этот сумасшедший малолетка Джонс с головой в бинтах, как кочан капусты.

10 июня Клайд как всегда ведет машину и, заболтавшись с братом, не замечает дорожного знака о ремонте моста – автомобиль с полного хода улетает в овраг. Треснул при падении с высоты аккумулятор, и Бонни получила жуткий ожог на правой ноге – на нее выплеснулась кислота. Теперь и Бонни стала обу-зой: она не могла ходить, только прыгала на здоровой левой. Клайд видеть не мог ее мук и старался таскать Бонни, легкую как пушинку, на руках. В больницу! Срочно! Они отправились в Форт-Смит, в Арканзас, где был небольшой госпиталь. Но и там незадача: полиция уже разыскивала их по всему Среднему Западу. Клайд столкнулся на улице с маршалом Генри Хамфри и убил его.

Опять надо бежать. Но куда?

18 июня 1933 года братья Бэрроу с их подругами и с неразлучным Джонсом поселились в мотеле «Красная корона», где сняли два номера вокруг общего гаража. Компания молодых людей сразу привлекла к себе пристальное внимание – и персонала гостиницы, и местных жителей. Первым делом администрацию мотеля насторожило, что Бланш Бэрроу зарегистрировала на конторке трех человек, а из машины вылезли пятеро. К тому же обе женщины, одна из которых заметно хромала, были одеты в брюки, что казалось совершенно непозволительным пуританским жителям Арканзаса. Видать, чужаки прибыли издалека… И главное: Клайд, незарегистрированный, въехал в гараж «по-гангстерски» – задним ходом, очевидно, чтобы при необходимости было удобнее бежать. Не говоря уже о том, что, едва заняв номера, жильцы заклеили все окна газетами.

Миллион причин вызвать полицию – на всякий случай. Владелец мотеля так и сделал. И капитан Уильям Бэкстер установил наблюдение за подозрительными путешественниками.

Клайд и Джонс отправились в город за едой и, прежде всего, за лекарствами для страдающей от боли Бонни. Аптекарь не замедлил сообщить об этом шерифу. В двадцать три часа шериф Холт Коффи с группой полицейских атаковал мотель. И на этот раз гангстерам удалось ускользнуть. Правда – дорогой ценой: Бак в ходе перестрелки был ранен в голову, а его жена Бланш почти ослепла, пораженная осколками автомобильного стекла.

Не считали они, что сильнее всех,

Ведь закон победить нельзя!

И что гибель расплатой будет за грех,

Знали оба наверняка.

Так писала Бонни. Она чувствовала, что кольцо вокруг них все больше и больше сжимается. Пять дней спустя, после бегства из мотеля «банда Бэрроу» – так их теперь называют в прессе – нашла убежище в заброшенном парке аттракционов недалеко от города Декстер в Айове. Бонни и Клайду предстояло решить, что делать с Баком, который истекал кровью и был очень плох. Они были уверены, что старшему из братьев Бэрроу пришел конец, даже вырыли могилу для Бака. Но тот нежданно-негаданно пришел в себя. И очень невовремя. Местные жители увидели, что бандиты выбрасывают в канаву окровавленные бинты, и вызвали полицию. У копов сомнений не оставалось: это «банда Бэрроу». Сражение началось на славу: несколько десятков полицейских вели огонь по гангстерам, те отвечали из автоматов, а вокруг стояла сотня зрителей и азартно наблюдала за перестрелкой, словно это происходило в кино.

Бонни и Клайду, сопровождаемым Джонсом, вновь удалось сбежать, а бедный Бак получил еще одно ранение – в спину. На этот раз фатальное. Он скончался пять дней спустя в больнице после операции, как оказалось, бесполезной. Его жену Бланш арестовали.

Шесть недель кряду Паркер и Бэрроу старались ничем себя не выдавать. Благо, погода стояла теплая, и можно было жить в лесу. 20 августа они ограбили оружейный магазин в Плэттвилле, штат Иллинойс. «Взяли» кассу и – главное – арсенал с автоматами Браунинга, пистолетами и кучей патронов. Все это пригодилось Клайду, когда он наконец реализовал свою давнюю мечту – совершил налет на тюрьму Истхэм. По одной из версий, у Бэрроу была веская причина ненавидеть эту каторгу: попав туда совсем молодым, он был «опущен» опытными уголовниками и с тех пор стал бисексуалом.

В начале января с Клайдом связался Джимми Маллинс. Законченый наркоман, он освобождался из тюрьмы, где встречался на принудительных работах с Раймондом Гамильтоном, в очередной раз оказавшимся на нарах в Истхэме. Гамильтон обещал Маллинсу тысячу баксов, если тот разыщет Клайда и подскажет ему, как пронести оружие на ферму, куда поутру выгоняли на работы заключенных. Маллинс и подсказал Бэрроу, что пистолет можно спрятать в пустой автомобильной покрышке недалеко от барака, в котором содержали пригнанных на поле осужденных.

16 января, когда на поле лежал густой туман, Клайд и Бонни подъехали к ферме. Оставив Бонни «на стреме» в автомобиле, Бэрроу спрятался в кустах на краю поля. Около семи утра раздались два выстрела. Это был сигнал. Клайд вернулся к машине, когда услышал голоса приближающихся людей. Чтобы обозначить себя, а заодно и припугнуть тюремную охрану, Клайд вскинул автомат и дал очередь по верхушкам деревьев. И тут из тумана показались Раймонд Гамильтон, Джо Пальмер и Генри Мэтвин, старые приятели. К ним примкнули еще двое парней, тоже решивших смыться. Все бросились к машине, которая по проселочным дорогам, обходя полицейские заставы, ушла подальше от Истхэма.

Клайд был счастлив: наконец-то страсть всей его жизни была удовлетворена! Он отомстил тюрьме в Истхэме, техасское Управление пенитенциарных учреждений было публично унижено. Но во время побега Пальмер, отбывавший срок за убийство, выстрелил в живот одному из главных охранников тюрьмы, и майор Джо Кроусон мучительно скончался на следующий день. На публичных похоронах тюремщика Ли Симмонс, начальник всех тюрем Техаса, поклялся отомстить за смерть коллеги. Симмонс подозревал, что тут никак не обошлось без Бонни и Клайда. Он не ошибся: через некоторое время одного из беглецов, прилепившихся при побеге к Гамильтону и Пальмеру, поймали, и он признался, как все на самом деле обстояло.

И Симмонс, больше не доверяя федеральным властям, не способным справиться с бандитами, решил действовать по собственному усмотрению. Он пошел на прием к губернатору Техаса – точнее, губернаторше, демократке Мириам Фергюссон, – и информировал власти о том, что обратится за помощью к частным специализированным структурам. Для поимки Бонни и Клайда наняли бывшего техасского рейнджера капитана Фрэнка А. Хеймера. В штате его знали все – от мала до велика. Хеймер всю жизнь охотился на преступников. Массивный, неприступный он раньше отстреливал мексиканцев на Рио-Гранде и «воевал» с угонщиками скота. Он предпочитал сначала нажимать на курок, а потом уже разбираться, в кого попал. Говорили, будто бы он убил пятьдесят трех человек. Да и сам был ранен чуть ли не двадцать раз.

Начиная с 10 февраля 1934 года Хеймер и его команда стали тенью грабителей. Газеты безумствовали. Репортеры сообщали об охоте на Бонни и Клайда старательно и возбужденно. Все остальные новости Штатов отошли на второй план.

А гангстеры, мечущиеся по стране, продолжали убивать. Патрульных, полицейских, констеблей… Особенно возмущение американцев вскипело, когда Бэрроу и Мэтвин, действующий вместе с ним после бегства из Истхэма, убили под городом Коммерс, что в Оклахоме, пожилого копа и отца-одиночку Уильяма «Кэла» Кэмпбелла. Одновременно бандиты взяли в заложники начальника полиции Коммерса Перси Бойда. Бонни и Клайд пересекли с ним границу штата и выпустили полицейского в Канзасе. В одной рубашке и с десятью долларами в кармане. При этом Бонни, словно в издевку, любезно попросила Бойда непременно сообщить прессе, что с сигарами она лишь запечатлена на фотографиях, а на самом деле курит только сигареты «Кэмел».

Это было уже слишком…

Хеймер начал с того, что принялся изучать карты передвижения преступников. Он заметил, что Бонни и Клайд пересекают границы пяти штатов – одних и тех же, – используя то, что, по закону, офицеры одного штата не имели юрисдикции в другом, соседнем. При этом Бэрроу был достаточно последователен в своих перемещениях. До такой степени, что можно было предугадывать его предполагаемый маршрут. Рейнджер так и сделал.

– Если бы мы смогли вырваться отсюда и начать все заново, и за нами никто бы не гнался, что бы ты сделал, Клайд?

– Я бы сбежал…

Это тоже из картины Артура Паркера. Бегство стало их судьбой. А у каждого бегства, как известно каждому, рано или поздно есть конец.

Любовники попали в засаду на сельской дороге в Биенвилле, штат Луизиана. Команда Хеймера из четырех стрелков (помимо самого вожака – Б.М. «Мэнни» Голт, Боб Олкорн и Тед Хинтон, плюс еще два луизианских офицера) открыла огонь сразу после того, как к ней приблизился автомобиль. Без труда узнав Бонни и Клайда, рейнджеры открыли плотный огонь. Потом на автомобиле обнаружат 167 пулевых отверстий. Бонни получила 60 пуль, Клайд – около 50.

Позже Тэд Хинтон, один из рейнджеров, признается журналистам:

– Жаль, что я убил девчонку. Она мне так нравилась…

Американские Ромео и Джульетта с автоматами Браунинга хотели, чтобы их похоронили вместе. Однако семья Паркеров этому воспрепятствовала. Мать, Краузе-Паркер, утверждавшая, что Бонни вообще никогда ни в кого не стреляла и что ее якобы совратил Бэрроу, желала особых проводов своей дочери. Эмма даже сочинила напыщенную надпись, которую оставят на могиле:

«Как от росы и в сиянии солнца только прекрасней цветы, так и мир этот, старый мир, ярче – лучами таких, как ты».

С чисто американской практичностью родственники Паркер и Бэрроу обратятся за выплатами в страховые агентства и получат деньги в полной мере. Оказывается, жизни Бонни и Клайда всегда были застрахованы. Впрочем, мне больше по душе романтизм преступной парочки с больших дорог Среднего Запада, нежели их пристрастие к долларам даже после смерти. Как трогательно написала когда-то Бонни:

Пусть от болей сердечных страдаете вы,

А дряхлеющих смерть унесет.

Но с несчастьями Бонни и Клайда судьбы

Не сравнить ваших мелких невзгод!

АЛАН ПИНКЕРТОН

Он – имя нарицательное. Такое же, как Шерлок Холмс. Только в отличие от героя Артура Конан-Дойла Пинкертон был живым человеком, причем – настолько известным, что даже стал литературным персонажем.

В первой половине ХХ века все зачитывались по обе стороны Атлантики похождениями великого сыщика Пинкертона. А на самом же деле он был обычным шотландским эмигрантом, приехавшим в поисках заработков в Америку и создавшим первое в мире частное детективное агентство.

Когда Алану было восемь лет, погиб на работе его отец, полицейский. Повзрослев, парень решил не повторять папиной карьеры. Пошел учиться на бондаря, начал делать бочки и добился в этом ремесле определенных успехов. Темпераментный, отстаивавший принципы справедливости, Пинкертон увлекся чартизмом[24], сделался активным профсоюзным агитатором среди молодых рабочих в Великобритании. За это над ним нависла угроза ареста за чрезмерную политическую активность. Чтобы не дразнить гусей Пинкертон решает эмигрировать и переезжает в Канаду. Однако пути Господни неисповедимы.

Страницы истории

Корабль, на котором шотландец плывет в Новый свет, терпит крушение, пассажирам едва удается спастись на шлюпках. И надо же было такому случиться, что Пинкертона с женой подбирает американское судно. Наш герой оказывается в Чикаго. Работящий и предприимчивый шотландец не находит себе места на пивоваренном заводе, куда поначалу устраивается. Пробует вернуться к своей изначальной профессии – делает бочки. И все бы шло хорошо, если бы однажды некие злоумышленники не расплатились с ним за выполненный заказ фальшивыми банкнотами.

Пинкертон запоздало обнаружил подвох и решил поймать злодеев на месте преступления. Несколько дней следил за их базой из кустов напротив, а потом сдал копам с поличным. Местный шериф пришел в восторг и предложил шотландцу стать рейнджером – сотрудничать с полицией на регулярной основе. Пинкертон принял приглашение: премия за поимку злоумышленников была на порядок выше его заработка как бочара. Он начинает истово работать, чем вызывает неприязнь со стороны американских коллег, не привыкших к такому нескрываемому рвению. Чувствуя давление завидующих ему товарищей, Пинкертон уходит из полиции и открывает в 1850 году частное детективное агентство. Такого нигде еще не было!

С годами его контора под названием «Северо-Западное полицейское агентство», которая поначалу специализировалась на мелких кражах, обретает большую известность. Успеху сопутствовало то, что в середине XIX века, да и в дальнейшем на протяжении нескольких десятилетий в США не существовало единой полицейской службы. Преступнику достаточно было переехать в соседний штат, чтобы избежать преследования полицией. Для Пинкертона же административных границ не существовало, тем более что он открыл филиалы по всей огромной стране. Такой общенациональный размах помогает ему решать более чем серьезные судебные дела. Например, случай с тран-спортной компанией «Адамс Экспресс». Ее руководство обнаружило пропажу 700 тысяч долларов во время перевозки денег по железной дороге. Используя обширную сеть своих агентов, Пинкертон смог быстро отыскать организаторов и исполнителей ограбления.

Сегодня «Национальное агентство Пинкертона», так оно со временем стало называться, – эталон успеха частных детективов в Америке. Этому идеальному имиджу шотландский сыщик обязан своему сотрудничеству с администрацией президента США. Пинкертон, не допускающий никаких случайностей, великолепный организатор и виртуозный актер – он постоянно менял внешность, ведя следствие, – сумел предотвратить покушение на Авраама Линкольна в Балтиморе, когда тот в 1861 году направлялся на президентскую инаугурацию в Вашингтон.

Линкольн был так впечатлен деятельностью Пинкертона, что даже предложил ему возглавить личную президентскую охрану. Впрочем, недоброжелатели – а их было у прямолинейного шотландца немало – распустили слух, будто Пинкертон и его люди изобретательно выдумали историю с покушением, чтобы втереться в доверие к президенту. Линкольн, человек весьма внушаемый, в конце концов поверил этому и уволил первого в мире частного детектива, доверившись распущенным про него слухам. Глупо, конечно… История подтвердила искренность Пинкертона: 14 апреля 1865 года в Вашингтоне на спектакле «Наш американский кузен» в театре Форда Авраам Линкольн был смертельно ранен выстрелом из пистолета в голову сторонником южан, актером Джоном Уилксом Бутом.

По окончании войны между Севером и Югом детектив возвращается к «гражданским» заказам. Помимо уголовных расследований, агентство занимается и охранной деятельностью – среди его постоянных клиентов были банки, железнодорожные компании, почтовые службы…

Алан Пинкертон был новатором в сфере поимки преступников. Это он запустил слоган современных сыскарей: «Мы никогда не спим». И сам трудился двадцать четыре часа в сутки. Его контора стала первой детективной организацией, охватившей всю страну. Именно Пинкертон разработал систему картотек с данными о преступниках и начал классифицировать их по совершаемым преступлениям, что намного ускорило и облегчило работу детективов в дальнейшем. Это его агенты начали развешивать по столбам плакаты с рисованными портретами, а потом и с фотографиями преступников с яркой надписью: «Разыскивается».

Пинкертоновским новшеством стал и прием женщин на следственную работу. Первой была в 1856 году Кейт Уоррон, которая выполняла роль одного из телохранителей Линкольна в ходе поездки через враждебный Балтимор в Вашингтон. Пинкертон не боялся сам внедряться в банды, чтобы затем устранять их вожаков и киллеров. Действовал по принципу: «Сначала стреляем, потом разбираемся, в кого попали». Естественно, такие своеобразные методы работы порой вызывали критику агентства со стороны властей и прессы. Но по большому счету цель оправдывала средства: детективы Пинкертона весьма успешно справлялись с криминалитетом. Не гнушаясь при этом и подавлением забастовок на железных дорогах и фабриках.

Взять, к примеру, инцидент в городе Хомстед, в Пенсильвании, в 1892 году. Так называемую Гомстедскую забастовку на одном из заводов Эндрю Карнеги под Питсбургом. Триста детективов Пинкертона приехали охранять штрейкбрехеров, нанятых директором завода Генри Фриком. После вооруженного противостояния с рабочими людям Пинкертона удалось способствовать решению производственного конфликта в пользу собственников огромного предприятия. Несмотря на то, что русский эмигрант Александр Беркман все же сумел дважды ранить директора Фрика.

Алан Пинкертон скончался странным образом: споткнулся и прикусил себе язык. Дальше гангрена, и – все… Антибиотиков в ту пору еще не придумали. Агентство возглавили его сыновья Уильям и Роберт.

Компания оставалась семейной вплоть до 1967 года, когда правнук сыщика умер, не оставив наследника. Впрочем, бренд – Pinkerton Consulting & Investigations – сохраняется и по сей день. Штаб-квартира компании прописана в Калифорнии, а по всему миру действуют ее филиалы.

Глава 11

Тюремная «белая» кость

Воры в законе. Кто они?

Недалеко от Парижа, в теннисном клубе в Булонском лесу, отыграв полтора часа у тренажерной стенки, я зашел в душ. Сквозь прозрачную перегородку, разделяющую моющихся, я разглядел рядом с собой крепкого, невысокого человека, с наслаждением нежащегося под густыми бодрящими струями. Когда я вышел за полотенцем, встретил в раздевалке своего недавнего соседа.

Он стоял с махровым полотенцем в руке и в резиновых тапочках. Торс его был обнажен. Передо мной предстала целая картина, ничего не говорящая французу, но очень многое – нашему человеку.

Наколка изображала могилу с надгробьем, на котором было написано УК – значит, Уголовный кодекс. Надгробье кровоточило тяжелыми каплями, ибо в него был глубоко воткнут детально прописанный татуировщиком в одном и том же цвете, что и могила со слезами, нож… Я скользнул взглядом вверх по мускулис-тому, атлетическому телу теннисиста и увидел, что на каждом из его плеч выколото по восьмиконечной звезде.

Вот это да! Такие люди – и в парижской глуши!

Незнакомец встретился со мной глазами и пошевелил черными, аккуратно подстриженными усами с проседью. Мне показалось, что он прочел мои мысли. Но обстановку неожиданно оживил бойкий, решительно пахнущий дорогим дезодорантом француз, по-хозяйски расположившийся тут же на лавке в раздевалке, среди ракеток, потных маек и трусов.

– Ты, видимо, служил парашютистом, парень? – панибратски спросил он человека с наколками. – Ты где был? В Гвиане или в Африке?

– Ноу! – Отрезал татуированный, презрительно глядя на пестрый экзотический «татуаж» с тиграми и драконами на ключицах француза. А потом взглянул на меня и, слегка и приятно картавя, сказал на чистейшем русском. – Чтобы такие, как у меня, знаки получить, надо отбыть семнадцать лет там, куда Макар телят не гонял… Этому фраеру такое не понять.

Мы познакомились. Так я встретился с одним из воровских авторитетов постсоветской России. С вором в законе, причастным к созданию в нашей стране сильного капитализма банков и строительных компаний, артистических агентств и общественных организаций. Не буду называть ни его имени и фамилии, ни его звучного прозвища. Скажу только, что этот незаурядный человек, безопасности ради выехавший за рубеж, объяснил мне специфику понятия, звания, титула, статуса – как хотите называйте! – вора в законе.

Эти люди появились в начале прошлого века и на целое столетие оказались во главе преступного мира Советского Союза и практически всех стран, возникших после стремительного развала «первого в мире государства рабочих и крестьян». Это вовсе не означает, что в прежней, царской, России в криминалитете не было подобных авторитетов. Были, конечно, – и в Одессе, и в Ростове, и в Москве, и на Кавказе…

Вор в законе – не просто главарь в банде, вожак в преступном сообществе. Он прежде всего законник. У таких людей своя идеология, свои обряды и кодексы чести, свои негласные правила поведения. Главным из них является дискретность. Воры в законе не должны дефилировать в криминальных хрониках, обязаны быть незаметными, оставаясь при этом максимально эффективными для управления всем, что творится в мире – не обязательно воровском.

Как возникла эта каста отечественного криминалитета? Существует несколько мнений на этот счет. Некоторые исследователи истории преступного мира полагают, что авторитеты в нем были всегда. Для примера: тот же Мишка Япончик на Молдаванке, он же – Моисей Винницкий, или другие одесские, московские или ростовские воровские авторитеты. Но законники не являлись в царской России массовой силой, связанной общим кредо и одними и теми же правилами поведения. Эта каста появилась тогда, когда диктатура большевиков, подавив в 20—30-е годы массовую преступность, забила тюрьмы до отказа, когда ГУЛАГ накрыл стальным душным плащом всю страну. За решеткой и колючей проволокой перемешались бывшие дворяне и вчерашние попы, раскулаченные крестьяне и ненужная пролетариату профессура. Здесь, как в любом замкнутом обществе, со временем выделились среди сидельцев самые сильные и умелые. Любое действие рождает противодействие. При суровом диктате властей на «зоне» появились свои авторитеты, способные неплохо построить жизнь в бараках и вокруг них.

Есть версия и о том, что прародителями законников стали арестованные большевиками воины Добровольческой армии, в первую очередь – белые офицеры. Те из них, которые не были по окончании Гражданской войны уничтожены чекистами, или надолго оказались «в отсидке», превратившись в полосатых «каналоармейцев», или вынуждены были уйти в глухое подполье. Нормально трудиться они не могли из-за отсутствия у них советских документов, им оставалось либо исчезнуть, раствориться в толпе трудящихся, прикрывшись до поры до времени фальшивыми именами и фамилиями, либо «выпасть в осадок»: пополнить пестрый преступный мир.

Это на тех из них, кто выбрал второе, приклеят ярлык «жиганов», это они сменят дореволюционных «бродяг» и «иванов» на вершине блатной власти. Они и займут место, освободившееся после массового бегства за границу российских профессиональных преступников, быстро осознавших, что с такими «рыцарями революции», как Железный Феликс, им лучше не связываться. Именно жиганы, подчинившие себе мелкую шантрапу, прозванную «босяками», и заложат основу «кодекса чести» будущих воров в законе. Для вчерашнего царского офицера, не полковника или генерала – те уже перевелись, – а для поручика, лейтенанта или ротмистра, размежевание с новой, рабоче-крестьянской, властью – в порядке вещей.

Слово «жиган» перекликается со словом «цыган». А цыгане испокон веку считались в России одним из символов свободы, отказа от казенной службы. За сменой криминальных поколений в годы «военного коммунизма» приходит новая волна перемен в преступном мире, связанная с эпохой НЭПа (Новая экономическая политика). С массовым переселением крестьян в города, особенно – в крупные, столичные, вырастает новое поколение босяков. Этих парней тяготит «опека» старших коллег. Новички свободно владеют оружием, в изобилии оставшимся от долгих войн, и жаждут своего куска от стремительно вспухших богатств нэпманов. Они называют себя «урками», или «уркаганами». Они голодны, сплочены и готовы на все, лишь бы урвать свою долю. Инструментами ýрок становятся налеты, грабежи, разбойные нападения… Жиганы же предпочитают рэкет (такого слова тогда еще не знали), долговременное и надежное «доение» богатеньких.

Им уже не по душе их старое, позаимствованное у криминальной среды царской России, самоназвание. Теперь они – воры и не простые, а в законе. Ведь этимологически «вор» это не только «обманщик, мошенник» – от глагола «врать», – но еще и «бунтовщик, мятежник». Как символ этого у них крест, вытатуированный на груди, знак того, что все у них «по-божески». «Законы человеческие не все содержат в себе правду, закон же Божий блистает истиною», – как говорил Святитель Иоанн Златоуст (48, 821).

Эту версию о «белой» кости воров в законе можно оспаривать, но отрицать полностью нельзя. Слишком много аргументов в ее пользу. Ведь до Февральской революции 1917 года никакой жесткой иерархической градации в российском воровском мире не существовало. Она появилась – это неоспоримо – по военному, офицерскому образцу: звезды на плечах, строгое, постепенное продвижение по ранговой лестнице, полная субординация. Если дана команда, ее следует любым путем, любой ценой выполнять! И главное: полная «отрицаловка» коммунистической идеологии со всеми ее атрибутами. Сталинский ГУЛАГ – вот родина воровских законов. Таких, как их видела воровская «белая кость» – воры в законе, озлобленно борющиеся с советской властью, некогда безжалостно разрушившей их прежние молодые жизни.

Существует и еще одна гипотеза. Якобы воры в законе – это в немалой степени «карманное детище» Народного комиссариата внутренних дел, то есть – НКВД. Дескать, в ГУЛАГе оказалось такое количество заключенных, что исключительно своими средствами администрация тюрем и лагерей оказалась не в состоянии справиться с этой массой озлобленных людей. Чтобы поддерживать порядок за колючей проволокой, потребовалось найти дополнительный механизм подавления непосредственно в среде заключенных. Выходит, что законники были искусственно выделены властью среди огромной массы сидельцев, чтобы негласно сотрудничать с большевистской системой подавления.

Дудки-с!

В эту версию я не верю. Хотя бы потому, что воры в законе априори отрицают любое сотрудничество с властью. Не говоря уже о том, что в «зоне», несмотря на стены, решетки и перегородки, никакая новость долго в тайне не сохраняется. О коллаборации диссидентов преступного мира с тюремной администрацией рано или поздно в «хате» все равно бы узнали: зековский «телеграф» никто не отменял. Подвергать себя и своих сотрудников, тем более – негласных, такому потенциальному риску никакой руководитель НКВД не решился бы.

Впрочем, есть одно «но». По окончании Великой Отечественной войны началась такая «разборка» среди воров в законе – а их к 1941 году было в стране уже около трех с половиной тысяч, – что остается сомневаться в приверженности некоторых из них к воровскому закону.

Немало патриотов России, пусть даже советской, сидело за решеткой. Были среди узников ГУЛАГа и такие, которые пошли на фронт, когда им предоставили эту возможность. В том числе – и некоторые воры в законе. Однако многие законники считали, что, по воровским понятиям, участие в каких бы то ни было боевых действиях – это сделка с властью. Тех, кто уходили из-за решетки на войну, воры прозвали «суками». Это, как говорится, полбеды, настоящая же беда началась после того, как прошедших через горнило штрафбатов воров, сделавшихся на фронте героями, власти после Победы вновь отправили на нары. Невозможно «искупить перед Родиной вину кровью», когда вместо Родины у тебя чекистский террор и вышки вокруг бараков. И началась в лагерях и казематах так называемая «сучья война». Не на жизнь, а на смерть.

На законников-фронтовиков пошли гонения, в «зоне» их отказывались считать ворами. Лагерные же власти поддержали боевых ветеранов, прозванных вчерашними товарищами по несчастью «ворами разложенными», и неприкрыто стали помогать им в борьбе с «настоящими» законниками. Суки – при поддержке администрации – принялись валить противника, призывать разочаровавшихся в воровской этике в свои ряды. Любопытно, как это делалось: чтобы перейти к сукам, законнику было достаточно, скажем, поцеловать лезвие ножа или «ударить в колокол» – стукнуть тяжелым предметом по висящей на столбе сигнальной рельсе. Помните, как в песне: «Рельсовый простуженный стальной благовест плывет над Колымой…[25]»?

Война между вчерашними собратьями по бараку пошла лютая, жертв считали тысячами. Ворам старой школы отрубали головы, их убивали током, зверски пытали: засовывали раскаленный лом им в анусы… Тюремные власти закрывали на подобную жестокость глаза, они действовали по древнему принципу: «разделяй и властвуй». При поддержке лагерных администраций формировались так называемые «трюмиловки»: особые «группы захвата» из отпетых отморозков-уголовников. Они специально перевозились энкавэдэшниками из одной «зоны» в другую и принуждали законников отказываться от их принципов и начинать сотрудничать с государством. Одним из самых известных отрядов такой «давиловки» стала бригада вора Васьки Пивоварова, который когда-то воевал в штрафбате, а затем стал «своим человеком» у НКВД. Главной целью его «командировок» по лагерям была демонстрация власти сук, которые к концу сороковых уже верховодили практически в каждой «зоне».

Ворам в законе, чтобы выжить в новых условиях, приходилось существенно перестраиваться. Это значит, что в их кодексе появились исключения: к примеру, законники, для которых раньше любая работа за решеткой была табуирована, получили возможность становиться … парикмахерами! Хитро, не правда ли? Ведь у цирюльника в арсенале бритва и ножницы, а такими инструментами можно было отбиваться от сук. Со смертью Сталина и последующим расстрелом Берии «сучья война», как по мановению волшебной палочки, прекратилась. А законников, матерых диссидентов криминалитета, стало на порядок меньше. Единицы из довоенных авторитетов смогли пережить многолетнюю резню. «Истинные» воры залегли на дно, дожидаясь своего нового звездного часа. И он пришел.

Чем ближе был опрометчиво обещанный Никитой Хрущевым «коммунизм для советского народа», тем жестче прессовали заключенных, которых в стране, развенчавшей «культ личности» все равно оставались миллионы. Более того: законы ужесточили так, что за решетку стали отправлять за самые незначительные проступки. В начале шестидесятых сидельцам урезали количество встреч с родными и близкими и – главное – сократили возможности получения передач с воли. А как в «зоне» без чая и сигарет, не говоря уже о самом желанном советском продукте, о колбасе?.. Тут-то и оживились вчерашние законники. Те из них, кто уцелел, имели налаженные каналы поставки за решетку продуктов питания и табака. И воры в законе превратились в благодетелей для рядовых ЗК.

На этом фоне и выжившие в передрягах законники, и сохранившиеся суки прекрасно понимали: опять браться за оружие – только слезы копить, надо было искать выход из положения. Идейным вдохновителем изменений в воровском кодексе стал авторитетный вор Анатолий Черкасов с «погонялом» Черкас. Он в качестве медиатора – так бы сейчас сказали – устраивал всех. Основные авторитеты знали, что у него есть две утаенные от законников фронтовые награды – значит, формально Черкас был сукой, – но все на это дружно закрывали глаза.

Черкас вынес на обсуждение «уважаемых людей» четыре основных идеи. Во-первых, предложил отменить правило, по которому вор в законе обязательно должен периодически сидеть за решеткой. Для поддержания тюремного авторитета, так сказать… Черкас резонно заметил, что на свободе законники могут быть куда эффективнее для воровского «общака». А представлять свои интересы в местах лишения свободы законники могли бы через доверенных лиц – так называемых «положенцев» и «смотрящих», которых еще стали называть «козырными фраерами». Во-вторых, Черкас предложил обложить данью «цеховиков». Класс подпольных фабрикантов – одежды, обуви, кожизделий, косметики и других дефицитных товаров – медленно возникал в советской стране с ее параллельным черным рынком, особенно «на Югах» – на Кавказе, в Одессе, Ростове-на-Дону… Налог не должен быть грабительским, все «по-божески»: десять процентов. Иначе подпольные миллионеры обратятся в милицию в поиске защиты от воровских «наездов», а кому это надо?

И еще: Черкас предложил «строить крышу» для воровского сообщества. Иначе говоря, собирать деньги для подкупа чиновников и блюстителей закона. Причем заниматься таким разложением властей периодически, лучше – постоянно. Что же тогда получается? Уж не будет ли такая активность «братвы» своеобразной формой сотрудничества с правоохранительными органами? Ни в коей мере. Ведь доносить или давать признательные показания воры не станут. То есть буква воровского закона тут ничуть ничем не нарушена… И что из того, если иногда – когда очень уж начальство припрет – «честному вору» придется подписаться под бумагой об его отказе от преступной деятельности? Это тоже приемлет воровской закон: ведь честным надо быть только со «своими», слово, данное вором сотруднику правоохранительных органов, ничего не стоит. Чепуха, короче говоря.

– Да будет так! – сказал Черкас.

И авторитетные воры, все взвесив, его реформы поддержали. Последствия их ощутимы и по сей день.

А теперь несколько слов о тонкостях воровской коронации.

Претендент в воры в законе обязан соответствовать ряду условий. Во-первых, иметь в «послужном списке» несколько «честно» отбытых сроков. Во-вторых, необходимо поручительство как минимум двух известных законников, пять лет – это минимум – уже обладающих высшим воровским титулом. Если все необходимые условия соблюдены, по всем «зонам» запускается «малява» (письмо), идет так называемый «воровской прогон». По всему воровскому миру принимаются собирать сведения о кандидате. Не имеет ли он долгов, особенно – карточных? Не причастен ли к мужеложеству или – о, ужас ужасов! – к педофилии? Не был ли он «закатан в корки», то есть не замешан ли в доносительстве и стукачестве?

Когда вся информация о кандидате собрана, проверена и подтверждена «нужными людьми», намечается день посвящения. У воров-мусульман это называется «коронацией», у христиан – «крещением». Впрочем, гораздо нейтральнее другая тюремная формулировка: попросту «решение вопроса» (поразительно, как крепко вошла она сегодня в наш деловой лексикон).

Когда во второй половине 80-х в СССР разрешили официально создавать производственные кооперативы, законники прекрасно поняли, какие финансовые перспективы это открывает. Воры в законе – славянские, кавказские, какие угодно! – оживились и начали делить страну на зоны влияния. До поры до времени оружия в руки не брали, воровской закон запрещает убивать, это не «по-божески». Но лихие девяностые все законы, включая воровские, порушили в пух и прах.

Воры старого уклада – не имеющие имущества и семьи, нигде не работающие и никого не убивающие – превратились в ископаемые. Вчерашние спортивные ребята, молодые отморозки, подвязанные в организованных преступных группировках (ОПГ), авторитетов не признавали. Никаких. Особенно – поначалу. Но со временем практически в каждой ОПГ, чьи «бойцы» засеяли все постсоветские кладбища, все равно появился свой наставник, как правило, вор в законе. Один или даже несколько, как, скажем, в Солнцевской группировке. Эти люди были одновременно и учителями, и, в случае разборок между бандами, третейскими судьями.

Всех сегодня и не упомнишь! Называть этих самобытных персонажей преступного мира я не буду. Хотя бы потому, что список воров в законе постоянно изменяется – то вырастает, то сокращается… Одних авторитетов пристрелят где-нибудь в Москве или в Анталье, других – посадят за решетку где-нибудь в Америке или в Испании, третьих – развенчают как «истинных» воров в законе где-нибудь «на Югах» или в Подмосковье…

Не секрет, что с монетизацией в России всего и вся и в блатном обществе начали короновать некоторых воров в законе за «бабки» по блату, простите за игру слов. Получается, что и «честные воры» не совсем по «божьем закону» стали в наше время «решать вопросы». Что поделаешь, таковы нынешние правила электоральной практики: чем больше «крестников» у воровского клана, тем больше голосов у него на преступных сходках.

А пока, как ни крути, воры в законе и завтра в нашей стране никуда не исчезнут. Пока существует преступный мир, они будут оставаться его элитой, его криминальной верхушкой.

…Что касается моего знакомца из теннисного клуба в Булонском лесу, мы с ним стали партнерами на корте и даже со временем неназойливо подружились. У него появился ребенок, который – согласно законам Пятой республики, запрещающим разделение семей и насильственное разлучение детей и родителей, – превратился в гарантию нахождения отца во Франции. Мой случайный приятель сбрил жесткие усы, водрузил на нос очки в золотой оправе и отрастил длинные волосы, которые – на удивление – оказались у него, человека уже возрастного, без единой сединки. Стал бизнесменом, арендовал персональную ложу на теннисном стадионе «Ролан Гаррос» и даже начал выступать иногда по французскому телевидению, давая на вполне сносном языке Мольера комментарии к событиям в России… Под кофе с коньяком с ним было весьма интересно беседовать, слушать его рассказы о годах, проведенных на «зоне» или в противостоянии с правоохранительными органами на воле, о его былом общении с российскими уже канувшими в Лету банкирами и политиками.

Одного только нельзя было делать при общении с ним: заглядывать в его глаза-буравчики, от «прикосновения» к которым сразу становилось пронзительно холодно.

Заметки на полях

У замечательного художника и скульптора Михаила Шемякина любимого пса-бакстера звали Урка. Как-то я спросил классика, откуда у собаки такая кличка. Михаил Михайлович ответил:

– А он и есть урка. Настоящий бандит!..

Урка, уркаган – откуда взялись эти слова, которыми и по сей день обозначают людей подозрительных, бесшабашных, как говорится, «с сорванной крышей»?

Существует несколько версий. Одни источники указывают, что в XIX веке ссыльных, которые днем выполняли тяжелые работы на лесоповале или на рудниках, называли «урочными каторжанами». Сокращенно – урка (ур-ка). Такие каторжане отличались от бессрочных (сосланных навечно, по сути – приговоренных к медленной смерти) тем, что они не вкалывали по ночам и могли, отбыв наказание, вернуться на Большую землю. Обычно такие уголовники после отбытия одного срока опять шли мошенничать, воровать, грабить и в который раз оказывались на каторге. С тех пор это значение слова закрепилось и стало использоваться для обозначения всех преступников-рецидивистов.

По другой версии, слово «урка» происходит от тюркского корня «ур». Он входит в состав, скажем, казахских слов «уры», «урлык», которые буквально обозначают «вор», «грабеж». В тюркских языках слово «урк» обозначает свирепого, очень опасного человека. «Уркаган» в тюркском слове распадается надвое: «ур» и «каган» – «вождь, предводитель». Получается, что «уркаган» – это просто-напросто «вожак банды».

Еще одна гипотеза происхождения этого слова связана с традиционной для всего воровского жаргона этимологией. Слово «урка» позаимствовано из языка евреев, живших в Одессе. В главном городе Причерноморья в прошлом веке не только буйным цветом расцвела еврейская мафия, но и сформировался сам воровской язык с его колоритными словечками, которые знала вся Россия, а затем и Советский Союз. На иврите слово «урка» обозначает человека, находящегося за решеткой, преступника, а на идише «урем» – это «босяк». К тому же на иврите «ур» – это «огонь»… Дальше рассуждать не решусь, а то можно незаметно укатить в такие лингвистические дебри, что станет уже не до воров и бандитов.

Существует и сибирское обозначение этого слова. Фима Жиганец (ростовский журналист и писатель Александр Сидоров, блистательный знаток блатного фольклора) видит в «урке» параллель с названиями рек и населенных пунктов Забайкалья и Приамурья, где в дореволюционное время находились многочисленные каторжные тюрьмы: Уркан, Урка… В основе этих наименований эвенкийские слова: «уркэ» (холм), «урэкен» (горка), «уркан» (мох-ягель), «урка» («петля») … Беглецы из этих далеких мест, за лихость свою пользовавшиеся особым уважением в российских притонах, вполне могли начать называть так себя.

После Великой Отечественной войны слово «урка» вошло в широкий лексикон со ссылкой на уголовников-рецидивистов, которые отбывали немалый срок и жили по законам воровской жизни. В отличие от «зеков» – простых заключенных, большая часть которых была осуждена по политическим статьям.

Глава 12

«Тонг» летающих ножей

«С мешком золота и в аду будет хорошо» – гласит китайская поговорка. Ее вполне могли бы сделать своим девизом члены многочисленных Триад – так называются китайские преступные группировки. Ведущие свой криминальный бизнес более чем в двадцати странах мира, они считаются сегодня самыми массовыми и агрессивными мафиозными структурами мира. Не говоря уже о том, что крутые парни, покрытые цветными татуировками и владеющие секретами кунг-фу, стали за последние десятилетия излюбленными героями боевиков. Их кровавые похождения затмили в блокбастерах Джона Ву «подвиги» чикагских гангстеров и итальянских мафиози, а их организации проникнуты духом едва ли не религиозной мистики, изощренной эзотерики… Впрочем, многое тут, нельзя не признать, из разряда мифологии.

Итак, кто же они на самом деле, эти самые таинственные Триады?

Вспоминается, как Жан-Франсуа Денио, известнейший французский политик и мой старший друг, рассказывал, как в середине прошлого столетия он общался с Чжоу Эньлаем, первым главой Госсовета КНР. Француз, тогда еще совсем молодой депутат Национального собрания Пятой республики, спросил гранда китайской политики о его оценке Французской революции, произошедшей в 1789 году. Председатель Чжоу, играя своими длинными, тонкими пальцами господина-мандарина, ответил небрежно, по касательной:

– Трудно судить. Прошло не так уж много времени с этого события…

И Жан-Франсуа Денио подытожил:

– Я почувствовал себя совершенно диким и ничтожным. В Китае мыслят и меряют время совсем иными категориями, нежели в Европе. Тысячелетиями мыслят!

Так и организованная преступность в Китае берет свои корни в глубокой древности. Легенда гласит, что первая Триада была создана пятью буддийскими монахами в семнадцатом веке. Тогда она и получила эмблему в виде треугольника. Его стороны символизируют небо, землю и человека, это основные элементы китайского обозначения Вселенной. Такие элементы в виде треугольников изображаются и по сей день на стягах некоторых Триад. С тех пор цифра «три» традиционно связывается в массовой, народной китайской культуре с преступной деятельностью. Хотя, надо сказать, устоявшееся на западе огромной страны название Триада не используется в остальных регионах Поднебесной, где Триаду называют «Хейшехуэй», что в переводе – «Черное общество». Уж не по цвету ли одного из монашеских одеяний?

«Монах меча не носит», – утверждал Бернар Клервосский, религиозный авторитет западноевропейского Средневековья. В Китае все происходило с точностью наоборот. Буддийские монахи первой из Триад попытались вооруженным путем вернуть на престол династию Мин, но заговор провалился. Повстанцев поймали, их храм сожгли. Но казнили не всех инсургентов, кто-то сумел спастись. Они-то и дали новую долгую жизнь тем тайным организациям, от которых пошли современные Триады.

Существует и другая версия возникновения Триад. Некоторые исследователи считают, что они берут начало не в религиозных структурах, а в тайных обществах. В 1761 году на севере Китая было основано «Общество Небес и Земли», чьей целью было организовывать сопротивление захватчикам-маньчжурам, пришедшим с севера, и оказывать всемерную помощь инсургентам. Вся деятельность строилась тайно, согласно строгому конфуцианскому кодексу, где уважаются старейшины и соблюдается обет молчания. И, конечно, – сложные ритуалы, тайные знаки и символы, кодовые имена, непонятные непосвященным татуировки… Мистика, одним словом! Она – основа Триад, где сообщения могут быть переданы через взгляд, неприметный жест, скажем, через то, как предлагается сигарета или бокал пива. В качестве условного знака может выступать даже особая манера держать палочки или подносить ко рту чашку. И то, как и в каком порядке, расставлена посуда на столе, является методом определения «своих» и «чужих». Не говоря уже о татуировках, по ним сразу узнается, к какой семье относится член Триад. Самая распространенная наколка: дракон, символ силы, власти и мудрости.

Впрочем, вернемся к истории.

Чтобы помогать повстанцам скрываться, восстанавливать силы и опять бросаться в борьбу, филиалы «Общества Небес и Земли» начали появляться и в соседних с Китаем городах и странах – в португальском Макао и немецком Циндао, в Сингапуре и Таиланде… Особенно – в британском Гонконге, который со временем превратился в основной оплот Триад. Малочисленная поначалу тайная организация слилась таким образом с подпольным движением Сопротивления и разрослась до огромных размеров. Триады – это не единая централизованная структура – со штабом и тоталитарным правлением, а множество разного размера ячеек, объединенных общими культурой, ритуалом и экономическими соображениями. Как бактерии под микроскопом, Триады находятся в постоянном движении: сходятся, расходятся, поглощают друг друга, рождаются и умирают. Координация их деятельности носит символический характер, в каждом регионе, в любой стране криминальные стратегия и тактика разрабатываются с учетом специфики местных властей, обычаев и народов.

Для финансирования войны с имперским правительством тайные организации прибегли к методам преступной среды, более того – вскоре подмяли под себя криминал. Для экспроприаций, отбора денег, была выделена особая ветвь Триад под названием «Общества Трех Гармоний». Повстанцы не стали революционерами, зато превратились в бандитов. Начались ограбления банков и дворцов олигархов, рэкетирование торговцев, крышевание проституции, наркоторговля… Особенно – последнее, ибо опиум являлся в XIX веке истинным бичом китайского общества. Прошло не так много времени, и все коммерсанты и наркодиллеры Поднебесной уже вынуждены были платить «дань» прекрасно вооруженным и натренированным бойцам тайных обществ. Отсюда и появилось, согласно одной из гипотез, название: Триады – упрощенный перевод иероглифов из названия «Общества Трех Гармоний».

Триады состоят из огромной галактики семей, кланов или – как их еще называют – «тонгов». Новые члены (мужчины или женщины) посвящаются в общество с помощью сложных ритуалов, которым по их насыщенной символичности могут позавидовать даже масоны. Церемония посвящения может длиться до шести дней. Начинают обряд со снятия обуви и облачения в специальную одежду. Предусмотрены условные рукопожатия, прикосновения и жесты, опознавательные слова, исполняются особые танцы, читаются даосские или буддийские молитвы, произносятся клятвы (так, в клане Хун существует тридцать шесть клятв посвящения). В большинстве Триад существует и ритуал перерезания горла цыпленку. Его кровь спускают в нечто вроде братины, где ее смешивают с вином и кровью непосредственно посвящаемого. Чаша пускается по кругу, и каждый из участвующих в ритуале отпивает по глотку. Опустошенный сосуд разбивается. После этого посвящаемый проходит под «стальной аркой» – так называют частокол из мечей над головой мафиозного профана. По завершении долгой церемонии все участвующие в ней становятся «братьями» и «сестрами» – не на жизнь, а поистине на смерть.

После двух разрушительных так называемых Опиумных войн (с участием, кстати, и России) преступность в Китае приобрела полтора столетия назад такой масштаб, что этим вынуждена была обеспокоиться британская администрация. В последнее десятилетие XIX века в Сингапуре и Гонконге началась решительная борьба с криминалом. Была запрещена торговля опиумом, грянули регулярные облавы на рэкетиров и бандитов, попытались даже ограничить проституцию. К большим переменам в китайском обществе эти меры не привели, но в 1911 году пала династия Цин. Маньчжурская династия, борьба с которой была исторической целью Триад. И вот – пустота! Безусловная беда, когда пропадает образ врага. Триады, казалось бы, лишились смысла своего существования. Но все не так просто. Даже если правительство республиканского Китая Сунь Ятсена и демонстративно амнистировало наиболее видных членов Триад, большинство их рядовых бойцов не могли просто так взять и вернуться к новой жизни. Хотя бы потому, что не имели никакой мирной профессии. И случилось то, что должно было произойти: на фоне обнищания огромных народных масс и роста благосостояния компрадорской буржуазии, связанной с западным колониальным капиталом, ряды Триад ощутимо пополнились. Их членами стали миллионы китайцев.

В 30-е годы прошлого столетия на фоне постоянных войн, ведущихся в разных уголках Китая, и пористости границ во французском Индокитае Триады превратились в главного поставщика наркотиков в Европу и Америку. Особенно процветали Триады в Шанхае, свободном городе-порте. Ведущей преступной организацией там была тесно связанная с чиновниками Чан Кайши так называемая «Зеленая банда». В ее рядах насчитывалось до 100 тысяч человек. Когда же японцы оккупировали большую часть Китая, члены Триад восприняли это как наглое покушение на их владычество в стране. Триады принялись активно поддерживать партизан разного цвета – и коммунистов, и гоминдановцев. Такая всеядность, показала история, оказалась чреватой опасными для бандитов последствиями.

После разгрома милитаристской Японии, воспользовавшись временным замешательством и хаосом в Китае, Триады попытались взять власть в стране. Но председатель Мао расставил все по своим местам. В 1949 году образовывается новое государство – Китайская Народная Республика, а в коммунистической стране места для организованной преступности нет и быть не может. За членство в Триадах и по сей день в Китае полагается смертная казнь. Правда, еще оставались доступными для «братвы» Тайвань и, конечно, Гонконг. По подсчетам колониальной полиции, в 50-х годах в Гонконге обосновались более трехсот тысяч членов Триад. Нападениям на банки, как когда-то, они предпочли вполне легальный бизнес – рестораны, магазины, прачечные, туристические агентства… Торговля наркотиками? И это не забыто. Но куда безопаснее вкладываться в кинопроизводство! Не говоря уже о том, что местная администрация весьма благосклонно взирала на активность вчерашних гангстеров, подавшихся в бизнесмены. Чиновники в Гонконге были коррумпированными во все времена. Еще в 1898 году власти были вынуждены уволить половину полицейских за доказательное получение ими взяток.

Британцы, столь гордящиеся своим Скотланд-Ярдом, не раз пытались в прошлом столетии укоротить Триады в Гонконге. Начали в 70-х годах очередную антикоррупционную кампанию. Поначалу это привело к положительным результатам: к середине 90-х только десять процентов преступлений в городе были совершены Триадами и их людьми. Но мафиози благополучно перенесли свою деятельность в южные китайские провинции и в Макао. Там они особенно активны и по сей день. Немного статистики (она, конечно, условна, но тем не менее дает представление о состоянии дел): с 1986 года число «солдат» и «офицеров» Триад возросло со 100 тысяч человек до 1,5 миллиона в год Миллениума. Набор рекрутов осуществляется прежде всего в бедных сельских районах и среди многомиллионного «плавучего населения» практически бездомных трудовых мигрантов. Закономерно, что новые ячейки возникают, в первую очередь, в портовых городах: Шанхае, Гуанчжоу, Фучжоу…

Триады сродни сектам: вступить в них несложно, а выйти из них нельзя, такое не полагается и не предполагается. Под угрозой смерти. Никто из непосвященных подробно не знает структуру Триад. Известно только, что она построена по жесткому иерархическому принципу, но, правда, несколько упростилась в последнее время по сравнению с нравами минувших дней. Верхнюю ступень занимают те, кого называют «головами дракона», это мозговой центра криминалитета. Настоящие имена этих влиятельных людей, не говоря уже об их лицах, рядовые члены, не знают. Большие боссы стоят на верхушке огромной пирамиды, состоящей из группировок, боевых бригад, финансовых и хозяйственных подразделений… Самую низшую ступень занимают рядовые бойцы, «быки», их называют «сей коу джай».

Для каждого подразделения Триад, где власть принято передавать от отца к сыну, есть свое название, а более-менее значимые должности обозначаются цифровыми кодами. Например, тем, у кого высокий статус, дается трехзначное число, начинающееся с цифры «четыре». Это ассоциация с древней легендой о четырех морях, которые якобы окружают мир. Рядовым членам Триад присваиваются двухзначные цифры. В общем, существуют кодовые обозначения для всех участников организаций. Цифрами обозначают и лазутчиков из банд-соперниц и засланных полицейских шпионов. Для этого существует код «двадцать пять». В том, что с этими «четвертаками» Триады расправляются без пощады, сомневаться не приходится. Из Желтой и Голубой рек, из морских заливов то и дело вылавливают тела связанных людей с кляпом во рту.

Синь Янь, известный исследователь преступности в Китае, считает, что сейчас Триады наладили многочисленные коррупционные связи с представителями власти в разных регионах страны и прочно вросли в ее хозяйственные структуры. В провинции члены Триад, убежден ученый, порой даже руководят местной администрацией, во всяком случае – с ней тесно связаны. Так, в марте 2007 года во Внутренней Монголии десять полицейских были приговорены к тюремному заключению сроком до двадцати лет. Заподозренные в связях с организованной преступностью, они более десяти лет занимались грабежами, азартными играми, крышевали проституток. Членов Триад выслеживают, преследуют, судят, но они все равно остаются на плаву. Согласно китайским официальным данным, только с 2006 года по 2009 год специальное подразделение по борьбе с Триадами ликвидировала 1221 банду и задержала более 87300 подозреваемых. И хоть бы что!

Сами же Триады стараются не конфликтовать с властью и относятся к правящей Коммунистической партии лояльно, хотя и помогали вывозить за рубеж диссидентов после событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году («Желтая птица» – так мафиози назвали эту деликатную операцию, проведенную то ли по зову совести, то ли на американские деньги). Тем более что Триады давно превратились в разветвленную международную структуру, а большая часть заработанных за рубежом денег переводится гангстерами, большими патриотами, в Китай. Уже после Второй мировой войны Триады принялись скупать ликвидные активы на всех континентах, кроме Антарктиды.

Особенно активны Триады в США, о чем известно крайне мало. После Западного побережья Штатов – его китайцы освоили еще столетие назад – Триады проникли и в остальные регионы Америки. Некоторые «тонги» поддерживают связь с гонконгскими группировками, но большинство действует самостоятельно. Триады процветают в основном в этнических китайских районах. Гораздо проще «поставить на счетчик» человека, который говорит на твоем языке, если у него есть на родине семья: при необходимости их легко можно превратить в заложников. Если сопротивляется – сжечь его бизнес или самого убить, чтобы другим неповадно было! Все же китайская община в силу своих культурно-религиозных особенностей редко делится информацией о «тонгах», особенно об их криминальной составляющей. Триады в Америке занимаются абсолютно всем, что приносит деньги: нелегальными иммигрантами, наркотиками, проституцией, торговлей детьми и человеческими органами, золотом, антиквариатом, азартными играми…

Тактика Триад за рубежом проста. Сначала они делают все, чтобы заселить соотечественниками хотя бы один из кварталов какого-нибудь города в Америке, в Европе или – все чаще в последнее время – в Африке. Затем, словно раковая опухоль, китайская диаспора расползается по всей стране. Первым делом идет экономическая экспансия: за рубеж поставляются китайские товары, часто контрафактные, по демпинговым ценам, следом идет выдавливание местных производителей и, соответственно, местных преступных организаций. Триады в наши дни вытягивают в пользу Китая из экономик оккупированных ими стран более пятнадцати процентов торгового оборота. И с каждым годом этот показатель только растет.

В Японии Триады захватывают некогда заповедные экономико-финансовые территории Якудза, в Европе – итальянской Мафии, французской Милье, балканских и турецких гангстеров, в Африке – нигерийских и сомалийских преступных группировок. Все больше достается тумаков от китайцев и колумбийским наркокартелям. Вне Китая практически во всех странах пытаются бороться с Триадами. Так, в Италии в 2006 году правоохранительные органы провели крупное расследование о сотрудничестве китайцев с сицилийцами и неаполитанцами. Было заведено более 250 уголовных дел в отношении 22 тысяч лиц китайской национальности. И что? Ничего.

Азия? Она давно уже стала китайской заповедной территорией. Скажем, только один клан под названием «14К» – по ассоциации с четырнадцатью каратами золота, – наладив партнерские отношения с горцами Таиланда, организовал регулярный трафик наркотиков и оружия. Оно поступает в арсеналы исламских террористов на Филиппинах и в Малайзии. Наркотики же из пресловутого Золотого треугольника, отбитые у тайских гангстерских синдикатов и вьетнамских преступных семей, стремительно полетели в США – партиями по сто килограммов – и Европу. Там опорной площадкой Триад стали Нидерланды. Через голландцев контролируется китайский общепит в Европе, оттуда же расползаются по странам с общим рынком и наркотики. Триады работают на Западе малыми мобильными подразделениями: по 6–7 человек. Опиум, традиционный некогда для Китая, давно заменил героин, лаборатории по производству которого организованы, как предполагают знатоки преступного мира, прежде всего в Бельгии. Оттуда, из международного порта Антверпена, дурь расходится по всем континентам.

Границ больше не существует для Триад. Во всем мире они занимаются подделкой кредитных карт и поставкой проституток, продажей оружия и организацией игорных домов. Финансовые и фондовые биржи – вот их новый конек. В 2005 году Триады обрушили рынок меди на Лондонской бирже, продав от имени одной государственной корпорации 200 тысяч тонн несуществующей меди. Повсеместное использование интернета только облегчило эти мутные задачи. Неспроста власти КНР для борьбы с Триадами в Сети создали целую армию интернет-полицейских численностью более 30 тысяч специалистов.

Не отказались Триады и от такого доходного вида преступного бизнеса, как заказные убийства. По прейскуранту – не столь дорого. Средняя стоимость одного заказа: 2700 долларов. Если желаете показательную казнь – публично, на улице, да еще с применением мясницких топоров, – будет дороже. И не стоит репортерам освещать «подвиги» Триад в прессе. Иначе будет как с Леунг Тин Ваем. Под предлогом оформления заказного материала в одном из журналов этого известного издателя деловые люди в строгих костюмах вошли в кабинет журналиста, напечатавшего накануне разоблачительный материал о Триадах. Через несколько секунд ему отхватили руку тесаком для разделки мяса. Убийство режущими инструментами – вот фирменная «фишка» Триад. Можно сказать, своеобразная жизненная иллюстрация к блокбастеру «Дом летающих кинжалов», сработанному в стране, где мафия занимается не только кинопроизводством.

Жестокость Триад давно превратилась в легенду. Убитых не считают во время разборок между кланами. Гангстеры взрывают друг друга в машинах, рубятся мечами и топорами, устраивают дуэли на автоматах прямо на улицах. Например, в ходе войны между семьями «Water Room» и «14К» лишь за первую половину 1997 года в Макао было убито почти две тысячи человек. И тем не менее, говоря о Триадах, Дэн Сяопин, конструктор нынешнего китайского процветания, сказал однажды: «Среди них много хороших парней». Далеко не пустые слова. Ведь частью философии Триад считается забота о благополучии соотечественников. Примеров тому немало. Скажем, во время вспышки в Гонконге атипичной пневмонии «мафия патриотов» объявила о награде в миллион долларов тому, кто придумает лекарство от этой болезни. А когда пекинское руководство объявило 2002-й Годом туризма, Триады дружно включились в… обеспечение безопасности в стране! И ни один из иностранных туристов, приехавших в Поднебесную, не был обворован или ограблен. В том числе – и наши соотечественники.

Действуют Триады, что неудивительно, и на постсоветском пространстве. В Средней Азии и особенно в Казахстане, на Дальнем Востоке, где Триады, по сути дела, срослись с местными ОПГ. Можно обнаружить китайские следы и в Москве, и в Санкт-Петербурге… Поле деятельности китайских мафиози в сопредельных с Поднебесной регионах связано с вывозом природных богатств экс-СССР, его стратегических запасов. В Китай уходят нефть, лес, металлы, природные ископаемые и, конечно же, морские продукты, столь востребованные в странах Юго-Восточной Азии. Китайские компании чаще всего регистрируются на граждан России. Проводятся две-три сделки, после чего «общество-ширма» закрывается, а деньги его выводятся за кордон. Контролируют Триады и турпоток соотечественников в Россию. Туристы из Поднебесной расселяются в отели, принадлежащие «тонгам», их автобусы развозят по нашим городам путешественников, которые едят в ресторанах, принадлежащих через череду посредников мафиозным структурам, делают покупки в специальных магазинах… Все четко, все отлажено. Все по-китайски.

Любопытную характеристику Триадам дал не так давно в интервью американской «Нью-Йорк таймс» один из членов японских преступных группировок в Штатах: «Китайцы очень, очень хороши в бизнесе… Разница между нами в том, что японские якудза думают о долгосрочных отношениях, а китайская мафия – только о краткосрочных. Их единственная цель – деньги, деньги, деньги… Для японской якудзы самое главное – остаться в живых, а заработать деньги – второе. Но для китайских гангстеров главное – деньги. Второе – это деньги. И третье – опять же деньги».

ЯКУДЗА

О «якудза» – японской мафии – я узнавал в основном из фильмов японских режиссеров. Прежде всего – Такеши Китано. Поэтому неудивительно, что, как только мне подвернулась возможность встретиться с ним, я задал вопрос о таинственных «якудза». Почему их так много в картинах с участием Такеши-сан? Да и вообще – кто они, эти гангстеры?

Ответ известного актера, сценариста и режиссера поразил меня.

– Мой отец был связан с «якудза», – сказал маэстро Китано. – Вот и все объяснение. Я посвящаю мои фильмы тем людям, которых хорошо знаю.

– Выходит, ваш отец был воровским авторитетом! – не сдержал я удивления.

Но Такеши Китано тут же поставил меня на место:

– Во-первых, «якудза» не имеют ничего общего с ворами. А во‐вторых, отец был самым рядовым, малозначительным «якудза». Мизинцы у него были на месте, правда, плечи были сильно покрыты татуировками. Отец гордился своей принадлежностью к «уважаемым людям», но как конкретно он оказался с ними связан, я не знаю… Мы с братом отца боялись и очень редко с ним разговаривали: как только слышали его приближающиеся шаги, сразу старались спрятаться.

– Вы боялись отца потому, что он был связан с гангстерами?

– Причем тут гангстеры? Я вижу, вы ничего толком не знаете о «якудза». Впрочем, европейцам трудно разобраться в наших традициях. «Якудза» – это своеобразная форма организации японского общества. Да, они опасны, ибо контролируют азартные игры, проституцию, торговлю наркотиками, но при этом «якудза» оберегают порядок в обществе. Я не имею представления, как организованная преступность зарабатывает на жизнь в вашей стране, но в Японии у меня было немало возможностей наблюдать за активностью «якудза». Скажем, в моем квартале в Токио работают несколько маленьких фабрик по производству детских игрушек. Спрос превышал предложение, и владельцы заводиков никак не могли расширить производство. Тогда свои услуги предложили «якудза»: они подключили к изготовлению игрушек многочисленных женщин из соседних районов, не имеющих работы и готовых делать игрушки на дому. «Якудза» организовали сеть доставки полуфабрикатов исполнителям и сборку готовой продукции, отправляемой на заводские склады…

Страницы истории

Кроме того, эти крепкие парни охраняют лавочников и владельцев питейных заведений от хулиганов и наркоманов, следят за порядком на дискотеках, держат в узде молодежные банды, возникающие в эмигрантских кварталах мегаполисов, и даже организуют дорожное движение при возникновении слишком больших пробок в заводских зонах… Естественно, все делается за определенную мзду. Полицию это по большому счету устраивает: у государственных правоохранительных служб не хватает сил и времени на все.

Вот такой, как говорится, взгляд изнутри. А после подобной преамбулы, думаю, мы можем перейти к исторической части изложения.

Точной даты возникновения «якудза» нет.

По одной из версий, кажущейся мне весьма достоверной, первые значительные преступные группировки начали возникать в Стране восходящего солнца в XVII столетии. Это время историки включают в так называемый «период Эдо». Страна, не имевшая единого правления, была аграрной и закрытой от остального мира. Войн с соседями островная Япония тогда практически не вела, в силу этого многие бедные самураи оказались без работы. Они переходили из провинции в провинцию, собирались в кучки, предлагали налево и направо услуги охранников, а порой и сами ради пропитания начинали грабить.

Параллельно с ними странствовали люди особой категории – «буракумины» («неприкасаемые»), относящиеся к касте изгоев: мясники, кожевенники (на сегодня шестьдесят процентов членов ОПГ – потомки «буракуминов»). Плюс еще и мелкие торговцы-разносчики («текия»), они же зачастую и знахари, аптекари-шарлатаны. Крестьяне, нередко чувствующие себя обманутыми этими «айболитами», нападали на них, требуя возвращения денег. Коробейники объединялись в целях защиты.

И еще одна категория «лишних людей» в средневековой Японии – это шулеры («бакуто»), азартные игроки, создавшие целую сеть подпольных игорных домов (один из таких притонов убедительно показывает Такеши Китано в своем фильме «Затойчи»). Именно эти японские «каталы» – шулеры – и стали называть себя «якудза».

Само название японской мафии состоит из слов, обозначающих три игровых карты в игре «ойшо-кабу». Якудза – самая неудачная комбинация: восьмерки – я, девятки – ку и тройки – дза. В сумме же получается ноль, или «плохая рука». А что такое ноль? Самая пустая цифра. Поэтому поначалу «якудза» стали называть представителей самого низкого социального сословия. Изгоев.

Структура японской мафии напоминает традиционную семью. Во главе организации стоит «оябун» (отец), он управляет «кобун» (приемными детьми). Все последние делятся на старших и младших и считаются братьями. Эта стратификация состоит из многих статусных уровней. Наверху – «сайко-комон»: главные советники руководителя, управляющие офисов. Ниже – менеджеры среднего звена: главари банд, юристы, счетоводы. И в самом низу – бойцы, «быки», рядовые члены «якудзы».

Формально войти в организацию мог любой, кто не боялся иметь проблемы с законом и принадлежать к миру криминала. Однако не все так примитивно. Все кандидаты сегодня должны сдать вступительный экзамен … на двенадцати страницах! Тест создан для того, чтобы убедиться, что желающие стать «якудза» знакомы с законом и, значит, не попадут по-глупому в неприятности с полицией. Кроме того, новичку необходимо найти знакомого среди «якудза», который способен поручиться за кандидата и помочь ему пройти испытательный срок. В этот период кандидату назначают авторитетного наставника, который и вводит новичка в суть дела – рассказывает ему о традициях группы, о будущих его обязанностях и правах. По истечении времени подготовки экзамен принимает сам шеф банды. И не дай бог провалить испытание: если кандидат показывает себя совершенно бездарным, его могут просто-напросто убить. Он уже слишком много узнал…

Особый ритуал предусмотрен для посвящения: «сакадзукигото». Он заключается в совместном распитии саке. Японцы считают, что этот напиток, если он приготовлен из правильно обработанного риса, является божественным даром. «Кобун» (приемный ребенок) садится напротив «оябуна» (отца, учителя). Специально обученный человек подает им саке. Каждый отпивает по глотку и передает чашку сидящему напротив. Этот знак говорит о том, что новоиспеченный член банды отрекается от подчинения своим кровным родственникам и переходит в распоряжение семьи нового отца. Только ему отныне будет полное послушание. Измена по отношению к нему – все равно что смертный приговор. Ошибок «якудза» не прощают. И наказанием станет не смерть, а одиночество. Провинившегося «якудза» обрекают на изоляцию: никто не станет общаться с ним, никто не возьмет на работу. Японцы, живущие в Париже, рассказывали мне историю о судьбе человека, решившего порвать с «якудза» и для этого уехавшего куда подальше, в Европу. Когда его соотечественники во Франции узнали о сомнительном прошлом смельчака, они на всякий случай принялись сторониться его. В итоге несчастный покончил жизнь самоубийством.

«Якудза» считают себя духовными наследниками самураев, а эти бойцы наносили на свое тело рисунки, воспевающие их ратные подвиги и подтверждающие их выдающуюся выносливость. Ведь традиционный, при помощи бамбуковой или стальной иглы, процесс нанесения на кожу татуировок весьма болезненен и дорог. Занимает много часов и даже лет. «Ирезуми» – так называются татуировки «якудза». Такие рисунки навсегда покрывают все тело, вплоть до гениталий, кроме узкой полоски посередине груди. Наиболее распространенные татуировки – эмблемы группировок, драконы, тигры, порой цветы… Любопытно, что жены «якудза» тоже увлекаются «татуажами» и стараются наносить на кожу те же рисунки, что у их мужей. Впрочем, все это в значительной степени уже в прошлом, сегодня многие бандиты стремятся вывести свои татуировки. Современные «якудза» не хотят показывать, что они, как и прежде, изгои общества.

Еще одна экзотика в стиле «якудза» это «убицумэ»: добровольное отрезание фаланги мизинца на левой руке. Провинившийся перед приемными отцом и братьями, молча и без малейшей слезинки, отхватывает часть своего пальца с помощью самурайского клинка и молотка. Затем заворачивает окровавленный обрубок в платок и с ритуальным поклоном вручает его главе клана. Когда босс принимает «подарок», ошибка прощена! Если виновный снова совершает ошибку, он может извиниться перед бандой, отрезав себе на том же самом мизинце еще одну фалангу, можно – и целый палец… Символика такого жестокого жеста отсылает нас во времена средневекового самурайства. Воин, который держал меч, не имея пальца, превращался в менее ловкого бойца, а значит становился более зависимым от остальных собратьев. Однако сегодня отрезанных мизинцев японская мафия не афиширует, даже те «якудза», которые совершили когда-то над собой подобную экзекуцию, предпочитают в наши дни носить перчатки под цвет кожи, куда вложены специальные протезы на кончик пальца.

«Падать семь раз, вставать – восемь» – гласит японская поговорка. Так звучит и жизненный принцип «якудза». Они вовсе не считают себя преступниками. Да, они продолжают контролировать проституцию, торговлю наркотиками и азартные игры, но основные их доходы совсем от другого. От крупного рэкета – с шантажом, взяточничеством, вымогательством. Отжимаются целые концерны, холдинги. К физическому насилию «якудза» прибегают в основном только при сведении счетов с себе подобными. Но в общем и целом из всех мировых преступных формирования японские ОПГ отличаются наименьшим числом «мокрухи» и «огнестрела». Но случаются у них и войны.

Самая кровавая из последних произошла в 1985 году. Началось побоище с того, что умер «оябун» организации «Ямагути-гуми» Кадзуо Таока, персонаж легендарный, прозванный «крестным отцом всех крестных отцов». Умер своей смертью – от сердечного приступа. Его «номер два» Кенито Ямамото как раз сидел в местах не столь отдаленных, однако соратники решили, что он возглавит ОПГ, когда вый-дет на свободу. Но и тут незадача. Кенито-сан умирает на тюремных нарах. Скорее всего, помогли… Судя по тому, что «сайко-комон»– лейтенанты – избрали себе нового вожака. Это решение кое-кого из братьев не устроило, инсургенты сформировали внутри «Ямагути-гуми» собственную банду – ее назвали «Итива-каи» – и отказались подчиняться старшим. Организовали покушение на нового «оябуна». В общем, началась война – не на жизнь, а на смерть.

Вооруженное соперничество длилось почти четыре года. Газеты сообщали сводки с полей мафиозных сражений чуть ли не каждый день, как прогноз погоды. По примерным данным, погибли 36 человек. Войны только тем и хороши, что рано или поздно они кончаются. Тем из мятежников, кто уцелел, пришлось сдаться на милость победителей.

Небольшая справка. Клан «Ямагути-гуми» из трех основных преступных синдикатов по праву считается самым влиятельным, в нем более 55 тысяч членов, разделенных на восемь сотен групп. («Якудза» считается самой многочисленной мировой ОПГ, в ней состоят более 100 тысяч человек.) Это одно из самых богатых криминальных сообществ в мире. Основные доходы идут от манипулирования рынком акций, бизнеса на порнографии в интернете, участия в управлении крупнейшими промышленными и финансовыми концернами страны.

«Якудза» в наши дни неотделимы от японского социума. Еще бы! Ведь они щедро участвуют в финансировании Либерально-демократической партии, последние полвека почти неизменно управляющей Страной восходящего солнца. «Якудза» заседают в центральных, столичных офисах и от масс-медиа не скрываются. Ведь правительство знает: без «якудза» уровень преступности в Японии был бы гораздо тревожнее.

К тому же члены ОПГ не только на словах провозглашают своей целью благополучие сограждан, но и участвуют в благотворительных акциях. Так, после землетрясения и цунами в Тохоку 11 марта 2011 года «якудза» отправили сотни грузовиков с едой, водой, одеялами и санитарными принадлежностями в помощь людям в пострадавших районах. «Якудза» с их своеобразными методами убеждения бюрократов действуют в форс-мажорных обстоятельствах гораздо эффективнее официальных властей.

И тем не менее в разных городах проводились в последнее время кампании против «якудза». В марте 1995 года японское правительство приняло Закон о предотвращении незаконной деятельности членов преступных группировок, который значительно усложнил традиционный рэкет. Начиная с 2009 года, японская полиция начала более активно бороться с бандами. Глава ОПГ «Кодо-кай» Киеси Такаяма был арестован в конце 2010 года. А вскоре полиция арестовала Тадаси Ирие, предполагаемого лидера номер три «Ямагути-гуми». Поощряемые ужесточением законодательства против «якудза», органы власти и прежде всего строительные компании начали запрещать участие «лучших людей» в их проектах. Капля в море, учитывая, что почти весь строительный бизнес в Японии контролируется «якудза», заработавшими немалые деньги на подготовке к Олимпиаде 2022. Кроме того, в Осаке и Токио были приняты законы, запрещающие любому бизнесу вести дела с «якудза».

Впрочем, власти не решаются идти на жесткую конфронтацию с этими своеобразными наследниками бродяг и самураев. Правительство понимает, что в такой дорожащей традициями стране, как Япония, «якудза» с их кодексом чести и многовековой историей вечны.

Глава 13

Золотая каска

Жестокий романс с сентиментальным финалом.

Ее прозвище оказалось внезапно вписано в Историю благодаря Симоне Синьоре, снявшейся в 1952 году в главной роли в ставшем мировой классикой фильме Жака Беккера «Золотая каска». Об Амели Эли (таковы настоящие имя и фамилия нашей героини) будут помнить во Франции до тех пор, пока останется жить память об «апашах» (от индейского – «апачи») – не на жизнь, а на смерть соперничающих бандах, которые держали в страхе весь Париж на рубеже XIX и XX веков. Ведь по-французски «апаш» – это не только фасон мужской рубашки с открытым широким воротом, но и синоним бандита-головореза, деклассированного элемента, способного на любое преступление.

Преступление во имя любви?

* * *

– Бонжур, Лека!.. Я – из полиции. Не думаешь ли ты, что нам надо поговорить?

Комиссар Деланд из Бригады по борьбе с организованной преступностью опустился на колченогий стул у койки. На ней лежал обвязанный бинтами и пахнущий карболкой молодой человек лет тридцати – смуглый, с тонкими темными усиками и иссиня-черными волосами.

«– Ах, вот он какой – Лека по кличке Корсиканец!» – подумал комиссар.

Он никогда еще не встречался с этим бандитом, возглавлявшим банду из Попинкура, которая правила в парижском «смертельном треугольнике»: Монмартр – Бельвилль – Менильмонтан.

– Вы зря тратите время, комиссар, – произнес Лека, стискивая от боли зубы.

– Неужели? – нарочито удивился полицейский. – Может, ты мне скажешь, Корсиканец, что хирург не вытащил из тебя только что две пули?

Но Лека был начеку.

– Когда вы, наконец, наведете порядок в этой стране?! Я прогуливался по улице Дезэ и ни с того ни с сего получил от какой-то шпаны две пули. Вот сюда – в руку и в ногу.

Комиссар не сдавался.

– И ты вышел прогуляться в два часа ночи?!

– Ну и что? – в свою очередь удивился Лека. – У меня плохой сон, и врач прописал мне моцион на ночь. Кроме того, разве мы не живем в свободной стране?..

Деланд начал выходить из себя.

– А знаешь ли ты, что мои люди нашли на месте твой «прогулки»? Два крупнокалиберных револьвера, испанский кинжал-наваху, мясницкий нож, топор и два десятка отстрелянных гильз!

Корсиканец только улыбнулся в ответ.

– Какими же рассеянными порой бывают люди! Чего они только не теряют, с ума сойти!..

– Слушай, Лека! – устал сдерживать себя полицейский. – Я прекрасно знаю, кто ты и чем занимаешься. Прежде всего в твоих интересах сказать мне, кто на тебя покушался. Иначе завтра тебе и твоим ребятам придет конец! Вас перебьют, как кроликов… Кто в тебя стрелял?

– Не могу понять, о чем вы говорите, – простонал Лека. – Вы, комиссар, лучше бы охраняли честных горожан, а не пугали бы больных по госпиталям.

Деланд отбросил стул, нахлобучил котелок и решительно направился к двери. Взявшись за ручку, обернулся и прошипел:

– Тем хуже для тебя! Рано или поздно я все равно вас всех прихлопну – и тебя, и твоих «апашей»!

В коридоре комиссар едва не столкнулся с девушкой с цветами в руках.

Деланд был уже не молод, особого пристрастия к прекрасному полу никогда не питал, но тут застыл как вкопанный. Незнакомка не показалась ему писаной красавицей – хрупкая фигурка вечного подростка, чересчур большой, тонкогубый рот, несколько широкий носик… Но ее волосы! Пышные и густые, они поднимались замысловатой шапкой и светились в полумраке желто-красным, едва ли не апельсиновым цветом! Горели, как костер, и притягивали к себе…

Это было невероятно красиво.

Прекрасно зная о своем удивительном, дарованном природой достоинстве, молодая женщина не спеша прошла мимо комиссара и, оставив за собой легкий аромат духов, направилась в палату Корсиканца. Двух мнений не оставалось: Золотая каска – так прозвали «апаши» эту красавицу, известную полиции как Амели Эли, проститутка и сводница с многолетним стажем. Она, фигура легендарная в Бельвилле и Монмартре, пришла навестить своего раненого любовника.

…Доминик Лека, кряхтя, сполз с кровати, едва завидев любовницу.

– Лежи, лежи! – попробовала она опять уложить его.

– С ума сошла! – выпалил он. – Только что здесь был «флик» (по-французски «мент»). В этой дыре я – как в ловушке… Быстро принеси какую-нибудь одежду и жди меня в фиакре напротив больницы! Иначе завтра я буду ночевать на нарах… Быстрее, беги!

– Не делай этого, Доми! – взмолилась Амели. – Ты еще очень слаб… Кроме того, Манга и его ищейки наверняка ждут тебя внизу, на улице. Здесь ты в безопасности!

– Делай, что я сказал! – приказал Корсиканец, и девушка направилась к выходу.

О чем думала 9 января 1902 года та, кого прозвали Золотой каской, вышагивая по улицам Менильмонтана в поисках извозчика? О своем детстве в простонародном Двадцатом округе Парижа? Об отце, погибшем от пьянства? О своем первом клиенте, которого она «сняла» и «обслужила» тут же – на тротуаре?.. А может, на память Амели пришел в ту минуту незабываемый Полуденный бал в 1898 году? Ей тогда едва исполнилось двадцать. Весь Париж танцевал «жава» – новомодный танец, занесенный жарким ветром откуда-то с заморских островов: в танце партнеры сливались воедино и раскачивали бедрами под звуки аккордеона.

О, этот Полуденный бал в овернском ресторанчике с кислым белым вином, которое лилось рекой, и со звучным дощатым полом, казалось, задающим ритм танцующим! Сердце Амели застучало вдвое – нет, втрое! – быстрее, когда коренастый широкоплечий парень пригласил ее на танец. Его звали Мариус Пленер. Ему было двадцать два года, и он работал шлифовальщиком. Его трудно было назвать красавцем-мужчиной, но в этом парне ощущались огромная сила и непоколебимая уверенность в себе. С ним ей было легко и как-то надежно, что ли? Они не расставались весь вечер, а потом пошли гулять по предрассветному Парижу. У виноградников Монмартра, покрытых в этот ранний час легкой дымкой, Мариус сказал:

– Я не могу без тебя! Теперь мы всегда будем вместе.

Милый мальчик, он и не догадывался, что она, познавшая сладость шальных денег, стоит дорого! Очень дорого! Чтобы иметь такую женщину, ему не хватит куцых заработков шлифовальщика!

Однако Мариус стоял на своем.

– Ради тебя я готов на все! Ты увидишь…

Как возникла банда из Орто, полиция просмотрела. Что, в принципе, немудрено: еще вчера эти ребята были простыми рабочими, а уже сегодня они, вооруженные наганами и испанскими складными ножами, держат под своей «крышей» целые парижские округа. Проституция, азартные игры, вымогательство… Неповиновения быть не может – расправа, жестокая и безжалостная, следует незамедлительно! Полли-Ищейка, Фредо-Шрам, Жокей, Титин-Башмак, Роже-Карась… И во главе этой команды потенциальных каторжан – Мариус-Манга, вожак и заводила, непременно посвящающий свои «подвиги» даме сердца – девушке с огненными волосами!

Это она – Золотая каска – придумала Мариусу и его «апашам» (так бандитов прозвали репортеры уголовной хроники) их «фирменный стиль»: мягкая, «стекающая» с головы кепка, рубашка с открытым широким воротом, пронзительного цвета шарф или шейной платок, узкий – в талию – никогда не застегивающийся пиджак и слегка расклешенные свободные брюки… Да плюс, конечно, тонкие усики, почти срастающиеся с длинными бачками!

Элегантно и одновременно грубо «апаши» завладели севером и северо-востоком Парижа. Вслед за бандой из Орто появилась и банда из Попинкура, возглавляемая Домиником Лека. Впрочем, Манга и Корсиканец не стали конкурентами, они предпочли разделить город на сферы влияния и сохранять между собой дружеские отношения. Эта скупая мужская дружба и погубила их.

…Когда Амели впервые встретилась с Корсиканцем, она сразу почувствовала, что он – мужчина ее жизни. Главный Мужчина! Гибкий, стройный, с матовой кожей и глазами-оливками, Лека совсем не походил на кряжистого Мариуса. Но как овладеть им? Помог случай. На границе Бельвилля и Менильмонтана открылся новый дом свиданий, и главарям двух банд потребовалось определить, кто станет оказывать протекцию этому борделю. Манга и Корсиканец договорились встретиться в ресторане «У Жожо», чтобы в очередной раз выкурить трубку мира. Мариус пришел с золотоволосой Амели, а Лека – со своей подружкой Жерменой, бывшей «жрицей любви» по кличке Пантера.

Уже за аперитивом – подавали «коммунара»: бокал божоле, разбавленного наперстком сладчайшего, обычно черносмородинового, ликера, – Амели принялась тереться под столом своей маленькой туфелькой о ногу Корсиканца. Да так, что это заметила Пантера! Жермена, также прозванная на панели за ее зычный голос Гобоем, тут же взвыла от возмущения и закатила жуткий скандал с битьем тарелок! Корсиканцу, ставшему посмешищем всего ресторана, не оставалось ничего иного, как надавать несносной пассии оплеух и отослать ее на тротуар, к месту прежней работы.

Теперь Амели оставалось только избавиться от Мариуса. И тут неожиданно в бистро заглянул один из «лейтенантов» банды из Орто: Мангу срочно вызвали для разборки с каким-то сутенером, оказавшимся слишком неподатливым. Последнее препятствие на пути у Амели было устранено – и золотоволосая интриганка сразу приступила к делу.

Она призналась Корсиканцу в своем чувстве и с радостью узнала, что он тоже неравнодушен к ней. Правда, среди «апашей» действовал неписанный кодекс чести, по которому нельзя было увести подружку у товарища по лихому ремеслу. Тем более – умыкнуть девушку у такого вожака, как Манга. Понимая, что ее план соблазнения Корсиканца лопается по швам, Амели предприняла невероятный ход!

– В любом случае, Манга с Пантерой в обиде на нас не останутся, – сказала она.

– Почему? – не понял Лека.

– Да потому, что они любовники! – выпалила Амели. – Причем давно… Один ты об этом ничего не знаешь!

Сердце знойного брюнета было разбито окончательно: в тот же вечер он увез Золотую каску к себе домой. Он не сомневался, что Манга непременно станет мстить, но какое это имело значение теперь?

* * *

Заметив фиакр с Амели у входа в госпиталь Тенон, Лека вышел на улицу. Он сильно хромал, и его поддерживали два верных «лейтенанта». Амели спустилась с кареты и принялась подсаживать Корсиканца, как в это время раздался крик одного из его помощников.

– Орто!

Как из-под земли непонятно откуда рядом выросли Манга с Полли-Ищейкой. Два удара ножом – и Лека, пораженный в грудь и в руку, рухнул на ступеньку фиакра! «Лейтенанты» Корсиканца не успели выхватить из-за пояса пистолеты, как люди из банды Орто, налетевшие, как шквальный ветер, исчезли за углом.

Истекающего кровью Корсиканца опять внесли в госпиталь. Сразу после окончания операции к Доминику Лека, едва пребывающему в сознании, подошел комиссар Деланд.

– Доигрался, сынок? Я же тебя предупреждал!

Корсиканец только пробормотал, словно в беспамятстве:

– Манга… Это он…

– Манга – это Мариус Пленер? На тебя напал Мариус Пленер? – настаивал полицейский.

– Да, он… Мариус Пленер, – выдавил из себя раненый и потерял сознание.

Романтическая история подошла к банальной развязке. 31 мая 1902 года в парижском Дворце юстиции яблоку было негде упасть: на скамье подсудимых в обществе двух жандармов восседал Мариус Пленер, он же – Манга, которого обвиняли в покушении на месье Доминика Лека, он же – Корсиканец. А главным свидетелем обвинения предстояло стать, по замыслу комиссара Деланда, Амели Эли.

Когда ее вызвали к деревянной стойке перед прокурором, зал ахнул. Амели знала, что этот день станет ее звездным мигом, и сделала все от нее возможное, чтобы эти мгновения запомнились – без преувеличения! – всему Парижу. Она была в платье глубокого зеленого цвета, прекрасно оттенявшем золото пышных волос. Ее великолепную шевелюру, уложенную в высоком изысканном узоре, венчала маленькая шляпка, едва заметная даже через лорнет. Как только Амели начала говорить, луч летнего солнца, неожиданно заглянувшего сквозь близорукие окна-бойницы старинного дворца, высветил золотую каску на голове у красавицы и будто поджег ее!

– Вы говорите, Манга нанес Лека два удара ножом?! Лично я об этом ничего не знаю, господин прокурор, – звучала Амели раскатистой простонародной скороговоркой, которая так не вязалась с ее внешностью сказочной феи. – Кто напал на месье Лека? Понятия не имею…

Судьи и присяжные оторопели от удивления – они никак не ожидали, что главная виновница сведения счетов между «апашами» так нагло и откровенно пойдет «в отказ».

– Но вы же были любовницей и месье Лека, и месье Пленера! Именно из-за вас они затеяли эту поножовщину, разве не так? – вопрошал прокурор.

– Ну что вы! Это выдумки журналистов, – возмутилась Амели, ее серые глаза лучились наивностью. – Мы были и остаемся друзьями. Никаких «апашей», якобы разбойничающих в Париже по ночам, и в помине не существует!

Однако вердикт был суров. Трибунал приговорил Мариуса Пленера к пожизненной каторге. Через несколько месяцев – 21 октября – состоялся суд и над Домиником Лека, которому дали 8 лет каторжных работ в тропической Гвиане. Издевка судьбы: в пересылочном пункте на острове Ре два «апаша» встретились нос к носу и, если бы не кандалы и дубинки надсмотрщиков, перегрызли бы друг другу горло.

Что было потом? Лека восемь лет махал кайлом на каменоломнях Кайенны. Отбыв срок, он предпочел остаться во французской Америке и был зарезан во время разборок между «орпаерами» – искателями золота. А Мариус-Манга несколько запоздало вспомнил о своей трудовой жизни до треклятого Полуденного бала в овернском кабачке и стал примерным рабочим. Самый преданный прихожанин тюремной церкви, он обратил душу к Богу и поклялся впредь быть честным человеком. За примерное поведение его амнистировали. Манга тоже остался в Гвиане, где умер от тропической лихорадки в 1936 году. Оба «апаша» до последнего дыхания оставались верны сероглазой Амели и умерли с ее именем на устах.

А как же Золотая каска?

После осуждения двух ее рыцарей она сделалась истинной парижской знаменитостью. У нее появились богатые покровители. Ее узнавали на улицах. Амели попробовала выступать в спектак-лях кабаре с фривольными песенками собственного сочинения и даже издала томик мемуаров!

Но что может быть более непостоянным и изменчивым, нежели людская слава? Через несколько лет о Золотой каске забыли, новые кумиры появились в Париже, где на смену томной «жава» пришли другие, более стремительные, танцы…

Пытаясь перебороть злую судьбу, Амели ухватывалась за любое предложение работы и в конце концов устроилась … укротительницей хищников в цирке! Но и тут ей не повезло. И виной всему – не звери, а люди.

После третьего, надо сказать – успешного выступления под куполом шапито Амели на выходе из цирка столкнулась с человеком в костюме «апаша» и в глубоко надвинутой на глаза широкой кепке – это был Роже-Карась, один из еще оставшихся на свободе «лейтенантов» Мариуса. Отработанным движением Карась вогнал в живот Амели острую как бритва испанскую наваху!

Когда карета скорой помощи приехала за ней, врачи сначала решили, что она мертва. Но Амели – живучая, как змея, – выкарабкалась с того света! Воскресла всем назло! Два месяца промучалась она по больничным койкам. Когда же выздоровела и вышла на свет божий, Золотую каску никто не узнал. Великолепные, пышные волосы Амели Эли превратились в тонкие белые нити.

Та, которая совсем не так давно считалась королевой Бельвилля и Менильмонтана, была совершенно седой!

ЛЕПИН И БЕРТИЛЬОН

«На свете не было и нет человека, посвятившего раскрытию преступлений столько упорства и природного дара, как я», – был убежден в собственной неоспоримой гениальности Шерлок Холмс. Но сам Артур Конан Дойл, создатель образа легендарного детектива, считал, что истинными самыми главными действующими лицами науки под названием «криминалистика» являются вовсе не англичане, а два француза. Это Луи Лепин и Альфонс Бертильон. Начнем с того из них, кто был выше в табеле о рангах Третьей республики.

«Маленький человек с большой палкой» – так французы прозвали префекта полиции Сены, то есть – Парижа. Луи Лепин дважды – с 1893 по 1897 год и с 1899 по 1913 год – возглавлял Префектуру столицы и ни разу не зарекомендовал себя трусом. Он, вооруженный лишь одной тростью, не раз выходил против толп разъяренных парижан, словно был заговоренным от дубинок, стилетов и пуль. Одно только его появление перед разбушевавшимися демонстрантами заставляло их становиться тихими, покорными и расходиться по домам. Впрочем, об этом удивительном феномене под названием «префект Лепин» красочно рассказывается в захватывающем французском сериале «Парижская полиция. 1900». В нем Луи Лепин, в частности, «разруливает» так называемое «дело Дрейфуса», вызвавшее правительственный кризис и затянувшиеся социальные волнения, спровоцированные лавочниками-антисемитами и коррумпированными политиками.

Двенадцать лет к «делу Дрейфуса» было приковано внимание всех государств по обе стороны Атлантики. Судебная ошибка во Франции оказалась лакмусовой бумажкой для общества во многих странах, в том числе и в России.

Страницы истории

А началось все с того, что в сентябре 1894 года французская разведка перехватила анонимную записку. Автор ее предлагал германскому военному атташе в Париже полковнику Шварцкоппену приобрести у него пять секретных документов военного министерства. Подозрения пали на шестерых французских офицеров, из них – пять потомственных военных чуть ли не с дворянскими родословными и эльзасский еврей капитан Альфред Дрейфус.

Виновным признали еврея. Военный министр Огюст Мерсье с самого начала знал об абсурдности обвинения, но все равно его поддерживал. 15 октября 1894 года Дрейфус был арестован и передан военному суду по обвинению в государственной измене. Главным доказательством послужила экспертиза почерка капитана, как впоследствии выяснилось, подтасованная. 5 января 1895 года у столба позора, перед воинским строем переломили саблю Дрейфуса над его головой. Капитана приговорили к лишению чинов и званий, к пожизненному тюремному заключению на острове Дьявола, самом изолированном месте каторги в Гвиане. Во Франции поднялась мощная волна антисемитизма, сопровождаемая еврейскими погромами.

Префект Парижа понимал всю опасность этого резкого ультраправого крена французского политического корабля, однако влиять на расследование по делу Дрейфуса не мог: оно оставалось в компетенции военных. Но Лепин, будучи человеком широких взглядов, уверенным в себе и непредвзятым, демонстративно препятствовал травле французов еврейского происхождения и наказывал участников погромов и их подстрекателей. К тому же, время работало на Лепина. В марте 1896 года бывшая пассия одного из первоначально попавших под подозрение офицеров, блестящего майора Эстерхази, донесла в контрразведку, что этот выходец из знатного австро-венгерского рода в разговорах с ней пел дифирамбы Германии и ругал Францию. Начальник контрразведки полковник Жорж Пикар распорядился вновь провести почерковедческую экспертизу (Лепин приложил все усилия, чтобы она была осуществлена объективно). И экспертиза показала, что записку германскому военному атташе написал именно Эстерхази.

Кто только не критиковал префекта и его специалистов-графологов за «предвзятость» и «проеврейскую позицию». Не имея законных аргументов бороться с правдой, реакционеры опять пошли на подлог. Как потом говорили: «патриотический подлог». Майор Анри, главный свидетель со стороны обвинения (позднее он покончит с собой при невыясненных обстоятельствах), перехватил письмо итальянского военного атташе немецкому и переделал его так, что Дрейфус вновь выглядел предателем… С новой силой заговорили о «еврейском заговоре» во Франции, а майора Эстерхази оправдали перед судом.

Процесс, принимавший все более абсурдные формы, длился вплоть до 9 сентября 1899 года. Большинство судей – пять против двух – в который раз признали Дрейфуса виновным, при этом – при смягчающих обстоятельствах, ничуть не объясненных. Вместо пожизненного срока на каторге капитана приговорили к десяти годам заключения. Дикость, безусловно! И тогда – не без инициативы Лепина – было назначено повторное судебное разбирательство, на этот раз – непредвзятое. 19 сентября 1899 года президент помиловал Дрейфуса своим указом, хотя капитан не был оправдан аж до 1906 года.

Попытка монархической и клерикальной реакции «свалить» Республику и предотвратить либеральные политические преобразования закончилась провалом. И тогда опять вспыхнули гражданские беспорядки, спровоцированные лавочниками– националистами и антисемитами из среды мясников боен в Ла Вилетт.

Вооруженные шовинисты по призыву газеты с говорящим названием «Антисемит» вышли на улицы. Власти требовали введения в столице военного положения, однако Лепин, сторонник мудрой дипломатии и прекрасно организованной полиции, сумел потушить протесты исключительно с помощью жандармерии. Благодаря новаторской тактике разделения различных фракций на марше протеста, Лепин сумел разбить толпу на части, с каждой из которых справился поэтапно. Именно он, приверженец жесткой дисциплины и «большой дубинки» при управлении массами, является основоположником современной полиции. Службы не подавления народа, а самоотверженного служения ему.

Убийство в Лионе в 1894 году президента Франции Сади Карно, которому нанес ножом смертельный удар итальянский анархист Санте Казерио, явилось триггером реализации программы капитальных реформ служб безопасности во Франции, за которые и ранее ратовал Луи Лепин как профессиональный юрист. Началось все с определения им комплекса тщательно кодифицированных процедур и правил поведения агентов полиции, с введения экзаменов, необходимых для повышения по службе. И главное: впервые заговорили о необходимости для детектива обладать знаниями в сфере криминалистики. Новой науки! Проверки профессиональной подготовки полицейских следователей были весьма хитроумными. Так, экзаменовали, в частности, на определение подделки компонентов замка при краже со взломом. Именно Лепин ввел в парижской префектуре процедуру снятия отпечатков пальцев как метода идентификации.

«Префект улицы» – так парижане прозвали Лепина, маленького, вечно жестикулирующего, громогласного. Он постоянно находился среди людей и сам тщательно подбирал своих служащих. Полицейские, следящие за порядком на улице, должны были быть рослыми, вызывающими уважение уже своими габаритами и видными издалека. Агенты же криминальной полиции – неприметными и серыми, способными раствориться в толпе. Люди с особыми приметами – со шрамами и родимыми пятнами, рыжие или с кривыми ногами, слишком пузатые или с чересчур длинными руками – в сыск у Лепина кадрового отбора не проходили.

Кто не знает белую или полосатую палку агентов дорожной полиции! Ее тоже ввел в обиход Луи Лепин, учредивший в столице односторонние системы движения по некоторым артериям и наладивший на перекрестках круговые развязки. Он посадил полицейских на велосипеды и установил в Париже пять сотен телефонных будок для оповещения населения и городских служб о пожарах, преступлениях и других форс-мажорах.

Все решают не только кадры, но и доверие, поддержка народа – считал Лепин. Он основал школу подготовки детективов, основанную на внедрении самых продвинутых для того времени методов криминалистики. Учрежденный им Конкурс изобретений, носящий его имя, проходит каждый год в Париже по сей день, писатель, новатор, Луи Лепин был возведен в статус «бессмертных» – его сделали членом Института Франции, французской академии. Он произвел революцию в работе полиции. Интеллектуал, энциклопедически образованный человек… Маленькая деталь: именно он, казалось бы, белоручка, сделал последний выстрел в голову бандита и террориста Жюля Бонно, прикончив его после штурма последнего убежища «врага республики номер один». «Суровое дело – быть полицейским», – внушал своим подчиненным Луи Лепин.

И тут нельзя не сказать о другом человеке, причастном к созданию криминалистики как науки. Об Альфонсе Бертильоне. «Бертильонаж» – как много в этом слове!

Самой сложной задачей для правоохранительных органов во все времена были поиск и опознание преступников и вообще людей, способных быть рецидивистами. В Средневековье нарушителей закона клеймили или другими способами создавали им особые приметы опознания, например отрубали кисть руки, отрезали ухо, язык или вырывали ноздри. С XIX столетия в большинстве стран добились отмены такой варварской практики. Это сильно усложнило розыск преступников, так как стражам порядка оставалось только отслеживать подозреваемых нарушителей по их именам и тем внешним данным, которые могли описать свидетели. Отсюда – многочисленные ложные обвинения, как следствие – наказание невиновных людей. А профессиональные негодяи, изменив внешность, – скажем, обрившись наголо или отпустив бороду, – продолжали разгуливать на свободе и творить свои темные дела. Как в старом советском детективе: «Ничто так не меняет человека, как очки и усы».

Правда, задача сыщиков облегчилась, когда появилась фотография. В полиции по инициативе Густава Масе, главы парижского детективного отдела, решили обзавестись фотографиями всех преступников. Принялись создавать собственные фотоархивы, которые быстро с подачи журналистов прозвали «галереями жуликов». Но и это не принесло эффективных результатов. Ибо не было системы, позволявшей легко пользоваться фотоматериалом, да и полицейские фотографы на свой собственный, «художественный», вкус снимали подследственных как придется, и при разном освещении. Например, только в префектуре полиции Парижа к 1879 году скопились 80 тысяч фотографий и 5 миллионов рукописных досье с данными о криминалитете! Срочно требовалось найти возможность систематизировать это море информации. Но как?

Ответ на этот животрепещущий вопрос дал странный человек. Замкнутый, грубый, недоверчивый, вечно больной, страдающий мигренями и носовыми кровотечениями… В 1882 году Альфонсу Бертильону было двадцать шесть лет. Сын знаменитого врача и антрополога Луи Адольфа Бертильона, он не окончил ни одного учебного заведения и не был способен задержаться ни на одной работе. По просьбе отца, лично знавшего многих министров, его устроили на самую низшую должность в полицейский департамент. Бертильон-младший сумел отличиться и тут. Еще мальчишкой он присутствовал при дискуссиях медиков в доме отца. В том числе «взрослые дяди» обсуждали теорию бельгийского ученого Ламберта Адольфа Жака Кетеле, оказавшего большое влияние на внедрение статистических методов в социальные науки. Еще в начале 40-х годов XIX века он, математик и статистик, предположил, что в мире не существует двух людей с одинаковыми антропометрическими данными. Если это так, рассудил Бертильон, почему бы не разработать систему идентификации личностей, другими словами – классификацию преступников по их антропометрическим типам?

Первые замеры Альфонс Бертильон произвел на самом себе. Занимался этим несколько месяцев и в 1879 году составил отчет с описанием нового метода. Послал его начальству. Молодого человека осмеяли. Восприняли его как диковинного чудака. Профессор же Бертильон, ознакомившись с подробнейшим трактатом сына, сразу понял его гениальность и, пользуясь своим высоким авторитетом, обратился в полицейское управление с просьбой рассмотреть предложение Бертильона-младшего на самом высоком уровне. Однако и это не подей-ствовало: полицейские не понимали, какое отношение к поимке преступника имеют форма его ушей, длина его левой ноги или среднего пальца на ней.

Но Бертильон-старший подключил к продвижению идеи своих влиятельных друзей в эшелонах власти, и дело сдвинулось с мертвой точки. Альфонсу дали возможность продолжать исследования: выделили помощников из числа самых маломощных сотрудников полиции – близоруких, больных грудной болезнью, даже одного карлика – и предоставили скромные средства для замера уже арестованных. Бертильон-младший назвал новый метод «антропометрией».

Он разработал – как минимум! – одиннадцать измерений тела, которые считались неизменными после достижения двадцати лет. В том числе: общая длина вытянутых рук, рост человека в положении стоя и сидя, обхват и ширина головы, толщина щек, а также длина правого уха, левой ступни, левого мизинца, левого среднего пальца и каждой руки от локтя до вытянутого среднего пальца. Каждая мерка снималась по три раза, записывалось лишь среднее значение измерений. Бертильон пришел к выводу, что при сочетании четырнадцати единиц измерения взрослого человека шанс совпадения, согласно теории вероятности, совершенно исключен: он равен 1: 286 435 456. Таким образом идентификация человека становится стопроцентной.

Важным аргументом теории стали уши. Альфонс Бертильон призывал делать все фотографии только с двух позиций – в анфас и в профиль, при одном и том же освещении. И сопровождать все снимки подробным «словесным портретом»: цвет глаз, кожи и волос, осанка, голос, шрамы, родимые пятна… Множество обязательных подробных сведений, которые, естественно тут же привели детективов «старой школы» в ужас: «Мы – сыщики, а не клоуны!» Но Бертильон очень быстро доказал эффективность «антропометрии»: за три месяца поймал вора, которого полицейские разыскивали годами. Результат всех потряс! Чудака с его циркулями, метрами и измерительными инструментами назначили директором специальной службы идентификации.

На каждого, прошедшего сквозь «сито» службы Бертильона, заполнялась учетная карточка. Все они систематизировались в зависимости от размеров разных частей тела. Измерение их было, ясное дело, одной из самых утомительных и скрупулезных особенностей метода, вошедшего в историю криминалистика как «бертильонаж». Префект Парижа Лепин взял его на вооружение своих детективов. А как иначе? Ведь в первый же год применения «бертильонажа» был пойман 241 рецидивист, и это касалось только уже открытых следственных дел. Не случайно во французском преступном мире арест стали называть «улыбкой Бертильона».

Чудак с его измерительными приборами, которые надо было регулярно калибровать, раскрыл множество преступлений, задержал десятки террористов, гангстеров и воров. В 1890 году ему удалось поймать неуловимого террориста Равашоля. Но несносный характер Альфонса и тут подвел его. Он в штыки воспринял дактилоскопию, придуманную британцами Эдвардом Генри и Френсисом Гальтоном в конце XIX века. Бертильон видел в них своих совершенных антиподов и до последнего дня жизни не признавал эффективности системы снятия отпечатков пальцев. Это упрямство не раз сыграло с создателем «антропометрии» злую шутку. Чего стоит только одна «пощечина», полученная Бертильоном в 1911–1913 годах.

Из Лувра была украдена «Мона Лиза» Леонардо да Винчи. Вся Франция ждала от «гения криминалистики» скорых результатов. Бертильон и его «инвалидная команда» – так их прозвали сыскари, работавшие «в поле», – изучили место преступления и не нашли ничего, кроме отпечатка одного пальца. С присущей ему авторитарностью Альфонс Бертильон не только не придал этому значения, но и своим сотрудникам запретил рассматривать отпечаток как улику. А в декабре 1913 года похититель попался во Флоренции, когда пытался сбыть «Джоконду» местному антиквару. Преступником оказался работавший в Лувре незадавшийся итальянский художник-декоратор Винченцо Перуджа, у которого «Мона Лиза» два года пролежала под кроватью в дешевой мансарде. Причем в нескольких километрах от Лувра!

Парадокс ситуации заключался в том, что сразу после исчезновения шедевра Леонардо Бертильон участвовал в допросе Перуджа в числе шести десятков других попавших под подозрение сотрудников Лувра. Великий Альфонс не удосужился снять отпечатки пальцев у итальянца, иначе бы похититель неповторимой «Джоконды» был бы обнаружен illico presto[26].

КАРТУШ

Люди «взрослого» поколения автоматически ассоциируют образ Картуша с героем Жана-Поля Бельмондо из бурлеска Филиппа де Брока, где партнершей Бебеля выступает прекрасная Клаудия Кардинале. На самом же деле Картуш вовсе не был благородным красавцем. Он был типичным преступником своего времени, попавшего на разлом позднего Средневековья и эпохи Просвещения. Бандитом жестоким, циничным и – нельзя не признать – потрясающе изобретательным.

По поводу клички, ставшей его фамилией, историки не приходят к общему мнению. Одни считают, что это французский вариант фамилии его отца, немца по происхождению, – Гартхаузен. Другие архивисты видят в слове «картуш» отсылку к ружейному патрону – cartouche. Мне же кажется более подходящим другой ответ: «картушем» называли высокую шляпу-цилиндр. А наш герой был мал ростом и старался таким головным убором придать себе больше значительности.

Луи-Доминик Бургиньон – такова была его настоящая фамилия – был сыном не то шорника, не то бондаря. Отец отпрыска не очень жаловал и отдал его совсем маленьким на воспитание в школу иезуитов. Учеба у непоседливого мальчишки не задалась, и он сбежал от братьев-монахов, прихватив с собой кассу «коллежа». С десятью золотыми луидорами явился к дяде в Орлеан. Бывший военный, выпивоха и безбожник, тот не стал заморачивать племянника науками, а предпочел обучать его стрельбе и фехтованию. Парнишка, хоть и небольшого роста, был ловким и крепким, монеты мог гнуть. Все эти навыки вскоре пригодились Луи-Доминику в воровском ремесле, которое станет делом его короткой жизни.

Беглец пристал к шайке карманников, промышлявших в часы службы в орлеанских храмах. Потом решил стать бродячим артистом и присоединился к табору цыган. Обучился ловкости рук и искус-

Страницы истории

ству преображаться. Попал в сети сержантов-вербовщиков и оказался в армии… Но ему вовсе не улыбалось быть пристреленным где-то во Фландрии за короля Людовика, и в 1715 году двадцатидвухлетний дезертир появился в Париже. Сомнений не оставалось: он станет вором. И каким! Самым лучшим.

Найти сообщников большого труда не составляло, и Луи-Доминик вошел в банду, орудовавшую в квартале Нового моста, в самом центре французской столицы. Соратники прозвали его поначалу Дитя – за малый рост. Однако парень очень быстро зарекомендовал себя истинным мэтром воровской профессии, и его «погонялом» стало Картуш. Солидно и пахнет порохом…

Картуш был отчаянно смелым, весьма атлетичным и имел от природы артистический талант. Становясь то утонченным аристократом, то инвалидом-побирушкой, то священником, он уходил от погони полиции и распологал к себе простых горожан. К тому же Картуш не слыл скрягой: охотно подкупал жандармов, агентов и военных. Не жалел денег и для создания сети осведомителей: извозчиков, чиновников, нотариусов, торговцев…

Новоиспеченный парижский вор с Нового моста тщательно продумывал свои ограбления. Похищал драгоценности даже из королевского дворца: украшенную драгоценными камнями посуду из Лувра, золотые канделябры… Однажды даже «увел» личную шпагу регента Филиппа II Орлеанского, когда тот выходил из театра. А после того, как обнаружил, что оружие вовсе не инкрустировано бриллиантами и изумрудами, вернул клинок принцу с приложенной запиской: «Главному вору Франции от Картуша». Герцог Орлеанский, ставший посмешищем всей страны, впал в бешенство и потребовал сейчас же изловить негодяя. Однако Картуш был готов и к этому. Он заранее предусмотрел с десяток своих двойников, которые в высоких шляпах «а-ля Картуш» появились одновременно в разных концах Парижа, а сам уехал в Лион, где распустил слух, что умер в Орлеане.

Популярность Картуша росла не по дням, а по часам. Этому способствовало то, что вор выстраивал налеты его банды как красочные спектакли. Он мог приехать на дорогой карете в дом к начальнику городской стражи под видом английского торговца и заявить ему с лондонским акцентом, что его преследует «негодяй Картуш», который пытается шантажировать. Пока мошенник отвлекал чиновника своими пространными жалобами, подельники Картуша, одетые в лакейские ливреи, вынесли из особняка все столовое серебро. После того, как «англичанин» и его слуги удалились, начальник стражи получал с посыльным в знак издевки дюжину оловянных вилок и ложек. И таких подвигов у Картуша было с избытком.

Он ввел в районе Нового моста систему «пропусков». Установил порядок, что «никто не должен быть ограблен больше одного раза за ночь». К полночным прохожим подходили «вежливые люди» и, жизнерадостно помахивая ножом, предлагали «добровольно внести пожертвование». После такого «благотворительного акта» прохожему выдавали специальный «пропуск», с которым подвыпивший буржуа мог безопасно гулять по всему Парижу хоть до утра.

Во французском уличном фольклоре Картуша порой представляют неким Робином Гудом под парижским флером. Но Картуш, несмотря на его красивые жесты и своеобразный юмор, вовсе не был благородным разбойником. Он не стеснялся убивать без угрызений совести – и жандармов, и своих жертв, если они оказывали сопротивление, и сообщников, когда подозревал их в предательстве. Около двух тысяч бандитов участвовали в его шайке. И, как часто случается, вожака подвела самонадеянность. Картуш с его любовью к теат-ральным жестам полагал, что способен если не обаять, то подкупить кого угодно. Он не учел, что деньги могут быть использованы и против него самого.

Король Людовик ХV, уставший от затянувшихся хлопот, которые ему причиняли Картуш и его подельники, решительно потребовал от начальника городской полиции герцога д`Этанжа немедленного ареста злодея, в противном случае на карьере полицмейстера будет поставлен крест. И тогда за голову Картуша объявили невероятную по тем временам награду: 100 тысяч франков. Приманка сработала: Дюшатле, один из «лейтенантов» Картуша, выдал местонахождение своего главаря.

15 октября 1921 года Картуша скрутили в его постели, у изголовья которой лежали шесть заряженных пистолетов. Пешком – чтобы все парижане видели! – отконвоировали в тюрьму Шатле, где он стал главным развлечением для парижан, приезжавших в каземат и, заплатив охране немалую мзду, глазевших на бандита. Луи-Доминик попытался сбежать, и это ему практически удалось. Но из-за чистой случайности – собака продавца овощей залаяла – он опять угодил за решетку. На этот раз Картуша заточили в неприступную тюрьму Консьержери, откуда никто не убегал. Приковали к стене и принялись жестоко пытать, пытаясь узнать, где он спрятал свой «общак». Но бандит не сказал ни слова ни про свою преступную организацию, бывшую тогда самой крупной из подобных структур в Европе, ни про соратников… Он был уверен, что они вызволят его из заточения. Даже пытку «испанским сапожком» перенес стойко, чем восхитил даже палачей.

Огромная толпа собралась на Гревской площади, ожидая, когда Картуша будут колесовать. А он с высоко поднятой головой взошел на эшафот, с надеждой оглядывая собравшихся. Картуш ждал, когда же его подельники спасут его… Не дождался. И остановил палача:

– Я буду давать показания!

Казнь отложили на сутки, во время которых бандит говорил и говорил. Он диктовал писарям жандармерии не свое завещание, а отчет о «проделанной работе». С именами и адресами членов банды, в числе которых оказались более четырехсот известных людей: полицейских, чиновников, вельмож…

Обуреваемый жаждой мести подельникам, не пришедшим к нему на помощь, главарь раскрыл целую воровскую систему: более половины коммерсантов в Париже скупали у Картуша ворованное для перепродажи, почти все трактирщики состояли у разбойника в осведомителях, врачи и адвокаты поставляли ему информацию…

Казнили не только Картуша, но и некоторых его родственников. А несколько дней после расправы отец бывшего ночного короля Парижа публично признался, что Луи-Доминик вовсе не был ему сыном. Дескать, двадцать восемь лет назад один известный дворянин принес в пеленках своего бастарда в дом Бургиньонов и, заплатив немалую сумму, попросил воспитать подброшенного ребенка.

Картуш подозревал о своем истинном происхождении и превратил жизнь в доказательство собственной уникальности.

Глава 14

Враг государства № 1

Голливуд в неоплатном долгу перед американским преступным миром. Особенно когда речь идет о Джоне Диллинджере.

В фильме «Джонни Ди» режиссера Майкла Манна по документальному роману Брайана Барроу «Враги общества: величайшая волна преступности в Америке и рождение ФБР, 1933–1934» герой Джонни Деппа, в которого полицейские оперативно выпустили щедрую автоматную очередь, на последнем дыхании не только исповедуется подельнику о неважнецком самочувствии, но и произносит на ухо стрелявшего в него сыщика прощальные слова для своей любимой. Сыскарь Уинстед, только что, казалось бы, благополучно расстрелявший Деппа-Диллинджера, стоит перед гангстером на коленях и выслушивает, как тот перед смертью проникновенно произносит далеко не самую короткую фразу: «Скажи Билли моей, прощай, соловей!».

Все это напоминало бы классическую итальянскую оперу, где умирающий – казалось бы, бьющийся в предсмертной агонии, – тенор успевает исполнить с авансцены душещипательную партию длиной едва ли не в четверть часа. И все это вполне в стиле американского кино. Но это было бы смешно, если бы речь шла не о гангстере, которого американские власти официально объявили «врагом государства» под гордым номером один…

– Если ты, парень, полагаешь, что я вечно буду давать тебе баксы на жрачку и сигареты, ты заблуждаешься, – папаша Джон Уилсон Диллинджер не любил много говорить. Он вообще ничего и никого никогда не любил. Кроме своей задрипанной лавки, которую гордо называл «магазином», где он торговал пожухлыми овощами и второсортной бакалеей.

Джон Герберт Диллинджер так до конца и не понял, любил ли он когда-нибудь своего отца. Впрочем, когда он был мальчишкой, ему больше некого было любить. Мать скончалась, когда Джону было всего три года, он ее почти не помнил. А на жену отца, курицу с вечными бигуди, ему всегда было наплевать, он знал, что эта крашеная стерва его тихо ненавидит… Джон-младший не мог не рассчитывать на отца, ведь ему больше не на кого было полагаться. Если, конечно, не считать парней с соседней улицы Индианаполиса. Банда – вот его новая, настоящая семья!

«Двенадцать негодяев» – так они называли себя. В первый раз Диллинджер-младший нарушил закон в 1912 году. Вместе с пацанами пошел воровать уголь со склада и сразу угодил в объятия к копам. Когда они узнали, что ему только девять лет, позвонили отцу. Тот приехал, выпорол отпрыска на глазах у полицейских – и все… Его отпустили вместе с отцом домой.

– Если будешь и дальше дурака валять, плохо кончишь, Джонни, – сказал тогда Диллинджер-старший. И добавил, тщетно стараясь встретиться с сыном взглядом. – Хотя я знаю, что ты, придурок, и без моих советов кончишь плохо.

Старый был прав. Двенадцать негодяев выросли и превратились в насильников. Когда Джону едва исполнилось тринадцать, приятели позвали его на вечеринку на берегу Уайт-Ривер. Обещали выпивку, танцы под граммофон и девчонок из портового квартала. Диллинджер-младший много пил, мешал пиво с бурбоном, даже нюхнул какую-то гадость. Как вернулся с реки домой, не помнил. А уже утром его поджидала полиция. Отцу объяснили, что его сын обвиняется в коллективном изнасиловании.

И на этот раз Диллинджер-старший убедил полицейских не сажать его сына, которому только что исполнилось тринадцать, в каталажку для малолеток. Дома собрался отвесить Джону оплеуху, но увидел его глаза, полные злобы, и не решился ударить. Только тихо сказал:

– Следующий раз будет, Джонни, у тебя последним. Ты непременно сядешь, Джонни, в тюрьму сядешь…

Отец был настолько уставшим, настолько подавленным, что Диллинджеру вдруг стало жалко его. Джонни захотелось даже обнять старика. Но Джон этого не сделал. Только произнес совсем по-мужски:

– Ладно, па… Я все понял.

В последующие три года Диллинджер-младший словно затих. Учился. Как все его ровесники. А в 1919 году устроился работать в отцовский магазин: разбирал овощи и фрукты, разгружал картонки, расставлял по полкам товары… Скучно, конечно. Слишком заурядно для дерзкого темперамента Джона. Но он смирился с таким, словно замороженным, положением дел. А сам чувствовал: покой коварен, еще чуть-чуть – и впереди обнаружится что-то совершенно новое, не то рай, не то ад!

– Мы переезжаем в Моррисвиль, – объявил как-то за зав-траком отец. – Магазин я продам и куплю ферму в Северной Каролине. Буду выращивать овощи, разведу кур, коз… Сегодня это классный бизнес!

– А как же я? – вскинулся Джонни.

– Пойдешь работать в автомастерскую. Я уже обо всем договорился.

Диллинджер-юниор ничего против переезда не имел. Но ему страшно не нравилось, что за его спиной опять все решают. Хотя бы мнение его спросили…

Джонни нравилось учиться на автомеханика. Машины, пахнущие дорогой кожей, с их движками и передачами, всегда возбуждали его – особенно «форды», мощные, скоростные. Хозяин мастерской иногда давал ему свою машину, и Джон быстро научился водить лимузин. Все было бы хорошо, если бы не тот злосчастный день. Толстяк из банка поставил свою колымагу в мастерскую с проколотым колесом. Диллинджер все исправил, но банкиру показалось, что колесо плохо накачано. Джон сначала пытался этому типу все объяснить, уговорить его, а потом просто врезал жирдяю в торец.

В общем, с автомастерской пришлось распроститься. А у отца на ферме он принципиально гнобиться не хотел. Так и начал существовать, нигде не работая.

В 1923 году Диллинджер-младший попросил у отца его «тэшку», самую тиражную модель Форда, но старик отказался дать ключи. Джонни упорствовал.

– Всего на один вечер! Я договорился с девушкой съездить за город.

– Заработай и катайся, куда тебе угодно, – отрезал Диллинджер-старший. – Хватит жить на моем горбу… Разговор окончен.

Ах так! Я покажу тебе, старый козел, кто из нас настоящий мужик…

Джонни угнал машину у соседа и всю ночь катал подружку по окрестным полям, пока его, крепко подвыпившего, не остановили копы. Как и полагается, отправили в изолятор. Пока местные полицейские, откормленные моррисвильские увальни, разбирались, что им дальше с Диллинджером делать, тот сбежал, выдавив дохлую решетку на окне каталажки. Джон знал: отныне в Северной Каролине ему не жить, надо свалить отсюда как можно дальше. За городом поймал попутку – неспешный грузовик, тащившей кур на продажу, – и добрался до Норфолка. А там в порту увидел плакат, призывавший добровольцев в Военно-морские силы США. Это везение! Пока он будет служить далеко в океане, никто его на берегу не хватится.

И Джон Герберт Диллинджер стал моряком! На целых полгода.

При первом же заходе крейсера в американский порт, парень сбежал на берег. Дезертировал. И благополучно вернулся в родную Индиану. Там мало что изменилось, пока его не было в Индианаполисе. Только девочки, когда-то казавшиеся ему маленькими, выросли. В одну из них Джон сразу влюбился по уши. Что дальше? Свадьба с новыми родственниками за столом, переезд в дом к молодой жене, которой едва исполнилось шестнадцать, поиски работы… Опять все настолько банально, что аж челюсти сводит.

Такая жизнь не для Диллинджера. Со старым приятелем из мальчишеской банды Двенадцати негодяев Джон решил взять кассу продуктового магазина. Но в ней обнаруживаются всего несколько долларов, к тому же продавец поднимает крик и пытается выбежать на улицу, чтобы позвать на помощь. Это уже слишком! Вспыльчивый Диллинджер, разозленный неудачей, колотит магазинщика и уходит через черный ход. Он еще не знает, что тот вечер окажется его последним вечером на свободе в 1929 году.

Полиция без труда вычисляет двух повзрослевших «негодяев». Во время их допроса в отделении неожиданно появляется Диллинджер-старший. Как и несколько лет назад, он по-христиански пробует спасти в последний раз своего нерадивого отпрыска. Уговаривает Джонни рассказать полицейским об ограблении все начистоту:

– Правду надо говорить. Неужели ты не понимаешь, Джонни, что тебе так срок скостят!..

Не скостили. При разговоре со следователем Джон честно, как учил отец, вспомнил о подробностях неудавшегося налета и получил на суде… десять лет тюрьмы! Гораздо больше, чем его приятель, отказавшийся говорить и молчавший до последнего.

Утверждают, будто тюрьма ломает людей. Но, во‐первых, тюрьма ломает только слабых. А, во‐вторых, она еще и учит, чаще всего – не добрым делам. Именно за решеткой начались уголовные «университеты» Диллинджера. Там, в неволе, он понял, в чем его призвание. Он, уже почувствовавший, что человеческая жизнь не стоит ни гроша, будет грабителем. И только грабителем!

Один гангстер – в поле не воин, это аксиома. В тюрьме Джон знакомится с настоящими бандитами. Прежде всего – с Гарри Пирпонтом. Тоже уроженец Индианы, Гарри был всего на год старше Диллинджера, но банков уже «наковырял» уйму! В 1925 году его взяли с поличным вместе с подельником, Тадеушем Скиром. Пирпонт отказался сотрудничать со следствием, а Тадеуш по кличке Поляк раскололся. И Гарри вновь оказался за решеткой.

Пирпонт мало говорил. Но то, что он рассказал о себе, не могло не впечатлить Диллинджера.

В юности Гарри попал в автомобильную аварию и страшно разбил голову. Все думали, что он больше не жилец, однако Пирпонт оказался сильным. Выжил, с башкой, сшитой буквально по кускам. Правда, пять часов пребывал в коме. Когда пришел в себя, родных не узнал. С тем пор стал угрюмым, злобным и подозрительным. Ни с того ни с сего Пирпонт мог вспыхнуть с пол-оборота, и наброситься с кулаками. Поговаривали, будто он вообще не чувствует боли.

Джон сразу почувствовал в Гарри родственную душу. Понравились Диллинджеру и суровые ребята из команды Пирпонта: Чарли Макли по кличке Толстый Чарльз, Рассел Кларк, Джон Гамильтон… Они не заискивали перед тюремщиками и не боялись одиночной камеры, голода и побоев. С такими не страшно идти на штурм любого банка. Все вместе они составят список банков на Среднем Западе, которые собираются «взять», когда окажутся на воле. Надо только выждать время.

– Легкие деньги сегодня могут быть только в банках, – делились с Диллинджером своими далеко идущими «производственными планами» бойцы из банды Пирпонта. – Оружие дает власть и порождает страх, главное – уметь этим воспользоваться.

За примерное поведение Диллинджера освободили досрочно. Собирая в сумку перед выходом на белый свет свой нехитрый скарб, Джон пообещал товарищам по камере:

– Я освобожу вас… Слышите, обязательно освобожу!

И освободил. Как он это сделал, судебной науке сегодня доподлинно не известно. Скорее всего, Диллинджер элементарно подкупил тюремных охранников – Пирпонт вполне мог доверить Джону право распоряжаться общаком банды, – и Гарри, а также еще десять заключенных в сентябре 1933 года совершили побег.

Это уже настоящая банда! Вместе они грабят три банка, два супермаркета – такие «монстры» торговли только начали появляться в Америке – и даже один завод. Точнее – его кассу с месячным окладом рабочих… Никто из этих искателей долларовых приключений не является ни тактиком, ни стратегом. Диллинджер и Ко действуют по наитию, на удачу, особо не утруждая себя разработкой плана ограбления. За такое наглое легкомыслие Джон вскоре и поплатился.

Полиции хватило всего четырех месяцев, чтобы выследить налетчиков и задержать их после ограбления «Ситизен Нейшнл Бэнк» в городе Блаффтон. Впрочем, Пирпонта и его ближайших соратников на месте ареста не оказалось. А вот Диллинджера повязали. Церемониться с ним не стали, заперли в камере предварительного заключения города Лима, что в округе Аллен штата Огайо, где и должен был в ближайшее время состояться суд.

Ненастным вечером в полицейский участок Лимы вошли трое мужчин в длинных пальто и в шляпах с глубокими полями. В участке в тот момент находился один лишь шериф Аллен Джесси Сарбер.

– Мы – федеральные агенты, – бросил ему главный из вошедших. – У вас находится бандит Диллинджер? Мы его забираем.

– Безусловно, джентльмены. Но сначала мне хотелось бы взглянуть на ваши документы, – ответил шериф.

Он не успел об этом пожалеть. Убедительным «документом» был револьвер Пирпонта, который хладнокровно расстрелял шерифа. Да-да, в роли федеральных агентов выступали Гаррри Пирпонт, Чарли Макли и Рассел Кларк. Безжалостное убийство шерифа и побег из тюрьмы поставили Диллинджера на первое место в списке десяти самых разыскиваемых в Штатах преступников.

Джон понимал: надо менять тактику, иначе он станет предсказуемым для властей. На помощь приходит опыт тюремных «университетов».

…«Барон Ламм» в американских местах не столь отдаленных слыл фигурой легендарной. Дезертир из прусской армии, эмигрировавший в Америку из-за проблем с немецкой Фемидой накануне Великой войны 1914–1918 годов, Герман Карл Ламм, бывший карточный катала, стал на новой родине изощренным стратегом ограбления банков.

Он был уверен, что для налета все должно быть продумано заранее, как настоящая военная операция. Одно дело – ограбить банк, совсем другое – уйти с добычей. Немец до мельчайших деталей подготавливал ограбление. Расписывал хронометричес-кие графики, схемы отхода… Одно слово – «метод Ламма», так в ФБР окрестили авторский почерк премудрого пруссака, проведшего в послевоенные годы десятки успешных ограблений.

«Барон Ламм» – так уважительно прозвали бывшего берлинского шулера американские бандиты – успешно приспособил прусскую военную муштру к преступному ремеслу. Его кредо: никакой импровизации при налете. Напротив, надо заранее подготовить всевозможные варианты в случае появления непредвиденных проблем. Немец, едва говоривший по-английски, окрес-тил свою систему «техникой обсаживания» банков.

Разработка того, что Ламм по-армейски называл «операцией», начиналась с составления подробного плана банка. С указанием сейфов, лестниц, предохранительных решеток, замков и прочего. Для этого немец иногда даже посылал в банк доверенного человека, выдающего себя за журналиста или страхового агента. Тот интересовался всем у охранников, наблюдал без суеты за работой сотрудников банка, отмечал «слабое звено» и кого можно будет в дальнейшем использовать. Особое внимание уделялось путям возможной эвакуации…

За каждым членом банды закреплялся его личный участок работы. Указывалась и та зона помещения, за которую каждый из гангстеров обязан был нести персональную ответственность. Для всех подельников предусматривались конкретные роли. Один был дозорным, другой – медвежатником, вскрывающим сейфы, третий – дежурным на лестнице… После того, как Ламм создавал в укромном месте полномасштабный макет намеченного для ограбления банка, проводились многочисленные репетиции. В максимально точном интерьере и с хронометражем малейшего действия.

Будущее бегство с добычей отрабатывалось по секундной стрелке. Ламм первым среди американских гангстеров с немецкой педантичностью начал составлять детальные карты возможных побегов с добычей. И главными тут становились «кошачьи тропы», так стратег ограблений называл объездные пути, особенно такие дороги, которых не существовало на официальных картах. Перед каждым налетом Ламм приобретал невзрачно выглядящие автомобили с мощным мотором. Нанимал «рулевыми» профессиональных автогонщиков, закаленных в самых опасных соревнованиях. Чтобы облегчить им задачу, на приборную панель наклеивалась схема для водителя с поэтапной разметкой маршрута бегства. Все тщательно и аккуратно – вплоть до альтернативных развязок и поворотов, причем с возможными показаниями спидометра! Перед каждым заездом Ламм и его «пилот» проверяли время прохождения маршрута при различных погодных условиях. Да-да, совершенно по-спортивному устраивались тренировочные заезды, несколько дней проводились репетиции…

Тяжело в учении, легко в бою! Ламм вошел в историю криминалистики как «отец гангстеров нового века». Благодаря своей «системе» пруссак за десятилетие после Первой мировой войны сумел ограбить банки на общую сумму в миллион долларов. Невероятные деньги для того времени! Герман Карл Ламм уйдет из жизни в 1930 году. После того, как в Сиделле, в штате Иллинойс, во время незадавшегося ограбления его окружат копы, немец пустит себе пулю в лоб.

Ламм умер, но дело его живет. Когда Диллинджер «отдыхал» за решеткой в штате Индиана, он познакомился с Дитрихом и Кларком, старыми соратниками немца. Выйдя на волю, Джон разыщет этих ветеранов бандитского цеха и примет в свою банду при условии, что они раскроют ему профессиональные секреты Ламма.

И понеслось!

Случай – одно из имен Бога. Сегодня он не заметил тебя, а завтра, глядишь, тебе и поможет… Способствовало гангстерскому вдохновению Диллинджера и то, что он вышел из тюрьмы в совершенно новой, ощутимо изменившейся Америке. Страна переживала самые темные свои времена: финансовый и экономический кризисы, безработица, биржевой крах с волной самоубийств брокеров, рецессия… И на мрачном фоне Великой депрессии – разгул преступности, контрабанда, бутлегерство, проституция…

Понятное дело, что при подобном раскладе полиции поначалу было не до борьбы с организованной преступностью. Но такие гангстеры, как Диллинджер и его товарищи, быстро стали «клиентами» уже не полиции, а непосредственно Федерального бюро расследований (ФБР). И главным в преследовании Диллинджера самим Джоном Эдгаром Гувером, бессменным руководителем этой организации, назначается агент ФБР, глава чикагского отделения Мелвин Первис. Предприимчивый, циничный и готовый на все лишь бы поймать головорезов, Первис, обезвредивший больше преступников, чем любой другой агент ФБР за всю историю, верит в эффективность современных методов борьбы с преступностью. Начиная от каталогизации отпечатков пальцев и заканчивая прослушиванием телефонных линий.

И начинается всеамериканская охота на Диллинджера, объявленного Врагом государства № 1. Власти обещают за информацию о нем от 1 до 20 тысяч долларов. Немалые деньги! Плакаты с его фотографией размещаются по всем городам США… Однако Джон Диллинджер, чья банда перемещается по востоку страны на мощных автомобилях и становится все более безжалостной, остается неуловимым. Его клич под угрозой пистолета-пулемета Томпсона – «Это ограбление! Поднимите руки и встаньте спиной к стене. Мы никуда не спешим», – звучит на всю страну.

Надо сказать, это было достойное соперничество: Джон Диллинджер против Америки.

Полиция его преследует, а он в пуленепробиваемом жилете нападает на полицейские участки, громит их и забирает с собой арсеналы копов – настоящему гангстеру нужно много оружия! Раскалывает банки и уходит от преследователей, паля налево и направо, не боясь убивать полицейских. Попутно грабит магазины, фабрики, автозаправки… Пресса описывает «подвиги» головорезов на первых полосах газет, порывается время от времени возбудить у рядовых американцев ненависть к насильникам, но сограждане, с трудом выживающие в нищете, часто безработные, только и видят в Диллинджере и Пирпонте романтических героев нового времени. Нечто вроде американского Робина Гуда, наказывающего жадных банкиров и бизнесменов. Слава Диллинджера летит впереди него. Рождается даже слух о том, что Диллинджер раздает награбленные им деньги безработным.

Первис, испытывающий недостаток в профессиональных кад-рах, просит Гувера прислать ему в поддержку опытных агентов ФБР из южных штатов, Далласа и Оклахомы. В составе этого пришедшего на помощь «десанта» и ветеран военной разведки Чарльз Уинстед, ранее не раз участвовавший в выслеживании и задержании опасных преступников. Запомним это имя!

Диллинджер, обладающий тем, что бандиты называют «чуйкой», по-звериному чувствует опасность. Догадывается, что на него уже охотятся настоящие боевые асы ФБР, подключились к охоте и рейнджеры – азартные добровольцы из обывателей. И на время решает залечь на дно. Более того: решает поменять себе внешность и отпечатки пальцев. Выжечь кончики пальцев серной кислотой – операция болезненная, впрочем, оказавшаяся вполне эффективной. Другое дело – лечь под нож пластичес-кого хирурга. Ради этого Диллинджер не жалеет 5 тысяч долларов. Лишь бы ему убрали знаменитую ямочку на подбородке, его главную примету на лице. Надо еще вывести родинки и сгладить шрамы, неплохо поменять бы и форму носа…

В общем, косметологических планов – уйма! И ни один из них – о, ужас! – не состоялся. Когда Диллинджер пришел в себя после наркоза у подпольного хирурга, он чуть не пристрелил подозрительного эскулапа прямо на месте. Ибо гангстер, очнувшись, глянул в зеркало и ужаснулся:

– Вот, черт, ничего не изменилось! Я остался таким же, каким был до операции…

И правда, красавчиком бандит не стал. Хотя во внимании к нему прекрасного пола у Диллинджера недостатка никогда не было. Нельзя не признать, жадным он не слыл и не стеснялся широких жестов, если женщина ему нравилась. Так, с Эвелин Фрешетт, наполовину француженкой и наполовину индианкой по прозвищу Билли, Джон познакомился, когда она работала в гардеробе ресторана. Диллинджер, чтобы обратить на себя внимание девушки, купил ей меховую шубу, о которой она могла только мечтать. Гангстер, бывший неплохим психологом, не побоялся после первого же знакомства открыться Билли и – более того – рассказать о своих «подвигах». Билли была поражена: девчонке из индейской резервации достался в любовники самый знаменитый человек Америки! И начался сердечный роман, ставший основой многочисленных голливудских творений о похождениях преступника Америки номер один.

Диллинджер решителен, изобретателен и везуч. После ограб-ления энного по счету банка он идет по улице к машине, когда постовой полицейский заинтересовывается туго набитыми сумками Джона. Тот ускоряет ход, полицейский стреляет почти в упор… Осечка! Диллинджер в ответ не ошибается: убивает копа на месте. Он откровенно издевается над полицией: пишет ей письма, отправляет телеграммы с анонсами будущих налетов… Даже сочинияет послание, которое получает сам Генри Форд. Гангстер в изысканной манере благодарит миллионера и основателя автоконцерна за отличные машины, которые позволяют ему оставлять копов «в дураках».

…За рулем был Томми Кэрролл, бывший боксер по кличке «Фонарь с челюстью»: однажды на ринге ему сломали челюсть, с тех пор его физиономия так и осталась перекошенной. Отсидевший ранее немало сроков за пустячные банковские ограбления, «Фонарь» сгорал от желания поучаствовать в серьезном деле. Диллинджер с его бандой оказался тут в самый раз. 13 марта 1934 года они ограбили «Фертс Нэйшнл Банк» в Мейсон-Сити, штат Айова, на 52 344 доллара. Налет осложнился перестрелкой с полицией. В итоге, Диллинджер и его давний приятель Гамильтон получили огнестрельные ранения – правда, несерьезные, – когда покидали банк. Однако ограбление получилось настолько шумным, что гангстерам только и оставалось, что спрятаться и зализывать раны. Недолго, максимум месяц. Диллинджер не умел длительное время оставаться на одном месте. Тем более он чувствовал: ему пока везет, значит – надо действовать.

Как бы сказал товарищ Сталин, «головокружение от успехов». При такой везучести, как у Джона, и правда легко было потерять бдительность.

В аризонском Тусоне в отеле «Конгресс», где бандиты «чистят перья» после ограбления очередного банка, случается пожар. Спасатели, вовремя спохватившись, тушат огонь. И тут один из пожарных вытаскивает из пламени две пузатых сумки, вовсе не подозревая, что в одной из них хранится оружие, а другая – туго набита деньгами. Диллинджер решает наградить спасателя. Недолго думая, прямо на его глазах достает из сумки пачку долларов и отсчитывает пожарному двенадцать баксов.

Никто не любит слишком сердечных самаритян. Ни один доб-рый поступок не должен оставаться безнаказанным. Спасатель, едва выйдя из горевшей гостиницы, звонит в полицию и говорит, что узнал в «щедром клиенте» не кого иного, как Диллинджера! Под шум от тушения пожара полиция тут как тут. Диллинджеру остается только поднять обе руки вверх. Его сажают в тюрьму округа Лейк в Краун-Пойнт, оцепляют изолятор по периметру удвоенной охраной… Но как у бандита за решеткой оказывается оружие? Взяв в заложники полицейского, Диллинджер сбегает, смеясь над копами и обещая им провести ночь в следующем банке после его ограбления. Позор и провокация! Позже выясняется, что единственным «стволом» бандита был вырезанный из дерева пистолет для пущего сходства с кольтом-миротворцем измазанный гуталином.

Но время безжалостно. Большинство былых соратников Диллинджера уже не у дел. Кто-то убит при ограблении, кто-то приговорен к смертной казни… Джон чувствует, что его обложили со всех сторон, но не сдается. Пытается набрать новую команду отморозков. Кожей чует, как сгущаются тучи, и решает поехать к отцу. Чтобы извиниться за все, что совершил. Мы не знаем, как прошла эта встреча, больше похожая на прощание. Биографами Диллинджера (а их немало) сохранена лишь одна фраза гангстера, прозвучавшая тогда: «Жить честно и в то же самое время ни в чем не нуждаться в этой стране, отец, невозможно». Известно также, что во время этого визита полиция и агенты Мелвина Первиса из ФБР искали Диллинджера где угодно, но только не в доме его отца.

Что гангстеру делать, если не скрыться в самом гангстерском городе Штатов – в Чикаго? Однако в нем все сферы влияния бандитами уже давно поделены. Чикагский синдикат во главе с Фрэнком Нитти недвусмысленно дает понять Диллинджеру, что букмекерство, контроль за профсоюзами и – особенно – бутлегерство, подпольное производство спиртного и торговля им, приносят куда больший доход, чем первобытное ограбление банков. В довершение всех бед Билли, очаровательная франко-индианочка Эвелин Фрешетт арестована, и ей грозят два года тюрьмы… Спрятаться в огромном городе Диллинджеру не удается, полиция в курсе, что преступник номер один скрывается в Чикаго. (Не исключено, что его сдал копам сам синьор Нитти и что кузен Аль Капоне не хотел портить отношения мафии с властями из-за какого-то отморозка). По приказу Гувера, главы Отдела расследований, так тогда называлось ФБР, в Чикаго создается штаб по поискам и поимке Диллинджера.

Он слишком известен, чтобы американцы его не замечали. С такими весомыми премиями за любую информацию о Диллинджере, обещанными властями, любой гражданин превращается в потенциального осведомителя. Не удивительно, что на след знаменитого бандита полиция вышла благодаря информатору. Точнее – информаторше. В субботу 21 июля 1934 года в ФБР обратилась мадам публичного дома в Гэри, штат Индиана, Ана Кумпанаш, она же Анна Сейдж. Эта румынская проститутка из Баната сообщила спецслужбам, что ее веселое заведение посещает «человек, похожий на Диллинджера». Этот тип, по ее словам, пользуется услугами жрицы любви Полли Гамильтон.

Это уже нечто конкретное! ФБР не составляет большого труда заставить румынскую проститутку начать работать на Бюро. Ведь над Сейдж-Кумпанаш висит угроза депортации. Мадам, прозванная ее клиентами «Женщиной в красном», готова на что угодно лишь бы заслужить американскую натурализацию. И разрабатывается целая операция по скорейшей нейтрализации Диллинджера.

Румынка подбивает Полли Гамильтон уговорить гангстера пойти в кино. Это легко удается, бандит любит голливудские фильмы, особенно когда они о гангстерах. Вечером 22 июля 1934 года Диллинджер вместе с двумя женщинами отправляется на «Манхэттенскую мелодраму» с Кларком Гейблом и Уильямом Пауэллом в главных ролях. Но в какой кинотеатр, спецслужбы точно не знают. Дело в том, что картина идет сразу в двух: в «Биографе» и в «Марбро». Сейдж-Кумпанаш находит выход из положения. Говорит Диллинджеру, что после фильма приготовит ему ужин, однако ей не хватает масла для жарки курицы. Забегает в магазин и звонит оттуда в ФБР.

– Диллинджер будет в «Биографе»!

Полиция не до конца верит сомнительной мадам и на всякий случай посылает две группы захвата: одну – в «Биограф», другую – в «Марбро».

– Я буду в ярком оранжевом платье, – предупреждает «Женщина в красном», опасающаяся, что полиция не опознает ее при задержании гангстера.

С пачкой масла Сейдж-Кумпанаш присоединяется к Диллинджеру и его подружке. Операция вот-вот должна начаться, но она никак не начинается… Дело в том, что все старания спецагентов чуть не были сорваны. Директор кинотеатра, заметив у входа в него группу здоровенных, явно вооруженных мужчин, заподозрил в них грабителей и вызвал полицию. Естественно, в ближайшем полицейском участке копы и понятия не имели, какие страсти разыгрываются у них под носом. Когда с воющей мигалкой к «Биографу» подъехал «воронок» полицейских, агентам ФБР, чтобы отправить их обратно, пришлось раскрыть копам тайну операции.

Итак, Диллинджер с двумя женщинами выходит из кинотеатра туда, где его ждут Первис и другие агенты ФБР. Перед этим руководитель операции Сэмюэль Коули связывается с Гувером, и глава ФБР строго-настрого запрещает агентам открывать огонь в кинотеатре. И без этого при предыдущих попытках ареста Диллинджера уже погибло немало гражданских лиц… Остается только брать гангстера на улице, в стороне от кинотеатра.

По сценарию, Мелвин Первис должен был стоять у входа в кинотеатр и закурить сигару, как только увидит на улице бандита. На часах 22.40. Прошли первые зрители. Появился и гангстер с Анной и Полли. Первис закуривает. И Диллинджер с его невероятным чутьем замечает полицейских в штатском. Он встречается с Первисом взглядом и разом все понимает. Тянется к пистолету, лежащему в правом кармане брюк, и одновременно бросается в переулок рядом с кинотеатром. Но слишком поздно: агенты открывают огонь на поражение. Четыре из шести пуль попали точно в цель. Смертельной же оказалась лишь одна, пуля агента Чарльза Уинстеда, выпущенная в шею. Она перебила Диллинджеру спинной мозг, вошла в голову и вышла под правым глазом.

Бандит скончался на месте на глазах многочисленных зевак. Но Первис все равно вызвал скорую помощь. Нужно было, чтобы медики официально признали мертвым преступника номер один. Впрочем, эти меры предосторожности вовсе не положили конец мифам о Джоне Диллинджере, появившимся еще при его жизни и ставшим более многочисленными после смерти. Так, Джей Роберт Нэш в бестселлере «Диллинджер: живой или мертвый?» отстаивает версию о том, что, будучи не в состоянии задержать настоящего Джона Диллинджера, ФБР инсценировало его убийство, используя невинную жертву. Сам же бандит по договоренности с властями якобы отошел от дел, скрылся где-то в глуши и умер от старости полвека спустя.

Это, конечно, из мира домыслов. А если конкретно, то в крови Диллинджера на месте убийства прохожие начали мочить свои носовые платки – сувенир все-таки. С бандита сняли посмертную маску, которая до сих пор хранится в музее штата Индиана. Гангстер превратился в фигуру легендарную, в своеобразный символ современной Америки, чему способствовала вышедшая из тюрьмы Билли, Эвелин Фрэшетт. Она почувствовала в себе актерские способности и в течение пяти лет гастролировала по Штатам вместе с семьей Диллинджера с гангстерским шоу под громким названием «Преступление не окупается». К тому же в ночь смерти Диллинджера местный поэт написал мелом на тротуаре возле кинотеатра «Биограф» эпитафию:

Незнакомец, остановись и пожелай мне удачи,

Просто помолись за мою душу в Аду.

Большинство людей говорили, что я был хорошим парнем,

которого предала женщина, одетая в красное.

Понятное дело, что Джон Эдгар Гувер и его агенты вовсе не были сторонниками бандитской романтики. Каждый руководитель служб безопасности, причастный к задержанию и уничтожению Диллинджера, стал представлять это своей личной заслугой перед нацией. Гувер, не простивший Первису его успеха, вскоре уволил суперсыщика из ФБР. На прощальной вечеринке в Бюро коллеги подарили Мелвину Первису тот самый пистолет, из которого Уинстед убил Диллинджера.

Пройдет два с лишним десятка лет, и «золотой мальчик ФБР» – так агенты за глаза прозвали удачливого сыщика, полковника американской армии Первиса – выпустит себе пулю в висок из этого самого оружия.

И после смерти Диллинджер продолжал мстить.

БОССЫ МАФИИ

Первым сицилийским мафиозо, прибывшим в США, как утверждают был Джузеппе Эспозито. Вместе с ним приплыли к американским берегам еще шесть сицилийцев, они и создали в Штатах первую преступную семью. В 1881 году Эспозито арестовали в Новом Орлеане. Там же десятилетие спустя произошло первое громкое убийство, организованное мафией в США. Это было успешное покушение на шефа полиции Нового Орлеана Дэвида Хеннеси. Последними его словами были: «Это сделали итальяшки». А скоро в Нью-Йорке сицилийская мафия организует «Банду Пяти Точек» – первую влиятельную бандитскую группировку города, взявшую под контроль район «Маленькая Италия». В то же время в Бруклине начинает действовать неаполитанская каморра. Тогда они еще были конкурентами в Америке, сицилийцы и неаполитанцы.

В 20-е годы ХХ века итальянские преступные структуры в США переживают бурный расцвет. Этому способствовала, прежде всего, борьба фашиста Бенито Муссолини, захватившего власть в Италии, с мафией и другими тайными организациями, что привело к массовой эмиграции воров и бандитов с Апеннинского полуострова в США. В полку итальянских гангстеров в Америке прибыло! Вскоре среди этих американцев «нового розлива», с детства умеющих обращаться с ножами и «лупарами» – охотничьими дробовиками, – выделились лидеры, некоторые из которых и стали боссами преступного мира. Они сразу стали делить мир.

Кастелламмарская война – так назвали кровавый конфликт за контроль над итало-американской мафией между сторонниками боссов Джо Массерия и Сальваторе Маранцано. Войну в 1931 году назвали так, потому что Маранцано был родом из Кастелламмаре-дель-Гольфо в Италии. Он выиграл в соперничестве и поспешил объявить себя capo di tutti i capi – «боссом всех боссов». Маранцано реорганизовал итало-американские банды в Нью-Йорке в так называемые Пять семей: кланы Маранцано, Профачи, Мангано, Лучано и Гальяно, которые позднее стали известны как семьи Бонанно, Коломбо, Гамбино, Дженовезе и Луккезе. Каждая семья имела подвластную ей территорию и организационно структурированную иерархию, к тому же подчинялась общему руководящему органу. Первоначально Маранцано рассчитывал, что каждый босс любой из семей будет подчиняться лично ему. Однако в сентябре 1931 года его «грохнули», и стараниями банды молодых «волчат» во главе с Лаки Лучано возник новый управляющий орган – Комиссия.

Страницы истории

Вот краткий список этих «бойцов невидимого фронта» и некоторых из их латиноамериканских коллег. Я умышленно не пишу об ирландских гангстерах, которые разделили между собой Восточное побережье Штатов задолго до появления тут выходцев из Италии. Дело в том, что ирландские бандиты – Дин О’Бэнион, Багз Моран, Джимм Хаггерти, Дэниэл О’Лири, братья Уоллес из банды «Гастин» и другие – действовали куда менее масштабно, нежели мафия и каморра. И это несмотря на то, что ирландские банды Нью-Йорка – «40 воров», «Уродливые цилиндры», «Мертвые кролики», «Рассветные», «Хиос», «Парни из Бауэри» и прочие (вспомните фильм Мартина Скорсезе!) – вошли в историю.

В общем, у меня получился чисто «латинский» список. Вот он, преступные имена – как на подбор.

Аль Капоне

По сей день считается самым известным мафиозо в мировом преступном сообществе. Наводил страх на всех, включая правительство США. Этот американский гангстер итальянского происхождения развивал игорный бизнес, занимался бутлегерством, рэкетом, контролем проституции, наркотиками. Именно он ввел в практику понятие «рэкет». В девятнадцать лет, работая в бильярдном клубе, он отпустил дерзкий комментарий в адрес жены уголовника Фрэнка Галуччио. После завязавшейся драки с ножами у него остался шрам на левой щеке, ставший его фирменным знаком. Дерзкий Аль Капоне умел искусно обращаться с холодным оружием и был приглашен в «Банду пяти стволов». Известный жестокостью в расправе над конкурентами, организовал Бойню в День Святого Валентина, когда по его приказу застрелили семь самых крутых гангстеров из группировки ирландца Багса Морана. Был хитер и изворотлив, выкручивался в самых деликатных ситуациях. Единственное, за что его смогли посадить за решетку, – неуплата налогов. После выхода из тюрьмы, где он провел пять лет, его здоровье было подорвано. Он заразился сифилисом от случайной проститутки и умер в сорок восемь лет.

Лаки Лучано

Чарльз Лучано переехал с Сицилии в Америку в поисках лучшей жизни. Он распространял наркотики и в восемнадцать лет угодил в тюрьму. Во время Сухого закона в США состоял в «Банде четырех» и занимался контрабандой спиртного. Нищий иммигрант заработал миллионы долларов. Лучано организовал группу бутлегеров, так называемую «Большую семерку». Позже стал лидером Коза Нос-тры и взял под свой контроль практически все сферы деятельности в американской преступной среде. Гангстеры крестного отца Маранзано попытались узнать, где он прячет наркотики, и для этого обманом вывезли его за город, где долго и зверски пытали. Однако Лучано все равно сохранил тайну. Его окровавленное тело без признаков жизни выбросили на обочину и спустя восемь часов Лучано нашел патруль полиции. В больнице ему наложили шесть десятков швов и спасли жизнь. После этого коллеги по ремеслу стали звать его Лаки, что означает Счастливчик. Именно по его инициативе в 1931 году была создана Комиссия (англ. The Commission) – коллективный руководящий орган американской Коза Ностры, который объединил итальянские, еврейские и ирландские группировки. Лучано и стал первым председателем так называемой Комиссии, ради основания которой были уничтожены до девяноста мафиози, не согласных с подобного рода регулированием преступной деятельности.

Пабло Эскобар

Самый знаменитый колумбийский наркобарон из Медельинского кокаинового картеля. Он создал настоящую империю «наркоты» и наладил поставки кокаина по всему миру. Эскобар вырос в бедных районах Медельина и начал свою «карьеру» с кражи надгробий и перепродажи их со стертыми надписями на камне. Зарабатывал на контрабанде электронных изделий и сигарет, а также – на подделке лотерейных билетов. Позже в сферу криминальной деятельности добавились угон дорогих автомобилей, рэкет, грабежи и похищения людей. В двадцать два года Эскобар уже стал «авторитетом» в народных кварталах. Бедняки поддерживали его, так как он строил им дешевое жилье. Став главой наркокартеля, заработал миллиарды. В 1989 году его состояние составляло более тридцати миллиардов долларов. Занялся и политикой, но безуспешно. Имел отношение к убийствам более тысячи полицейских, журналистов, нескольких сотен судей и чиновников. Пабло Эскобар создал террористическую группу, получившую название «Лос Экстрадитаблес», целью которой была борьба с государством. Был разорен конкурентами и преследовался спецслужбами. При попытке захвата Эскобар, согласно версии родственников наркобарона, покончил жизнь самоубийством, выстрелив себе в правое ухо из своего любимого пистолета немецкой марки SIG Sauer.

Джон Готти

Его называли «Тефлоновый Дон», ведь все обвинения чудесным образом стекали с него, как с гуся вода, оставляя бандита незапятнанным. Проложил себе путь от низов до самой вершины преступной семьи Гамбино. Благодаря манере модно одеваться получил прозвище «Элегантный Дон». За время управления семьей занимался типичными криминальными делами: рэкетом, кражами, угоном машин, заказными убийствами. Правой рукой босса во всех преступлениях всегда был его друг Сальваторе Гравано. «Бойтесь друзей своих, а с врагами мы как-нибудь сами справимся» – Готти забыл об этой старинной истине. Дружба с Гравано стала роковой для «Тефлонового Дона». В 1992 году Сальваторе, попав в ловушку блюстителей закона, начал сотрудничать с ФБР, дал показания на Готти и засадил босса в тюрьму пожизненно. В 2002 году Джон Готти умер в тюрьме от рака горла.

Карло Гамбино

Сицилийский гангстер, который возглавлял одну из самых мощных преступных семей в Америке и благополучно руководил ею вплоть до своей смерти. Будучи подростком, он начал воровать и заниматься вымогательством. Позже переключился на бутлегерство. Когда стал боссом в семье Гамбино, сделал ее самой богатой и мощной благодаря контролю над такими прибыльными объектами, как государственный порт и аэропорт. В период своего расцвета преступная группа Гамбино состояла более, чем из сорока команд и держала под контролем самые крупные города Америки: Нью-Йорк, Майами, Чикаго, Лос-Анджелес… Гамбино не приветствовал торговлю наркотиками, так как считал это опасным бизнесом, который привлекает к преступной группировке слишком много внимания правоохранительных органов. Один из прообразов дона Карлеоне в романе «Крестный отец».

Джозеф Бонанно

Занимал особое место в криминальном мире Америки. В пятнадцать лет сицилийский паренек остался сиротой. Нелегально переехал в США, где быстро влился в криминальные круги. Создал влиятельную криминальную семью Бонанно и управлял ею три десятилетия. Со временем, обыгрывая необычную для Штатов фамилию, его стали называть «Банановым Джо». Став самым богатым мафиозо в истории Америки, он добровольно отошел от дел. Остаток жизни пожелал прожить спокойно в своем роскошном особняке. На время он и в самом деле был всеми забыт. Но выход его автобиографии стал беспрецедентным поступком для мафиозо и вновь приковал внимание властей к Бонанно. За сокровенные признания надо платить: на год его даже посадили в тюрьму. Умер Джозеф Бонанно в девяносто семь лет, трогательно окруженный родственниками. Про него вполне можно сказать в стиле италийских присловий: «Жил в борьбе, любил в тоске, сидел в тюрьме и умер в собственной постели».

Альберто (Ал) Анастазия

Его считали главой семьи Гамбино, одного из пяти крупнейших мафиозных кланов. Анастазию прозвали Главным палачом: его группировке «Корпорация Убийств» приписывают ответственность более чем за шестьсот смертей. Впрочем, ни за одну из них он не сидел в тюрьме. Когда против него возбуждалось дело, перед началом трибунала исчезали главные свидетели обвинения. Альберто Анастазия не скрывал, что любил избавляться от свидетелей. Своим учителем называл Лаки Лучано и был предан ему. Анастазия выполнял убийства лидеров других преступных групп по заказу Лаки. Однако в 1957 году Альберто Анастазия сам был убит в парикмахерской по заказу одного из его конкурентов. Что тут говорить, Ал выбрал не самую спокойную профессию.

Винсент Джиганте

Контролировал преступность в Нью-Йорке и в других крупных городах Америки. Он бросил школу в девятом классе и переключился на занятия боксом. В преступную группировку попал в семнадцать лет. С тех пор началось восхождение этого качка в мире мафии. С 1981 года стал лидером семьи Дженовезе. Винсент получил прозвище «Чокнутый Босс» и «Король Пижам» за свое неадекватное поведение и прогулки по Нью-Йорку в купальном халате. Это была симуляция психического расстройства. В течение сорока лет избегал тюрьмы, успешно изображая из себя сумасшедшего. В 1997 году его все-таки осудили на двенадцать лет. Но, даже находясь за решеткой, он продолжал раздавать указания членам преступной группировки через своего сына Винсента Эспозито. В 2005 году Джиганте скончался в тюрьме от проблем с сердцем.

Эриберто Ласкано

Долгое время Эриберто Ласкано находился в списке разыскиваемых и самых опасных преступников Мексики. С семнадцати лет служил в мексиканской армии, причем – в специальном отряде по борьбе с наркокартелями. Через пару лет перешел на сторону наркоторговцев, когда его завербовал картель Гольфо – Gulf, – где Ласкано возглавил карательный отряд. Позднее он стал главарем одного из самых крупных и авторитетных наркокартелей – Los Zetas, Лос Сетас. За свою безграничную жестокость по отношению к конкурентам и за убийства чиновников, общественных деятелей, полицейских и мирных жителей получил прозвище Палач. В результате массовых расправ, инициированных им, погибли более 47 тысяч человек. Когда в 2012 году Эриберто Ласкано был убит в перестрелке с морскими пехотинцами, вся Мексика вздохнула с облегчением.

Вито Дженовезе

Его семья получила прозвище «Лига плюща в мафии» или «Роллс Ройс в мафии». Вито Дженовезе, давший клану свою фамилию, стал боссом в 1957 году. Оба его брата – Майкл по прозвищу «Майк Трубка» и Кармине Дженовезе – также состояли в его клане, а его двоюродный брат Майкл Джеймс Дженовезе являлся боссом преступной семьи Питтсбурга. Вито самонадеянно считал себя самым сильным боссом Нью-Йорка, но был с легкостью «устранен» семьей Гамбино: пробыв у власти в семье всего два года, был «подставлен» ФБР и посажен на пятнадцать лет за торговлю наркотиками, которыми – самое обидное – он давно перестал заниматься. Причем, показания против него давала его бывшая жена Анна, с которой Вито связывала целая жизнь. «Король рэкета» провел за решеткой десять лет и ожидал рассмотрения петиции о досрочном освобождении. Но дождаться ответа ему не было суждено. Дженовезе умер в тюрьме в 1969 году.

Стефано Магаддино

Этот выходец с Сицилии официально управлял похоронным бюро в Ниагара-Фолс (Нью-Йорк) и жил в Буффало, где и была его основная база. Однако влияние его семьи выходило далеко за пределы штата Нью-Йорк и простиралось от Огайо до Монреаля. Известный всем под кличкой Гробовщик, Магаддино был одним из учредителей Комиссии – высшего органа американской мафии. Его считают самым «долгоиграющим» боссом в истории американской мафии. Он возглавлял семью Буффало пятьдесят два года, – более полувека! – которые стали самыми прибыльными для нее. Он был боссом старого образца, который предпочитал оставаться в тени и по возможности не привлекать внимания к себе. Несмотря на удаленность контролируемых им территорий от Нью-Йорка, пользовался большим уважением Пяти семей и время от времени выступал арбитром в спорах между нью-йоркскими кланами. Империя Магаддино начала рушиться в 1968 году, когда полиция обнаружила 500 тысяч долларов, спрятанных в его похоронном бюро и на чердаке сына. Отставной агент ФБР Дональд Хартнетт сказал: «В то время Магаддино говорил своим подчиненным, что с деньгами туго, и он не может позволить себе выплачивать им рождественские премии … Люди перестали доверять ему, когда мы нашли все эти деньги». Стефано Магаддино умер от сердечного приступа 19 июля 1974 года в возрасте восьмидесяти двух лет в больнице Маунт-Сент-Мэри в Льюистон (Нью-Йорк). С похоронами у его семьи проблем не было.

Хоакин Гусман Лоэра

Известен под кличкой Эль Чапо, по-испански Коротышка. Мексиканский наркобарон, глава наркокартеля Синалоа. Официально его отец был скотоводом, но занимался выращиванием опия. В 70-е годы прошлого века Хоакин был принят в банду Эктора Пальмы, который работал на картель Гвадалахары под руководством Феликса Гальярдо – одного из крупнейших наркобаронов Мексики в то время. Эль Чапо сделал большую карьеру среди наркоторговцев, особенно после того, как Мексика стала главным перевалочным пунктом в поставке колумбийской «дури» в Штаты. Неоднократно был посажен, много раз бежал из карцеров самым неожиданным образом. 11 июля 2015 года под его камерой на глубине двадцати метров был обнаружен тоннель длиной в полтора километра. За его поимку власти США предлагали 5 миллионов долларов. Подвела Коротышку неуемная жажда славы. Он хотел, чтобы про него сняли фильм, проводил встречи с актерами и продюсерами. В январе 2016 года американский актер Шон Пенн взял интервью у Эль Чапо для журнала Rolling Stone, что помогло правоохранителям выйти на след наркобарона. 19 января 2017 года Гусман был экстрадирован в США. 17 июля 2019 года приговорен к пожизненному тюремному заключению без права на досрочное освобождение. Тюремную еду для него проверяет на наличие яда специально обученная служебная собака.

Глава 15

Яшка Кошелек: «Я дал жизнь Ленину!»

«Кто хочет разбогатеть в течение дня, будет повешен в течение года», – утверждал Леонардо да Винчи. Вряд ли Яков Кошельков знал об этом изречении великого Леонардо, однако убит он был менее чем через год после зимнего дня, когда мог превратиться в самого богатого человека первой на Земле страны рабочих и крестьян. Впрочем, Кошелек, или Яшка Король – так его звали подельники – и не стал бы известен потомкам, если бы этот бандит 6 января 1919 года едва не взял в заложники самого … Владимира Ильича Ленина!

– Стой! Стрелять будем! – на заснеженную, давно не чищенную дорогу в Сокольниках выскочили четверо вооруженных людей.

Степан Гиль, водитель «роллс-ройса» прибавил газу, но в окно перегородки, разделявшей шофера от пассажиров, постучали.

– Товарищ Гиль, стоит остановиться и узнать, что им нужно. Возможно, это патруль?

Машина проскочила более чем на корпус замерзших типов, угрожавших с обочины в сугробах маузерами. Люди с револьверами бросились следом, еще громче крича:

– Стой! Стрелять будем!

– Вот видите… Нужно остановиться, – раздался спокойный голос пассажира.

Машина встала, и тут же к ней бросился огромный детина. Он выдернул за рукав с заднего сидения пассажира и приставил к его виску маузер. Затем разбойники, один из которых тоже держал на мушке первого пассажира, вытащили из кабины женщину в возрасте, и брезгливо оттолкнули ее в сторону.

– Отойди, баба! Не мешай!

Степан Гиль, остававшийся за рулем, нащупал в брюках наган. Водитель готов был выстрелить: рослый налетчик стоял в двух шагах, ровно там, куда было направлено дуло его револьвера. Но тогда бы другие бандиты тоже открыли огонь и застрелили бы главного пассажира.

А тот вдруг неожиданно резко сунул руку в карман.

– Не шевелись! Пристрелю! – гаркнул громила.

Но человек с бородкой достал из кармана пропуск и смело протянул его детине:

– Что вы делаете, товарищи? Что происходит? Вот мои документы. Я – Ленин.

Громила обрезал его, обнажив большие крепкие зубы.

– Черт с тобой, что ты Левин! А я – Кошельков, хозяин города ночью.

Главарь банды притянул к себе за лацкан пальто пассажира, сунул ему руку за пазуху и достал оттуда браунинг. Положил себе в карман. Прихватил заодно кошелек и документы.

– Все! Заяц – за руль! Поехали…

Васька Заяц, он же – вор Василий Зайцев, привычно сел за руль, и черный «роллс-ройс» сорвался с места в карьер.

– Да, прекрасно, – тихо произнес Ленин. – Вооруженные люди – и отдали машину. Стыдно, товарищи!

Степан Гиль, задыхаясь от волнения, начал объяснять, почему он не стрелял: боялся подвергнуть смертельной опасности жизни Владимира Ильича и Марии Ильиничны.

Ленин согласился.

– Да, товарищ Гиль, вы все рассчитали правильно… Силой мы бы ничего не сделали. Только благодаря тому, что не сопротивлялись, мы уцелели… Надо идти за помощью к товарищам в Сокольнический исполком Советов.

Да, лишь шум работающего мотора кремлевского «роллс-ройса» спас жизнь вождя мирового пролетариата в тот злосчастный вечер. То, что в его руках оказался первый из большевиков, Яков Кошельков – а это был он: огромный, рукастый, хваткий – осознал только после того, как автомобиль, из которого с криком: «Выходи!» были выкинуты вслед за Лениным и его младшей сестрой Марией Ильиничной водитель Гиль и бестолковый охранник Иван Чибанов, не сумевший достать застрявший в куртке пистолет, отъехал от места ограбления у Краснохолмского моста на несколько сотен метров.

Кошелек сунул отобранные у пассажира вещи своему подельнику Ивану Зайцеву по кличке Конек, а сам принялся с любовью рассматривать захваченный браунинг, приемистый, во-роной.

– Пусть тебе пусто будет! – пронзительно ахнул Конек. – Это никакой не Левин. Это: Ле-нин! – произнес бандит по слогам, как будто бы иначе братья-разбойники его не поняли.

– Как Ленин? – не поверил Кошельков. – Однофамилец, что ли?

– Какой однофамилец! Написано же: Председатель Совета Народных Комиссаров. И номер в пропуске стоит: 43, – Васька вертел в руках кожаную красную книжицу. – И здесь – то же самое.

Конек показал Кошелькову также отобранную у Ленина Книгу красноармейца.

– Не может быть, мать твою! – взорвался Кошельков. – Выходит, я держал за фалды самого Ленина! Ну и балда я! Ну и дубина!.. Если бы я схватил его, они нам миллионы отвалили! За такого-то заложника, а-а-а? Мы бы всю братву из Бутырки – и на волю!..

Кошелек завелся.

– Разворачивай! Они наверняка пошли в Совет, больше им некуда деться… Гони, Заяц, туда!

– Это опасно, – сдрейфил Жаба, он же – хорошо известный милиции бандит Федор Алексеев. – Там охрана есть…

– Перебьем! У нас с собой бомбы. Приготовьте бомбы!..

Став главой государства рабочих и крестьян, Ленин перестал ходить пешком, но на этот раз делать вождю было нечего. Пассажиры угнанного «роллс-ройса» в спешке засеменили по подтаявшему снегу в здание Совета, которое располагалось всего в трех десятках шагов от места налета. Кошельков не знал, что, придя туда, Ленин сразу набрал в ВЧК Якова Петерса.

– Говорит Ленин… Да-да, Ленин. На меня напали бандиты. Да, бандиты! Нас всех высадили из автомобиля. Прошу срочно выслать автомобиль с охраной. Слышите, срочно!

Заместитель «железного Феликса» – Дзержинского – Яков Петерс отнюдь не понаслышке знал о налетчиках: он сам не столь давно участвовал в Англии в грабежах и отстреливался от британской полиции. Петерс, сидевший в тюрьме и разбиравшийся в нравах преступного мира, прекрасно понимал, что при таких жареных делах любая минута промедления смерти подобна, и мгновенно направил к Ленину три ближайших к Сокольникам грузовика с красноармейцами и чекистами. Их-то и увидели бандиты, когда поравнялись со зданием Сокольнического совета. Заяц неожиданно прибавил газу.

– Ты что, обалдел! – взвыл Кошельков. – Тормози, я сказал!

– Опоздали… – только и произнес Васька Заяц. И показал в сторону солдат, спрыгивающих на снег.

Яшка грязно выругался. Помолчал и признался:

– Да, карта пошла не та… А ведь такой фарт ломил! Ну ничего: пусть не сам Ленин, так хоть его браунинг у меня есть. Постреляем их, сук, от имени вождя мировой революции… Гони, Заяц, на Арбат! Будем брать кооператив…

Парадокс ситуации в том, что в вечер налета на машину Ленина Кошельков и его шайка вовсе не собирались выходить на «работу». Они еще засветло начали пьянствовать в Сокольниках на квартире портного Демидова, по совместительству – барыги, торговца краденым. Хорошенько выпив, Яшка захотел покататься на машине – такое с ним частенько бывало. Ну и, чтобы не простаивать без «дела», ограбить кого-нибудь по пути. Кошелькову пришла идея совершить налет на особняк на Новинском бульваре, к которому он давно присматривался, а потом – дабы далеко не ходить – «разбомбить» и кооператив на Арбате.

Разбойники рассовали по карманам оружие и гурьбой принялись ловить машину. Они всегда так делали: останавливали первый попавшийся автомобиль – в Москве их было в ту пору немного, – высаживали из него всех (если сопротивлялись, убивали на месте) и «на колесах» отправлялись на «дело». По этому сценарию развивалась и история с «роллс-ройсом» Владимира Ильича, ехавшим из центра города на елку в Сокольники, на 6-й Лучевой просек, где Надежда Крупская находилась на отдыхе в лесной школе. Однако последствия этой дорожной авантюры оказались для Кошелька, как он осознал позднее, поистине критическими.

«Принять срочные и беспощадные меры по борьбе с бандитизмом!» – как только вернулся в Кремль, отдал приказ Ленин. Но до этого он связался с Дзержинским, который был уже в курсе произошедшего. Железный Феликс принял все меры, чтобы отомстить злодеям. По приказу председателя ВЧК, чекисты и милиционеры перекрыли все возможные московские улицы, по которым могли следовать бандиты. Их машину выследили в районе Якиманки. Открыли огонь на поражение, но, скорее всего, не ожидали, что разбойники окажут столь ожесточенное сопротивление. Кошельков был хорошим стрелком: двоих постовых убили… Банда бросила изрешеченный пулями кремлевский «роллс-ройс» и, умело отстреливаясь, ушла дворами.

Ленин требовал от сил безопасности скорейшего отчета об их эффективных мерах, и Дзержинский не бездействовал. Существенно увеличили охрану вождя, укрепив ее проверенными кадрами из латышей, реквизировали в учреждениях автомобили, которые направили с красноармейцами на подножках патрулировать улицы, в столице ввели военное положение. Комиссар Уголовно-розыскной милиции города Москвы Карл Розенталь, пламенный партиец и большой мастер имитации бурной деятельности (через год его снимут со всех должностей и, по некоторым источникам, арестуют), поспешил отрапортовать вождю большевиков:

«В целях расследования случая разбойного нападения на Вас при Вашем проезде по Сокольническому шоссе, а также в интересах пресечения бандитизма мною было поручено произвести обход и обследование всех частных меблированных комнат и частных квартир, в которых мог найти убежище преступный элемент г. Москвы. Были подвергнуты немедленному аресту все лица, заподозренные в причастности к нападению… Удалось задержать и арестовать до 200 человек…»

Работы сыскарям и в самом деле было невпроворот. До того, как осенью 1918 года вышло постановление НКВД[27] о создании подразделений уголовного розыска, в Москве борьбой с организованной преступностью практически никто не занимался. В начале 1919-го года правоохранительной системы, по большому счету, не существовало. Зато советские милиционеры с неприязнью смотрели на старых «спецов» полиции, считая их «классовым врагом». Кроме того, все молодые сотрудники служб безопасности, набранные в провинции, мечтали о мировой революции, после победы которой преступность сама по себе исчезнет как «типично буржуазное явление». Следовательно, и бороться с нарушителями законности будет не нужно, они быстро перевоспитаются в новом обществе «гегемонии рабочегокласса».

Нападение Васьки-Короля на Ленина явилось тем самым триггером, после которого борьба с преступностью в стране пошла по-настоящему. А силы бандитов и «охраны» в Москве – как это ни страшно признавать! – были примерно равны. В столице в 1919 году хозяйничало более двадцати крупных банд. Только под началом Кошелькова было более ста человек. Хорошо владеющих навыками борьбы, прекрасно вооруженных. Лишь за январь в Москве было совершено более шести десятков ограблений, за каждым из которых стояли убийства, изнасилования…

Дзержинский требовал результатов, и вскоре они появились. В середине января удалось выследить несколько членов банды Кошелька. Естественно, все были расстреляны. Это было воспринято бандитами как объявление им войны со стороны властей. И началась настоящая бойня!

Разбойники – из разных банд, не только кошельковской – угнали в ночь на 22 января несколько машин и начали «мочить» милиционеров и чекистов. Бандиты гоняли по городу и расстреливали всех, кто попадался им на глаза. Только шайкой Николая Сафонова по кличке Сабан были застрелены шестнадцать постовых милиционеров. Бандиты, сидя в угнанном ими автомобиле, подъезжали к постовому, подзывали его к себе и спрашивали, как куда-то проехать. Когда же милиционер приближался, его расстреливали в упор.

Атмосфера страха воцарилась в Москве, люди заговорили о неких «черных мстителях», безжалостно воюющих с силами правопорядка. Постовые стали отказываться дежурить по одному… Еще двух сотрудников убили в ходе налета на банк члены банды вора-рецидивиста дореволюционной закалки Ивана Гусева, он же – Гусек. Не бездействовали и шайки других воровских «авторитетов»: Коротова, Капустина, Кожевникова… В каждой – от десяти до двадцати бандитов

Утром 22 января в Моссовете под председательством Якова Петерса было открыто экстренное совещание, на котором присутствовали представители московской ЧК и уголовного розыска. Перед руководством Московского управления уголовного розыска (МУУР) была поставлена задача: в кратчайший срок очистить город от обнаглевших урок. Для этого штат московской милиции увеличился до 8 тысяч человек. К тому же сотрудники милиции освобождались от призыва на воинскую службу и получали красноармейский паек. И, что немаловажно, Московскому УГРО передали шесть автомашин, теперь милиционеры могли соперничать в скорости передвижения с бандитами.

Отдельным вопросом в повестке дня указали скорейший арест Якова Кошелькова, короля ночной Москвы. Начались массовые аресты по кабакам, «хатам» воров, ночлежкам и притонам. Но Кошелька и его приятелей среди задержанных не было. Откуда же он взялся, Яшка-Король, такой неуловимый?

Отец Якова Кузнецова – такой была настоящая фамилия бандита – был профессиональным разбойником и сгинул на каторге, когда сын был совсем маленьким. С десяти лет Яшка пристрастился к воровскому делу. Начинал как «форточник» и дерзкий квартирный вор. В 1916 году его задержали и отправили на каторгу, где Яшка под влиянием соседей-анархистов пристрастился к чтению. Февральская революция освободила Якова как «трудового элемента», и он рванул в Москву, где быстро заслужил уважение среди блатных. На Хитровке познакомился с другими «авторитетами»: Барином, он же – Сергей Емельянов, и Григорием Мартазиным. Сколотил с ними свою первую банду, широко развернувшую деятельность, ведь в начале марта 1917 года Корпус жандармов и Департамент полиции распустили, заменив их неумелой и аморфной «народной милицией».

Жестокостью тот, кого братва прозвала Кошельком, поначалу не отличался. Зато обладал огромной физической силой, отвагой, невероятным самообладанием и изобретательностью. А еще отличался исключительными организаторскими способностями. Жертв своих налетов, если они не оказывали вооруженного сопротивления, Яшка-Король щадил, но с милиционерами и чекистами расправлялся безжалостно. Только в 1918 году расстрелял более двухсот сотрудников милиции. При этом завладевал важными казенными «ксивами» и умело использовал их при отчаянных ограблениях.

Кошелек и его подельники могли явиться в кожанках и с наганами наперевес на склад или на фабрику. Предъявить чекистские документы и в присутствии многочисленных свидетелей начать «изъятие улик». Так, осенью 1918 года бандиты нанесли визит на Аффинажную фабрику, откуда на «законных основаниях» вынесли в результате «инспекторской проверки» весомую добычу. Как «вещественные доказательства» были без суеты и пыли изъяты около 3 фунтов золота в слитках, 3,5 фунта платиновой проволоки и 25 тысяч рублей наличными. «Брал» Кошельков – не случайно такое прозвище! – и банки. При нападении на сберкассу в Покровке в 1918 году Яшка взял 100 тысяч рублей (для сравнения: чтобы заработать такие деньги, квалифицированному рабочему в Советской России нужно было бы трудиться на протяжении тридцати лет).

За шайкой Кошелькова закрепилась репутация самой опасной московской банды. И поимка ее вожака превратилась едва ли не в главную цель «органов». Облавы шли одна за другой, но Яшки-Короля и его ближайших соратников среди задержанных не обнаруживалось.

30 марта наркомом внутренних дел РСФСР стал председатель ВЧК Феликс Дзержинский. С его подачи во главу Московского УГРО поставили «надежного товарища и опытного партийца» Александра Трепалова, бывшего революционного матроса с крейсера «Рюрик». Создали и Особую ударную группу ЧК по борьбе с бандитизмом под руководством Федора Мартынова, большевика с «Трехгорной мануфактуры». И беспощадная борьба с неуловимым Кошельком началась с новыми силами!

Случай, утверждают, – это улыбка бога. Чистая случайность помогла чекистам-безбожникам. Уголовное дело под номером 1851, где сотрудники управления здравоохранения обвинялись в подделке документов и торговле кокаином, было бы совершенно банальным для своего времени, если бы в ходе допроса обвиняемых и свидетелей одна из подозреваемых внезапно не заявила следователю:

– Я – невеста Якова Кошелькова.

Двадцатилетняя Ольга Федорова, сногсшибательная красавица, работала конторщицей и, видимо, как причастная к торговле наркотиками, решила спасти свою шкуру. Это был сумасшедший шанс для следствия!

– Причиной моего ареста считаю посещение нашей семьи, и в частности – лично меня, известным бандитом Яковом Кошельковым, – неожиданно ответила девушка на дежурный вопрос следователя, что думает она о причине своего задержания. – Он приходил пить чай, а однажды остался ночевать…

Следователь потерял дар речи.

– Да-а-а… А как вы познакомились?

Из ответов на допросах пойманных ранее подельников Кошелька (впоследствии все они, ясное дело, были расстреляны) чекисты узнали, что в последнее время у Яшки-Короля появилась зазноба. Но кто эта женщина, следаки не догадывались. А тут…

– Я хорошо помню этот день, – охотно начала вспоминать Ольга. – Мы встретились 25 марта 1919 года. На станции Владычино, что в девяти верстах от Москвы. Познакомил нас мой брат Сергей. Молодой человек представился «комиссаром Караваевым» и даже показал документы.

– Что потом? – оживился следователь.

– Что… Он начал за мной ухаживать. Человек он очень практичный, корректный, в обращении мягкий. Знает иностранные языки…

Следователь аж обмер: может, это вовсе и не Кошельков – вор-рецидивист, грабитель, каторжник? О нем ли, потомственном бандите, идет речь?

Но девушка продолжала:

– Знает, в частности, французский, латынь и татарский, немного говорит по-немецки. К тому же он очень начитан…

Неужели несколько лет каторги, проведенных Кошельком рядом с революционерами-интеллигентами, так сказались на образовании уголовника, и в школе-то толком не учившегося? Или Федорова – абсолютная идиотка, и Кошелек сумел так быстро ей запудрить мозги?

– А когда вы узнали, что это не «комиссар Караваев», а Кошельков?

– Той же ночью, когда он у меня остался.

– После этого ваше отношение к нему изменилось?

– Нет, не изменилось. Мы продолжали встречаться. Однажды он открыл страшную тайну.

– Какую? – не сдержал своего нетерпения следователь.

– Он рассказал об ограблении Ленина… Как он его высадил из автомобиля, как обыскал и как забрал браунинг.

Сенсация! Об Ольге Федоровой и ее откровениях без промедления доложили руководителю московской Особой группы, и Федор Мартынов поспешил на всех парах в изолятор. Чекист имел карт-бланш от Дзержинского и Петерса и готов был пообещать красавице все, что угодно, лишь бы она вывела следаков на Яшку-Короля. Несколько дней Федорова ломалась, выторговывая себе прощение, а потом попросила бумагу, перо и чернильницу. Написала:

«Особому отделу московской ЧК. Заявление. Убедительно прошу вызвать меня на допрос».

Конечно, вызвали.

Она написала тогда еще одну бумагу. Окончательную, фактическую, настоящую – как сказал бы булгаковский профессор Преображенский.

«Я предлагаю свои услуги в поиске Кошелькова. Где он скрывается, не знаю, но уверена, что, если буду на свободе, он ко мне придет, поскольку очень сильно в меня влюблен».

Красавица Ольга знала, о чем толковала. Кошельков, которому донесли об аресте Федоровой, впал в животную ярость. Яшка-Король решил в ответ на задержание его подруги объявить войну стражам порядка. Он, который тщательно вел дневник своих подвигов, написал в нем, обращаясь к возлюбленной:

«Что за несчастный рок висит надо мной: никак не везет. Я буду мстить до конца. Я буду жить только для мести. Я, кажется, не в состоянии выдержать и пережить это. Я сейчас готов все бить и палить. Мне ненавистно счастье людей. Детка, крепись. Плюнь на все и береги свое здоровье».

Получается, что Яков Кошельков, как это ни странно, был тонкой натурой. И даже обладал некоторым литературным талантом. Чуть ли не персонаж Достоевского.

«Ведь ты – мое сердце, ты – моя радость, ты – все, для чего стоит жить. Неужели все кончено? О, кажется, я не в состоянии выдержать и пережить это. Боже, как я себя плохо чувствую – и физически, и нравственно!.. За мной охотятся, как за зверем: никого не щадят. Что же они хотят от меня, ведь я дал жизнь Ленину».

Кольцо вокруг Кошелька и правда неумолимо сжималось. Он чувствовал это – нутром, кожей – и не выходил на улицу без двух пистолетов и нескольких бомб в карманах. Король ночной Москвы принял бой. И сделал своим оружием… милицейский свисток! Подъезжал на машине к посту милиции и громко свистел. Дежурные выбегали на сигнал, а им навстречу летела бомба. Кошелек убивал милиционеров и чекистов, и это опьяняло его. Подельники узнавали, где живут чекисты и милиционеры, и Кошельков приезжал по этим адресам ночью и стрелял в стражей порядка в упор на глазах их жен и детей.

Банда продолжала наводить ужас на москвичей. Особенно – после 1 мая, когда преступники организовали массовую бойню прямо в центре Москвы.

Вечером на Воздвиженке появился автомобиль с вооруженными людьми. Под дулами пистолетов они оцепили прохожих у мостовой и потребовали сдавать находящиеся при них ценные вещи. Несчастные даже не успели этого сделать, как из-за угла выросли милиционеры – Кремль-то рядом. Грабители открыли шквальный огонь. Положили на месте трех стражей порядка и множество прохожих.

Чекисты накрывали подельников Кошелькова на его явочных квартирах, но он сам обходил все поставленные ему капканы и никак не попадался. Яшка стал психопатом: скрывался даже от большинства своих братьев-разбойников, если чувствовал за собой «хвост», стрелял без разбору и уходил, если не на машине или извозчике, то просто по лабиринту московских проходных дворов, которые великолепно знал. По слухам, поступавшим в ЧК из воровской «малины», Кошелек, накопивший после совершенных им налетов достаточно золота и платины, собирался бежать за кордон. Власти обязаны были это предотвратить. Ленин, наконец, этого требовал.

… Везение не бывает постоянным, такова аксиома. И Кошелькова, пусть и покрытого воровской славой, фарт покинул в один ненастный июльский день.

Один за другим попадали к чекистам бойцы Кошелька: Херувим, Петерсон, Цыган, Козюля… Валандаться с ними у «солдат революции» времени не было, да и бандиты шли под пули без стонов.

А вот один из них, чтобы купить право на жизнь, сдал главную секретную «хату» Короля. Тут же к дому под номером восемь в Старом Божедомском переулке отправилась ударная группа Федора Мартынова.

Вот что напишет об этой долгожданной операции чекистов их командир:

«Мы его увидели, он появился. Он шел с одним из своих помощников… Не было места ни для каких раздумий. Не нужно было стараться взять его живым. Лишь бы как-нибудь взять! Мы выскочили и стали стрелять. Первым же попали в голову Яшиному сообщнику. Он завернулся по оси от силы удара, его бросило к воротам, и сразу он вышел из боя. А Яшка применил свою любимую систему: стрелял сразу из двух револьверов. Но выстрелом из карабина был смертельно ранен. Яша завалился навзничь… Но уже лежа, полуослепший от крови, механически продолжал жать гашетки и стрелять в небо. Мы подошли к нему, и один из сотрудников крикнул: «Кошельков, брось! Можешь числиться мертвым!..» Яша ослабел, стал хрипеть и умер…»

До последнего вздоха Кошелек палил в небеса. Из браунинга товарища Ленина палил…

Яшка-Король и в страшном сне представить себе не мог, что станет героем двадцатитрехтомного Дела № 240266 под названием «О вооруженном нападении бандитов на В. И. Ленина 6 января 1919 года», на которое в архивах Лубянки на многие десятилетия наложат гриф «Совершенно секретно». Так же нереально было вообразить, что он, Кошелек, разбойник во втором поколении и серийный убийца, послужит после смерти делу мировой революции. Ведь в хрестоматийной в советскую пору работе «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» Ленин, вспоминая о налете, когда он уступил бандитам все – документы, деньги, оружие, – лишь бы они дали ему «уйти подобру-поздорову», заключит свой рассказ поистине революционным выводом: «Наш компромисс с бандитами германского империализма был подобен тому компромиссу».

Заметки на полях

Следственный изолятор № 1 Управления Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН России) по городу Москве расположен на улице Матросская Тишина. Поэтому неофициально его так и зовут: Матросская тишина.

Интересна история этого названия.

Петр I основал на берегу мелководной Яузы парусное производство для зарождающегося русского флота. На производстве работали, как правило, бывшие матросы: ветераны и инвалиды, раньше служившие на кораблях. Первый российский император дорожил своими «служивыми» и делал все, чтобы облегчить им жизнь. Запретил проезд всех видов транспорта по улице, где жили ветераны флота, чтобы не нарушать их спокойствия.

В начале семидесятых годов XIX столетия фабрику по производству парусов перевели в Новгород, а на берегах Яузы открыли богадельню для старых моряков. Именно тогда, при Екатерине II, улицу и прозвали Матросской тишиной. Место было и в самом деле тихое, просматриваемое со всех сторон. И не случайно власти решили использовать крепкое здание для определения в него буйных граждан. Так, в 1775 году вместо старческого прибежища возник Смирительный дом, и не простой – для так называемых «предерзостных». Там же открылся и госпиталь, который не пострадал во время страшного пожара 1812 года.

Помнится, прекрасная советская писательница Мариэтта Шагинян говорила, что у домов, как и у людей, своя судьба. Видимо, зданию на Матросской тишине было суждено постоянно менять свое предназначение, причем – весьма скорбное. В конце позапрошлого века чиновники решили достроить бывшую богадельню и сделать на ее землях исправительное учреждение. В 1870 году смирительный дом был переименован в «Московскую исправительную тюрьму» на 300 мужчин и 150 женщин. Рядом возникли туберкулезная и психиатрическая больницы.

В 1918 году на базе тюрьмы был создан «Реформаторий» для несовершеннолетних, затем – «Кожевническая исправительная колония». После Великой Отечественной детскую колонию переделали в настоящую, взрослую тюрьму. Первоначально здание ее имело два режимных корпуса, которые вмещали более 2 тысяч заключенных. В 1949 году число режимных корпусов увеличилось до трех. В 3-м корпусе размещалась спецтюрьма для нацистских преступников, там же содержались и заключенные, работавшие в Особом техническом бюро МВД СССР.

После распада Советского Союза в Матросской тишине побывало немало известных людей. Достаточно вспомнить организаторов ГКЧП, олигарха Михаила Ходорковского и основателя пирамиды МММ Сергея Мавроди.

Тюрьма пользуется репутацией супернадежной. Единственный успешный побег из нее совершил 5 июля 1995 года Александр Солоник, киллер курганской преступной группировки. Он сбежал из изолятора, чего до него не удавалось сделать никому. Убийце помогал один из надзирателей, сержант внутренней службы Сергей Меньшиков, который, по официальной версии, был внедрен в тюрьму некой влиятельной преступной группировкой и впоследствии исчез. По другой гипотезе, «курганские» и «ореховские» подкупили охранника, заплатив ему 500 000 долларов США. Меньшиков пронес Солонику альпинистское снаряжение и пистолет. Спрятав под одеялом манекен, они оба поднялись на крышу, где находились прогулочные дворы, а затем спустились на улицу по веревке. Сергей Меньшиков был убит в начале ноября 1995 года в пригороде Афин. Убийц не нашли.

Блатные песни. Таганка

Каждая поистине большая песня неизменно, как океанский корабль ракушками, обрастает мифами и легендами. Кто-то считает «Таганку» еврейской музыкальной стилизацией в стиле «танго самоубийц», кто-то – модификацией классического польского танго в стиле «Последнего воскресенья» (в русском варианте – «Утомленное солнце») … Существует даже байка о том, что «Таганку» исполнял Федор Шаляпин, по договоренности с администрацией приехавший в 1906 году – и это правда, было такое! – выступать перед заключенными. Но никаких документальных свидетельств такому музыкальному «апокрифу» не существует.

Мне кажется, что, несмотря на некоторую старую терминологию, – скажем, «казенный дом», «вагон столыпинский» – песня эта родилась все-таки при большевистской власти. Ибо в воспоминаниях тех, кто прошел Гулаг в начале 20-х, нет ни слова о тюремной песне под названием «Таганка». А вот с 30-х годов она в этих скорбных мемуарах появляется, тем паче что столыпинский вагон и при Сталине находил себе самое широкое применение.

Песня получила свое название от Таганской тюрьмы, располагавшейся в Таганском районе Москвы. В ней описано немало деталей тюремного быта. Так, в припеве песни есть слова «все ночи, полные огня». В российских тюрьмах ночью не гасили свет, что вполне может рассматриваться как своеобразная пытка для заключенного. Камеры были более чем перегружены. Так, при общем штате тюрьмы в 774 человек официальный «лимит» заключенных составлял 1936 зеков. А их – по данным 1940 года, других я не нашел – числилось 4120 «сидельца».

Большинство заключенных в тюрьме работали. «При карательном отделе Наркомюстиции с 15 мая, по инициативе т. Саврасова, организованы ударные бригады из заключенных Таганской тюрьмы по ремонту канализации, водопровода, электрическому освещению и др. работам. Эти работы пока производятся в местах заключения и в Яузской больнице под руководством инженера Короленко. На очереди вопрос громадного значения – чтобы эти мастерские были расширены по разным отраслям производства и дошли до фабрично-заводского образца, и чтобы ни один заключенный не вышел из тюрьмы, не изучив какой-нибудь отрасли производства», – сообщала «Правда» в 1921 году. Таганка была огромной структурой, при которой даже выходила своя многотиражная газета под названием «Тюрьма».

Каторжная песня «Таганка» стала гимном многочисленных заключенных в СССР. Правда, в некоторых версиях звучит «Централка», а не «Таганка». Новый импульс популярности этой каторжной песни придал Владимир Высоцкий, исполнивший блатную «Таганку» со сцены любимовской «Таганки»:

Цыганка с картами, дорога дальняя,

Дорога дальняя, казенный дом;

Быть может, старая тюрьма центральная

Меня, парнишечку, по новой ждет…

Быть может, старая тюрьма центральная

Меня, парнишечку, по новой ждет…

Припев:

Таганка,

Все ночи, полные огня,

Таганка,

Зачем сгубила ты меня?

Таганка,

Я твой бессменный арестант,

Погибли юность и талант

В твоих стенах!

А впрочем, знаю я и без гадания:

Решетки толстые мне суждены.

Опять по пятницам пойдут свидания

И слезы горькие моей родни.

Опять по пятницам пойдут свидания

И слезы горькие моей родни.

Припев

Зачем же ты, судьба моя несчастная,

Опять ведешь меня дорогой слез?

Колючка ржавая, решетка частая,

Вагон столыпинский да стук колес…

Колючка ржавая, решетка частая,

Вагон столыпинский да стук колес…

Припев

Цыганка с картами, глаза упрямые,

Монисто древнее да нитка бус;

Хотел судьбу пытать червонной дамою,

Да снова выпал мне бубновый туз!

Хотел судьбу пытать червонной дамою,

Да снова выпал мне бубновый туз!

Припев

Сегодня Центральной таганской пересыльной тюрьмы Восьмого управления МВД СССР – такое название она носила в последние годы – не существует. В 1960 году тюрьму закрыли и здание ее взорвали. На ее месте построили детский сад и четыре жилых пятиэтажных дома. Все это было предназначено, как нетрудно догадаться, для успокоения персонала МВД, переведенного на новую работу. На память о казематах в центре Белокаменной остались многочисленные снимки. На них Таганка представляет собой кирпичное здание грязного желтого цвета о шести этажах. Внутри него шли галереи, огороженные металлическими решетками, чтобы не соблазнять самоубийц.

Впрочем, в «старой тюрьме центральной» их и так было предостаточно.

Глава 16

«Человек-леопард» из Тринадцатого округа

Его прозвали в Париже «серийным киллером с бейсбольной битой».

Полицейские дали убийце-садисту эту кличку за то, что тела всех женщин, оказавшихся его жертвами, носили на себе следы жутких побоев – рукой колотить с такой силой нормальному человеку не удалось бы. Тем не менее, как выяснилось в ходе следствия, у Мамаду Траоре кулаки оказались страшнее дубинки. Впрочем, он мучил и убивал, сам себе не принадлежа, ибо был околдован африканскими колдунами и исполнял волю не кого иного, как … самого Дьявола!

– Когда же прекратятся эти муки! Он ворочается в моем животе, как черепаха! – Ана Траоре почувствовала, что родовые схватки начинаются с новой силой.

Вот уже шесть дней она билась между жизнью и смертью – ребенок никак не хотел появляться на свет.

– Аллà! Когда же это кончится!

Во дворе послышалось пение женщин, сопровождаемое дробными звуками тамтама. Пряно запахло травами, которые зажег на угольях шаман-марабу (на многих африканских языках «марабу» означает «познавший Коран»), специально приглашенный по случаю родов. Домотканый полог, прикрывавший проем в глинобитной стене, откинулся, и сквозь пелену слез, застилавших глаза, Ана увидела Элизабет, старшую сестру.

– Радуйся, Ана, – сказала Элизабет, склонившись над роженицей, – только что великий пророк Абду Тиам прочел по золе, что у тебя обязательно будет мальчик! Твой сын – Божий избранник! Ведь уже семь поколений, как в роду Траоре мальчик не рождался первенцем…

Это и на самом деле был мальчик. Да какой! Когда Элизабет положила на редкость тихого младенца в чашу старинных весов, оставшихся в доме у Траоре от арабских кочевых торговцев, медная стрелка на шкале ушла за отметку в шесть килограммов! Такого в Жоале, населенном народом серере пыльном сенегальском поселке, зажатом между океаном и солеными болотами, еще не видели. Сидики Траоре, счастливый отец, глазам своим не верил. Он уже успел обкуриться на заднем дворе какой-то дури и, несмотря на то, что едва держался на ногах, собрался бежать на почту, чтобы сообщить о радостной вести родственникам в столицу, в Дакар. Но неожиданно одна из женщин пронзительно завыла, следом за ней нарочито громко запричитали другие.

– Аллà, Аллà! Горе-е-е!.. Младенец мертв!

Тут все заметили, что новорожденный и впрямь не дышал.

– Хватит галдеть как стадо макак! – прикрикнула на товарок Элизабет и, подхватив младенца, ринулась к костру, у которого восседал марабу.

«Великий пророк» приказал принести черного петуха, одним ударом кривого ножа вскрыл ему шею и начал разбрызгивать кровь по разбросанным в пыли костяшкам. Когда Абду Тиам, кинув в костер щепотку пахучей слоновьей травы, что-то монотонно забубнил и принялся совершать над холодным тельцем ребенка медленные взмахи руками, собравшиеся во дворе обмерли в страшном ужасе: новорожденный, только что казавшийся мертвым, дернулся, словно ударенный током, и закричал во все горло!

– Чудо! Свершилось чудо! – заверещали женщины.

Сам же марабу продолжал раскачиваясь своим узловатым, похожим на корень мандрагоры, телом. Неожиданно он застыл и устало вымолвил, обращаясь к отцу воскресшего младенца:

– Сидики, ты обязан назвать сына Мамаду, именем Пророка (у африканских народов Мамаду соответствует Магомеду)!

Вконец переставший что-то понимать Сидики лишь согласно тряс головой. А Элизабет – гордая тем, что именно она привела в дом Траоре мага, понесла показать мальчика матери.

– Ана, смотри, какого богатыря ты родила! Твой сын – Божий избранник!

– Нет, – только и смогла прошептать обессилевшая Ана, потерявшая много крови, – этот ребенок – отродье Дьявола.

– Не знаю, что с ним делать, – развела руками воспитательница в детском саду. – Чуть кто-то из ребят Мамаду не нравится – он сразу пускает в ход кулаки. Признаюсь, даже я боюсь вашего мальчика… Он уже дважды меня кусал. Не человек, а дикий зверек!

Едва они вышли на улицу, Ана тут же отвалила сыну звонкий подзатыльник, схватила за руку и повела домой. Вот уже три года, как семейство Траоре обосновалось в Тринадцатом округе Парижа. И все эти три года у Аны сплошные проблемы с Мамаду: рослый не по годам мальчишка обладал невыносимым характером – вскипал по любому поводу и бросался в потасовку. Когда же дрался, словно впадал в экстаз: глаза наливались злобой, становились будто незрячими, бил Мамаду с ожесточением, возбуждаясь от вида и запаха крови… К тому же сын ревновал мать ко всем и вся, даже к отцу. А глава семейства в это время проводил дни и ночи напролет на ипподромах и подпольных аренах собачьих боев. Сидики Траоре проматывал все, что имела семья, в лотереях и тотализаторах. Когда мэрия предложила Траоре послать их сына вместе с другими ребятами на каникулы к морю, Сидики ответил, как отрезал:

– Нет денег.

А купил потом в табачном ларьке двадцать билетов лото «Выиграй миллион!».

Когда в январе 1988 года Ане позвонили из жандармерии, она даже не удивилась. Была готова: Мамаду, слывший в школе неисправимым второгодником, был заводилой в дурной дворовой кампании – то крал велосипеды, то нападал на газетную лавку, то избивал старика-бродягу. Полицейский сказал, что Мамаду опять попался с поличным – ударил прохожего ножом – и на этот раз пощады со стороны властей к нему не будет: хватит, его сошлют во Вье-Ложи, в колонию для малолетних правонарушителей!

«Ну и слава Богу! – подумала Ана. – Может, в тюрьме возьмется за ум».

Жандарм расценил ее молчание как знак замешательства и принялся успокаивать.

– Не волнуйтесь, там вашему сыну будет лучше. Ему нужна дисциплина. За Мамаду будет наблюдать специальный воспитатель…

В июле Ану вызвали в полицию. В околотке усталый инспектор-креол положил перед мадам Траоре отчет коллеги, пришедший из колонии во Вье-Ложи.

– Это о вашем сыне.

«Один из наших воспитателей, африканец по происхождению, пришел к выводу, что Мамаду околдован, – начала читать Ана отчеркнутый на полях абзац. – Порой поведение мальчика становится неадекватным. Совершенно неожиданно он начинает дрожать всем телом и заикаться, после чего впадает в состояние чрезвычайного возбуждения. В эти мгновения он, отлично физически развитый, становится опасным. Мамаду необычайно вспыльчив, особенно тогда, когда – как утверждает он сам – его посещают видения… Необходима консультация у психиатра и цикл наблюдения в специализированной клинике».

На клинику и консультации у дипломированного «пси» денег у Аны, ясное дело, не было, и она решила поступить радикально: на несколько лет отправить сына в Сенегал, на родину. Раз марабу Мамаду околдовал, значит, он же способен и расколдовать парня! Конечно, придется ведьмаку за его труды хорошенько заплатить, но все равно это будет меньше, чем гонорар французских медиков. Что тут теперь поделаешь?

В феврале 1995 года Мамаду опять появился в Париже.

За почти семь лет, проведенных в Сенегале, он вырос и окреп. Много играл в футбол, начал заниматься боксом, где достиг успехов и стал чемпионом деревни. Однако припадки возбуждения и ожесточенности, которыми Мамаду отличался в детстве, не прошли, а наоборот – участились. Особенно после того, как он с тетей Элизабет и двоюродными братьями несколько раз участвовал в традиционных у серере так называемых «тур». Во время этих церемоний, свершаемых в сокровенном, известном только посвященным месте, сначала подносили дары духам предков, а потом в корыто сливали кровь только что убитого барана. Она перемешивалась с молоком и отваром из трав со Слоновьей тропы. Каждый из участников «тур» залезал в корыто и принимал эту необычную ванну. Потом все получали из рук шамана шнурок с прикрепленным к нему амулетом. «Гри-гри» – так называют такой оберег африканцы. И Мамаду получил свой «гри-гри» из рук самого Абду Тиама – расплющенный кусочек серебра с выцарапанной на нем арабской вязью.

– Никогда не расставайся с этим амулетом, – напутствовал старый марабу, вешая «гри-гри» на шею юноше. – В нем, Мамаду, – твоя сила! Как леопард, верь лишь в себя и в справедливость силы.

Мамаду не снял амулета и когда отправился в Париже в феврале 1996 года на медкомиссию на призывном пункте. У него было два паспорта, сенегальский и французский, но служить в армии он предпочел во Франции. Однако что происходит? Почему вдруг так засуетились медсестры в резиновых перчатках, только что взявшие у него кровь? Почему отводит взгляд в сторону лысый доктор в железных очках?

– Месье Траоре? – наконец обратился к Мамаду врач. – Знаете ли вы, что больны СПИДом? Прошу ответить на вопросы этой обязательной анкеты. Ваша сексуальная ориентация? Бывали ли у вас и, если да, то как часто, случайные половые связи? С кем находитесь в интимных отношениях сейчас? Давно ли вернулись из тропических стран?..

Прокуренный голос армейского эскулапа шелестел и шелестел, а перед глазами у Мамаду плыло, как в тумане, отмеченное дробинками оспы лицо портовой девчонки-проститутки, к услугам которой он обратился, когда гостил у дяди в Дакаре. Наверняка это она – тварь такая! – наградила его этой гадостью… Все пропало! На будущем можно ставить жирный крест. Он, молодой и сильный, как леопард, превратился в «зомби» – в живой труп. Куда идти?

И тут Мамаду как стрелой пронзило! Он не знает, что ему отныне делать, но знает, что ему теперь не стоит делать ни в коем случае: рассуждать нельзя! Прав был марабу: он во Франции – как дикий зверь. А хищником руководит самое дорогое, что у него, лохматого и клыкастого, есть: инстинкт. Ему-то одному он, Мамаду, и доверится!

По пути в дом он зашел в лавку и купил дешевого виски. Выпил бутылку тут же, из горла. Немного полегчало… А дома началось опять то же самое: Ана упрекала сына в том, что он нигде не работает, семью не заводит. Ну и что из того, что Мамаду болен СПИДом? В Африке у каждого третьего СПИД, однако люди и свадьбы играют, и работают каждый день.

«Дура, – чертыхался про себя Мамаду. – Дура старая!»

Но все равно знал, что ближе матери – она оставалась для него самой красивой – у него никого на белом свете нет.

Однажды Ана вошла без стука в комнату к Мамаду, когда тот курил, развалившись на продавленном диване, самокрутку с марихуаной.

– Выбрось сейчас же эту мерзость! – потребовала мать.

Однако Мамаду и глазом не повел: покричит-покричит да успокоится!

– Ты слышишь? Я не потерплю эту дрянь в моем доме! – не унималась Ана.

– Тогда тебе придется поменять дом, – неудачно сострил Мамаду и понял, что переборщил.

Мать подошла к телефону и вызвала полицейских. Те словно этого и ждали: явились тут же. Их было двое – парень и девчонка. Мамаду знал: разметать их по комнате ему ничего не стоит. Но он не стал этого делать, поступил иначе – бросился к балкону и встал на парапет.

– Еще шаг – и я прыгну вниз!

Жандармы растерялись, только Ана, казалось, держала себя в руках. Она извинилась перед ними, проводила до двери. А потом, не оборачиваясь, брезгливо обронила в сторону Мамаду:

– Можешь прыгать куда угодно. Но чтобы через пять минут духа твоего в моем доме не было!

Мамаду знал: мать не повторяла дважды, сжав в бессилии огромные кулаки, он ушел в дождливую ночь, захватив с собой лишь два свитера и старые кроссовки.

Помнит ли он, что произошло потом? На суде Мамаду утверждал, что в ту весеннюю полночь он был сам не свой.

А события разворачивались так: недалеко от дома матери Мамаду увидел женщину, она возвращалась с вечеринки в баре-караоке и что-то весело напевала себе под нос. Именно эта дурацкая песенка больше всего и возмутила Мамаду. Спрятавшись в тени дворового проема, он дождался, когда женщина поравняется с ним, и бросился на жертву сзади. Он сдавил ей шею и поволок в темную арку – так хищник тащит добычу к себе в нору. Женщина и крикнуть не успела: свинцовый кулак Мамаду раздробил ей сначала челюсть, а потом нос. Маньяк бил и бил словно чугунной гирей, пока не расколол голову. После этого Мамаду сорвал с неподвижного, но еще горячего тела одежду и исполнил то, что вскоре стало его демоническим ритуалом. Застегнув брюки, он поднялся, выгреб деньги из дамской сумочки и сразу почувствовал себя самцом и мстителем…

Тридцативосьмилетняя Даниэль Б. стала первой в долгой череде жертв этого серийного убийцы.

Мамаду поселился в полуразрушенном заброшенном доме. Днем он отсыпался на куче тряпок, брошенных на старый, найденный на свалке пуховик, а ночью выходил на охоту. Второй его жертвой стала одиннадцатилетняя Софи. Все в том же Тринадцатом округе Парижа Мамаду увидел ночник, уютно зажженный у белоснежной постели. Окно на втором этаже было приоткрыто, взобраться на балкон по водостоку «человеку-леопарду» не составило труда. Когда Мамаду проник в комнату, девочка засыпала, сладко обняв плющевого жирафа. Убийца нанес Софи жуткой силы удар по голове, а потом выволок девочку за волосы из-под одеяла и принялся молотить, как боксерскую грушу. Непонятный шум в детской услышала старшая сестра Софи, она вошла в комнату и увидела безобразную картину: огромный чернокожий насиловал окровавленное тело ребенка. Ужасный крик разбудил весь дом!

Мамаду не оставалось ничего иного, как убежать через балкон.

Теперь у полиции был фоторобот маньяка. Компьютерный рисунок разослали по отделениям, но все усилия сыщиков выйти на след убийцы были напрасными. Тот, кого прозвали «серийным киллером с бейсбольной битой», выпадал из обычной человеческой логики. Словно зверь, он действовал, подчиняясь инстинкту: ни одно из его преступлений не повторяло другое по своему чудовищному сценарию.

В шесть утра 25 августа 1996 года железнодорожная служащая Нелли Б., рослая брюнетка сорока трех лет, как всегда, вышла погулять с Бобби, любимым крохотным йоркширом. Не успела она отойти от дома, как кто-то, напавший сзади, накинул ей на шею ремень. Рывок был настолько резким, что тело женщины буквально взлетело. В отчаянном усилии Нелли попыталась освободиться от удавки, но безумной силы удар последовал в висок. Мамаду – а это был он – заволок потерявшую сознание жертву в ближайший подъезд и вызвал лифт. Едва они начали подниматься, женщина пришла в себя и попыталась позвать на помощь, но не тут-то было: на нее обрушился целый град ударов. Судебный следователь, прибывший на место происшествия после того, как Нелли обнаружили у двери лифта на верхнем этаже, начал описывать состояние тела погибшей словами:

– Ее пропустили через мясорубку…

А «послужной список» чернокожего киллера стремительно пополнялся все новыми именами.

22 октября 1996 года Мамаду избил, изнасиловал и ограбил двадцатидвухлетнюю студентку Мари-Астрид К. в одном из дворов буржуазного Восьмого округа Парижа. Чудом девушка, оставшаяся на всю жизнь инвалидом-паралитиком и заразившаяся СПИДом, осталась жива.

25 октября 1996 года «человек-леопард» пробрался в дом к семидесятилетней вдове Симоне С. в Нейи, фешенебельном пригороде Парижа. Сначала избив ее, он задушил старую женщину подушкой и изнасиловал.

Потом пришел черед Лоранс Е. Вечером, в пятнадцать минут десятого, она – ответственная сотрудница одного из силовых ведомств Франции – возвращалась после работы домой. Едва ее «рено» занял свое привычное место в подземном гараже, как Лоранс заметила в зеркале, что между балками мелькнул массивный черный силуэт. Она попыталась запереть разом все двери в машине, но было уже поздно. Мамаду вытащил тридцативосьмилетнюю женщину из машины и нанес ей два резких удара в голову. Схватив женщину за волосы, маньяк, не забыв взять дамскую сумочку, поволок свою жертву к металлической двери, ведущей в подвал. Там сорвал с Лоранс одежду и…

В общем, садистский ритуал у Мамаду не менялся.

Сам министр внутренних дел узнал о несчастии, постигшем Лоранс Е., которая – к счастью – осталась жива. Почти бездыханное тело женщины обнаружил консьерж дома, совершавший рутинный ночной обход, и тут же вызвал карету скорой помощи. Вместе с новым, уточненным, фотороботом убийцы в комиссариаты полиции поступила личная директива министра о срочном аресте особо опасного преступника. Сомнений у сыщиков больше не оставалось: целая серия преступлений последнего года была совершена одним и тем же маньяком – рослым негром с навыками боксера…

Изменчивы пристрастия африканских божков!

Судьба отвернулась от Мамаду: 17 декабря 1996 года один из жандармов столкнулся во время рейда по проверке документов с огромным африканцем подозрительного вида. Явно было, что он – грязный и дурно пахнущий – обитал где-нибудь в «сквоте», заброшенном здании, предназначенном под снос. Чернокожий, не подававший признаков волнения, показал французский паспорт, выписанный на Мамаду Траоре. Полицейский попросил коллегу связаться по радио с центральной картотекой, и выяснилось, что у Мамаду уже были ранее проблемы с полицией. Этого оказалось достаточно, чтобы отвести подозреваемого в отделение для дальнейшей проверки. Все остальное было делом техники.

Сознавшись в преступлениях и при этом не признав за собой никакой вины, на суде Мамаду вел себя более чем странно: то смеялся непонятно чему, то впадал в глубокую депрессию. Защитник же обвиняемого, мэтр Франсуа Оннора построила свое выступление, исходя из того, что «человек-леопард» стал таковым из-за вмешательства злых сил: дескать, кто-то связанный с дьявольским наваждением, околдовал Мамаду в далекой африканской саванне. Ни присяжные, ни прокурор в эти фольклорные байки не поверили. Траоре приговорили к двадцати двум годам тюремного заключения без права досрочного освобождения.

Когда вердикт трибунала был оглашен, Мамаду сорвал с шеи амулет «гри-гри» и с ожесточением бросил его в зал.

– Он заставил меня убивать! Он и вас непременно погубит!

На музейном паркетном полу парижского Дворца юстиции лежал грубо обработанный кусочек серебра с выцарапанными на нем непонятными знаками.

АССАСИНЫ

В некоторых латинских языках так называют преступников, убийц. Скажем, во французском: assassin. Именно в этом ключе Александр Дюма-отец рассказывает об ассасинах в «Графе Монте-Кристо». Не стоило бы на этом концентрировать внимание, если бы не важная деталь: те, кого искаженно сегодня называют «ассасинами», вовсе не были «сектой фанатиков и наемных преступников», как их нередко изображают в прессе и в книгах. Так называемые «ассасины» были на самом деле государством, построенным на религиозной, исламской идеологии. Другое дело – методы, которыми они боролись со своими недругами.

Религиозно-военизированное формирование мусульман-исмаилитов возникло на территории нынешних Ирана, Ирака и Сирии в XI веке и просуществовало на протяжении полутора столетий. Употребление слова «хашишийа» по отношению к этим шиитам низаритского толка прослеживается в письменных источниках с XII века. К применению гашиша – как можно подумать по созвучию – сие не имеет никакого отношения. «Хашишийа» использовалось египетскими халифами и имамами в презрительном, унижительном значении – «чернь, грязь», не более того. Другое дело, что этим исламским париям, впоследствии прозванным хашшашинам, удалось создать свое собственное государство. Основателем его и многолетним лидером низаритов – воинствующих шииитов, чьи храбрость и самоотверженность были обусловлены их верой, – стал Хасан ибн Саббах.

В конце XI века он постепенно сплотил вокруг себя значительное число почитателей и последователей. В 1090 году им удалось без боя завладеть крепостью Аламут, что в горных районах Западной Персии. Тут-то и начинается та история, по итогам которой учеников Хасана ибн Сабаха, прозванного европейцами Старцем горы, с подачи крестоносцев, большая часть из которых была из Франции, окрестили «ассасинами».

В государстве его сторонников, сумевших так же захватить горные районы Сирии и Ливана, не было большой регулярной армии. Чтобы противостоять воинственным соседям – крестоносцам, египетским мамлюкам, сельджукам, – надо было прибегать к иным методам борьбы, нежели сражения между армиями и осады крепостей. И Старец горы эти инструменты нашел. Во-первых, он установил в Аламуте для всех и каждого одинаковый суровый образ жизни. За малейшее отступление от введенных им правил любому грозила неминуемая смертная казнь. Все были равны: нет низших и высших слоев общества, а значит – богатство теряет всякий смысл. Нет никаких налогов, все средства направляются на возведение дорог, крепостей в горах и сигнальных башен…

Страницы истории

И, во‐вторых, Хасан ибн Саббах построил оборону своего государства самым экономным образом. Защитой исмаилитов-низаритов занимались не воинские полки, а мобильные группы специально обученных изощренных убийц. Противостоять этим профессионалам, великолепно умеющим убивать, фанатично преданным вождю, готовым умереть по первому мановению его пальца, были не в состоянии ни огромные армии, ни крепостные стены. Любой правитель или духовный лидер Азии и Европы, на которого указывал Старец горы, моментально превращался в жертву отравленного кинжала или ядовитой стрелы.

Широко распространено мнение, будто «ассасин» происходит от слова «гашиш». Дескать, Старец горы одурманивал своих «фидаинов» – лазутчиков-убийц – гашишем. На самом же деле, тот, кто называл Аламут «храмом первой ступени на пути в Рай», применял в ритуальных церемониях низаритов не гашиш, а опиумный мак. Кандидата в убийцы с помощью этого известного с античной древности средства погружали в наркотический сон и переносили в искусно созданные «райские кущи». Там молодого человека окружали прекрасные девушки, которых тот принимал за сказочных девственниц-гурий, там его угощали редкими яствами… И главное: внушали будущему смертнику-шахиду, что, как только он погибнет в борьбе с врагами Старца горы, сможет вернуться в рай. Потенциальный убийца засыпал, его возвращали на руках в крепость, и он искренне верил, что прикоснулся только что к чему-то возвышенному и прекрасному. Отныне все желания юноши, взятого ибн Саббахом из бедной семьи – предпочтение вообще отдавалось сиротам – сводились лишь к одному: опять попасть в райский сад! А для этого любой ценой требуется выполнить только одно условие: принять смерть по приказу Старца горы. Не зря же сам пророк Мухаммед учил: «Рай покоится в тени сабель».

Ассасины, по некоторым источникам, обладали знанием китайских боевых искусств, могли убивать голыми руками, владели искусством применения ядов, прекрасно фехтовали, метали ножи… Подготовка была специализированной, ведь каждый из убийц отвечал за четко выделенный свой регион. Преподавали этим киллерам Средневековья и тайны перевоплощения. Ассасины были способны преображаться в кого угодно: в монахов-францисканцев и в бродячих циркачей, в странствующих лекарей и в суфийских дервишей… Когда они убивали, даже не пытались сбежать с места преступления. Наоборот – с улыбкой встречали смерть.

У входа в фортификации Аламута была закреплена в камне металлическая таблица. На ней отмечали имена высокородных жертв ассасинов. Список неуклонно рос. Диверсанты Старца горы появлялись в наиболее недоступных местах в самый неожиданный момент и мучительно лишали жизни имамов и королей, маркграфов и шейхов… Многие правители, особенно европейские, предпочитали регулярно выплачивать дань ибн Саббаху и его преемникам, лишь бы обезопасить себя от их возможного гнева. А он и его аколиты с горных вершин грозили смертью сильным мира сего, утверждали, будто «Божье возмездие» для греховников – лишь вопрос времени.

Ни один из правителей Ближнего Востока не сумел справиться с ассасинами, с их крепостями в горах, с их искусной системой фортификаций и сигнализации. Покончили с ними только монголы. Они не стали вести долгие переговоры со Старцем горы, а просто-напросто взяли штурмом замок Аламут, вслед за ним и другие опорные пункты клана профессиональных убийц. Последний из правителей ассасинов, шейх Хуршах, сдался хану Хулагу в 1256 году. Внук Чингисхана отправил плененных им восточных киллеров в кандалах в Монголию. Там Мункэ, властелин Великой Степи, не стал вникать в детали организаций преступных дел у наследников ибн Саббаха. Великий хан уничтожил их всех до одного и начал непосредственно с Хуршаха. Последнего из некогда всемогущих, коварных и безжалостных Старцев горы.

Глава 17

Броня, чаепитие и голые яйца

– Это Буньин[28]! Это Сатана из буша! – заорал один из полицейских и бросился наутек.

Огромный черный силуэт, словно воплотившийся из страшных сказаний чернокожих аборигенов, неумолимо надвигался из темноты. И каждый шаг этой махины тяжело отдавался в земле, заставляя ее дрожать.

«Вместе с клубами тумана, которые поднимались с земли, он выглядел не от мира сего, как призрак отца Гамлета без головы, только с очень толстой шеей. Это было самое необычное зрелище, которое я когда-либо видел или о каком читал в своей жизни. Я чувствовал себя завороженным и не мог ни пошевелиться, ни вымолвить и слова».

Так напишет один из полицейских, присутствовавших при необычном зрелище. Это было последнее сражение с законом того, кого назовут «австралийским Робином Гудом». Последнего и самого известного бушрейнджера[29]: неповторимого Эдварда «Неда» Келли.

… Кем был этот парень, проживший только двадцать шесть лет? Революционером-анархистом, бандитом или джентльменом с политическими амбициями? В любом случае, он был человеком необычным и склонным к более чем оригинальным поступкам. Иначе он бы не сделался одним из символов Австралии, которому посвящают сегодня фильмы и песни, почтовые марки и музеи. Как напишет о Келли «Австралийский биографический словарь»: «Легенда еще жива и, похоже, в ней есть какое-то неотразимое очарование, взывающее к чему-то глубоко укорененному в характере «типичного» австралийца».

В наши дни самые влиятельные австралийские фамилии гордо возводят свое происхождение к преступникам разного рода, сосланным британскими властями на Зеленый континент. И правда, начиная с 1788 года и до середины XIX столетия Австралия в основном заселялась каторжниками. Массовая отправка заключенных в новые владения короны была главным способом решения демографической проблемы на малолюдной родине кенгуру и утконосов.

Каторжником был и рыжеволосый Джон Келли, по кличке Ред (Красный). Отец будущего героя приплыл в Австралию по казенному билету: за кражу в Ирландии двух свиней его приговорили к семи годам каторги на острове Тасмания.

Отбыв срок от звонка до звонка, Ред Келли решил остепениться. Переехал на континент и женился на ирландской сооте-чественнице Эллен Куинн. Обосновавшись в городке Беверидж, что к северу от Мельбурна, решил заняться фермерством. На свет появились восемь детей, Нед был третьим по счету среди них и старшим среди мальчиков.

Казалось бы, все к лучшему в этом лучшем из миров. Однако выращивание коз и кур было лишь прикрытием для деятельного ирландца. Ред под сурдинку не брезговал воровать лошадей и угонять чужой скот. Впрочем, кроме полицейских и чиновников, этим в буше промышляли в те годы практически все. До поры до времени, конечно… Келли-старшему не повезло: в 1866 году его взяли с поличным после кражи теленка, чью шкуру с клеймом нашли у бывшего каторжника. В результате – полгода принудительных работ на руднике. Ред Келли вернулся домой совершенно больным. Запил по-черному и вскоре сыграл в ящик, оставив вдову с целым выводком чад. Теперь ответственным за большую ирландскую семью стал Нед, родившийся – по некоторым источникам – в 1854 году, в самый разгар «золотой лихорадки» в австралийских колониях.

Двенадцать лет – много это или мало? Нед Келли в этом возрасте был уже взрослым мужчиной, главным кормильцем. А в четырнадцать он ушел из родного дома, чтобы стать членом банды самого Генри Джонсона, известного под кличкой Гарри Пауэр, знаменитого бушрейнджера колонии Виктория. Помимо того, что они угоняли скот и перепродавали его, убегая от полицейских, разбойники занимались коллекторством – выбивали из должников деньги. А потом, естественно, тратили их в салунах на виски и проституток.

Неудивительно, что обделенный родительской лаской Нед видел в Пауэре, тоже ирландце, своего отца и наставника. Тем досаднее: когда полиция поймала Гарри, он беспечно спал в хижине, принадлежащей дедушке и бабушке Неда по матери. Все в округе подумали, будто разбойника выдал властям «малыш Келли». Не спасло Неда и то, что он тоже фигурировал на процессе как сообщник Пауэра – Келли как малолетний отделался месяцем тюремного заключения. Клеймо предателя висело на нем до тех пор, пока не выяснилось, что на бушрейнджера донес дядя Неда, за что и получил от властей в награду вместо тридцати библейских серебряников пятьсот звонких фунтов.

Нед Келли для австралийцев, новой молодой нации, только создающей свою историю и мифологию, – фигура легендарная. Не стоит удивляться тому, что существует огромное количество жизнеописаний бушрейнджера. В одной из версий, наиболее распространенной, его первая «ходка» в места не столь удаленные выглядит весьма абсурдно. Впрочем, в биографии Келли почти все построено на каком-то отвязано ковбойском, совершенно диком «сюре». Обо всем по порядку…

В гости к Келли в деревню Грета приехал мистер Исайя Райт по кличке Дикий, муж старшей сестры Неда. Пока родственничек гостил, наслаждаясь домашним пивом и жареной кенгурятиной, лошадь его отвязалась и благополучно ушла в буш. Райту любезно предоставили нового коня, чтобы зять мог вернуться домой, к любящей супруге. Так тот и поступил. А когда Нед нашел в соседнем леске лошадь родственника, вскочил на нее и поскакал к Райтам, чтобы возвратить кобылу в родное стойло. Однако на пути его повстречался старший констебль[30] Эдвард Холл, который решил, что Келли гнедую вульгарно украл (она и в самом деле была ранее украдена, только не Келли, а – Райтом у местного почтмейстера). Нед, ясное дело, с обвинением не согласился. Слово за слово, словесная разборка завершилась кулаками. Нед, конечно, полицейскому навалял бы, если бы к констеблю не подоспела подмога. В общем, в перепалке Келли связали и не только разбили в кровь лицо ему рукоятками револьверов, но и посадили на скамью подсудимых. Вердикт судей: три года каторги как один пенс.

Отбыв срок, Нед вышел на волю совсем иным человеком: решительным, необузданным и ничего не боящимся. Не озлобленным на жизнь, но все же злым. Все три года каторги Келли исступленно учился боксировать и жаждал дать бой Райту, который не заступился за него вовремя перед полицией и отправил на нары как вора. Райт, неплохой кулачный боец, опрометчиво принял вызов, и грянул бой! Поединок был обставлен, как подобает в уличных сражениях: на земле прочертили линию, по разные стороны которой расположились боксеры. Для самой почтенной публики даже расставили вокруг стулья. Делались ставки, заключались пари. Дрались до двадцати раундов и без перчаток.

Райт был выше Келли и тяжелее его. Однако, едва рефери ударил в гонг, именно Нед пошел в атаку. И в дальнейшем нападал именно он. Понятно, что уже к середине сражения у Райта не хватало как минимум половины зубов. А Келли словно и не устал… В общем, в этот вечер 1874 года девятнадцатилетнего Неда Келли провозгласили новым неофициальным чемпионом северной Виктории по боксу. Так, в прямом смысле слова зубодробительно, началась легенда австралийского Робина Гуда.

На радостях от победы над Райтом Нед, мгновенно сделавшийся в округе знаменитостью, загулял. Оно и понятно: каждый мужчина в Бичуэрте теперь почитал за честь налить Келли виски или пива. А тот чудил от души… Бегал в доску пьяным по улицам, горланил песни по ночам. Наряд из четырех констеблей попытался однажды задержать здоровенного парня, но тот сумел раскидать полицейских и убежал. Не составляло большого труда найти его в лавке местного сапожника, где Нед, крепко «поддавший», попытался спрятаться. Полицейские набросились на Келли и с трудом сумели повалить его на пол. Один из констеблей по имени Томас Лониган решил более чем оригинальным способом усмирить упорно сопротивляющегося Неда – стянул с него штаны. После чего схватил его за голые яйца с криком:

– Ну что, Келли? Попался, сукин сын?

Сама по себе эта своеобразная процедура с мужскими достоинствами была более чем унизительной, а тут еще оказались рядом соседи сапожника, которые все это увидели. Это было уже слишком!.. В итоге, Келли, препровожденный в местную каталажку, отделался штрафом. А выходя из полицейского участка, тихо обронил, тяжело глядя в глаза констеблю Лонигану:

– Если мне придется однажды убить человека, да поможет мне Бог, этим человеком будет Томас Лониган.

В учебниках австралийской истории Неда Келли нередко представляют как жертву колониального режима. Дескать, он, ирландец (хоть и родился в Австралии) и трудовой элемент, был подавлен британской администрацией и суровыми нравами дикого капитализма. Может, так оно и есть, учитывая, что парень, живший на ферме у матери, поначалу принялся честно работать – сначала на лесопилке, затем на рудниках, добывал золотишко. Однако полиция продолжала подозревать семейство Келли, где уже подросли братья Неда, в воровстве – угоне скота. И не просто так: когда в северной Виктории у одного из фермеров в очередной раз украли коров, сельский констебль Александр Фицпатрик сразу отправился на ферму Келли. В конце концов, для отчета перед мельбурнскими властями полиции надо было кого-то арестовать.

По одной из версий, Нед в это время дома не находился – искал работу за сотню километров отсюда, в другом конце колонии. Поэтому Фицпатрик, бывший после посещения борделя далеко не трезвым, решил арестовать Дэна, младшего брата Неда (ходили слухи, что Дэн умеет ловко переделывать клейма на шкурах животных). А заодно и его сестру, почти ребенка. Констебль заявил:

– Всех вас, Келли, пересажаем! Все вы – каторжники и сукины дети!

Не успел Фицпатрик достать из седельной сумки наручники, как получил … плашмя лопатой по голове! Впрочем, до конца не известно, лопата это была, совок для угля или какой-либо другой домашний инструмент. Доподлинно ясно лишь то, что била полицейского мамаша Келли. И делала это она столь умело и старательно, что констебль в ужасе ретировался и умчался в направлении полицейского участка. Там он, хоть и был пьян, но сочинил холодящую кровь историю о том, что на него напало вооруженное до зубов все семейство Келли, и даже у детей были револьверы. В доказательство показал царапину на руке.

– В меня всадили пулю, но я вырезал ее ножом прямо на скаку… Стрелял Нед Келли.

Сам же будущий бушрейнджер излагал совсем иную историю. Келли утверждал, будто, даже не предъявив обвинений, Фицпатрик попытался арестовать его брата и начал приставать к его малолетней сестре. Не говоря уже о том, что его самого – Неда – тогда на месте вообще не было. Оправдания Келли остались тщательно задокументированными. Вот они:

«Вы можете обвинить меня, но если бы вы знали, что я сам был ложно обвинен, то вы бы сказали, что меня обвинить нельзя. В этом апреле была информация (которая наверняка дошла до вас), что я стрелял в констебля Фицпатрика, что было ложью, и моя мать с младенцем, и мой брат были обвинены в соучастии в попытке убить его, хотя они невинны, как не рожденный ребенок».

Уже в этих строках чувствуется творческая жилка Келли. В дальнейшем он войдет во вкус и начнет составлять едва ли не подлинные политические декларации… А пока полицейские, не очень-то доверявшие мнению обвиняемых, поверили, что на констебля напали именно братья Келли и собрались их арестовать. Нед и Келли рванули во весь опор. За их головы была объявлена награда в 100 фунтов. Но для отчета надо было все равно кого-то арестовать, и Эллен Келли приговорили к трем годам принудительных работ. Никого из судей не смутило, что констебль Фицпатрик, пьяница и задира, сам был человеком далеко не идеальной репутации. В дальнейшем его с позором выгонят из полиции за взятки и лжесвидетельство, но это произойдет потом, позднее. А пока мамаша Келли, оставив новорожденного ребенка на своего нового мужа, отчима Неда, отправилась туда, куда австралийский Макар телят не гонял.

Так и возникла в ответ на рвение полиции в горах Вомбат новая банда. К братьям Келли вскоре присоединились их друзья детства Стив Харт и Джо Бирн.

Бушрейнджеры занялись привычным им делом – стали угонять и перепродавать скот. Обосновались на реке Кинг, недалеко от родных мест. Нед действовал столь нагло, словно специально дразнил полицию. И та решила преподать разбойникам урок – устроить засаду. У ручья Стингибарк, в лесистой местности, констебли, переодетые под золотоискателей, 26 октября 1878 устроили свой лагерь. Набили в окрестных кустах молодых кенгуру и принялись жарить их мясо на костре. В самый разгар трапезы Келли и его сообщники возникли как из-под земли и предложили полисменам сдать оружие в обмен на жизнь. Констебли вроде бы согласились, но находившийся среди них Томас Лониган начал палить из револьвера. Когда он увидел Неда Келли, то вмиг понял, что давнишняя история с голыми яйцами еще далеко не закончена.

В завязавшейся перестрелке Лониган, как и обещал некогда оскорбленный им до глубины штанов Келли, был убит. А заодно – и сержант Кеннеди, и констебль Сканлон. Четвертый полисмен, констебль Макинтайр, успел, побросав оружие, сбежать. Бушрейнджерам достались неплохие трофеи – винтовки и револьверы копов, табак, чай…

Произошло то, что, наверное, не могло не произойти: Неда, за голову которого обещали – растут цены! – 500 фунтов, парламент колонии объявил вне закона на основании документа о задержании преступников 1878 года. Он разрешал любому гражданину застрелить объявленного вне закона на месте. За каждого члена банды Келли, «живого или мертвого», назначался денежный приз. Впрочем, австралийские обыватели не очень-то торопились пускаться в погоню за бушрейнджером, слава которого росла, словно снежный ком.

10 декабря 1878 года Келли и его ребята совершили налет на отделение Национального банка в городке Евроа, что на северо-востоке Виктории. Там впервые нарисовался профессиональный почерк Неда. Он начинал ограбление с того, что обрезал телеграфные провода и захватывал заложников. Обращался с ними вежливо, а с женщинами – даже галантно, по-джентльменски. Принудив сотрудников банка открыть сейф, бушрейнджеры взяли из него все, что там лежало: более 2000 фунтов золотом, серебром и банкнотами. Причем злодеи даже не прикоснулись к личным вещам заложников, а перед уходом сожгли все найденные в банке многочисленные долговые обязательства.

Так было положено начало мифу об австралийском Робине Гуде!

Нед Келли, который выступил в ходе налета перед сотрудниками ограбленного им банка с пламенным спичем, осуждающим британский колониализм, ощутил силу своей харизмы и решил пойти дальше. При помощи Джо Бирна составил письмо Дональду Кэмерону, премьер-министру колонии Виктория, а заодно и суперинтенданту королевской полиции, в котором объяснял, почему он взялся за оружие. Копию отослал в газету – парень, казалось бы, совсем дикий, прекрасно понимал силу прессы. Впрочем, власти запретили журналистам печатать послание просвещенного бушрейнджера: сочли его сочинение чересчур популистским и даже революционным.

Однако каким-то образом отрывки из письма Келли все-таки просочились к публике (есть мнение, что кто-то из журналистов случайно прочел письмо и пересказал его содержание в редакции) и вызвали у нее общественную поддержку. Люди начали переписывать письмо и передавать копии друг другу. Полиция не преминула отреагировать. Около двадцати человек, попытавшихся устроить митинг солидарности с Келли, были арестованы, их обвинили в пособничестве бандитам. Но никаких вменяемых конкретных обвинений в адрес задержанных не прозвучало. Их промариновали в камерах несколько месяцев и отпустили.

А Нед Келли продолжал свои лихие подвиги.

8 февраля 1879 года разбойники зашли на территорию колонии Новый Южный Уэльс, где их никто не ожидал, и захватили, застав врасплох, полицейский участок в Джерилдери. Двух местных констеблей – больше полисменов в городке не числилось – заперли в клетке, где обычно содержались нарушители порядка. Перед этим заставили их раздеться и сдать оружие. Переночевали там же, зашторив на всякий случай окна участка, и поутру отправились в местное отделение банка в униформе полисменов. Келли и его подельники вовсе не собирались маскироваться под копов, – в этом большой нужды не было – просто им хотелось посмеяться от души. После того, как они взяли 2141 фунт в банковских билетах и золотых монетах, бандиты опять сожгли найденные ими долговые обязательства (Келли и не подозревал, что в Мельбурне хранятся копии обязательств). И пошли гулять по городу, предварительно согнав всех жителей в местный отель «Дэвидсонс». Когда Стив Харт отобрал у одного из горожан приглянувшиеся ему часы, Келли гневно выговорил приятелю и заставил его их вернуть владельцу.

– Мы не воры, а бушрейнджеры, борцы за справедливость!

В гостинице Келли, почему-то «завязавший» на время с виски и пивом, организовал чаепитие. Сам заваривал чай изысканных сортов и угощал всех напитком. Залез на барную стойку и заявил не без гордости:

– Я – Нед Келли, сын Реда Келли, и я – лучший человек, какой только стоял перед вами в двух башмаках!

Оригинальный подход, не правда ли? Затем Келли достал кипу мятых, густо исписанных листов – всего пятьдесят шесть страниц! – и принялся громогласно зачитывать рукопись под аплодисменты собравшихся. Он осуждал британскую администрацию за ее тиранию и несправедливость, называл королевскую власть «игом» и призывал к новому «ирландскому бунту». Камня на камне не оставил от коррумпированной полиции. Вот как почти век спустя напишет о письме австралийский писатель Питер Кэри, автор романа «Правдивая история банды Келли».

«Где-то в середине шестидесятых я впервые наткнулся на 56-страничное письмо, которое Келли пытался напечатать, когда банда ограбила банк в Джерилдери в 1879 году. Это необыкновенный документ, страстный голос человека, который пишет, чтобы объяснить свою жизнь, спасти свою жизнь, свою репутацию … И все время звучит этот оригинальный голос – необразованный, но умный, забавный, а затем злой, и с ирландской бранью…»

В Джерилдери Нед передал некому Эдвину Ливингу, бухгалтеру банка, свое пространное обращение к колониальным властям: более восьми тысяч слов! Сопроводил это предупреждением:

– Не забудь распечатать его, или тебе придется посчитаться со мной, когда мы встретимся в следующий раз.

Запуганный Ливинг клятвенно дал слово отнести это послание в местную газету, но обманул. Отдал рукопись вопреки обещаниям не редактору местного издания Сэмюэлю Гиллу, а отправился прямиком в Мельбурн, в офис Банка Нового Южного Уэльса, откуда сочинение передали в полицию. «Письмо Джерилдери» – так назовут его австралийские летописцы – обладало такой взрывной силой, что его решились напечатать полностью только в 1930 году. В наши дни сочинение Келли, надиктованное им Джо Бирну, считается манифестом австралийского свободолюбия, ценнейшим документом истории Зеленого континента, чуть ли не образцом публицистики позапрошлого века.

«У нас нет желания мириться с жестоким и коварным поведением этих уродливых толстошеих вомбатов[31], которыми командуют толстопузые, коротконогие, узкобедрые сыновья ирландских бейлифов[32] и английских лендлордов, которые лучше известны как судьи и офицеры викторианской полиции, которых некоторые считают честными джентльменами, но я бы хотел знать, что честный человек станет делать в полиции…»

После Джерилдери награда за голову неуемного бушрейнджера возросла до 8 тысяч фунтов. Пустая затея! Желающих попытать счастья в охоте на бушрейнджеров все равно не находилось.

А банда тем временем затихла, залегла на дно. Точно не известно, чем Нед занимался на рубеже 1879 и 1880 годов. Скорее всего, он был озабочен изготовлением того, что потом вписало его имя не только в историю Австралии, но и в хронику мировой криминалистики. Ибо Келли готовил для себя и своих товарищей … настоящие латы! Да-да, стальные доспехи – на зависть средневековым рыцарям. Сам ли он их изготовлял из пластин для производства лемехов плугов или ему помогали профессиональные кузнецы, никому не ведомо. Но пуленепробиваемая идея была более чем оригинальной. Она должна была помочь Неду Келли организовать ограбление, которое станет в Австралии легендарным. Ограбление банка в Гленроване. Но для этого надо было расправиться с полицией, собранной в большом количестве со всей колонии для поимки разбойников и посланную … в тот же самый Гленрован. На специально выделенном для копов поезде.

Имея пуленепробиваемую броню, Нед рассчитывал справиться с многочисленной охраной поезда, а затем отправиться грабить банк. Спецоперация была разработана до мельчайших деталей. Помимо прочего, Келли рассчитывал захватить какого-нибудь важного полицейского чина, чтобы в дальнейшем обменять его на свою мать, отбывающую срок.

После того, как бандиты разобрали участок железной дороги на первом повороте перед Гленрованом, где должен был сойти с рельс прибывающий поезд, шайка заняла маленький городок, в котором насчитывалось всего 62 жителя. Как обычно, всех их захватили в заложники, на этот раз согнали в местную гостиницу «Энн Джонс». Келли, неутомимый оратор, вновь обратился ко всем с пламенной революционной речью и предложил каждому дать ему обещание не сбегать и не докладывать о произошедшем в полицию. Что и было сделано. Довольный Келли начал вечеринку: без чая на этот раз, зато с виски и пивом. Сам главарь не пил, но увлеченно развлекал публику, показывал на стойке бара акробатические номера: держа для пущего равновесия по револьверу в каждой руке, плясал ирландские танцы, делал комплименты дамам…

Вот как будет описан этот кутеж в классических традициях «стокгольмского синдрома» в сиднейской газете «Острэлиэн Таун энд Кантри Джорнэл».

«Сыновья мисс Джонс, хозяйки отеля, спели для развлечения банды песню про Келли, и их мать попросила петь громче. Потом большинство пленников очистило передний зал, и банда устроила танцы. Они танцевали кадриль, и мистер Дэвид Мортимер, зять директора школы, играл на концертине. Нед Келли танцевал с девицей Джонс, а Дэн – с миссис Джонс».

Под шумок бушрейнджеры не заметили, как из отеля сбежал директор местной школы Томас Курнов (точнее, он, сославшийся на недомогание, был отпущен благородным разбойником вместе с женой и детьми). Первым делом беглец поспешил с двумя свечами и красным шарфом к железнодорожным путям. Курнов сумел прямо у разобранного участка остановить поезд, сигналя машинисту, и рассказал полицейским о происходящем в гостинице. Вскоре здание «Энн Джонс» было окружено. Когда бандиты, услышавшие сигнальный свисток поезда, догадались, что полицейские прибыли в Гленрован живыми и невредимыми, они стали готовиться к бою и натягивать на себя изготовленные незадолго до этого доспехи.

– Христос милосердный, этот ублюдок Курнов перехитрил нас, – выругался Келли в бешенстве.

У него было еще время отказаться от железного маскарада и дать деру, но не таков был могучий характер Неда, чтобы отступать. Да и полицейские не собирались вести переговоры с бушрейнджерами на предмет освобождения заложников. Констебли готовились вести огонь по всему, что движется. Тем более что сержант Стил, руководивший штурмом, запросил в поддержку из соседнего города двенадцатифунтовую пушку модели Уильяма Джозефа Армстронга. Позднее выяснится, что от огня полисменов двое заложников погибнут, а трое получат ранения.

Началась перестрелка. Ночь была туманной, к тому же все вокруг заволокло пороховым дымом. Полицейские, которых собралось во много раз больше, чем бандитов, не заметили, как Келли – в широком пальто поверх лат – вышел из здания и проник к ним в тыл. Нед принялся стрелять в спины копам, чем поверг их в ужас. Он шел как танк, стрелял, держа в каждой руке по револьверу, хохотал и извергал непотребные ругательства. Вот как опишет это сержант Стил, которого потом провозгласят главным героем поимки Келли:

«Я увидел фигуру примерно в 200 ярдах[33] сзади от меня, направлявшуюся к отелю. Он стрелял в полицию и кричал: «Я пуленепробиваемый, вы в меня не попадете!» Он сделал пять или шесть выстрелов, потом присел за деревьями и стал перезаряжать револьвер. Я побежал к нему, он встал и выстрелил в меня, потом вышел на открытое пространство… Я немедленно выстрелил ему в правую ногу, он споткнулся, уронил руку, потом он попытался поднять револьвер, но я снова выстрелил в него с 10 ярдов, попав в руку и в бедро. После чего он немедленно упал».

Иными словами, сержант вел огонь из дробовика по незащищенным доспехами частям тела Келли. А в это время бушрейнджеры вели себя вполне по-джентльменски: увидев, что полицейские стреляют вслепую и не жалеют никого, они отпустили оставшихся заложников. По некоторым сведениям, полиция всячески препятствовала их выходу, опасаясь, что вместе с ними в ту ночь уйдут и бандиты. А когда горожане ушли, полицейские подпалили здание. Разбойники продолжали ожесточенно стрелять до тех пор, пока не рухнула крыша гостиницы.

Только после того, как она выгорела до фундамента, констебли послали на пожарище переговорщика. Им стал святой отец Мэтью Гибни, как ирландцу-католику ему было легче найти общий язык с бандитами. Однако договариваться пастору было категорически не с кем: он нашел лишь обгоревшие тела бушрейнджеров, совсем недавно еще затянутых в броню. Компаньоны Келли предпочли пустить себе пулю в висок, но не сдаться полиции.

Сам Келли в этой бойне выжил. С двадцатью пятью кровоточащими ранами его отвезли в госпиталь и выходили, чтобы позднее устроить шумный публичный судебный процесс.

В октябре 1880 года в Мельбурне начался суд над Недом Келли. По иронии судьбы во главе процесса был поставлен Рэдмонд Барри, главный судья колонии Виктория, двумя годами ранее осудивший мать бушрейнджера. Тот самый, который сказал мисс Келли, оглашая ее приговор – три года каторги:

– Если бы Ваш сын, Нед, был здесь, я сделал бы из него пример для всей Австралии – я дал бы ему пятнадцать лет.

Как «опасный бунтовщик, убийца и грабитель» Нед Келли был приговорен к казни на виселице. Оглашая приговор, судья дежурно произнес в заключение:

– Может быть, Бог помилует Вашу душу.

Келли преспокойно ответил, не отводя взгляда от сэра Барри:

– Рискну пойти немного дальше и предположу, что, когда я туда приду, я увижу там вас.

Ирландец словно знал, о чем говорил. Через двадцать дней после казни Неда Келли сэр Редмонд Барри умрет в муках, как будет сказано в медицинском вердикте, от «воспаления легких и карбункула на шее».

Суд над Робином Гудом широко освещался в австралийской прессе. К концу процесса едва ли не половина Зеленого континента, вдохновленная его письмом из Джерилдери, была на стороне Келли. Более тридцати тысяч человек подписали воззвание в поддержку бушрейнджера, но британские власти к нему не прислушались и обсуждать какие-либо послабления в вердикте не собирались. Правда, под давлением журналистов Неду позволили встретиться на прощание с матерью (она намного переживет сына и умрет в девяносто три года). Власти испугались реакции населения колонии на происходящее вокруг семейства Келли и организовали казнь без присутствия публики во дворе Мельбурнской тюрьмы.

Говорят, что перед смертью самый известный из бушрейнджеров, – последний из них, наверное, – уже с веревкой на шее успел устало произнести:

– Такова жизнь…

СКОТЛАНД-ЯРД

Хотел начать эту заметку с соленого анекдота или с какой-либо назидательной притчи об английских полицейских, но ничего, – вообще ничего! – ни в интернете, ни в литературе не нашел. Героями хохм («хохма» на иврите означает «мудрость») всегда были лорды, судьи, клубные джентльмены, лакеи… Кто угодно, только не служащие Скотланд-Ярда. Наверное, это неслучайно, ибо к национальному полицейскому ведомству у британцев отношение более чем серьезное. Почему? Ведь известнейшие английские писатели – Артур Конан-Дойл, Агата Кристи, Герберт Кит Честертон и другие – обычно делали главными героями своих романов не кадровых полицейских, а частных сыщиков. И все же…

Скотланд-Ярд – это традиционный институт. А к государственным символам у англичан отношение исключительно уважительное.

До XIX в Британии не существовало централизованной системы общественного правопорядка – такая функция была возложена на местные общины со своими дозорными и констеблями. Правительство не принимало в этом прямого участия. Это объяснялось спецификой английской общественности. Она усматривала в полиции, в любом ее виде, угрозу своим свободам. Из-за такого понимания гражданских свобод Англия столетиями не имела ни общественных обвинителей, ни настоящей полиции. Поддержание порядка и охрана собственности считались делом самих граждан. Но в начале XIX столетия Лондон – без преувеличения – погрузился в пучину насилия и беззакония. Обратной же стороной преступности стали доносы ради наживы, взятки, коррумпированные судьи… Воры становились арбитрами, мировые судьи – ворами. К 1828 году в Лондоне существовали целые районы, где обворовывали и грабили даже днем. Если верить статистике, на 822 жителя приходился один преступник… Так продолжаться не могло.

Население столицы Англии к началу XIX столетия составляло почти два с половиной миллиона жителей, на которых приходилось лишь 450 констеблей и 4 500 ночных дозорных. Капля в море!.. Служба полиции Лондона возникла 29 сентября 1829 года. В этот день Парламент принял закон о лондонской полиции, который был инициирован министром внутренних дел сэром Робертом Пилем, несколько лет готовившим реформу. Ранее в стране были распространены частные полиции – так называемые «охотники на воров», главной задачей которых были извлечение предпринимательской прибыли, неприкрытый рэкет и бизнес на премиях за поимку преступников. Роберт Пиль видел в этих службах и в их методах работы залог коррумпированности прежних институтов общественного порядка. Ему хотелось создать силовую структуру, которая могла бы регулярно патрулировать в городе и предупреждать в нем преступность. И 7 декабря 1829 года тысяча полицейских в голубых фраках, серых полотняных брюках и с черными цилиндрами на головах прописалась в полицейских участках. Гражданские цилиндры агентов должны были продемонстрировать лондонцам, что не военные, а сами граждане взяли на себя ответственность за собственную безопасность.

Страницы истории

Бобби – так прозвали Роберта Пиля англичане. Отсюда в дальнейшем и пошла кличка полицейских: «бобби». И еще – «пилеры», производное от фамилии министра. Впрочем, остались за полицейскими и другие прозвища: «синие дьяволы» и «сырые раки». Это была дань прошлому. Ведь новая служба полиции приняла эстафету обеспечения безопасности граждан королевства у ранее существовавшей службы городских сторожей. К тому же, в 1839 году «бобби» заменили и патрули полицейского суда, исполнявшие решения Магистрата города, а заодно – и водной полиции, которая работала в районах по течению Темзы и ее притоков.

Сэр Роберт Пиль разработал философию этики поведения для полицейских, известную как «Принципы Пиля». Вот некоторые из них:

Каждому сотруднику полиции должен быть выдан собственный идентификационный номер для учета совершаемых действий и повышения ответственности.

Эффективность полиции оценивается не количеством арестов, а отсутствием преступлений.

Доверие и одобрение общественности превыше всего.

Принципов ведения полицейской деятельности всего девять. Они закреплены в «Общей инструкции», выдаваемой каждому новому офицеру столичной полиции, начиная с 1829 года. Историк Чарльз Рейт констатирует в своем «Новом исследовании истории полиции», что эти философские принципы охраны правопорядка являются «уникальным историческим и мировым примером. Ведь их истоком является не страх, а сотрудничество общества с полицией, опирающейся на ответственное поведение, закрепляющее общественное одобрение, уважение и привязанность». Этот подход стал известен как «Согласие на охрану правопорядка».

Ответственными в новой полицейской организации назначили полковников Чарльза Роуэна и Ричарда Мэйна. Они заняли большой частный дом по адресу: Уайтхолл, 4, где с тыльной стороны существовал выход во двор – Большой Скотланд-Ярд. Сейчас на этом месте в центре Лондона находится гостиница «Коринтия».

Бытует огромное количество версий, объясняющих появление названия английской полиции. По одной из гипотез, в Средневековье территория лондонского полицейского ведомства располагалась в собственности человека по фамилии Скотт, весьма распространенной на берегах Туманного Альбиона, надо сказать. По другой – название связано с Шотландией, дословно: «Шотландский двор». Как уверяют, именно с этой улицы дилижансы когда-то отправлялись в Шотландию… Самая правдоподобная версия основана на неоспоримых исторических фактах. А именно: ранее на этом месте стоял бывший собственностью шотландской королевской семьи средневековый дворец. Кстати, земля, занятая им, считалась национальной территорией Шотландии.

Тут, неподалеку от Вестминстерского дворца английских королей и останавливалась шотландская королевская семья, когда приезжала в Лондон. В обязательном порядке, ибо это считалось данью уважения английской короне. Практика эта исчезла только в 1603 году, после смерти Елизаветы I, прозванной англичанами Великой. Дело в том, что на престол взошел Яков VI Шотландский, ставший Яковом I Английским, первый король из династии Стюартов, создавший – по сути – Великобританию, объединивший Англию и Шотландию. И старинный дворец потерял свое первоначальное национальное значение. Его разделили на Большой и Средний Скотланд-Ярд, использовавшиеся для административных нужд.

В 1830 году ежедневная британская газета «Таймс» опубликовала статью, в которой назвала столичный уголовный розыск Скотланд-Ярдом. И название закрепилось. У первых сотрудников Скотланд-Ярда было немало обязанностей. Они отвечали за регулярное патрулирование города, безопасность общественных мероприятий в Лондоне, а также за безопасность высокопоставленных частных лиц и почетных гостей королевского двора… В 1842 г. в структуре столичной полиции появился отдел уголовного розыска (Detective Branch), который в 1878 г. был переименован в департамент криминальных расследований (Criminal Investigation Department), весьма уважаемое подразделение из сотрудников в штатском. Произошло это вовсе не безболезненно. Когда на улицы и площади столицы был запущен первый отряд полицейских в штатском, – всего двенадцать человек – в городе едва не начались волнения: лондонцы не желали ощущать себя в окружении «королевских шпионов». Однако добросовестная, честная служба первых детективов Скотланд-Ярда вскоре убедила жителей в том, что полиция заботится только об обеспечении их каждодневной безопасности.

К 1900 году в полиции Лондона было почти 16 тысяч человек, работавших в 21 отделении. Были среди «бобби» и женщины, они начали служить в Скотланд-Ярде с 1919 года. Но до 1923 года представительницы прекрасного пола не имели права осуществлять задержания. Изначально лондонские полицейские не были вооружены и носили при себе лишь дубинку. Но в 1884 году были убиты двое полицейских, и «бобби», отправляющимся на ночное дежурство, начали выдавать револьверы. Продолжалось это недолго. В 1936 году под давлением оппозиционных политиков практика эта была прекращена. В наши дни, несмотря на возросшую террористическую угрозу, огнестрельным оружием, начиная с 1994 года, вооружены лишь специальные подразделения лондонской полиции. Мотивируется это тем, что у гражданских лиц в Лондоне нет оружия. Если верить статистике, в столице им владеют лишь четверо из ста жителей. Да и то – оружие это зарегистрировано.

Сегодня служба столичной полиции подразделяется на управление территориальной полиции (включая полицейские участки на местах), управление по борьбе с преступностью, управление специальных операций, центральное оперативное управление и административные службы. Особо хотелось бы остановиться на деятельности управления специальных операций. Оно состоит из контртеррористического управления (противодействие терроризму на территории Лондона и Великобритании), управления охраны (обеспечивает безопасность членов королевской семьи и правительства Великобритании), управления защитной безопасности (обеспечивает охрану здания парламента Великобритании, аэропортов Хитроу и Лондон-Сити).

В конце позапрошлого века сотрудники полиции переехали в новое здание, возведенное на набережной королевы Виктории. Оно получило название «Нового Скотланд-Ярда». Случилось это после двух трагических событий. Во-первых, разрушения части Скотланд-Ярда в 1884 году в результате взрыва, устроенного ирландским республиканцем. А во‐вторых, из-за своеобразного британского «Кровавого воскресенья».

13 ноября 1887 года на Трафальгарской площади начался митинг, организованный Федерацией социал-демократов и Ирландской национальной лигой. Демонстранты протестовали против безработицы и Закона о принуждении в Ирландии, когда на них напали столичная полиция и британская армия – пехота и кавалерия. 2 тысячи полицейских и 400 солдат, хоть и не стреляли, но нанесли тяжелые раны дубинками и прикладами тысячам манифестантов. Более 100 человек погибли от ран. Несколько сотен протестовавших были взяты под стражу. Освобождение заключенных демонстрантов состоялось 20 февраля 1888 года и сопровождалось большим публичным митингом, в ходе которого манифестанты потребовали ограничить силовые функции Скотланд-Ярда.

В послужном списке лондонских полицейских много достижений. Достаточно вспомнить об успехах службы распознавателей. Эти люди умеют по памяти детально сопоставлять лица. Скажем, на счету констебля Гэри Коллинза 180 выявленных человек из 4 тысяч подозреваемых. Изучая записи уличных беспорядков в Лондоне в 2011 году, Коллинз распознал почти две сотни участников переполоха, затеянного манифестантами. Компьютер же, выполнявший ту же задачу, смог выявить только одного субъекта… Были у агентов Скотланд-Ярда и оглушительные провалы. Главный из них, безусловно, – неудача в поисках Джека-потрошителя, чье дело было закрыто в 1892 году. Кем был этот маньяк, не ясно до сих пор.

В 1967 году Скотланд-Ярд вновь переехал. На этот раз в современное здание из двадцати этажей на Бродвей-авеню, 10, недалеко от дворца британского Парламента. В штате на 2014 год насчитывалась 31 тысяча сотрудников. Они патрулируют территорию площадью 620 квадратных миль, на ней проживают 7,2 миллиона граждан Великобритании. Номер телефона Скотланд-Ярда изначально был 1212. Любопытно, что и по сей день большинство полицейских участков в Лондоне используют эти четыре цифры в конце номеров своих телефонов.

Да, любят англичане свои традиции… Поддерживаются они и в «Черном музее». Так британцы называют в обиходе Криминальный музей Скотланд-Ярда, с августа 2013 года открытый для широкой публики. Жуткие вещественные доказательства, хранящиеся в нем – орудия убийств и пыток, посмертные маски преступников, фотографии жертв, – составляют экспозицию старейшего музея полиции в мире, история которого ведется аж с 1869 года. Как говорят в Скотланд-Ярде: «Нервных просим не смотреть!».

Глава 18

«Черная кошка»: ударники с большой дороги

Поначалу эту шайку прозвали «Бандой высокого блондина». Впрочем, у этого высокого блондина, навсегда вошедшего в историю советской милиции, не было черного ботинка, как у персонажа знаменитых французских комедий с Пьером Ришаром в главной роли. Зато московский антигерой порой рисовал на местах своих «подвигов» черную кошку. Да так убедительно, что у этой преступной группировки, орудовавшей в Москве и в Московской области в начале пятидесятых, появилось другое название, оставшееся в народной памяти: «Черная кошка».

В первый день февраля 1950 года старший оперуполномоченный Кочкин и участковый милиционер Филин совершали в Химках дежурный обход вверенной им территории. Заглянули они и в продуктовый магазин. У прилавка заметили молодого человека, который каким-то странным образом препирался с продавщицей. Гражданин, представлявшийся сотрудником милиции в штатском, на повышенных тонах требовал пропустить его внутрь магазина, к кассе.

– Предъявите документы! – стояла на своем продавщица.

В ответ ей звучали лишь оскорбления и угрозы.

Субъект показался милиционерам явно подозрительным. В советской стране, уже которое десятилетие живущей при жесткой диктатуре силовых ведомств, запугать людей одним лишь упоминанием спецслужб большого труда не составляло. Однако чекисты, практически не ограниченные в условиях культа личности, отнюдь не стеснялись вынимать из кармана краснокожие служебные «корочки». Наоборот – делали это уверенно и даже восторженно! А тут… Насторожило Кочкина и то, что на крыльце магазина застыли два крепких парня. Они заглядывали в магазин и нервно курили. Вероятнее всего, это были сообщники наглого человека в магазине. Назревало что-то нехорошее…

– Предъявите документы, товарищ! – решительно сказал Кочкин. Больше ничего сделать он не успел: незнакомец, державший все это время руку в кармане, вытянул пистолет и расстрелял в упор обоих милиционеров.

Так начался кровавый след банды, на протяжении трех лет наводившей ужас на столицу и ее окрестности.

… Я помню, как моя бабушка, добрейшая крестьянская женщина из-под Гжатска, оказавшаяся после раскулачивания в Москве, пугала меня, когда я не слушался ее и рвался вечерами к товарищам на улицу, что вот придет банда «Черная кошка» и никому из непослушных мальчишек мало не покажется. Она и не догадывалась, что мы с дворовыми приятелями играли в «Черную кошку», как раньше – в казаков-разбойников и в «сыщик, ищи вора».

Народная молва превратила бандитов, использующих как свой фирменный знак этот образ, в некое имя нарицательное. Демоническую зверюгу – непременно с тревожно выгнутой спиной и хвостом трубой – пацаны рисовали углем на заборах, вполголоса о ней обыватели сочиняли частушки. Под знаком «Черной кошки» – испокон веков это существо связывалось в общественном сознании с магией, нечистой силой, ведьмами и колдунами – шалила многочисленная послевоенная московская шпана, превращавшая по ночам некоторые районы столицы едва ли не в зону боевых действий. Помню, с какой дрожью мама моя ездила зимним вечером к скорняку, перешивавшему ей шубу, в Марьину рощу. Она расценивала визит в этот квартал, тогда бесконечно далекий от центра города как отчаянную авантюру с явным риском для жизни и с непредсказуемым исходом.

И всему виной – черная кошка, официальную нечестивость которой провозгласил в своей энциклике понтифик Григорий IX еще в 1233 году. Угольного цвета котяра – как метка дьявола, как знак преступности в «стране победившего социализма», где, согласно идеологической программе государства рабочих и крестьян, криминалитета как такового нет и быть не могло по определению.

Убийство милиционера выглядело в ту пору коллективного энтузиазма в стране, поднимающейся огромными темпами из послевоенных руин, событием исключительным, из ряда вон выходящим. Сотрудникам органов безопасности поступил приказ найти преступников в ближайшие сроки. Но не тут-то было…

26 марта трое бандитов ворвались в промтоварный магазин Тимирязевского района. Дальше все протекало по февральскому сценарию. Молодые люди – все они были очень молоды – представились … сотрудниками Министерства государственной безопасности СССР! Но никаких документов и на этот раз не предъявили. И тем не менее продавцы, как и все советские люди, испытывавшие оторопь при первом контакте с грубой властью, на какое-то время растерялись. Этого злоумышленникам вполне хватило, чтобы загнать всех сотрудников, а заодно и находившихся в зале покупателей в подсобку. И накинуть на дверь засов. Взяв из кассы 68 тысяч рублей – по тем временам сумму немалую, – бандиты ушли. При этом не забыли предварительно запереть магазин со всеми людьми, застрявшими внутри него, на амбарный замок.

Следователи с ног сбивались, но негодяи словно сквозь землю провалились. Взяв куш, полгода они, скорее всего, не нуждались в деньгах, поэтому и залегли на дно. Но осенью опять принялись «бомбить» торговые точки. И – как! Ударными темпами. 16 ноября 1950 года ограбили промтоварный магазин пароходства Канала имени Москвы, где похитили более 24 тысяч рублей. 10 декабря – магазин на улице Кутузовская слобода, откуда унесли 62 тысячи рублей… Тогда-то милиционеры впервые увидели изображение черной кошки, оставленное на месте преступления. Но кто ее нарисовал – сами злодеи, или кто-то из случайных людей, – так и не выяснили. Главное – в другом: родилась легенда. На годы родилась!

В столице огромной страны, где жителям внушали: «Два солнца на нашей земле. Одно – на небе, другое – в Кремле», появились люди, бесстрашно бросившие вызов режиму. Пусть вызов бандитский, но тем не менее демонстративно смелый.

11 марта 1951 года преступники совершили налет на ресторан «Голубой Дунай». По нынешним временам это сомнительное заведение, выкрашенное в голубой или синий цвет – как все московские пивные точки в ту пору, – показалось бы весьма третьесортным. Но тогда это был очаг цивилизации, с постоянной публикой и с хорошими заработками для персонала. Бандиты были абсолютно уверены в своей силе. Поначалу они выпивали, сидя в зале, а потом бодро двинулись к кассе заведения. Но не так все просто! Злоумышленники не учли, что случайность – это не улыбка Бога, а чаще всего – лишь его гримаса. Недалеко от кассира сидел за столиком лейтенант милиции Михаил Бирюков, пришедший в ресторан с женой. По фронтовой привычке он был с табельным оружием. Началась стрельба. Милиционер погиб первым, вторым – еще один посетитель, как выяснилось, зашедший выпить пивка рабочий одного из соседних предприятий. Крики официантов, визг женщин, паника… Люди побежали кто куда. В общем, ограбление было сорвано. Озлобленные бандиты, поспешно уходя, продолжали палить в разные стороны и ранили еще двух человек.

Следователи смогли собрать у многочисленных свидетелей показания на нарушителей, сняли и отпечатки пальцев с посуды, которой пользовались бандиты. Но – парадоксально! – ни фотороботы, ни дактилоскопические архивы ничего конкретного не давали. А начальство с Петровки отчаянно требовало результатов… Взяли за шкирку московскую «братву», но воры в законе божились, что не в курсе происходящего. Валили все на гастролеров, кавказских или одесских. Но и здесь был полный тупик. На южных гастролеров бандиты, среди которых всегда верховодил высокий блондин, никак не были похожи.

А стрельбой в Москве заинтересовался сам Хозяин. Что Иосифу Сталину рассказывал в Кремле о «кошках черных мастей» Лаврентий Берия, остается только домысливать. Но очевидно, что Лаврентий Павлович старался использовать напряженную ситуацию для того, чтобы свалить с пьедестала вождя Московского горкома ВКП (б) Никиту Хрущева.

Бандиты же словно подыгрывали Берии. 27 марта 1951 года совершили налет на Кунцевский торг. Не надо быть профессиональным топографом, чтобы понять: произошло это в шаговой доступности от так называемой «Ближней дачи» Сталина. И опять – труп. Директор базы Карп Антонов оказал сопротивление бандитам, вступил с ними в рукопашную схватку и был застрелен. Замолчать это нападение органам безопасности не удалось. Народ снова услышал о «Черной кошке», по городу поползли панические слухи, преувеличившие похождения бандитов во много раз.

К Московскому уголовному розыску присоединились сыскари из Министерства госбезопасности, но безрезультатно. Если бы тогда существовали видеокамеры, негодяев бы в два счета вычислили. Но увы, приходилось действовать старыми, дедовскими методами: патрулирование наобум, опрос бестолковых свидетелей… Бандиты же словно уверовали в собственную неуязвимость.

На станции Удельная, в станционном буфете – такие благословляемые всеми мужиками, едущими домой с работы, «точки» стояли, помнится, на каждой подмосковной платформе – усиленный патруль милиции заметил нескольких парней, которые вели себя шумно и вызывающе. Собрались сделать им замечание и заметили в кармане у одного из молодых людей пистолет. Задерживать бандитов у стойки буфета дежурные не решились, слишком много людей было вокруг. Бандиты же, почувствовав угрозу, выбежали и бросились к лесу, отстреливаясь по пути. То ли милиционеры плохо стреляли, то ли они побоялись преследовать преступников в лесу, но те и на этот раз ушли от погони.

Опять налеты, опять тела… В январе 1953 года бандиты совершили нападение на сберегательную кассу в Мытищах. Взяли 30 тысяч рублей. Но прокололись по-крупному. Дело в том, что одна из служащих сберкассы успела нажать на «тревожную кнопку». В те суровые времена такой экстренный вызов вовсе не означал, что с визгом тормозов и с апокалиптическим курлыканьем сирены на тревогу тут же прилетит команда скорохватов в масках и с автоматами наперевес. Нет. Ответом на сигнал SOS сотрудницы советского банка был лишь формальный звонок в сберкассу из ближайшего отделения милиции.

– Это сберкасса? – спросил дежурный с милицейского поста.

– Нет, стадион, – последовал моментальный ответ.

Трубку взял один из налетчиков, который решил прервать звонок. Но этот банальный ответ вскоре обойдется злодеям очень и очень дорого.

Когда к расследованию подключился сотрудник МУРа Владимир Арапов, опытный сыщик (он станет позднее легендой московского угрозыска и прототипом Володи Шарапова в «Эре милосердия» братьев Вайнбергов), он сразу обратил внимание на этот незадавшийся диалог. Почему бандит сказал именно о стадионе? Как правило, первая, интуитивная, естественная, реакция и является у человека самой настоящей, неподдельной. Арапов принялся отмечать на карте Москвы и области места налетов, и получилось, что все ограбления происходили в шаговой доступности от спортивных арен.

Случайность? Вряд ли. К тому же свидетели описывали нападавших как атлетически сложенных, спортивного вида молодых людей. Выходит, следователи по инерции, в силу привычки искали преступников среди профессиональных воров и грабителей, а тут – атлеты, чемпионы спортивных состязаний, быть может… От очевидной возможности такой гипотезы у Арапова аж голова закружилась. Ведь начальство наверняка не поверит. В Советском Союзе царит национальный культ героев спорта, рекордсменов, чудо-богатырей, а тут такое творится…

Тем не менее в МУРе решили перешерстить все столичные спортивные общества, к стадионам направили наряды милиционеров в штатском. И, как по заказу, более чем странное событие произошло у стадиона «Зенит» в Красногорске. Какой-то молодой человек щедро выкупил у тетушки-продавщицы бочку пива и угощал подряд всех желающих. Среди них поспешил оказаться и Владимир Арапов, он запомнил «мецената» и начал проверять его. Казалось бы, все в идеальном порядке. «Богачом» оказался студент Московского авиационного института Вячеслав Лукин, комсомольский активист и хороший спортсмен. Но откуда у него сумма денег, чтобы выкупить целую бочку пива? Не на стипендию же он это сделал… И, вообще, кто у стадиона «Зенит» был на распитии пива рядом со студентом? Все – как на подбор – гренадеры. Молодые рабочие с оборонных заводов Красногорска, идеальные комсомольцы. Ударники труда, чьи портреты висят на стендах «Победителей социалистического соревнования».

Вроде бы ничего подозрительного. И все равно Арапов, как ищейка, взявшая след, чувствовал, что он на правильном пути.

Следователь проверил, что делал Лукин накануне ограбления сберкассы в Мытищах. Выяснилось, что он и на самом деле появлялся в это время на красногорском стадионе. Остальное уже было для Арапова делом техники… Вскоре ему удалось составить всю схему функционирования «Банды высокого блондина» – так следователи шайку между собой называли – и выйти на главаря. Им и впрямь оказался высокий блондин. Двадцатишестилетний мастер смены оборонного завода № 34 Иван Митин. Не просто обыкновенный комсомолец, спортсмен, отличник труда… Дело в том, что его даже представили «за высокие успехи в труде» к высокому государственному ордену Трудового Красного Знамени. Неужели завтрашний орденоносец и сегодняшний бандит – это одно и то же лицо?

Но очень быстро выяснилось, что из одиннадцати членов банды восемь также работали на оборонном предприятии. Двое громил оказались курсантами престижных военных училищ. Плюс еще и любитель пива Лукин, студент МАИ. Все поголовно – комсомольцы… Впрочем, не обошлось и без руководящей роли Коммунистической партии Советского Союза. Членом КПСС был бандит Петр Болотов, тоже ударник-стахановец, работник секретного, так называемого «Пятисотого» завода, строящего военные авиадвигатели. И все они слились воедино, в кровавую банду, благодаря спорту. Красногорск был после войны с немцами одним из самых спортивных подмосковных городов. На его стадионах воспитывали прекрасных волейболистов, футболистов, легкоатлетов… Не говоря уже о знаменитых игроках в хоккей с мячом, истинно русский разудалый хоккей.

«О, спорт, ты – мир!» – утверждал француз Пьер де Кубертен, основатель олимпийского движения. Оказалось же, что спорт, к сожалению, иногда не только мир.

Скандал! Когда в партийных инстанциях Советского Союза узнали о ходе расследования муровцев, сначала им не поверили. Кто-то из чиновников в лучших традициях сталинских чисток заговорил о «враждебных провокациях замаскированных недругов социализма». Но возразить логике следствия было нечего.

14 февраля 1953 года дом Ивана Митина осадили оперативники. Вынесли хлипкую дверь, ворвались. Высокий блондин сопротивления не оказал, вел себя спокойно. Со следствием сотрудничал охотно, будто даже гордясь содеянным. При этом Митин прекрасно понимал, что ни на какое снисхождение ему рассчитывать не приходится, и был готов к расстрелу. А как иначе? Ведь на счету банды было 28 разбойных налетов, 11 убийств, 18 раненых людей… Бандиты награбили в общей сумме более 300 тысяч рублей. Огромные деньги в разоренной войной стране!

«Дело высокого блондина» было настолько не похоже ни на что из предыдущей практики советского уголовного розыска и так резко противоречило всей казенной идеологии «первого в мире государства рабочих и крестьян», что все, что было связано с Митиным и Ко, тщательно засекретили. Отсюда, скорее всего, и слухов о грабителях из Красногорска пошло по стране еще больше. Когда четырнадцать томов расследования легли на стол советских вождей, только расправивших плечи после смерти Сталина, высшие руководители коммунистов едва сознание не потеряли. Бандитами и убийцами оказались ударники оборонных предприятий. А двоих курсантов военных училищ обычный трибунал вообще судить не мог, права не имел. Подельника Митина, некоего Агеева, курсанта Николаевского военно-морского минно-торпедного авиационного училища, пришлось арестовывать с особым ордером, который выдала только военная прокуратура.

Советский суд был суров, но, как непременно полагалось считать, справедлив. Ивана Митина и его соратника Александра Самарина, принимавших непосредственное участие в убийствах, приговорили к высшей мере наказания в Советском Союзе – к смертной казни. Других же членов банды осудили на срок от 10 до 25 лет за решеткой. Веселый студент-маишник Вячеслав Лукин получил 25 лет. Отбыл все на полную железку. Заболел на нарах туберкулезом и умер через год после освобождения. В первые годы пребывания в общей камере Лукин узнал, что отец его не выдержал позора и сошел с ума…

Вот и все.

Спросите:

– А где же в рассказе непосредственно банда «Черная кошка»? Где ее главарь, вор-рецидивист по кличке Горбатый, столь убедительно изображенный Арменом Джигарханяном в сериале «Место встречи изменить нельзя» Станислава Говорухина?

Отвечаю:

Это все из разряда кино – и литературных воображений. И Высокий блондин без черного ботинка, зато – с «Черной кошкой», оказался вовсе не трогательным романтиком-чудаком, и эра милосердия, как выяснилось из советско-российской исторической практики, осталась непостижимо далекой для москвичей и гостей столицы. И вообще, прав мой французский коллега, писатель Этьен Рей: «Историческая правда состоит из молчания мертвых».

ТАТУАЖ

Татуировки люди делали еще в глубокой древности. По останкам первобытных обитателей Земли, найденных учеными, можно судить, что еще до того, как человек научился говорить, он уже «бил тату». Рисунок на коже – это не только часть ритуала, но и простейший, хотя и весьма болезненный, способ самоидентификации. Не исключение из этого правила и воровской мир. У криминалитета татуировка является, прежде всего, резюме карьеры татуированного и показателем его места в преступной иерархии. Наколка – это своеобразная визитная карточка сидельца. А визитки, как известно, везде и всегда выполнялись по определенным стандартам.

В царской России задолго до татуировок в преступном мире была введена практика клеймения осужденных, отмененная только в 1863 году. Скажем, крест, выколотый на левой руке, означал армейского дезертира. А на лице преступника – на лбу и щеках, – приговоренного к каторге выжигали три буквы, из которых складывалось слово: «ВОР». Клеймо могли нанести и на лопатку, и на правое предплечье. СК означало: «ссыльно-каторжный», то есть – осужденный на каторжные работы. СП – «ссыльно-поселенец», или осужденный на каторжное поселение. Буквой Б метили заключенного, склонного к побегу… В 1846 году от набора на лице слова ВОР решили отказаться. В гуманных целях. И, надо сказать, весьма своеобразно поступили: его заменили на слово КАТ. В этом скрывалась своя сермяга. По Энциклопедическому словарю Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, «кат» – это старинное название палача, отсюда и «каторга», также называвшаяся ранее «катовщиною». В данном случае налицо перекличка с «каторжником» и «каторжанином».

Страницы истории

В 30-е годы прошлого века в криминальном сообществе страны, а значит, и в Гулаге начали образовываться воровские касты (масти): воры в законе, блатные, или положенцы – просто авторитетные воры, мужики (те, кто работает, но не сотрудничает с администрацией), «козлы», или активисты (те, кто сотрудничает с администрацией, занимает административные должности) … Уголовникам надо было отличаться от политических, которых образовалось за тюремной решеткой и в бараках «зоны» абсолютное большинство, а заодно и определять между собой ранги, обозначать репутации. В общем, наколка стала главным профессиональным знаком преступника. Только моряки оставались единственным исключением в этом густо татуированном советском мире. И так было практически до 80-х годов.

Теперь немного о посыле, который несут в себе тюремные татуировки. Их огромное множество и все они наполнены смыслом, ведь это показатель воровской масти. Наколки представляют собой воплощение биографии сидельца, его успехи и провалы, сроки наказаний и побеги, вероисповедание и род воровской профессии. Полный набор татуировок именуется «фраком с орденами». Врать и придумывать себе личную историю при помощи «тату» категорически нельзя. За это можно, согласно воровскому закону, ответить жизнью или – в лучшем случае – придется удалять наколки самостоятельно. Как? Есть немало способов: ножом, стеклом, куском кирпича, наждаком… На строящейся трассе БАМа мне довелось встретиться с одним бывшим зеком, по телу которого, как зажившие следы от отрубленных веток дерева, вспухала буграми молодая кожа. Как объяснят мне, он выжигал татуировки расплавленным сахаром: разогревал на горелке ложку с рафинадом, а потом поливал этой раскаленной патокой наколки, которые хотел уничтожить. В полном смысле слова адское наказание!

«Иконостас» наколок существенно пополнился в годы так называемой «сучьей войны». Надо было знаково различить законников и тех воров, которые пошли на фронт. И появилась наколка с сердцем, в которое помимо кинжала – это было и раньше, в старом варианте татуировки – еще вонзалась и стрела. Такая «тату» указывала, что носит ее законный вор, мечтающий только об одном – отомстить нарушителям воровского кодекса. Появились тайные сокращения. Законники стали бить себе на коже: СЛОН. К медлительному тропическому животному с хоботом это не имеет никакого отношения. Расшифровывается как Суки Любят Острый Нож.

И вообще, блатные аббревиатуры – это целая поэма! Вот несколько примеров:

АРБАТ – А Россия была, а теперь?

БОГ – Был осужден государством, или Буду опять грабить.

ВОЛК – Вору отдышка – легавым крышка, или Волю любит колонист.

ВОР – Вождь Октябрьской революции.

ГОРН – Государство обрекло в рабы навеки.

ДНО – Дайте нам отдышаться.

ЛОРД – Легавым отомстят родные дети.

ВУЗ – Вечный узник зоны, или Веселым умру зэком.

ЕВРОПА – Если вор работает – он падший арестант.

ЗУБР – Злые урки берегут рабов.

МИР – Меня исправит расстрел.

ОСА – Оставьте смерть активистам.

ПРАВИЛА – Правительство решило арестовать всех и лишить амнистии.

РОСТ – Рано остался сиротой тирана, или Радость одна – стрелять тиранов.

ПОСТ – Прости, отец, судьба такая.

САПЕР – Счастлив арестант – после его расстрела.

СЭР – Свобода – это рай.

ТУЗ – тюрьма у нас забава; тюрьма учит закону; тюрьма уже знакома; тюремный узник.

ХЛЕБ – Христос лелеет бедолаг…

Поверьте мне, подобный список можно продолжать едва ли не бесконечно.

«Кольщики», так зовут татуировщиков, пользовались и пользуются в «зоне» большим уважением. Сами рисунки называются то «росписью», то «регалкой», а то и «рекламой». Иглы же для татуировок – «ледоруб», «пчелка» или «шило». Чернила, которые вносят под кожу, – «грязь» или «мазут»… Ни о какой санитарии говорить тут не приходится.

«Коллекция» татуировок менялась у нас с годами. Оно и понятно: наколки – примитивный срез нашего времени и его общества. В Советском Союзе буквально на каждом фонарном столбе располагали визуальную пропаганду: плакаты, призывы, лозунги, портреты членов Политбюро и ударников… Ответом блатных на это были наколки с чертями, козлами, свиньями… А после Великой Отечественной войны появились «тату» с нацистской символикой. Это вовсе не означало приверженность братвы к идеям Гитлера. Нет! Просто все эти свастики, опутанные колючей проволокой с ножами, символизировали отказ заключенных от любой, в данном случае – советской власти. Две буквы SS расшифровываются вовсе не по-нацистски, они просто обозначают: Сохранил Совесть. А портреты Ленина и Сталина на сердце? Их наносили с наивной верой в то, что расстрельная команда не станет стрелять в вождей мирового пролетариата.

Помнится, на книжном развале в Столешниковом переулке в Москве я купил в конце семидесятых из-под полы у знаменитого старого букиниста Левы по прозвищу Холодный (он был редким книжником, который продолжал продавать с лотка на улице даже в крещенские морозы) отпечатанную на запрещенном в СССР копировальном аппарате брошюрку под названием «Татуировки». Меня поразило количество наколок с кошками. Точнее – с котом. Потом «знающие люди» мне объяснили, что это животное – показатель «воровской семьи». Кот, изображаемый порой в шляпе и в сапогах, – это тот самый зверь, который гуляет сам по себе. Он – показатель высокой масти в воровском табеле о рангах. Морда кота означает: «Личная жизнь должна быть в тайне». Сама по себе аббревиатура КОТ, которую тоже порой наносят на кожу, означает: «Коренной обитатель тюрьмы». Если же вместо кота тигр, значит: «Было ваше, станет наше».

Существовало и множество других знаков, показывающих авторитет их владельцев. Скажем, звезды на коленях или на плечах говорили об упертости заключенного: «Я ни перед кем не встану на колени. Никому не дам хлопать себя по плечу». Таков смысл и восьмиконечной звезды вора в законе, она свидетельствует об его ранге в преступном сообществе в зависимости от того, как размещена.

По наколке видно, и сколько «отмотал» осужденный. Так, если выколота православная церковь, по числу куполов можно легко понять, сколько судимостей у вора. Наколка блатных со стажем! Эту же информацию можно «прочесть» по количеству и длине – знак продолжительности заключения – солнечных лучей, которые изображают на груди.

Наколки – тайный язык. Череп указывал на убийцу. Могильный крест на плече обозначал вора. Восьмиконечная звезда вора в законе говорила, что судить ее носителя может только Бог. Три звезды позволяли работать только по желанию. И вообще: звезды набивали себе только авторитетные воры. Вокруг таких рисунков формировались целые комбинации. Например, многослойная комбинация с квадратным крестом означала: «Стал воровать от нищеты». Если к звезде добавлялась свеча, надо читать: «Живу, пока горит свеча». Если же в центре звезды набивали морду льва, значит – берегись: «У меня зона в повиновении».

Самая же простая визитная карточка сидельца – это наколка в форме перстня. По ней сразу можно понять, сколько ходок сделано, за что сидел, какая масть… Существует огромное количество вариаций перстней. Смысл их рисунков меняется в зависимости от регионов постсоветских стран. Многогранная наколка и кресты. Скажем, выбитый на груди классический нательный крест с витой рамкой и пиковой мастью символизирует высокое положение носителя тату.

Уже попав в «зону» в первый раз, постоялец ее выбирает себе подходящий эскиз для наколки. Здесь главное не ошибиться: не набить себе – не приведи, Господи! – символики признанных авторитетов и не сделать татуировку, предназначенную для «петухов», «опущенных» – презираемой категории тюремных «неприкасаемых». А так выбор для художеств богатейший! Можно набить женщину на пушке: «Любовь или смерть». Можно – кинжал с розой: «За изменой последует отмщение». Можно – женскую грудь со змеей вместо ожерелья: «Склонен к грубой силе». Роза в ладонях и кандалы, значит: «Отметил восемнадцать лет в исправительной колонии». А крест в виде трефовой масти значит – вор…

«От сумы да от тюрьмы не зарекайся», – гласит народная мудрость. Знать язык блатных наколок вовсе не обязательно, но бывает полезно при определенных обстоятельствах. Так, «петушиный» знак – это перстень в виде закрашенного прямоугольника с диагональной белой полосой и с тремя кругами, или перстень, заштрихованный наполовину по диагонали (это социальное клеймо, переводящее мужчину в разряд «женщин»). Бывает и корона, дополненная сердцами, половыми органами и надписями: маргаритка, король чуханов, машка, козел, орфей и прочее. Накалывают и морду свиньи, и комара, и рукопожатие с цветком, и корону с выбитыми на ней карточными мастями… Это все – черные метки неприкасаемых.

Мне рассказали правдивую историю о такой наколке, набитой по невежеству. Молодой человек приехал из сибирского городка в Москву и решил сделать себе татуировку в столице. Зашел в тату-салон, принялся рассматривать рисунки и выбрал один из них, особенно приглянувшийся: злобно смеющийся черт раздевал прекрасную девушку.

– Вот это! – показал на адовую «картинку нравов» гость столицы.

Сказано – сделано! «Кольщик» умело выполнил заказ, и парень, довольный, вернулся к себе на север. А через несколько лет решил поехать «на Юга», отдохнуть в Сочи. В первый же день на пляже к нему подошли два ласковых человека и потянули сибиряка в мужскую раздевалку. Парень сначала не понял, почему к нему такое пристальное внимание, а потом начал сопротивляться… В общем, бедолагу крепко побили за невыполнение обещанного в «рекламе». Оказывается, столичная наколка представляла собой классический знак пассивного гомосексуалиста. И была выполнена – в довершении всех бед – на бедре…

Попадают в число «опущенных» по статьям за изнасилование, по глупости или по беспределу. Одежду и еду этих «обиженных» ни в коем случае нельзя трогать, и им непозволительно брать чужие вещи, ибо после их прикосновения все предметы становятся «законтаченными». Один знакомый, в прошлом – уважаемый вор, а сегодня – еще более уважаемый бизнесмен, рассказывал мне, как тюремщики, чтобы наказать за непокорный характер, отвели его в «петушиную хату».

«Опущенные» как раз собирались вечерять.

– Садись, дорогой! Похавай с нами то, что Бог послал, – сказал пахан «петухов», завидев нежданного гостя.

– Я, пацаны, вам никогда ничего плохого не делал, – вежливо ответил мой знакомый. – Я постою здесь у двери. На месте…

Так он и простоял у стенки битых два часа как соляной столб. Не шевеля даже пальцем. Пока охрана не заглянула в глазок и не поняла, что ее замысел провалился: не удалось «опустить» бунтаря.

Что и говорить, незавидна участь «опущенных» за решеткой… Да и наколки набивают им по «нахалке», не по их воле.

Одно отчасти примиряет со столь неприглядной действительностью. С горбачевской перестройкой в стране выросло такое число тату-салонов (в одном из них я недавно увидел надпись: «Для ветеранов ВОВ обслуживание вне очереди»), что теперь не различишь: где наколка – исключительно криминальный атрибут, а где – чисто юношеское пижонство?

Глава 19

Бриллиантовая бойня адского доктора

До освобождения столицы Франции от нацистов оставались считанные дни.

11 марта 1944 года жители фешенебельного квартала у Триумфальной арки проснулись в черном, сладковато-противном, дыму. Он вырывался толстой струей, как из жерла вулкана, из трубы дома 21 по улице Ля Сюэр и растекался по окрестным мостовым густым, теребящим горло смогом. Соседи долго и тщетно звонили в ворота особняка, пока из подъезда напротив не вышла консьержка.

– Я знаю, кто здесь живет: доктор Петио. У него есть еще и другая квартира, он мне оставил свой телефон: Пигаль 77–11.

Тут же один из добровольцев позвонил доктору Петио, а другой вызвал на всякий случай полицию.

Вместе с двумя жандармами явились и пожарники. Они не стали дожидаться приезда хозяина особняка и, живо прислонив к стене лестницу, выбили окно на втором этаже и проникли внутрь. То, что предстало перед их глазами, с лихвой могло бы послужить натурой для описаний Апокалипсиса.

Котельная особняка была переоборудована в крематорий: рядом с печью, в которой догорали человеческие тела, лежали обрезки рук и ног… Тут же в огромном резервуаре, задуманном когда-то как домашний бассейн, тушились в негашеной извести полуразложившиеся останки женщин и мужчин. Рядом – дыба, крюки на стенах для подвешивания тел. В другой части огромного дома полицейские обнаружили странную треугольную комнату без единого окна. Стены были обиты не пропускающим звуки войлоком, дверь отпиралась только снаружи, кроме того – в стене был проделан глазок, из которого вся камера просматривалась.

Выбравшись, наконец, из этого ада на улицу, жандармы увидели маленького, хрупкого человечка, прислонявшего свой велосипед к ограде особняка. Нельзя было не обратить внимания на лицо этого человека: с огромным, нескончаемым лбом, обрамленным черными волосами, с живыми глазами-буравчиками, словно гипнотизирующими всех и вся вокруг.

– Что здесь происходит? – властно обратился к полицейским человечек. – Я – брат доктора Петио. Можно войти?

Деловито, без малейшего отвращения и страха, он осмотрел бойню и отозвал в сторону жандармов.

– Надеюсь, я говорю с настоящими патриотами Франции и смею рассчитывать на вашу поддержку?.. Так вот, мой брат руководит подпольной организацией Сопротивления. Эта мясорубка – все, что осталось от уничтоженных нами «бошей» (так во Франции презрительно звали немцев – К.П.) и их пособников… Вы уже обратились в уголовную полицию?

Полицейские утвердительно кивнули.

– О, тогда мне пора! – неожиданно улыбнулся сухим ртом человечек. – В «уголовке» полным-полно предателей. Мне надо скрыться в надежном месте. Иначе будут подвергнуты смертельной угрозе жизни многих борцов за свободу. Да здравствует Франция!

Полицейским, растроганным откровенностью незнакомца, не оставалось ничего иного, как трепетно протянуть ему руки для прощания и проводить «подпольщика» до порога.

Блюстители порядка, понимавшие, что дни гитлеровцев в Париже сочтены и что завтра всем во Франции будут управлять нынешние «враги фюрера», и не подозревали, что отпустили на свободу одного из страшнейших маньяков. Это был доктор Петио собственной персоной! Монстр, рядом с которым хрестоматийные кровавые «подвиги» самых безобразных садистов мира покажутся ребячьими забавами.

Марсель Петио родился в 1897 году в семье почтового служащего в славном бургундском городе Осере. Лучший ученик, он, тем не менее, был у преподавателей на плохом счету. Виной всему – чересчур живой и неуживчивый характер: то непонятно откуда принесет в школу пистолет и выстрелит в доску во время урока истории, то запустит по классу порнографические открытки… Кроме того, ходили слухи, будто он нечист на руку – не преминет положить в свой карман то, что плохо лежит. Едва ему исполнилось восемнадцать, он пошел добровольцем на фронт. В мае 1917 года был ранен в левую ногу и комиссован. Пока лежал в госпитале, получил заключение психиатров, которые обнаружили в Марселе Петио способности незаурядные. Во-первых, он, как оказалось, был совершенно нечувствителен к боли: его нервные клетки не ощущали физических раздражителей. А во‐вторых, он страдал «хронической клептоманией»: воровал везде и все подряд.

Впрочем, кто не без греха? По окончании войны Петио получает медицинское образование и обосновывается в городке Вильнев-сюр-Йон, известном своими красными винами.

Как врач Марсель Петио быстро завоевывает авторитет у сограждан. Более того, вокруг него возникает ореол гипнотизера и медиума! И в самом деле, доктор Петио поражает пациентов прекрасным знанием их подноготной, но – между нами – этим он обязан старому, как мир, изобретению: из зала ожидания медицинского кабинета прямо к креслу эскулапа вел искусный слуховой ход, благодаря которому были прекрасно слышны задушевные разговоры больных…

Выгодно женившись на дочери парижского ресторатора, месье Петио решает начать и политическую карьеру: вступает в движение «левых республиканцев» и, неожиданно победив на местных выборах, становится мэром Вильнев-сюр-Йон. Однако не дает покоя пагубная страсть: доктор продолжает воровать. Мелкие скандалы, воспользовавшись властью народного избранника, ему удается замять, но вот крупные!.. С вокзального склада исчезают два бидона со смазочными материалами, к следствию подключается полиция – и вскоре сыщики находят, как утверждал Петио, «испарившуюся» смазку непосредственно во дворе у доктора. Петио изгоняют с позором из мэрии, но он не унывает: заспанный городок давно уже стал для него мал. Почему бы не рвануть в Париж?

И в столице, куда он переезжает накануне Второй мировой войны, ему сопутствует успех. Открыв консультационный медицинский кабинет в районе вокзала Сен-Лазар, одном из «горячих» кварталов Парижа межвоенной поры, Петио быстро делается в нем заметной фигурой. Он трудится самоотверженно, не отказывает в помощи никому, порой даже принимает бесплатно. О своих интересах, надо сказать, тоже не забывает: после того, как немцы оккупируют Париж, приобретает практически за бесценок у чешского аристократа-иммигранта пустовавший ранее огромный дом на улице Ля Сюэр. Не говоря ни слова об этой покупке ни жене, ни сыну, доктор первым делом поднимает ограду вокруг особняка, а затем оборудует его подвалы, совершенно не занимаясь реставрацией других этажей.

Что Петио делает в этом огромном доме? Об этом лучше никому не знать.

… Иоахим Гушинов был потомственным скорняком. До войны его меховой бутик на оживленной улице Комартен пользовался исключительной популярностью, а теперь на витрине с норковыми манто гитлеровцы заставили Иоахима нарисовать белилами звезду Давида и написать: «Еврейская лавка». Слава Богу, что его жена француженка, а то бы несдобровать ему с куцым польским паспортом! Нет, надо собрать все деньги, перевести их в бриллианты и сбежать куда подальше – в Южную Америку! Но как это сделать? Как найти ловких, нужных людей?

На приеме у доктора Петио – такого распологающего к себе! – портной намекнул о сокровенной мечте.

– Вероятно, я смогу вам помочь, – на редкость понятливым оказался врач. – У моих товарищей отработана линия отправки в Аргентину. Что вы скажите о Буэнос-Айресе? И всего за 75 тысяч франков, включая обязательные прививки!.. Только не думайте, будто я зарабатываю на этом! Деньги пойдут только на посредников.

2 января 1942 года Иоахим Гушинов отправился на встречу с Марселем Петио в районе площади Звезды. Помимо пары сменного белья и темных очков – как еще можно плыть в солнечную Аргентину?! – он взял с собой два небольших чемодана, полных бриллиантами и жемчугами. Больше грустного польского портного с привокзальной улицы Комартен никто никогда не видел.

Адриена Эстебетеги прозвали Баском и еще – Холодной рукой. Он и в самом деле был баском по происхождению, да и руки у него все время, даже в августе, оставались холодными, – когда товарищи по камере дают клички, они редко ошибаются. До начала войны Адриен провел большую часть бурной молодости в местах не столь отдаленных. Что поделать: такая работа! Баск был наемным убийцей, ведь ничего другого он не умел, да и не хотел. Именно такие ребята и были нужны Анри Лафону, уголовному авторитету, которому в июле 1940 года нацисты поручили создать французскую службу при Гестапо. Двадцать восемь самых отъявленных отморозков были освобождены из парижских тюрем и перевезены в казенные кабинеты в доме 93 по улице Лористон. За свободу или за деньги, бандиты принялись отменно служить новым хозяевам. Особенно – в том, что касается «чистки» еврейских капиталов.

– Патрон, мне кажется, я напал на жирный след, – доложил Баску Жозеф Реокре – он же в прошлом грабитель-налетчик по кличке Джо-Боксер. – Здесь пахнет целой подпольной сетью. В баре у вокзала Сен-Лазар мне представили типа, который организует отъезд богатых евреев в Аргентину. Звать его «доктор Эжен».

– Что ж, давай и мы с ним встретимся, – тут же предложил Баск.

Он был не из пугливых, а теперь с удостоверением германской тайной полиции в кармане ему было вообще нечего бояться. Ровно в семь вечера в пропахшей потом, самогоном и углем забегаловке «У попугая» к Баску и Боксеру подошел темноволосый человечек с огромным лбом и прошептал куда-то в сторону:

– Мой тариф – 100 тысяч франков за человека. Отправка группами не более двух человек. Готовы?

Эстебетеги решил потянуть время, чтобы узнать побольше, но человечек не дал себя провести.

– У меня нет времени… Решайте, или я ухожу!

И тогда Баск задумал расставить ловушку по всем правилам. Эстебетеги предложил первым отправиться в Буэнос-Айрес своему приятелю Франсуа Альбертини, корсиканскому сутенеру, имевшему деликатные взаимоотношения с пунктуальной немецкой Фемидой. Если этот канал отправки окажется дохлым, «доктор Эжен» будет выдан немецким властям; если же Альбертини и его подружка Люлю, марсельская проститутка, доберутся с успехом до Южной Америки, почему бы ему самому не податься тем же маршрутом? На дворе – март 1943 года. «Боши» с их чертовым Гестапо не вечны, вон как русские им дали прикурить под Москвой и в Сталинграде!..

Альбертини охотно согласился на роль подопытного кролика и, не почуяв подвоха, отправился по тропе «доктора Эжена». А вскоре во время очередной встречи «У попугая» сам доктор передал Баску коротенькую записку: «Приехал в Буэнос-Айрес. Франсуа». Правда, его ли это почерк? Хотя, может, вместо Альбертини это написала Люлю?.. Отбросив в сторону последние сомнения, Баск и Боксер решили сами отправиться к подножьям Кордильер.

Сначала к помощи «доктора Эжена» прибег Боксер. Он прихватил с собой за океан ботинки с полыми каблуками, в которые набил бриллиантов на два миллиона франков, и закадычную подружку по кличке Блошка. Потом «доктор Эжен» назначил встречу Баску с его сожительницей по кличке Полетта-Китаянка. А еще позднее, через несколько дней, в далекий путь отправилась четвертая пара: уголовник Жозеф Пирески – агент Гестапо по кличке Джо-Марселец – и его любовница Жизель.

Сразу трех своих ведущих агентов лишился Анри Лафон, это ли не повод заволноваться французскому Гестапо? Тем более что в немецком Гестапо Фридрих Берже, шеф Шестой секции, занимающейся борьбой с антифашистским Сопротивлением, уже взял на заметку тихого «доктора Эжена», развившего за последние месяцы слишком бурную деятельность. По данным тайной германской полиции, через сеть «доктора Эжена» без следа исчезли десятки представителей богатых еврейских семей: Вольфы, Бахи, Стевенсы, Анспаши, Браунбергеры, Кнеллеры…

Берже расставил классическую западню: послал к «доктору Эжену» профессионального провокатора. Шарль Беретта, немецкий шпион, приговоренный к смерти довоенным французским судом, выдал себя за бывшего члена Иностранного легиона, рвущегося пополнить ряды патриотов Сражающейся Франции, и без труда добился рандеву с «доктором Эженом». В ходе встречи была достигнута договоренность о переправке Беретты к генералу де Голлю всего за 50 тысяч франков («Делаю вам скидку в силу моих антинацистских убеждений», – доверительно заявил низким голосом Петио), после чего шпион вытащил из-за пазухи заряженный «вальтер» и преспокойненько отвел «доктора Эжена» в штаб-квартиру немецкого Гестапо на улице де Соссэ.

Сначала Марселя Петио – его расшифровали без труда – били, потом стали пытать током и, продолжая его хождение по мукам, принялись рассверливать ему зубы. Но «доктор Эжен» держался геройски, и не издал ни единого стона… Палачам и невдомек было, что объект их стараний не способен ощущать физической боли! Зато стойкость маленького человечка производила неизгладимое впечатление на его товарищей по камере – настоящих «резистантов», участников Сопротивления. Им Петио – не только клептоман, но и вдохновенный враль! – рассказывал, что он якобы руководил тщательно засекреченной группой «Флай-Токс», мстившей предателям и карателям в составе отряда Сопротивления под названием «Радуга».

И ему верили! Да и как можно было не доверять этому отважному бойцу, превращенному нацистами и их прихвостнями в незаживающую кровавую рану?! После восьми месяцев в застенках Петио неожиданно освобождают в марте 1944 года. Откуда у гестаповцев такой гуманизм по отношению к «перевозчику в Аргентину»? Остается только гадать… Вероятнее всего, «доктор Эжен», которого немцы при аресте взяли с поличным – с ключами от особняка-крематория на улице Ле Сюэр, – обещал палачам поделиться своей добычей. Не найдя на месте преступления ожидаемых бриллиантов, гестаповцы отпустили злодея, чтобы узнать, где хранится его сокровище. Они и думать не могли, что непонятно каким образом Петио сумеет просигнализировать своему младшему брату Морису об аресте, и тот, не мешкая ни секунды, перевезет на грузовике все драгоценности – 48 тугих чемоданов! – в Бургундию, в надежное место.

В общем, вместо того, чтобы вывести своих преследователей прямиком к кладу, Марсель Петио поспешил на улицу Ля Сюэр, где начал уничтожать улики. Он так переусердствовал в этом занятии, что ушел домой, к жене, позабыв потушить печь. Когда пожарники обнаружили бойню, вырисовалась схема действий «доктора Эжена». Заманив людей, Петио начинал «отправку в Аргентину» с непременной «прививки»: вкалывал бедолагам ампулу морфия – в особняке обнаружили его целый склад, – после чего расчленял по суставам тела. Всего он лишил жизни около пятидесяти человек. Садист Петио снял с девятнадцати жертв скальпы, вырезал им и половые органы, часть которых нашли потом в банках со спиртом.

При этом оставался в публичной жизни образцовым семьянином. Обожал жену и души не чаял в сыне Герарде, с которым любил ходить в кино.

Сбежав с места преступления, Марсель Петио не стал прятаться в провинции, а поступил в свойственном ему непредсказуемом стиле: поселился в предместье Сен-Дени, буквально в двух шагах от родного дома. Полицейские искали его по вокзалам, а он преспокойно пил абсент в центре Парижа! Через несколько месяцев у «доктора Эжена» выросла борода, да и союзники к тому времени уже высадились в Нормандии. В поднявшейся суматохе затеряться для Петио труда не составляло. Под боевой кличкой Валери он записался в отряд «фран-тиреров» – партизан – Десятого округа Парижа. А потом сумел втереться в доверие к матери некоего Ветервальда, погибшего в депортации в Германии, и заполучить его личные документы.

Словно родившийся заново, Петио-Ветервальд вступил в коммунистическую партию и начал делать карьеру в рядах участников Сопротивления! Заполучил звание лейтенанта в спецподразделении, занимающемся ликвидацией предателей. Но его опять подвела неизменная тяга к воровству. Взвод Петио направили на сведение счетов с неким Лерогансом, предателем и коллаборационистом. Выполнив задание, бойцы заметили в кабинете расстрелянного металлическую коробку. Когда ее вскрыли, обнаружили коллекцию редких марок и семь миллионов франков наличными. Естественно, что все это прилипло к рукам маньяка. Командование «фран-тиреров» начало тайное расследование, которое обернулось для Петио весьма плачевно: 31 октября 1944 года «лейтенант Валери» был окружен людьми в военной форме на станции метро «Сен-Манде-Турелль».

– Петио, следуйте за нами! – обратился к нему тихий голос.

На суде, который длился полгода, Петио придерживался легенды о том, что он уничтожал только гитлеровцев и коллаборационистов. Но когда врачи признали его человеком вполне здравомыслящим, монстра с улицы Ле Сюэр присяжные приговорили к гильотине. В ночь накануне казни Марсель Петио спал крепким сном праведника. На рассвете в камеру для смертников явился прокурор и, положив руку ему на плечо, сказал:

– Пора! Соберитесь с духом!

Адский доктор в ответ лишь выругался сквозь зубы:

– Да пошел ты!..

От исповеди он наотрез отказался. Зато попросил палача:

– Когда нажмешь на кнопку, не смотри на меня, ладно? Я не хочу плохо выглядеть.

Заметки на полях

Когда в конце XIX века строили петербургскую тюрьму «Кресты» – во многих странах тюрьмы имеют крестообразную форму, такова старинная традиция соблюдения безопасности в исправительных учреждениях, – в раствор клали, как утверждают современники, куриные яйца. Чтобы стены были прочнее. Думаю, что это заурядный миф. Хоть яйца и не были тогда столь дорогими, как в наше время, но у российского государства не неслось столько кур, чтобы еще и обслуживать тюремных сидельцев.

Впрочем, казематы «Крестов» и в самом деле возведены на славу. Сегодня они опустели, в 2017 году всех заключенных перевели в новые СИЗО. «Кресты» в последнее время были следственным изолятором, то есть, здесь, практически в центре Питера, не исполнялись наказания. Тут отбывали уголовное наказание в виде лишения свободы осужденные, оставленные для выполнения работ по хозяйственному обслуживанию этого учреждения, а также осужденные на срок не больше шести месяцев, оставленные в следственном изоляторе с их письменного согласия. А так содержались лица, в отношении которых избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. Зато какие лица!

В «Крестах» сидели министры и поэты, маршалы и ученые… Здесь окончательно сформировались политические планы Льва Троцкого и здесь выбили зубы Константину Рокоссовскому, здесь изучал на практике право Владимир Набоков и здесь коротал белые ночи Иосиф Бродский… Всех жильцов этих исторических казематов и не упомнишь. В коридоре рядом с огромным плакатом «Инструменты и предметы для проведения личного обыска, досмотра вещей и продуктов питания», стоит памятник Анне Ахматовой. Гипсовый. Такой же, как и бронзовый напротив, на другом берегу Невы. Дело в том, что у Анны Андреевны в «Крестах» сидел Лев Гумилев, ее сын. Вот как сама Ахматова писала о тех жестоких днях.

«В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом): «А это вы можете описать?» И я сказала: «Могу».

Так родился ахматовский неповторимый «Реквием». Обычно произведение с таким названием посвящают мертвым, но Анна Ахматова писала об еще дышащих, заживо похороненных за неприступными стенами питерских «Крестов».

Глава 20

Кровавая графиня Гинесса

В Книге рекордов Гинесса ее называют номер один среди «самых массовых убийц всех времен». Это не случайно. Рядом с венгерской графиней Елизаветой Батори, по-мадьярски: Эржебетой Батори, сам Влад Цепеш, он же – Дракула кажется мальчиком из церковного хора, и даже Дарья Салтыкова, то есть одиозная Салтычиха, превращается в эфирное создание. Ибо на счету Елизаветы Батори, этой великосветской маньячки, более 650 жертв. Почти семь сотен мучительно, методично уничтоженных людей! И прежде всего – невинных девушек, девственниц.

– … Сударыня, дочь наша точная ваша копия. Она быстро впадает в истерику, набрасывается на служанок и исступленно бьет их.

– О, нет, господин мой! Елизавета – абсолютное ваше и только ваше подобие. Она безумна, когда в гневе. И неуправляема… Доктор Салаи, осматривавший на днях Эржи, после того, как она в очередной раз потеряла сознание и принялась биться на полу, определил, что наша дочь беременна.

– В четырнадцать лет! От кого? Кто посмел? Ведь уже три года, как она обручена. И с кем? С самим Ференцем Надашди!

– Прекратите кричать, сударь… Кто этот негодяй, посягнувший на наше дитя, уже не имеет большого значения. В любом случае надо срочно выдавать девочку замуж. Ждать больше нельзя! Породниться с великими Батори сочтет за честь каждый дворянин королевства. Будь он венгр, немец или хорват.

– Знаю, знаю… Но неужто ты хочешь, Анна, ввести в наш дом чужака?!..

– Зато какого! Мужем Эржи станет сын барона Надашди. Их древний род обласкан королем и пользуется уважением в Трансильвании. К тому же так мы сумеем вдвое увеличить родовые земли нашей фамилии.

– Хорошая мысль, графиня… Пусть только Елизавета попробует воспротивиться моей воле!

Дьердь и Анна Батори – родители темпераментной Елизаветы – были близкими родственниками. Батори по праву считались одним из самых славных и знатных семейств Венгрии. Отец юной графини приходился братом трансильванскому воеводе Андрашу Батори, а мать была сестрой Стефана (Иштвана) Батори, одного из самых прославленных королей Польши и Литвы (парадокс: не знавший языков своих подданных, король-венгр объяснялся с ними на латыни). Батори, безмерно гордящиеся своими именитыми предками, их подвигами на полях сражений, старались тщательно оберегать свою исключительность. Поэтому стремились смешивать кровь только внутри не столь многочисленной фамилии, где насчитывались всего две ветви: Эчед и Шомильо.

Два близких аристократических корня с «голубой кровью». Два практически не отличающихся друг от друга рода, очевидно, замеченных за кровосмешением. Вследствие чего у многих из отпрысков Батори были эпилепсия, малокровие, а порой даже и сумасшествие.

А теперь речь пойдет непосредственно о крови, самой обычной и плебейской – красной, и о молодой графине Елизавете.

Наследница заносчивых и гордых Батори, обосновавшихся в горной Словакии и в Трансильвании – на склонах Карпат, появилась на свет 7 августа 1560 года в мадьярском городе Ньирбатор. Само название уже говорит о многом: это фамильное гнездо Батори, их наследное владение. По-монгольски «батором» – это слово сохранилось в венгерском языке – называли ратных героев. По семейной легенде, «хорошим героем», если дословно, был и предок-степняк будущих мадьярских магнатов, забывший о Великой степи и пошедший в конце тринадцатого столетия служить христианскому королю венгров, тоже вчерашних кочевников.

Елизавета провела детство и юность в замке Эчед. После свадьбы с бароном Ференцем Надашди, на которой гуляли почти пять тысяч гостей, она переехала к супругу, в замок Шарвар. Надо сказать, что юная графиня была девушкой образованной и старательной ученицей своих наставников. Читала по-латыни, знала помимо венгерского еще словацкий и валашский, вариант румынского. С мужем большой близости у нее не было, да и быть не могло. Ференц, грубый мужлан, с трудом умевший читать и писать по-венгерски, больше всего на свете интересовался своей карьерой. Это у него, человека смелого и предприимчивого, надо сказать, получалось: король сделал Ференца властителем Трансильвании.

Ближайшей поверенной Эржебеты в юные годы была ее тетушка. Персонаж, мягко говоря, своеобразный. Некогда по очереди умертвившая двух своих мужей, тетя в конце концов и сама жестоко пострадала. Когда турки захватили ее замок, они не обратили внимания на знатное происхождение решительной женщины. Изнасиловали ее всем отрядом до такой степени, что от боли и унижения графиня скончалась на месте.

В начале своего замужества Елизавета рожала едва ли не каждый год. Ей приписывают от четырех до шести выживших детей, которых воспитывали многочисленные гувернантки и кормилицы. Когда Батори исполнилось восемнадцать, с мужем пришлось на время расстаться. Ференц на год уехал с разведывательной миссией за границу, а потом его назначили командующим венгерских войск, сражавшихся не на жизнь, а на смерть с турками султана Мурада Ш. Граф уехал в армию на Балканы, а графиня отправилась в словацкие Малые Карпаты, подальше от театра военных действий. Тем более что своей жене Ференц подарил живописный Чахтицкий замок, по-венгерски Чейте. Мягкие горы Татр, густые лиственные леса, полноводные реки… И славянский народ, тихий, покорный и бесправный. Венгры, без малейших угрызений совести, относились к словакам, как к рабам. Людям даже не второй, а, скорее, третьей, категории.

Хрупкая и маленькая, Елизавета тем не менее слыла местной красавицей. С правильными чертами лица и с хорошей фигурой, она особенно холила свою кожу, отличающуюся исключительной белизной. Имела ли она любовников, пока муж храбро служил под имперскими знаменами? Нам доподлинно не известно. Но Ференц, старше жены на пять лет, отличался дикой ревностью, – возможно, не без причины. Жестокий, способный убить слугу за малейшую провинность, он, возвращаясь из походов, по-домостроевски колотил жену в воспитательных целях. Если же появлялся хоть малейший намек заподозрить Елизавету в адюльтере, вообще зверел. Сохранилось предание о том, что, однажды, обвинив какого-то лакея в излишнем внимании к графине, барон собственноручно кастрировал несчастного, а потом отдал его на растерзание собакам… Елизавета же с интересом наблюдала за казнью, испытывая нескрываемое возбуждение от омерзительного зрелища.

Муж вновь уехал на фронт сражаться с османами, уже захватившими немалую часть Венгрии. За маниакальную жестокость по отношению к пленным, турки прозвали Надашди «Черным беем» («Черным витязем»): кто попадал к нему в руки, в живых не оставался…

А Елизавета в это время принялась управлять немалым хозяйством.

Тоска, ужасная тоска… До Пожоня, так венгры называли Братиславу, тогдашнюю столицу Венгерского королевства, из затерянных в глуши Чахтиц путь неблизкий. Из развлечений – только общение с женами и дочерями местных земельных магнатов, тупых, алчных и завистливых. Елизавета каждой частичкой своего прекрасного тела ощущала, что тускнеет, усыхает на глазах, покрывается морщинами, как перележавшее зиму на чердаке яблоко. Как-то она услышала краем уха от пастора – графиня, как и многие трансильванские дворяне в ту пору, была протестанткой, – что красивая женщина умирает дважды. Елизавета ни за что на свете не хотела бессильно наблюдать, как она медленно умирает вдали от столичной светской жизни. Приказала убрать из замка все зеркала: они слишком быстро стареют!

Как-то утром графиня сидела перед окном и смотрела на близкие горы в туманной дымке. Служанка как всегда расчесывала Елизавете ее прекрасные волосы. Неожиданно рука девушки дрогнула, дернулась, и гребень вырвал из головы Батори прядку волос. Графиня с размаху ударила по лицу провинившейся. Видимо, попала в нос молоденькой служанки – и струйка ее крови пролилась на руку Елизаветы.

– Поди прочь, мерзавка! – выкрикнула графиня и оттолкнула крепостную от себя. – Вон отсюда!

Не спешила вытирать кровь, противно было. На целый день вперед настроение Елизаветы было испорчено.

Вечером графиня невзначай взглянула на свою руку, и ей показалось, что на том месте, куда утром попали капли крови девушки, кожа стала … гораздо мягче и белее! Елизавета спала так легко и беззаботно, как в детстве. Едва встав с постели, потребовала привести к ней вчерашнюю служанку.

– Кто ты? Откуда?

– Звать меня Ружечка. Я из Чахтиц, владения Батори, Ваша Светлость.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

– Девственница ли ты?

Девушка покраснела. Не отвечала.

– Ты что, глухая? Отвечай!

– Да, Ваша Светлость…

Елизавету как громом ударило. Вот оно что! Она познала сокровенный секрет вечной молодости: надо пропитывать свою кожу кровью девственниц! И делать это как можно чаще. Ей необходимо это, как воздух! Как можно скорее и как можно больше…

Вечером к барыне привели трех юных служанок. Графиня приказала им раздеться. Приказ был выполнен. Осведомившись, девственницы ли они, и, получив положительный ответ, Батори приказала убить всех троих и наполнить ванну их кровью.

«Блаженство! – наслаждалась Елизавета, сидя едва ли не по горло в крови. Графине только что исполнилось двадцать лет. – Что может быть прекрасней такого неповторимого омовения!»

Она принялась принимать кровавые ванны если не каждый день, то раз в неделю точно. Занималась этим, конечно, не одна, у графини были служанки-помощницы: Дорка, она же – Доротье Сентеш, и Илка, Илоне Йо. Эти словачки готовы были на что угодно, лишь бы им самим не сделаться объектом экзекуций Кровавой графини. Ну а чтобы загонять крестьянских девушек в графские тенета, был необходим мужчина. Пусть даже и не совсем полноценный. Подельником Батори стал инвалид Янош Уйвари по кличке Фичко, горбатый карлик, проходящий под столом, не сгибаясь.

– Эржи, сдается мне, ты продала душу дьяволу, – сказал однажды Ференц Надашди, вернувшийся с войны. Израненный, страдающий от лихорадки и чувствующий приближение скорого конца, он смотрел с завистью, смешанной с ненавистью, на красавицу-жену. – Ты не постарела, Эржи, годы тебя не берут. Такого не бывает.

– Что ты говоришь, Франци! Бредни какие-то…

– Нет, Эржи. Я вижу все… Ты – ведьма, я знаю – лютая ведьма! Так и люди говорят, – он, хрипящий, с тяжелыми каплями пота на лбу, откинулся в бессилии на подушки.

– Прощай, Франци! Уходи с Богом…

А жила ли она хоть когда-нибудь с Богом в душе? Как-то, отложив в сторону Святое Писание, Елизавета над этим задумалась. И почему-то вспомнила свою тетушку, с которой еще девочкой начала заниматься любовью. Вспомнила, какое удовольствие доставило ей в первый раз зрелище привязанной к бревну обнаженной юной крестьянки. Тетка упоенно щипала беззащитную девушку за соски и за живот, прокалывали ей губы и груди иголками, а потом подожгла несчастной волосы на лобке. Девушка кричала, мычала, извивалась, как гусеница под каблуком, но ничего не могла поделать… Как быстро умерла она потом? Елизавета этого не помнила. И у тети уже не спросишь, нет ее больше.

В замке, обладавшем огромными винными погребами, графиня устроила настоящую камеру пыток. Жертвам клали на ладони раскаленные монеты, пронзали несчастных спицами, прижигали мучеников железом… Все делалось с оттяжкой, без спешки. Если Елизавета обнаруживала, что плохо выглажена хозяйская одежда, работнице отрезали пальцы. Если платье оказывалось неважно выстирано, виновнице прикладывали к лицу разогретый утюг. Той девушке, которая смела хоть как-то перечить хозяйке, отрезали губы или уши… Но излюбленным орудием пыток у графини оставались иглы, которые она, зловеще улыбаясь, собственноручно забивала жертвам под ногти. И еще! Упитанным девушкам Елизавета откусывала соски, с худых сдирала кожу сапожным ножом.

В соседних деревнях пошли слухи о «дьявольских подвалах, где обитают оборотни и бесследно пропадают девушки».

Впрочем, рассчитывать на правосудие крестьянам не приходилось. Даже иезуиты и кальвинистские пасторы не прислушивались к жалобам забитых и нищих словаков. А тем временем жертв графини становилось все больше. Все новые трупы находили в лесах, покойные девушки, изуродованные, обожженные, обескровленные, всплывали в горных реках и озерах… Скоро Елизавете Батори стало не хватать объектов для издевательств. Благо, рядом с Чахтицами появился цыганский табор. Графиня послала в него своих гонцов с заданием пригласить в замок несколько молодых музыкантов – якобы, чтобы развлечь ее вечером песнями и танцами. Само собой разумеется, эти юноши и девушки растворились без следа в пыточных подвалах Елизаветы.

Расстроенная кровавым голодом, она решила искать добычу среди окрестных мелкопоместных дворян.

Это была первая грубая ошибка графини. Власти могли закрывать глаза на исчезновения безродных крестьян и бродячих цыган, но игнорировать пропажи дворян чиновники не имели права. Тем более что Елизавета, по предложению ее новой фаворитки, крестьянки Эжси Майоровой, решила организовать в своем замке для дочерей мелких дворян «школу светских манер». Для некоторых из этих девушек такой «курс обучения» оказался последней учебой в жизни. Когда же местные князьки попытались привлечь Батори к ответственности, она запустила байку о том, что девушки сошли с ума, попытались убить ее приглашенных и в завершении, отчаявшись и боясь преследования, наложили руки на себя… Полный бред, конечно! Однако вновь Елизавета, со знатным родом которой – как всегда – никто не желал связываться, вышла сухой из воды.

Кровавая графиня, опьяненная кровью, чувствовала себя в абсолютной безопасности.

Она начала устраивать для соседей приемы с угощениями и танцами. А после праздника одна из приглашенных девушек непременно исчезала. Первыми заговорили о странных событиях вокруг графини и ее замка католические священники и протестантские пасторы. Преподобный Майорош, духовник покойного супруга Елизаветы Батори, прямо на собрании прихожан заявил:

– Графиня – страшный зверь и кромешный душегуб! Требуется положить этому конец!.. Если люди пропадают, значит – они гибнут. Но души их никто не отпевает, это не по-христиански.

Однако власти в Братиславе никак на эти сигналы не реагировали. Слишком велик был авторитет фамилии Батори, слишком много денег было у потомков монгольского «батора». Не сдвинулось дело с мертвой точки и после того, как двум девушкам удалось сбежать из замка. Несчастные рассказали близким о безумных развлечениях графини, но словам их никто не поверил. А, может, и поверил… Но кто из погрязших в бедности крестьян, скажите, решится связываться с самими Батори? Их род, всем известно, близок к королю и сказочно богат.

А Елизавета пребывала в меланхолии. Ей скоро должно было стукнуть пятьдесят.

Каждый день она находила у себя новый седой волос, очередную складку на шее, на животе и особенно на мраморе груди, совершенством которой она по-прежнему гордилась прежде всего. Не спасали и новые забавы, которым обучила ее Анна Дурволья, темпераметная любовница, найденная среди работниц. Изобретательная бестия! Чертовка предложила графине раздевать девушек, прислуживающих в имении, и выставлять их в таком виде зимой на мороз. Оставалось только обильно облить нагую жертву ледяной водой, и получалась статуя, еще совсем недавно живая, а теперь адски украшающая замерзший сад в Чахтицком поместье.

Впрочем, эти садистские «художества» в стиле «Ледяного дома» российской императрицы Анны Иоановны ничуть на гарантировали Елизавете вечную молодость. Другое дело – свежая кровь девственниц. Но как добыть ее в максимальных количествах, ведь девушек в округе становилось все меньше и меньше? Графиня видела, что они исчезали, как любое бесконтрольно расходуемое сырье. Идею повышения эффективности кровавого «производства» подсказал урод Фицко, единственный представитель мужского пола в дьявольской свите Батори.

… Железная клетка. Низкая и узкая. Стоять или сидеть в ней никак невозможно. Можно только болтаться, постоянно ударяясь всеми частями тела о решетку. С разных сторон в ней прикреплены ножи с кривыми лезвиями и острые гвозди. Остается только засунуть связанную по рукам обнаженную девушку в камеру, которая подвешивается на веревках под самым потолком. И начинается!

Одна из мучительниц графини вооружается раскаленной кочергой, которой принимается прижигать тело жертвы. Та инстинктивно пытается избежать ожога и таким образом, сама того не желая, раскачивает клетку. И страшно режется о ножи и гвозди, торчащие повсюду. Всю «смертельную церемонию» контролирует Фицко, время от времени – для пущего результата – раскачивающий камеру пыток с помощью веревки, от чего кожа обреченной рвется в кровавые лохмотья на забаву той, которая должна войти в ад с парадного входа.

Во время этого «ритуала» Елизавета, облаченная в белоснежное одеяние, сидит под пыточной клеткой и наслаждается струйками крови, льющимися на нее сверху. Действо продолжается до тех пор, пока оголенная жертва не отдаст богине Смерти последнюю каплю крови и пока наряд графини не станет полностью алым. Вот такие кровавые процедуры! Иногда Фицко выжимал платье графини, сцеживая кровь в специальный сосуд. Обнаженная Елизавета пила из него девичью кровь и верила, что она, как по волшебству, молодеет…

За шесть с половиной сотен перевалило число жертв Кровавой графини. Не замечать их было уже практически невозможно.

– Я отказываюсь отпевать этих несчастных слуг Божьих, пока их злодеи-убийцы будут оставаться на свободе, – обратился в воскресенье к своей пастве пастор Паретройс.

Коллегу поддержал с кафедры и преподобный Паникенуш, чрезвычайно влиятельный среди мадьярских лютеран.

При весьма сложных, запутанных отношениях в Венгрии между католиками и протестантами король Матвей (Матьяш) II, он же – и император Священной Римской империи, решил побыстрее разобраться в деликатной ситуации, связанной с одним из наиболее знатных венгерских родов. В словацкие горы был послан сам Дьердь Турзо, наместник короля, сын знаменитой хорватской графини Екатерины Зринской. Наместник-палатин – это премьер-министр и генеральный прокурор в одном лице. Гигантский авторитет!

Граф Турзо появился в Чахтице без предупреждения в самый неурочный час. Нагрянул, когда Елизавета проводила очередной сеанс «омоложения». Палатин, предусмотрительно взявший с собой многочисленную стражу, обнаружил в подвалах Кровавой графини не только трупы, но и тяжело раненых, едва живых девушек, которых Батори приготовила к закланию в камере пыток.

Палатин, взявший Елизавету под стражу, приказал солдатам обыскать территорию замка, включая парники и сад, и обнаружил там настоящие братские могилы. Тела закапывались штабелями, причем некоторые трупы были разрублены на части и в таком виде преданы земле. Несмотря на убедительные доказательства, графиня вовсе не собиралась признавать своей вины. Она утверждала, что найденные в замке девушки скончались от неизвестного заболевания и что она поспешила их захоронить в целях безопасности, дабы избежать распространения по округе возможной инфекции. Напрасные старания… Венгерский парламент потребовал от Турзо как можно скорее доказать виновность Батори и привести ее на плаху.

Палатин вел следствие умело и хитро. Судебные записи включали показания четырех обвиняемых, а также тринадцати свидетелей. Были допрошены священники, дворяне и простолюдины, включая замковую челядь. Граф знал, что, как бы ни закончился судебный процесс, его все равно станут обвинять в предвзятости. Скажут, что род Турзо имеет давние, исторические счеты с родом Батори и сгорает от желания завладеть его огромными земельными наделами. Да, это так! Турзо давно соперничают с Батори в богатстве и влиянии… Но сейчас граф Дьердь, человек глубоко верующий, лютеранин, был абсолютно объективен. Отнюдь не спешил требовать для Елизаветы высшей меры наказания. Более того: когда Матвей II, чопорный австриец-католик, рассвирепел, узнав о содеянном графиней, и потребовал казнить ее без отлагательств, Турзо остановил Габсбурга: Славная фамилия Батори, укрепившаяся на поле боя, не может быть замарана постыдными преступлениями этой бестии.

Турзо встретился с Палем (Павлом), сыном Елизаветы, и двумя ее зятьями. Все пришли к выводу, что громкий суд и казнь на площади при скоплении народа вызвали бы публичный скандал и опозорили бы благородную и влиятельную семью Батори, которая в то время правила в Трансильвании. И компромиссное решение было найдено.

Суд над Кровавой графиней и ее подельниками прошел в январе 1611 года в фамильном замке палатина Битчьянский град и длился пять дней. Турзо решил продемонстрировать всем свою непредвзятость и представил судьям не только три сотни свидетелей преступлений, но и – самое главное! – найденный им дневник графини, который она тайно вела четверть века, с самого начала своих чудовищных оргий. Невероятное по сумасшедшему цинизму повествование! Достаточно увидеть некоторые комментарии, которыми Батори сопровождала отчет о смерти под пытками очередной жертвы:

«Бедная крошка, она была слишком слабой…»

Во время допроса свидетелей некоторым судьям, убеленным сединами мужам, от услышанных от очевидцев ужасов, содеянных графиней, становилось плохо. Впрочем, большую часть убийств доказать элементарно не удалось. Официально было доказано, что Кровавая графиня и ее слуги лишили жизни всего восемьдесят человек. И это – несмотря на показания сотен свидетелей. Видимо, Турзо посоветовал королю-императору, к тому же задолжавшему роду Батори кругленькую сумму талеров, не ухудшать и без того натянутые отношения Вены с венгерским дворянством. А для словацкого населения граф предусмотрел показательные действа.

Доротье Сетеш и Илоне Йо оторвали пальцы раскаленными щипцами, после чего сожгли ведьм на костре. «Красавцу» Фичко повезло. Судьи нашли в деле карлика-маньяка некие смягчающие обстоятельства: ограничились отрубленной головой. Еще одна служанка, участвовавшая в «подвигах» Елизаветы, получила пожизненное тюремное заключение. Она сумела доказать, что графиня принудила ее к многолетнему садизму под угрозой жестоких пыток и систематических избиений.

Для самой же кровавой вдовы Дьердь Турзо придумал поистине утонченную казнь.

Ее замуровали в … собственной комнате! Заложили камнем окна и двери, оставив у пола дырку для подачи еды и воды. Елизавета продержалась в домашнем заточении более трех лет. Никто с ней не общался – до той поры, пока она не захотела составить завещание. К ней пришли, завязав платками носы и рты, чтобы не ощущать страшного зловонья в камере, нотариус со священником. После этого визита о Батори опять забыли… Вспомнили лишь после того, как один из охранников заглянул поутру в нору и увидел Кровавую графиню распростертой на полу. Она умерла, видимо, достаточно давно. Тело ее, покрытое трупными пятнами, уже изрядно разложилось.

Елизавете Батори так и не удалось познать ни тайны бессмертия, ни секрета вечной молодости…

ЧЕЗАРЕ ЛОМБРОЗО

Американский сериал «Обмани меня» прославился на весь мир. В картине доктор Кэл Лайтман – его играет британец Тим Рот – вместе со своей командой выполняет заказы правоохранительных органов. Помогает в расследованиях, интерпретируя мимику человека и язык его тела. Анализируя это, Лайтман может узнать, что объект наблюдения чувствует в данный момент: от скрытого недовольства до сексуального влечения и ревности. Несмотря на то, что сериал начинается с заверений, будто никакие реальные лица не являются прототипами героев, создатели картины в одном из интервью признались журналистам в обратном. Персонаж доктора Лайтмана с некоторыми изменениями был срисован голливудскими сценаристами с профессора психологии Калифорнийского университета в Сан-Франциско Пола Экмана, который посвятил более тридцати лет изучению теории обмана. Этой теме был посвящен его бестселлер «Психология обмана. Обмани меня, если сможешь». Что и говорить, ложь – актуальнейшая тема в постиндустриальном обществе. Не зря в 2009 году журнал «Time» включил Пола Экмана в список 100 самых влиятельных людей мира.

Впрочем, отнюдь не принижая достоинств Лайтмана-Экмана, надо признать, что у этого психолога были могучие предшественники. Прежде всего, без сомнений, итальянец Чезаре Ломброзо, основоположник теории криминальных антропологии и психологии. Говоря о нем, чаще всего вспоминают об его утверждении: «Преступниками не становятся, а рождаются». Однако не все столь примитивно. Профессор психиатрии и уголовной антропологии Туринского университета был не только выдающимся психологом, но и крупным изобретателем своего времени. Именно Ломброзо придумал прибор под названием «гидросфигмометр», прообраз нынешнего полиграфа, детектора лжи.

При помощи этого аппарата Ломброзо снимал данные артериального давления и пульса у подозреваемых. Таким образом ученый измерял реакцию потенциальных преступников на показанные им фотографии и рисунки, оценивал искренность опрашиваемых при ответе на задаваемые им вопросы. Поначалу сотрудники полиции не воспринимали всерьез сотрудничество с профессором психологии, но после того, как с его помощью удалось размотать клубки запутанных преступлений, авторитет Ломброзо стал в Италии непоколебимым. Как-то раз ученый решил испытать свой прибор в ходе допроса подозреваемого в ограблении. Задержанного спрашивали о деталях кражи, при этом его пульс и давление оставались в норме. Когда же комиссар полиции упомянул об афере с поддельными паспортами, казалось бы, не имевшей отношение к бандитскому налету, гидросфигмометр начало буквально зашкаливать. Расследование подтвердило: преступник не имел никакого отношения к грабежам, он занимался фальшивыми документами. Не зря утверждал Ломброзо: «А все-таки опыт есть факт».

Страницы истории

Чезаре Ломброзо появился на свет в 1836 году в Вероне в состоятельной купеческой семье. Земляк Ромео и Джульетты с детства проявлял незаурядные способности к наукам. Поступил изучать антропологию, психиатрию и нейрофизиологию в университет Павии, один из старейших в Европе. Особенно молодого человека интересовали особенности расовой специфики людей. Чтобы лучше понимать другие народы и цивилизации, Чезаре принялся изучать китайский и семитские языки… Все бы шло идеальнов университете, если бы не горячий гражданский темперамент Ломброзо.

В восемнадцать лет он оказался за решеткой. Северная Италия входила в империю Габсбургов. Карбонарии, патриоты «единой Италии», завладели умами студентов. И Ломброзо не мог не поддерживать революционных настроений. Впрочем, активного вооруженного участия в протестах он не принимал, просто вместе с товарищами по учебе участвовал в манифестациях. Поэтому и из тюрьмы быстро был отпущен. Но недолгое пребывание в общей камере произвело на него неизгладимое впечатление. Соседи на нарах поразили его своими лицами и манерами. Низкие, тяжелые лбы, маленькие, близко посаженные глаза, приплюснутые носы… Грубые, неотесанные, говорящие на убогом языке, похожие на животных… Все это было, по ощущениям Ломброзо, близко к кретинизму. И, выйдя на свободу, молодой ученый задался вопросом: «А не являются ли преступные наклонности признаком умственной неполноценности?» Неудивительно, что по окончании университета Чезаре выбрал главной темой своих исследований … кретинизм!

Во время службы в армии Чезаре был военным врачом в гарнизоне на юге Италии. Совсем недавно объединенная страна сражалась с местными магнатами, сопротивлявшимися власти короля, и – в особенности – с мафией, организованной в деревенском масштабе преступностью. Участвуя в допросах калабрийских и сицилийских бандитов, Ломброзо начал коллекционировать свои наблюдения за криминалитетом. Из этих любопытных заметок ученого, превратившегося в криминалиста, и родилась теория о биологической предрасположенности некоторых людей к совершению преступлений. Теория, заложившая основы современных криминальных антропологии и психологии.

«Он был прирожденным коллекционером и азартно предавался этому занятию, пренебрегая, впрочем, систематизацией накопленного. Куда бы он ни шел, с кем бы ни общался, в каких бы научных дискуссиях ни участвовал, в городах и в деревнях, в тюрьмах и за границей всюду он собирал и изучал то, чем не интересовались другие, и таким образом накопил немало диковинок, истинная ценность которых была неясна даже ему самому; однако все они в его сознании так или иначе связывались с уже проделанными или грядущими изысканиями. Ему присылали черепа, мозги, скелеты, фотографии преступников, безумцев и эпилептиков, образчики их работ, а также графики и схемы, наглядно представлявшие криминальное развитие Европы».

Так рассказывает о появлении «материальной основы» криминальной антропологии Джина Ферреро, дочь Чезаре Ломброзо. Таким образом было положено начало классическим, востребованным и сейчас книгам: «Преступный человек» и «Гениальность и помешательство».

«Во всем, что представляется действительно новым в области эксперимента, наибольший вред приносит логика; так называемый здравый смысл самый страшный враг великих истин», поучал профессор Ломброзо.

Американский ливанец Нассим Николас Талеб, в наше время разовьет эту идею в своей книге «Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости» и введет термин «события типа „черный лебедь“». Этим самым «лебедем» для Ломброзо становился любой человек, отмеченный определенными антропологическими характеристиками. Как он считал: маньяками рождаются! «Преступный тип» отличается рядом врожденных особенностей атавистического характера, свидетельствующих об отставании в развитии и криминальных наклонностях. Ломброзо разработал систему физических признаков (назвал их «стигматами») и психических черт этого типа, которые характеризуют личность, с рождения наделенную преступными наклонностями. И ни одно благородное воспитание не исправит того, что изначально заложено природой. Иными словами, по одной только внешности – она у человека с генами злодея особая – легко можно вычислить бандита. Итальянец с романским темпераментом и германской скрупулезностью считал таких людей недоразвитыми и предлагал их выявлять еще в детстве и сразу изолировать от нормального общества.

Ломброзо выделил четыре типа преступников: жулики, душегубы, насильники и воры. И для каждого подвида он сделал описание внешности. Чезаре Ломброзо одним из первых предпринял систематическое исследование преступников, опираясь на строго фиксируемые антропометрические данные, которые определял с помощью «краниографа» – прибора для измерения размеров частей лица и головы. Результаты таких замеров итальянец опубликовал в книге «Антропометрия 400 правонарушителей». Он выделил основные признаки, присущие прирожденным преступникам. К этим наблюдениям можно относиться критически, но игнорировать их вряд ли стоит.

Итак, каков же портрет типичного, классического преступника?

Необычно маленький или большой рост, маленькая голова и большое лицо, низкий и наклонный лоб, отсутствие четкой границы роста волос, морщины на лбу и лице, большие, выступающие уши, выступы на черепе, особенно в области «центра разрушения» над левым ухом, на тыльной стороне головы и вокруг ушей, высокие скулы, пышные брови и большие глазницы с глубоко посаженными глазами, мясистая нижняя и тонкая верхняя губа, маленький подбородок… Список можно продолжать, он огромен и полон подробностей. Например, Ломброзо считал одним из наиболее ярких показателей преступных наклонностей манию наносить на свое тело татуировки.

Наличие этих признаков позволяет идентифицировать потенциального преступника еще до совершения им преступления. Ломброзо объявил преступление естественным явлением, подобным рождению или смерти. Профессор пришел к выводу, что преступник – это дегенерат, отставший в своем развитии от человечества. Подобная особь не может контролировать свое негативное поведение, поэтому наилучшая стратегия общества в отношении такого «примитивного человека» и «прирожденного преступника» – избавиться от него, лишить его свободы или даже жизни.

Только к старости Ломброзо сделал косметические поправки к своей теории, объявленной многими коллегами профессора «человеконенавистнической». Ученый запоздало признал, что лишь сорок процентов преступников совсем неисправимы, а шестьдесят процентов все-таки поддаются перевоспитанию. Еще больше очернили для потомков репутацию Чезаре Ломброзо нацисты, взявшие на вооружение методы – парадокс, не правда ли? – ученого, еврея по происхождению (!). Гитлеровцы пытались подогнать научную основу теории «человека преступного», включая практику измерения черепа, под свою людоедскую теорию «расовой гигиены».

В 1897 году Ломброзо участвовал в работе XII Международного медицинского конгресса, который состоялся в Москве 7—14 августа. Итальянец выступал с докладом на тему «О новейших завоеваниях психиатрии». Ему был оказан восторженный прием, что не помешало Ломброзо по возвращении в Европу публично охаять и Россию, и ее обитателей, включая коллег-психиатров. А в Советском Союзе «ломброзианством», исходя из государственного марксистско-ленинского классового подхода, осуждающе обозначали одно из направлений в буржуазной теории уголовного права.

Что ж, Чезаре Ломброзо, предсказывая ход развития преступности, поднимал проблему ответственности общества, по сути, воспроизводившего преступность. Тогда как официальная криминология XX столетия, отрицавшая евгенику, возлагала ответственность исключительно на человека, преступившего созданный закон.

Кто же прав? Справедливо ответить на это сможет только дальнейшее развитие земной цивилизации.

Глава 21

Наследники «Борсалино»

Марсель 1930-х годов. Так вышло, что два друга детства оказались в разных бандах. Франсуа Капелла и Рок Сиффреди, соответственно – пронзительно молодые Жан-Поль Бельмондо и Ален Делон, соперничают за право контроля над нелегальным бизнесом в городе. Контрабанда, торговля оружием, рэкет, проституция… После короткой, но красочной драки один на один из-за общей пассии друзья-соперники, одержимые ностальгией по потерянной дружбе, заключают перемирие. Более того – принимают «политическое» решение: стать союзниками в борьбе с десантировавшимися в главном порту Франции итальянскими гангстерами.

Так начинается культовый фильм режиссера Жака Дере, одного из мэтров «черных поларов» французских кинодетективов «Новой волны», под названием «Борсалино». Так, по имени их производителя, называются дорогие итальянские шляпы, которые носят мафиози от Сицилии до Марселя (самые ценные из этих головных уборов изготовляются из шкурок крота). Перестрелки, терки с коррумпированными полицейскими, любовные страсти под южным солнцем… И, наконец, триумф: друзья становятся единоличными хозяевами преступного мира огромного полиса. Однако не все так безмятежно. В финале картины Франсуа Капелла, то есть – Бельмондо, собирается оставить бандитский бизнес и уехать подальше от родного города вместе со своей красавицей-возлюбленной, бывшей проституткой Лолой, но погибает, расстрелянный киллером итальянских гангстеров на берегу безмятежного моря. Рок Сиффреди, он же – Делон, подхватывает умирающего друга на руки. Последнее, что Франсуа успевает сказать компаньону: «Удачи не существует…».

Сценарий «Борсалино», равно как и продолжение увлекательного фильма под названием «Борсалино и компания», безусловно, фантазийный, но все же в значительной мере списан с нравов бандитского Марселя начала прошлого века. Средиземноморский город, основанный, по преданию, греками-фокейцами еще в эпоху античности, по праву считался во все времена столицей французского криминалитета. «Милье» по-французски означает «очень специфическая среда», то есть – среда обитания преступников. Этот термин впервые запустил в оборот в середине прошлого века известный французский журналист и писатель Франсис Карко. В отличие от соседней Италии французская мафия разрозненна, раздроблена на кланы, группы, ячейки и многонациональна. Это и корсиканцы, демонстративно не считающие себя французами, и цыгане разных племен джипси[34] и мануши[35], и северяне-бельгийцы, и арабо-французы – алжирцы, тунисцы и марокканцы, и, конечно, французские гангстеры, которых в полицейских отчетах нейтрально называют «континентальными». Плюс еще африканцы, албанцы, сербы… В 90-х годах появились и чеченцы, в основном – через Бельгию, но о них как-то быстро перестали говорить. Думаю, это была дань тяжелым временам на Северном Кавказе той поры.

Как-то я делал репортаж из «Санте», единственной еще сохранившейся по сей день парижской тюрьмы, которая расположена в квартале Монпарнас. («Санте» по-французски – «Здоровье»; название дано потому, что в Средние века по приказу королевы Анны Австрийской здесь был построен «Дом здоровья» для бедноты). Сопровождающий, любезно выделенный мне директором исправительного заведения, вел меня по коридорам, мимо дверей с прикрепленными на них разноцветными табличками. На каждой двери с глазком и небольшой решеткой – по три-четыре таких карточки. Я спросил, чем обусловлен цвет каждой из них. Мой проводник по тюремному царству теней пояснил:

Каждый цвет соответствует национальной принадлежности «жильца». Для «континентальных» французов – белый, для афро-французов – синий, для арабо-французов – желтый, для вьетнамцев и китайцев розовый…

А если в камере выходец из Восточной Европы?

Иностранцев стараемся содержать отдельно. В блоке А – выходцы из славянских стран, в блоке В – африканцы, в блоке С – арабы… Особенно много проблем с бывшими югославами. Поселили троих таких в одну камеру, так они в первую же ночь друг друга чуть не до смерти порезали. Потом оказалось, что один из них серб, другой – албанец-косовар, а третий – хорват. Вроде бы мы хотели как лучше: они же, говорящие практически на одном языке, недавно жили вместе, в одной стране, а теперь враги. Непонятно, почему не дружат…

Что ж, французам, «подбитым ветерком», как писал Александр Сергеевич Пушкин, реалии постсоветского пространства не понять. Нелегко им разобраться даже в специфике и своего преступного мира. А там все густо замешано. Начиная со структур криминалитета, возникших в других странах и экспортированных во Францию. Это сицилийская Коза Ностра и калабрийская Ндрангета, Каморра из Неаполя и курдские боевики-националисты, нигерийская мафия и албанский криминалитет… Но есть и такие организации, которые можно назвать «императорами Милье». Это, прежде всего, окрепшие с девяностых годов прошлого века базирующиеся в Марселе «Унионе Корсе» («Корсиканский Союз» в переводе с корсиканского) и «Ганг де ля Бриз де Мер» («Банда морского ветра» по-французски), созданный на севере Корсики и почти выдавивший из преступного бизнеса семью Колонна. Правда, в последние годы их болезненно поджимают на острове более молодые и воинственные организации «Банда Венцоласка» на юге и «Банда Маленького бара» на севере Корсики.

Эти четыре мафиозные группировки контролируют ночные клубы, бары, рестораны, отели и апартаменты на юге Франции: Лазурный берег, Марсель, Прованс… Низкое экономическое развитие в карканах[36] «единой Европы» современной Франции и хроническая неспособность ее современного руководства оживить промышленность приводят к росту безработицы, особенно – среди молодежи в провинции и на окраинах больших городов, застроенных однотипными блочными домами. Как результат – массированный приток молодых людей в сферу преступности. И, если раньше, в середине прошлого столетия, французский криминалитет был в значительной степени завязан на итальянских мафиози через Корсику и Марсель, в наши дни ситуация поменялась. Так называемая «традиционная среда» – так называли корсиканскую, марсельскую и парижскую мафии с тридцатых по восьмидесятые годы – уступила в третьем тысячелетии место молодым и дерзким арабо-французским организациям.

Пригороды мегаполисов превратились в бастионы преступности, построенной по канонам Корана и шариата. Там процветает наркоторговля и не решаются появляться не только полицейские, но и пожарные, и даже кареты скорой помощи. Смуглые и темнокожие молодые люди, контролирующие эти анклавы, формально французы. Ведь они родились в Пятой республике, и их не вышлешь за кордон как «нежелательных иммигрантов». Но они принадлежат к другой цивилизации, возникшей на базе ислама в Европе сгоревшего собора Парижской Богоматери. Руководят этими боевиками не традиционные «каиды» («главари» по арабо-французски), а «старшие братья», назначенные в мечетях и тайных молельных домах исламистов. (По казенной статистике, в Пятой республике сегодня действуют 2200 мечетей, но, учитывая неофициальные молельни салафитов, исламских радикалов, эту цифру можно легко удвоить и даже утроить). Так называемый «кодекс чести» преступной среды, выработанный во Франции веками, начиная еще со средневекового Двора чудес, для этих отморозков не существует. А цели их деятельности – те же самые, что и у предшественников: рэкет, ограбления, наркотрафик… Только вот к жестокому насилию новые гангстеры прибегают чаще и охотнее. Они, общающиеся между собой на смеси из арабских, кабильских[37] и французских слов, ощущают себя в Пятой республике завоевателями: они заняли чужую территорию надолго, если не навсегда, и теперь могут делать здесь все, что захотят.

Французская Служба информации, расследования и стратегического анализа организованной преступности (Sirasco) считает, что эта новая, арабо-французская, преступность представлена четырьмя мощными группами, разделившими между собой всю страну – от Лилля до Прованса – Лазурного берега. Пока что «пощадили» эти смуглые парубки лишь Корсику. Поняли, что до штурма Острова Афродиты, как называют боевитые и предприимчивые корсиканцы свою прекрасную родину, им еще далеко. В этом есть безусловная логика.

Корсика для преступного мира Франции – все равно что Сицилия для Италии. Природная воинственность и обязанность соблюдать местные традиции, прежде всего – обет молчания, по-корсикански: «омерта», превращают горцев, носителей другого языка, в идеальных членов тайных организаций. С конца XIX века корсиканское Милье существует в Марселе, куда островитяне начали массового выезжать после засухи и разорения крестьянских хозяйств. Поначалу «мафия корса», выдавившая африканских и антильских[38] конкурентов, специализировалась на сутенерстве. Потом пошло все остальное: азартные игры, заказные убийства, наркотики. Эта эпоха связана, прежде всего, с именами Этьена Поджале по кличке Наполеон, или Император, и Жозефа Марини.

Перед Первой мировой войной корсиканцы появились и в Париже, их зоной влияния стали, в основном, площади Пигаль, Клиши, Блан… Началась эпоха Пьера Кюкари, выступавшего в районе холма Монмартр в роли своеобразного арбитра при разборках соотечественников со стилетом и автоматом, не зря его и прозвали Третейский судья. (Согласитесь, напрашивается ассоциация с советскими «ворами в законе»). Так продолжалось примерно до 70-х годов. Этот период корсиканского владычества в Париже богато отмечен Жоржем Сименоном в его романах о похождениях папаши Мегре, замечательного парижского сыщика. Бельгийский писатель говорит о «банде корсиканцев».

Этот термин не соответствует истине: единой, монолитной этнической банды у островитян не существовало. Повязанные между собой родственными и соседскими обязательствами (потомственные крестьяне все-таки!), корсиканцы разных кланов соперничали между собой, порой бились на смерть. Тем более что в середине 40-х освободились немалые «территории». В Марселе кланы Поля Карбоне по кличке Уголек, его подельника-француза Огюста Рикора и примкнувшего к ним итальянца Франсуа Спирито сотрудничали во время войны с оккупантами, после Освобождения Франции новые власти гангстерам этого не простили. В виде наказания их исключили из числа «авторитетных персон» на побережье, сделали изгоями. Потом Уголек был убит, а Рикор и Спирито сбежали в Америку, где их не особо ждали.

С победой голлистского Сопротивления начинается новая мафиозная эра. Хозяином Марселя, его мэром, стал Гастон Дефер, влиятельный местный политик, активно участвовавший в антинацистском подпольном движении. Многолетний мэр Марселя Дефер, прозванный избирателями «Марсельским львом», открыто симпатизировал братьям Антуану и Бартелеми Герини, чей корсиканский клан некогда участвовал в движении Сопротивления, а теперь подмял под себя почти всю преступность в «городе фокейцев». Властный Гастон Дефер с особым цинизмом прибегал к услугам мафиози для предвыборной агитации и выполнения распоряжений мэрии. «Марсельский лев», близкий к социалистам – его давним другом являлся Франсуа Миттеран, который в дальнейшем сделает Дефера своим «министром номер один», закрывал глаза на деятельность наркодельцов еще и потому, что их трафик шел в Америку. А у большинства тогдашнего политического истэблишмента Пятой республики Соединенные Штаты, пытавшиеся с позиции главного атлантического победителя нацистов грубо диктовать свою волю европейцам, не вызывали симпатии, скорее – наоборот.

Ситуация складывалась, нельзя не признать, весьма пикантная. Марсельская мафия по большому счету устраивала всех – и мэрию, и американцев, для которых «город фокейцев» оставался одним из главных военных портов Средиземноморья. В Вашингтоне некоторое время предпочитали видеть в «Милье» борцов с «мировым коммунизмом» и не замечать марсельского наркотрафика. Тем более, что вскоре властям пришлось прибегнуть к помощи бандитов при подавлении забастовочного движения. В 1947 году марсельские докеры, распропагандированные прокоммунистическом профсоюзом, примкнули ко всеобщей забастовке. Ее начали активисты «партии расстрелянных» – так называли себя коммунисты, поддержавшие призыв Коминформа[39] бойкотировать американский план Маршалла. Дальше – больше! В 1950 году рабочие марсельского порта отказались обслуживать корабли, использовавшиеся для отправки грузов и войск на войну в Индокитае. На две недели деятельность огромного порта остановилась. Замер, ясное дело, и наркотрафик. Мафию это никак не устраивало, и по команде «Фас!», прозвучавшей и от городских властей, и от американцев, криминалитет налетел на левых профсоюзников. Трафик был восстановлен.

Появляется на политическом горизонте юга Франции и будущий многолетний министр внутренних дел голлист Шарль Паскуа. Этот бывший торговец анисовым ликером, корсиканец по происхождению, в годы войны служил в военной разведке. Вышедшие из антигитлеровского подполья голлисты охотно используют при наведении порядка в послевоенной стране тех бандитов, которые не были замешаны в сотрудничестве с оккупантами. К тому же корсиканские мафиози, бившие в горах на юге Франции итальянских фашистов, всегда с неприязнью смотрели на главных соперников голлистов – коммунистов, чьи марксистские идеи были им откровенно непонятны. И происходит слияние преступности, прежде всего – корсиканской, с силами безопасности, созданными в годы войны соратниками генерала де Голля. После того, как он приходит в 1958 году к власти и учреждает Пятую республику, такой симбиоз становится более чем очевидным.

Созданная на рубеже 50-х и 60-х годов Служба гражданского действия (SAC) была, по сути, параллельной полицией во Франции, рассказывал мне мой старший друг Константин Мельник, бывший при премьер-министре Мишеле Дебре и президенте Шарле де Голле их советником по безопасности и разведке.

Крестным отцом этой влиятельной, разветвленной организации стал подпольщик-голлист Жак Фоккар, один из создателей современных французских спецслужб и специалист по африканским странам. В ряды SAC вошли люди самых разных категорий, которых интересовала власть. Естественно, что среди этих бойцов невидимого фронта оказалось немало вчерашних мафиози, особенно – корсиканцев. Сравнение с сицилийской Коза Ностра тут вполне уместно. Ибо, как говаривал Фоккар: «Наша цель – идти прямиком к Богу, минуя кюре». Единственным божеством для этих скорохватов, прозванных «барбузами»[40], был генерал де Голль, олицетворявший себя не только с верховным арбитром нации, но и непосредственно с законом. Ряды «барбузов» составили помимо откровенных уголовников также и бывшие полицейские, замешанные в темных делах. Такая гремучая смесь из бандитов и «фликов»[41] вообще была свойственна Франции в прошлом столетии.

Весьма жесткий анализ!

Надо сказать, что нечто подобное происходило еще в годы войны с нацизмом. Так, в Париже немецкое гестапо, которым руководил «папаша Мюллер», воплощенный в советском многосерийном кино обаятельным Леонидом Броневым, располагалось на авеню Фош, в двух шагах от Триумфальной арки. Но были еще и так называемые «французские гестапо» – различные банды, которые сотрудничали с немцами, отчисляя им «процент с оборота»: ведь нацистский террор во Франции был для оккупантов и их уголовных подручных прекрасным, доходным бизнесом.

В занятом немцами Париже помимо борьбы с «врагами Рейха» специализировались на грабежах, конфискациях и экспроприациях не менее семи криминальных формирований, которые в народе называли «французскими гестапо». Организации эти не имели официального наименования; представляли собой группу сыщиков с «особыми полномочиями» под прямым контролем немецкого Управления имперской безопасности, перед представителем которого они и отчитывались.

Хозяйничали в них вчерашние полицейские и бывшие уголовники (представители этих родов деятельности с полуслова понимали друг друга в Третьей республике). Так, свирепствовало «корсиканское гестапо», составленное из преступных групп с Корсики, и «грузинское гестапо», да-да! которым заправлял этнический грузин Одичария, а его подельником был русский эмигрант с другой одиозно «говорящей» фамилией Кащенко. Существовало и мини-гестапо, где изощрялся утонченный пианист и полиглот, а заодно – и маньяк-садист, Ги де Маршере. Была и так называемая «североафриканская бригада», ею руководил известный в прошлом футболист, капитан сборной Франции и участник Олимпийских игр в 1928 году Александр Виллаплан…

Но самое закоренелое в своей жестокости «французское гестапо» располагалось на улице Лористон. Это так называемая «банда Бонни-Лафона», или «Карлинг[42]». Если Лафон и его сообщник Пьер Лутрель были отъявленными уголовниками-рецидивистами, то коррумпированного чиновника Пьера Бонни еще в тридцатых годах министр юстиции Третьей республики окрестил «первым полицейским Франции». После Освобождения во время приведения в исполнение расстрела в Фор де Монруж «флик» Бонни потерял перед палачом от страха сознание, а бандит-людоед Лафон отказался от повязки на глазах, попросил зажечь ему последнюю сигарету, с ней в зубах и получил в лоб обещанную пулю.

Что касается Пьера Лутреля, этот известный гангстер 30-х годов и палач в дни оккупации был перевербован не слишком разборчивыми голлистскими спецслужбами. Впрочем, преступное ремесло отнюдь не бросил: днем служил в «органах», а ночью грабил буржуа. Во время одного из таких налетов поздней осенью 1944 года оборотень был тяжело ранен и впоследствии скончался в госпитале. Я слышал версию, что ему в этом помогли, слишком много влиятельных людей горели желанием свести счет с негодяем.

Всех французских банд и не перечислить… Так называемый «Черный клан» братьев Земмур, еврейских мафиози Парижа в 70-е годы; Клод Геннова, после их убийства занявший освободившееся место; преступный клан так называемых «Путешественников» Хорнек, регулярно участвующий в вымогательствах, бизнесе на игровых автоматах и проституции; арабская банда Редуана Фаида, «бравшая» ювелирки и банки; группировка «Городские каиды», специализирующаяся на рэкете владельцев недвижимости… Бандиты, регулярно отстреливаемые подельниками и конкурентами, сажаемые в тюрьмы и находящие убежище за кордоном: Зампа, Имберт, Ванверберг-Бельгиец, Барбьери и, конечно же, Жак Месрин, названный «врагом государства номер один»… Сколько же их было!

В 2016 году было подсчитано, что криминалитет Франции принес в теневую экономику 23 миллиарда долларов. А сколько он заработал в евро, швейцарских франках, британских фунтах?

Из всех шумных уголовных дел во Франции мне кажется наиболее показательной операция по ликвидации «Фрэнч коннекшн» – так называемой «Французской связки» (в российских источниках это порой переводится как «Французская связь», но мне кажется, что «Французская связка» звучит точнее). Это название вошло в оборот после одноименного фильма американца Уильяма Фридкина.

… В 1898 году, когда Вьетнам под названием Аннам являлся частью Франции, республиканской империи на пяти континентах, будущий президент Поль Думер, который был тогда генеральным губернатором Индокитая, решил установить монополию на опиум. В 1899–1904 годах она распространилась на весь Индокитай. Теперь непосредственно государственная администрация (!) занималась скупкой опиума, его подготовкой для продажи и последующим сбытом. Доходы пошли в бюджет колонии, и вскоре составили его треть. Специально для этого в Сайгоне построили фабрику для очистки опиума. Однако в 1906 году правительство Китайской империи запретило торговлю опиумом, а затем 23 января 1912 была подписана директива Гаагской международной конвенции по наркотикам, запрещающая их поставку в Китай.

Большинство государств приняли решение о запрете на нетерапевтическое использование опиума и производных от него. Но французы продолжали заниматься массовым производством и распространением опиума, мотивируя тем, что наркотик идет на нужды раненых в баталиях Первой мировой войны солдат. Опиум доставлялся в Европу и контрабандным путем через Шанхай и через Форт-Байяр во французской колонии Гуанчжоувань. Этот колониальный анклав французы безуспешно пытались превратить в крупный центр международной торговли вроде Гонконга и Макао.

Конечно, весь этот наркотрафик развивался негласно. Официально же власти Третьей республики запретили опиум и его производные законом от 12 июля 1916 года, им трудно было игнорировать подрывающее воздействие наркотиков на боевой дух своих войск. Франция демонстративно присоединилась к международным соглашениям по запрету наркотиков, но на Индокитай действие этих запретов не распространялось. Такое положение сохранялось вплоть до окончания Второй мировой войны.

Коллаборационистский режим Виши, сотрудничавший с японцами и контролировавший большую часть Индокитая, продолжал производство опиума: с 7,5 тонн в 1940 году до более чем 60 тонн в 1944 году.

В Марселе опиум стоил дешевле, чем в курильнях Сайгона. Марсельский порт превратился в мировую платформу сбыта наркотиков. Через него дурь поступала из Турции, куда она попадала из Индокитая, в подпольные европейские лаборатории, а оттуда – уже в Америку. Во Франции первая лаборатория по переработке опиума была организована в курортном городке Бандоль в 1938 году. Ее создал тогдашний марсельский «каид» Поль Карбоне по кличке Уголек. Для перевозки наркотиков он вербовал моряков, которые на траверсе порта выбрасывали непромокаемые сумки с дурью за борт. Аккурат перед таможенным контролем. А потом марсельским рыбакам только и оставалось выловить груз…

Карбоне был педантом и никому не доверял. Поручил переработку сырья своему земляку-корсиканцу, профессиональному фармацевту Доминику Альбертини, которому ассистировал в изготовлении из опиума героина сводный брат Уголька Жозеф Сезари. Обратите внимание: большинство корсиканских фамилий заканчиваются на «и» или на «е», как слова в корсиканском языке во множественном числе – это говорит о принадлежности человека к клану, к многочисленной семье.

В 1927 году во Франции была создана мобильная бригада по борьбе с подпольным наркотрафиком, а декретом от 12 сентября 1929 года таможенные агенты получили право обыска в любом месте и в любое время. Чем строже полицейские меры, тем искуснее старания криминалитета обойти их. В первые годы после Второй мировой войны основным поставщиком героина в США была неаполитанская Каморра, с ее главарями был тесный контакт у высланного из Америки Лаки Лучано. Неаполитанцы пользовались тем, что контроль государства в Италии над легальным производством морфия для фармацевтических нужд был слабым. Однако в 1951 году итальянское правительство под напором американцев ужесточило законодательство. В Марселе эту новость восприняли с восторгом. Еще бы, конкуренты устранялись! Теперь центром бизнеса на наркоте становилась Франция, где уже был накоплен опыт поставки сырья и его переработки. Тут как тут оказался вездесущий Меир Лански. Он организовал встречу братьев Герини с Лаки Лучано во время его круиза по Средиземному морю.

И заработала «Французская связка»!

Правда, в начале 50-х от поставок из Золотого треугольника пришлось отказаться: поражение Франции в еще недавно колониальном Индокитае оглушило мафию. Надо было находить новые источники наркосырья, и основным полем его производства стала Турция, где уже радовали глаз наркоманов плантации опиумного мака. Французские подпольные химические лаборатории вновь заработали в полную силу. На слушаниях в Национальной ассамблее 2 декабря 1953 года докладчик по проекту закона об ужесточении мер по борьбе с наркотиками сообщил коллегам о ликвидации не менее пяти таких лабораторий за год.

Из Марселя «Французская связка» протянулась за океан. В Америке ее партнерами были гранды криминалитета: итало-американские гангстеры Сальваторе Лукания, Вито Дженовезе и американо-еврейские бандиты Арнольд Ротштейн и Луис «Лепке» Бухальтер. Тяжелая артиллерия! Лаки Лучано отслеживал процесс из Неаполя, Джо Адонис – из Милана и Фрэнк Коппола – из Рима. Этот смертельный трафик работал надежно вплоть до конца пятидесятых.

Наибольший подъем «Французской связки» приходится на шестидесятые годы, эпоху расцвета послевоенной Франции. Наркотрафик из Пятой республики за океан контролируют три группировки: банда Доминика Вентури и Марселя Франчиши, имеющая налаженные связи в СМИ, банда Лоло – он же Шарль Мариньяни, обосновавшийся в Париже, и банда Жозефа Патрицци и Поля Мондолони. Все – корсиканцы. Была, правда, еще и банда братьев Аранчи, но ее к началу 60-х уже разгромили

Корсиканцы, конечно, не бретонцы – главные французские путешественники и искатели приключений за океаном, но в отличие от «континентальных», они быстро наладили свои контакты на американском континенте. Жан, брат гангстера Доминика Вентури, координировал махинации корсиканских экспатриантов из Монреаля. Поль Мондолони тоже не бездействовал, он специализировался на Латинской Америке, прежде всего – на Мексике.

Всплыл на поверхность и бандит-коллаборационист, гестаповец Огюст Рикор, у которого, оказывается, был ресторан с красноречивым названием «Париж-Ницца» в Асунсьоне. Рикор контролировал многочисленную колонию предателей-французов, служивших нацистам, в Бразилии, Уругвае, Парагвае и Аргентине. Следствие установит, что этот негодяй, приговоренный к смерти в Париже, собрал вокруг себя всех беглых агентов мафиозного «французского гестапо», нашедших убежище за океаном.

И какая же получалась картина вокруг «Связки»? В начале шестидесятых в комитете Сената США состоялись слушания по так называемому «делу Валачи». Джо Валачи, мафиозо далеко не первой величины из преступной итало-американской семьи Дженовезе, был первым членом Коза Ностра, публично признавшим в 1963 году ее существование. Благодаря признаниям Валачи американский Постоянный подкомитет по расследованию организованной преступности и незаконного оборота наркотиков представил следующую картину.

Французы по полной использовали свою языковую общность с ливанцами и сирийцами, входящими после Первой мировой войны в зону франкофонии как жители подмандатных территорий Парижа. На Ближнем Востоке десять процентов произведенного там опиума скрывались от фармацевтической промышленности и превращались в морфиновую основу. Этот материал отправлялся различными путями – морем, воздухом, по земле – в Марсель и в итальянские крупные города, где у корсиканцев были налажены тесные связи с сицилийцами. Благо, языки их похожи и непонятны ленивым к языкознанию «континентальным» французам. После изготовления героина – чистейшего, девяностовосьмипроцентного! – наркотики по многочисленным каналам отправлялись на американский континент.

По некоторым источникам, к концу 60-х объем этих поставок доходил до двадцати тонн чистого героина только в Соединенные Штаты, а в начале семидесятых – до сорока четырех тонн в год. То есть, это восемьдесят процентов всего потребления героина в США. Серьезных конкурентов у французов не оставалось, азиатский героин был очищен всего на семьдесят процентов. «Это – как буйябес[43], это надо уметь!» говорили не без издевки по поводу высокой степени очистки их героина французские гангстеры американским коллегам.

Шарль де Голль, всегда смотревший на грубых и чванливых американцев свысока, не спешил развивать сотрудничество с Вашингтоном в сфере борьбы с организованной преступностью, вспоминал Константин Мельник. Отношения между двумя странами и так уже были достаточно подорваны выходом Франции из военной организации НАТО и требованием генерала обеспечивать бумажный доллар золотым эквивалентом. Президента Кеннеди де Голль презрительно называл «зазнавшимся лицеистом», а Линдона Джонсона – «диким ковбоем»… Но давление американцев на генерала в связи с экспансией французского наркотрафика так увеличилось, что в Вашингтоне поставили вопрос о «пособничестве властей республики мафиозным структурам». Это был скандал! И генерал неохотно дал приказ навести некоторый порядок, в большей степени лишь видимый. Тем более что де Голлю доложили о причастности к «Связке» бывших коллаборационистов и предателей. Война в Алжире закончилась, и все французские силовые ведомства теперь могли быть брошены на борьбу с наркодиллерами. Но этого не произошло, американцы продолжали оставаться для генерала нежелательными партнерами.

В 1967 году Эндрю Тартальино, шеф американского бюро по борьбе с нарктотарфиком, заявил на весь мир: установлено, что Франция является источником почти всего героина, потребляемого нашими наркоманами.

Раймон Марселен, министр внутренних дел Пятой республики, за ответом в карман не полез: если ваши граждане употребляют героин, то это ваши, а не наши проблемы.

На фоне таких межправительственных перебранок гангстеры только довольно потирали руки…

Ситуация резко изменилась, когда во Франции девушка умерла от передозировки. В 1969 году власти в Париже приняли закон, по которому наказание за наркоторговлю возрастало с пяти лет заключения до двадцати, а при рецидиве – до сорока лет. И тем не менее «нарконапряженность» между двумя странами сохранялась. В 1969 году Ричард Никсон направил президенту Жоржу Помпиду послание, в котором требовал активизировать борьбу с наркотрафиком. Этот демарш был воспринят французами как попытка диктата. Напряженность еще больше возросла, когда 24 июня 1970 перед зданием французского консульства в Нью-Йорке прошла демонстрация с плакатами: «Франция производит героин», «Героин убивает», «Наркотики идут из Франции».

Никсон продолжал настаивать на своем. В июне 1971 года он объявил наркотики врагом общества номер один, заявив, что от их употребления погибло больше американских граждан, чем в войне во Вьетнаме. Президент США явно намекал на причастность к этому французов. Приехавший в Париж в августе 1971 года директор европейского отделения американского Бюро по борьбе с наркотиками (BNDD) Джон Кьюсак заявил журналистам, что Марсель – место транзита наркотиков и что в этом городе главари наркоторговли чувствуют себя в безопасности, пользуются счетами в банке и всеобщим уважением. Это было уже слишком! Елисейский дворец потребовал от американца покинуть родину Шарля де Голля.

«Французская полиция закрывает глаза. Почему мафия использует Марсель как центр своей деятельности уже тридцать пять лет? Да потому что марсельская полиция ни разу мизинцем не пошевелила, чтобы ей помешать», возмущался в американской прессе отставной американский судья Сэмюэл Лейбовиц. Вода, как говорится, и камень точит. В феврале 1971 года состоялось подписание Соглашения о сотрудничестве между американским министерством юстиции и французским министерством внутренних дел. В пятой республике появился постоянный представитель BNDD.

Сейчас трудно гадать, что сыграло большую роль в таком сближении силовых ведомств Америки и Франции. Думаю, прежде всего, быстрое распространение наркотиков в Пятой республике после «жаркого мая» 1968 года, на которое болезненно среагировали СМИ, и либерализация французского общества после ухода с политической арены де Голля. Сыграло немалую роль и давление, оказанное американцами на Турцию, члена НАТО. Летом 1972 производство опиума в Турции было запрещено. Сработал и призыв к Франции сопредельных европейских стран, обратившихся к президенту Помпиду с призывом объединить усилия по борьбе с наркоманией.

Так или иначе в Париже усилили борьбу с наркоторговлей, для чего увеличили финансирование спецслужб и послали в Марсель наиболее опытных борцов с бандитизмом. Поучаствовали в этом наступлении на «Французскую связку» и американцы. По-своему, очень по-американски, надо сказать: прислали на Лазурный берег передвижные лаборатории, оснащенные датчиками, улавливающими испарения, которые неизбежно возникают при изготовлении героина. Эти «монстры» представляли из себя легковые автомобили с торчащими на них антеннами двухметровой высоты. Весь юг Франции помирал от хохота: такие машины, издающие сильный шум и тут же прозванные французами «сопящими тачками», местные жители замечали издалека. Естественно, мафиозники видели их и мгновенно прекращали свою смертельную «кухню».

Смертельный удар по «Связке» был нанесен, когда Никсон и Помпиду встретились в декабре 1971 года на Азорских островах. После этого саммита французы пошли на решительные действия. Таможенники начали массово арестовывать корабли с героином на борту, полиция громить лаборатории, где «варили» наркотики, были арестованы три главных группы «химиков» в Марселе. А в 1973 году был схвачен Жан-Батист Кроче, которого считали главой преступной сети. Он был первым французским «каидом», осужденным за наркотрафик. Его приговорили к восемнадцати годам тюремного заключения. Задержали в Парагвае и нацистского коллаборациониста Огюста Рикора. Американцы взяли его одновременно с французским гангстером Кристианом Давидом, прозванном в Милье Красавчиком Сержем, полицейским осведомителем, параллельно работавшим на клан Герини. Его, подозреваемого в причастности к убийству Джона Кеннеди, американцы экстрадировали в США с особым наслаждением… Всего же только за три года во Франции и Штатах были осуждены более пяти сотен участников «Французской связки».

Ричард Никсон торжествовал. В 1974 году президент США объявил, что теперь Америка «свободна от марсельского героина».

А французам от этого легче не стало. Те из марсельских химиков, кто уцелел в Провансе при облавах и чистках, благополучно перебрались в Неаполь и на Сицилию. Ведь в Италии законы были щадящими: за наркотрафик полагалось менее десяти лет тюрьмы. И вообще, все возвратилось на круги своя: вновь, как в 30-е годы, пошли поставки в Европу дури, плохо очищенной, из индокитайского Золотого треугольника. А что в Америке? Устранением французских конкурентов воспользовались члены криминальной группировки семьи из Тампы во Флориде Санто Траффиканте. И потекли в Соединенные Штаты бурным потоком наркотики из Южной Америки! Прежде всего – из Колумбии.

«Ваши сыщики работают лучше моих», признавался гангстеру Року Сифреди, которого изображал Ален Делон в фильме «Борсалино и компания», незадачливый комиссар марсельской полиции. В войне с «Французской связкой» победили власти, это правда, но, судя по нынешнему засилью наркотиков по обе стороны Атлантики, проиграла ли мафия?

ЖАК МЕСРИН

«Аристократ от преступного мира», «Робин Гуд эпохи гангстеров», «Враг государства номер один»… Это все о нем, о Жаке Месрине (в российских СМИ его иногда называют Мерином, но это неправильно). И в самом деле этот парень, которому сейчас было бы далеко за восемьдесят, стал первым бандитом, который раньше своих коллег осознал огромное значение масс-медиа в современном мире.

Уроженец парижского простонародного пригорода Клиши, Жак Месрин еще на школьной скамье показал себя бунтарем, когда разбил ухо одному из учителей, сделавших норовистому мальчишке замечание. С юных лет женщины и рестораны интересовали Жака куда больше, нежели гранит науки. После службы в Алжире во время военных действий, где Месрин освоил разные виды оружия, молодой человек вступил на вполне банальный жизненный путь: брак по молодости лет и развод, еще одна свадьба, рождение троих детей, поиски работы… Упреки жены, поиски заработков, налоги, биржа труда… Нет, это не для него!

Ему нужны быстрые деньги. Вместе с тремя друзьями Жак пробует ограбить банк, но налет срывается. Ограбление было задумано так глупо, что Месрину трибунал дает лишь полтора года тюрьмы. Время, проведенное за решеткой, парень проводит в обучении гангстерскому ремеслу: общается со старшими коллегами, налаживает связи в преступном мире. Выйдя на свободу, уезжает из Франции на Пальма-де-Мальорку. Опять попадает в тюрьму за попытку ограбления, на этот раз – в испанскую, освобождается, открывает ресторан, который быстро прогорает. И Месрин, окрепший, заматеревший, пускается во все тяжкие. «Громит» ювелирную лавку, гостиницу, бутик модной одежды… Почувствовав, что по его следу идет французская полиция, улетает в Америку. В Канаде устраивается личным водителем к Жоржу Делорье, процветающему квебекскому предпринимателю. Пытается выкрасть его с целью выкупа, но и тут незадача: операция срывается. Тогда Месрин бежит в Штаты, убив с целью ограбления пожилую канадку. В штате Арканзас его задерживает американская полиция. Экстрадиция в Канаду, где Месрин в розыске, и суд. В результате: десять лет тюрьмы за организацию похищения Делорье. Бегство из тюрьмы, опять посадка, и вновь бегство…

Страницы истории

В этой веренице преступных «подвигов» француза не было бы ничего интересного, если бы не тот факт, что в ходе вышеперечисленных авантюр был сформирован несгибаемый характер бандита. Месрин с минимумом сообщников был способен «бомбить» по два банка в день. В Квебеке его прозвали «человеком со ста лицами» – Месрин с легкостью изменял свою внешность, и «авианосцем» – бандит был буквально обвешан оружием: носил при себе целый арсенал! После гастролей в Венесуэле Жак вернулся во Францию и приступил к любимому делу: ограблению банков.

8 марта 1973 года его арестовали. 6 июня 1973 года Месрина привезли в парижский Дворец правосудия, где по пути в зал трибунала Жак попросился в туалет, там в кабинке за сливным бачком был приклеен скотчем пистолет. Все остальное – дело техники. Выступая перед судьями с оправдательным словом, Месрин взял одного из них в заложники и был таков. Подельники подогнали к набережной Сены машину, и злодей сбежал из города на заранее подготовленный схрон.

Месрин стал чемпионом побегов. Приговоренный к двадцати годам заключения, бежал даже из парижской «Ла Санте», тюрьмы особого режима. А пока сидел на нарах, времени зря не терял: писал книгу мемуаров. Назвал ее «Смертельный инстинкт». Один из приятелей бандита тайно вывез рукопись в издательство «Фламмарион», и книга враз стала бестселлером. Уже тогда полицейские обратили внимание на то, что Месрин, рассказывающий о себе с восторгом приписывает собственной персоне преступления, которых не совершал. Парадокс: другие преступники отказываются от очевидно совершенного ими, а Жак, захлебываясь, хвалится содеянным, ничуть не боясь наказания. Почему?

Месрин вскоре дал ответ на это.

В «Ла Санте» гангстер налево и направо рассказывал, что он вскоре убежит из тюрьмы. Охранники не придавали этим обещаниям большого значения: в неприступной тюрьме был совершен ранее только один побег, в 1927 году, когда заключенного Леона Доде выпустили по поддельному указу об его освобождении. Но Месрин и в самом деле сбежал 8 мая 1978 года. Подкупленный им сотрудник службы безопасности пронес в камеру оружие, Жак и два его сокамерника связали охранников, и переоделись в их форму. После «маскарада» воспользовались веревкой с крюком и, перебравшись через стену, скрылись в остановленном ими на улице автомобиле. Правда, один из сокамерников Месрина – Карман Ривз – был убит, когда охрана открыла по беглецам огонь, но другой – Франсуа Бесс – успешно ушел вместе с Жаком и стал подельником при его новых ограблениях.

Месрин «гастролирует» по Европе: Италия, Великобритания, Бельгия… «Колет» банки и ювелирные бутики, приторговывает оружием, сорит деньгами в лучших ресторанах и светских клубах. И встречается с журналистами, которым с гордостью рассказывает, что убил почти сорок человек. Как ему удается уходить от полиции? Где он добывает новые паспорта, водительские права и другие документы? Или гангстеру кто-то помогал во властных инстанциях, или у бандита были контакты с левацким террористическим подпольем, столь активным в Европе 60—70-х?.. Тем более что Месрин представляется журналистам как «борец с капитализмом» и «убежденный противник системы подавления». Внимательно следит за публикациями о своих «подвигах», если репортеры ошибаются в именах и фактах, не ленится писать или даже звонить в редакцию и требовать поправок. Но роли «современного Робина Гуда» у гангстера все равно не получилось сыграть.

В сентябре 1979 года корреспондент Жак Тиллье попробовал взять эксклюзивное интервью у Месрина для правого еженедельника «Минют», близкого к «Национальному фронту» Жана-Мари Ле Пена (по некоторым источникам, гангстер запросил за это интервью 400 тысяч франков). Однако гангстер сразу заподозрил неладное, когда узнал по воровским источникам, что прежде Тиллье был сотрудником спецслужб. И тут я перехожу к рассказу Жака Тиллье на больничной койке. Мне удалось увидеть это интервью, записанное для утренней программы парижского телевидения.

Месрин назначил мне местом встречи лес под Парижем. Я приехал, не имея при себе никаких записывающих устройств, никаких микрофонов. Однако Месрин, обыскав меня в машине, почему-то заявил, что я «осведомитель и предатель». После чего он и его сообщник Шарли Боэр отвели меня в пещеру, где единственным освещением была зажигалка. Заставили раздеться и связали мне ноги моим же ремнем. Месрин принялся избивать меня и оскорблять. После чего трижды выстрелил из револьвера. Поначалу – в лицо, ранив в ухо: «Чтобы ты перестал нести чушь», потом – в руку: «Чтобы ты перестал писать чушь», и в конце – в ногу: «Для удовольствия». Месрин сфотографировал меня, голого и окровавленного, и оставил умирать в одиночестве… Он не поленился написать и разослать письма в разные издания, в том числе – и в «Минют». Написал: «Я преступник, но не позволю, чтобы обо мне клеветали… Я не хотел убивать журналиста, а хотел лишь наказать…» Не верьте ни единому его слову, Месрин – кровавый грабитель и убийца, никаких благородных целей не преследует.

21 июня 1979 года Месрин похищает миллионера Анри Лельевра, за жизнь которого требует шесть миллионов франков. Родственники предпринимателя соглашаются и идут на выкуп. После этой акции Месрина объявляют «врагом государства номер один». Тот же откровенно куражится. Впрочем, с ним считаются полицейские, которые, казалось бы, должны были бы его ненавидеть. Бандит способен поразить сыщиков. Когда его застают врасплох на очередной тайной квартире, он просит несколько минут до ареста у комиссара, чтобы угостить его шампанским и сигарой, а в это время идет побриться и тщательно, красиво одеться. Он – эстет, этот «враг государства»! Криминальная романтика для него важнее денег. Правда, при попытке сопротивления во время ограбления он способен расстреливать на месте.

Нейтрализация Месрина – любой ценой! – стала главной задачей Пятой республики. Лучшие специалисты правоохранительных органов брошены на охоту на несостоявшегося Робина Гуда. Осенью 1979 года удалось выяснить, где скрывается грабитель. 31 октября у его дома было установлено полицейское наблюдение. 2 ноября Месрин вышел из квартиры в сопровождении красивой девушки – быстро установили, что это Сильви Жанжак, его новая подружка, и направился к припаркованному на улице автомобилю. У Порт-де-Клиньянкур, на выезде из Парижа, БМВ Месрина остановил грузовик, в кузове которого прятались полицейские. Девятнадцать пуль выпустили по лобовому стеклу машины гангстера, пятнадцать из них достигли цели.

Жака Месрина убили на месте. Президент республики Валери Жискар д`Эстен торжествовал, направил министру внутренних дел Кристиану Бонне поздравление с успешным завершением операции. Но тот оказался в замешательстве, ведь едва не убили, тяжело ранив, мадмуазель Жанжак. За что? Она не была соучастницей преступлений, не помогала Месрину – просто являлась одной из его любовниц. Разве это криминал? Разве за это наказывают таким образом? Пресса написала о «полицейском произволе»… А для тех, кто следил за похождениями Месрина, как следят за развитием сюжета комиксов или сериала, гибель бандита под градом пуль стала настоящим романтическим подарком.

Через многие десятилетия после смерти Жака Месрина об авторе «Смертельного инстинкта» в самых разных странах продолжают писать монографии, слагать песни и снимать картины. Мне кажется, о более громкой славе он даже и не мечтал.

Заметки на полях

Сегодня его называют «первым поэтом Франции». Это справедливо: Франсуа Вийон после поколений вагантов, трубадуров и труверов стал первым французским поэтом в современном понимании литературы. Однако он был и одним из известнейших преступников своей эпохи, классическим злодеем, неоднократно приговоренным к виселице и каждый раз избегавшим встречи с Костлявой.

Я – Франсуа, чему не рад,

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

Все, что мы знаем сегодня о Вийоне, исходит из двух источников: из его поэтических творений и из судебных протоколов. Франсуа де Монкорбье появился на свет в 1431 году и осиротел в восемь лет. Шустрого мальчика взял на воспитание священник Гийом Вийон, который и дал ему свою фамилию. Обо всем остальном, кроме стихов, мы можем судить по казенным полицейским документам. Если им верить, Вийон – профессиональный уголовник, причем – рецидивист. Утверждения же некоторых исследователей о том, что Франсуа Вийон был одним из вожаков парижского Двора чудес, не имеют конкретных подтвержденй.

Еще школяром в Сорбонне, Парижском университете, где Франсуа стал магистром искусства, а потом учился на факультете права, он больше интересовался драками и пирушками с друзьями, нежели гранитом науки. После убийства священника в 1455 году прямо на паперти храма, у всех на глазах, Вийон вынужден был бежать из Парижа. Примкнул к одной из многочисленных банд, гулявших по Франции, разоренной войной с англичанами. Научился ловко воровать… И в конце концов попался! После ограбления монаха-августинца его, с учетом накопленных обвинений, приговорили к повешению. Именно тогда, в тюремной камере, он и написал свое завещание (надо отметить, что стихи с таким названием Вийон будет сочинять не один раз):

Я знаю, что вельможа и бродяга,

Святой отец и пьяница поэт,

Безумец и мудрец, познавший благо

И вечной истины спокойный свет,

И щеголь, что как кукла разодет,

И дамы нет красивее, поверьте,

Будь в ценных жемчугах они иль нет,

Никто из них не скроется от смерти…

Скосила и лежат белее мела,

Нос длинный заострился, как игла,

Распухла шея, и размякло тело.

Красавица, нежна, чиста, светла,

Ты в холе и довольстве век жила,

Скажи, таков ли твой ужасный жребий

Кормить собой червей, истлеть дотла?

Да, иль живой уйти, растаять в небе[44].

Вийон был из породы везунчиков. То ли судьба выручала – король и другие особы голубой крови по разным причинам не раз отменяли приговор о казни поэта-рецидивиста, то ли выручали литературный талант и умение красиво говорить, рассуждая о смысле бытия. Но в 1463 году Франсуа оказывается участником уличной драки, в которой убивают папского нотариуса, и вновь попадает на скамью подсудимых. После череды пыток его приговаривают к смерти на виселице. Ожидая казни, Вийон пишет знаменитую «Балладу повешенных», известную также как «Эпитафия Вийона»:

Вот мы висим печальной чередой,

Над нами воронья глумится стая,

Плоть мертвую на части раздирая,

Рвут бороды, пьют гной из наших глаз…

Не смейтесь, на повешенных взирая,

А помолитесь Господу за нас![45]

Но и в этот раз Вийон чудесным образом избежал смерти. Дальнейшие следы первого лирика Франции теряются. Много раз обманывавший Костлявую, он, видимо, умер своей смертью. И стал известным на века после того, как напечатали в 1489 году его сборник стихов:

От жажды умираю над ручьем.

Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошел, везде мой дом,

Чужбина мне – страна моя родная.

Я знаю все, я ничего не знаю.

Мне из людей всего понятней тот,

Кто лебедицу вороном зовет.

Я сомневаюсь в явном, верю чуду.

Нагой, как червь, пышней я Всех господ.

Я всеми принят, изгнан отовсюду…[46]

Глава 22

Маньяки: «Я бы мог легко убить пятьсот мальчиков…»

Кто они? Психически больные люди или чудовищные монстры? Почему среди маньяков, прежде всего – сексуальных, только мужчины (что, в принципе, неверно, известны и женщины-маньячки)?

Не решаюсь даже пытаться отвечать на эти продолжающие оставаться злободневными и не конца решеными вопросами. Оставляю эту привилегию специалистам – психологам, психиатрам, медикам, судебным следователям… Я же лишь кратко представлю некоторых из этих уродливых и чаще всего психически больных порождений рода человеческого. Пусть подобных им вообще не будет на Земле!

Джон Уэйн Гейси

Известен в США как «Убийца-клоун».

В детстве страдал от отцовского алкоголизма. В девять лет стал жертвой педофила. В юности работал в морге, видел, как вскрывают и бальзамируют трупы. Несколько раз ему сделали выговор, потому что он спал в гробах. Однажды – как засвидетельствовали очевидцы – открыл гроб, там находилось тело умершего подростка, раздел его и начал ласкать мертвого.

До первого ареста в 1968 году (за изнасилование подростка) слыл примерным семьянином. В тюрьме вместо десяти лет провел всего восемнадцать месяцев и был выпущен за примерное поведение. В 1975 году Джон узнает о клоунском клубе под названием «Веселый джокер». Члены этого клуба выступали на различных мероприятиях: приходили к детям в больницы и веселили их, приезжали забавлять публику на воскресные ярмарки. Стал в костюме клоуна участвовать во всевозможных подобных праздниках и Гейси. С 1972 по 1978 годы задушил насмерть тридцать три человека, со многими из которых знакомился в костюме клоуна. По вечерам ездил на своем авто по увеселительным заведениям, подыскивая сексуального партнера. Затем очаровывал его, привозил к себе домой – и подолгу пытал, насиловал. Пытки сопровождались чтением для умирающего отрывков из Библии. Жертв хоронил в подвале дома или топил их в реке неподалеку.

Казнен 10 мая 1994 года. Многие считают, что Гейси стал прототипом клоуна Пеннивайза из романа Стивена Кинга «Оно». Был активным членом Демократической партии США.

Андрей Чикатило

Какая жуткая «говорящая» фамилия! Самый известный из серийных убийц Советского Союза, впрочем, мне кажется, что во многом это «заслуга» масс-медиа. В 1978–1990 годах этот ростовский потрошитель совершил пятьдесят три доказанных убийства на территории Ростовской области. Сам маньяк утверждал, что он – автор пятидесяти шести убийств. А вот оперативные данные свидетельствуют о шестидесяти пяти.

Его жертвами становились чаще всего молодые люди обоих полов и дети. Причем убивал он не только по причине сексуальной невоздержанности (по некоторым данным, он был импотентом), а просто потому, что был садистом. Долгое время ловко уходил от следствия. Первые преступления Чикатило совершил, работая в школе. Именно тогда он начал испытывать извращенное влечение к своим ученикам.

Еще в детстве, в пору немецкой оккупации, у него появился главный комплекс всей жизни – страх быть съеденным. Именно такая участь, по словам матери Андрея, постигла его старшего брата Степана, которого похитили и съели обезумевшие от голода соседи. «Всю жизнь об меня ноги вытирали, не считали меня за человека, везде!» – пожалуется Чикатило много лет спустя.

Первое убийство Андрей Чикатило совершил в 1978 году. Переехав в Шахты, Чикатило на тайно скопленные полторы тысячи рублей купил в пригороде полуразвалившийся домик-мазанку, куда водил девушек легкого поведения и встреченных им одиноких детей. В это жилище 22 декабря он заманил восьмилетнюю девочку. Как только доверчивый ребенок зашел внутрь помещения, маньяк повалил жертву на кровать и принялся срывать с нее одежду. Девочка громко закричала и попыталась отбиться, чем еще сильнее раззадорила Чикатило. Испытав сексуальное удовлетворение, маньяк несколько раз ударил школьницу в живот ножом, а затем задушил. Надругавшись над телом, он вынес его из домика и сбросил в реку Грушевку.

Вскоре была и новая жертва – семнадцатилетняя учащаяся ПТУ. Ее ждала страшная смерть. Чикатило откусил жертве соски и забил ей рот грязью так, что она задохнулась. Он одержимо искал своих жертв на железнодорожных станциях, остановках, в электричках и автобусах…

Расправляясь с жертвами, Чикатило давал волю своим больным фантазиям. Использовал лезвие ножа как фаллоимитатор – вонзал его в тело жертвы и совершал движения, характерные для полового акта. Но самым важным для убийцы было выколоть своим жертвам глаза. Чикатило где-то вычитал, что на сетчатках погибших может запечатлеться его портрет, чего он очень опасался. Половые органы у жертв он вырезал для того, чтобы съесть, – маньяк считал, что это улучшает потенцию.

По делу о Ростовском потрошителе, к сожалению, был ошибочно расстрелян один человек. Сам же Чикатило был схвачен в результате сложной операции МВД и КГБ СССР в ноябре 1990 года. По приговору суда расстрелян 14 февраля 1994 года.

Джеффри Лайонел Дамер

Один из самых жестоких серийных убийц в истории США. Во время обучения в школе у него появилось странное увлечение. Он собирал трупы или части тел мертвых животных и хранил их дома в бутылках с формальдегидом, который брал у отца, а на заднем дворе устроил кладбище животных.

Первое убийство совершил в восемнадцать лет, когда пригласил к себе домой юного автостопщика. Тело его расчленил и разбросал по лесу, а голову завернул в пластиковую пленку и положил в холодильник. В течение тринадцати лет – с 1978 года по 1991 год – этот маньяк, защитивший докторскую диссертацию по химии, убил семнадцать молодых мужчин и подростков. Находил своих жертв в барах (часто это был клуб «219» в Милуоки) и предлагал им за деньги позировать для него, якобы художника, в обнаженном виде. Когда те, согласившись, приезжали к нему домой, Дамер накачивал их наркотиками, занимался с ними сексом, а затем душил. Продолжал заниматься сексом уже с мертвыми, расчленял их, а некоторые части тел употреблял в пищу. Любил еще живому человеку сверлить отверстие в голове электродрелью. В общем, рафинированный садист доктор Ганнибал Лектер тут отдыхает…

Был арестован совершенно случайно. Когда полицейский открыл холодильник в его квартире, воскликнул: «Боже правый! Да тут окровавленная человеческая голова! Проклятый сукин сын!» Также полиция обнаружила в квартире Дамера бочку из-под бензина, заполненную кислотой, в которой лежали останки человеческих тел. А разложившиеся под действием кислоты кисти рук и гениталии хранились в сосуде в одном из кухонных шкафов рядом с черепами, руками и пальцами жертв. Были найдены также фотоснимки, на которых были запечатлены все пятнадцать убитых на различных стадиях «хирургического вмешательства». Маньяк приканчивал несчастных, разделывал их на части и растворял в кислоте. Убийца не только убивал, но и лакомился своими жертвами. Позже он рассказывал полиции, по какому рецепту жарил бицепсы одной из них себе к обеду. В его холодильнике полиция нашла гамбургеры со стейками из человеческого мяса.

28 ноября 1994 года Дамер был забит насмерть своим чернокожим сокамерником Кристофером Скарвером, отбывавшим срок за ограбление и убийство. Потом Скарвер признается следователю:

– Господь сказал мне сделать это.

Джавед Икбал

Его процветающим бизнесом были переработка стали и производство арматуры, но дело жизни этого миллионера было иным: он поставил перед собой цель – убить сто мальчиков – и добился ее. Он хотел стать злым волшебником, по воле которого – как он писал – «сто матерей заплакали бы».

Родившийся 8 октября 1956 года в пакистанском городе Лахор, Икбал с юных лет был человеком предприимчивым и удачливым, с богатым наследством. Но его интересовали не прибыли и доходы, а сексуальные амбиции и утверждение собственного «я». Как он сказал на суде:

– Если бы я захотел, я бы мог легко убить пятьсот мальчиков, и никто бы этого не заметил, просто я хотел убить именно сто. И убил…

Серийный убийца признается, что желание лишить другого человека жизни появилось у него еще в детстве. А после смерти матери, с которой он был очень близок, в нем проснулась ненависть ко всему миру. В сытой, откормленной стране – в Европе, в США или в Японии, – чтобы лишить человека жизни, нужно изощряться в замыслах и строить сложные стратагемы, а во вчерашней азиатской колонии жизнь ребенка не стоит и миски с рисом.

Икбал открыл зал игорных автоматов, куда обожали забегать, чтобы посмотреть, дети из бедных кварталов. Джавед умышленно разбрасывал по полу деньги и игровые жетоны и ждал, пока голодные мальчишки их подберут. Если это случалось, злодей обвинял их в воровстве, грозился вызвать полицию и уводил в заднюю комнату, где сначала угощал сладостями, а затем насиловал. Если «провинившийся» ему нравился, забирал его с собой в загородный дом. Там опять насиловал, а потом душил цепью или полиэтиленовым пакетом.

Серийные убийцы, как правило, действуют в одиночку, но у пакистанца были помощники. Целых трое. Икбал понимал: без стороннего содействия личного плана с сотней убитых мальчиков ему не выполнить. Поэтому на него работали подельники такого же возраста, что и его жертвы: семнадцатилетний Сайд Ахмед, пятнадцатилетний Мамад Надим и тринадцатилетний Мамед Сабир. Они «подгоняли» двуногую дичь в его ловушки.

«Сегодня ко мне приходил сосед и жаловался на странный запах, который идет от моего участка. Да, кислота и куски тел, которые в ней растворяются, пахнут. Иногда я думаю, что проще было бы просто скидывать их в реку без химической обработки. Я еще подумаю об этом, кислота очень удобна и дешева. Растворение одного трупа стоит мне 2,4 доллара», – напишет Икбал в своем дневнике, от чтения которого кровь в жилах стынет.

Сомневаться в том, что это правда, не приходится. Полицейские нашли на территории при вилле промышленника цистерны с соляной кислотой, в некоторых из них еще сохранились фрагменты человеческих тел.

Продолжаем чтение.

«22 февраля 1999 года. Сегодня привезли еще одного доверчивого болвана, который захотел покушать щербет. Я изнасиловал его, задушил, а после разделал. Я думал о том, что человеческое тело похоже на свиную тушу. У меня заканчивается кислота, надо будет заказать».

Икбал описывает свои преступления устало и банально, словно рассказывает о приготовлении пищи. И этот ужас длился годы… Пока сам маньяк не остановился. Джавед Икбал сделал это потому, что желал … быть пойманным! Ему, маленькому, невзрачному человечку, скрывающему глаза за толстыми стеклами очков, страсть как хотелось геростратовой славы. Так и случилось. Убийца ста мальчиков написал два письма, в которых признавался во всех преступлениях, многие из которых не были даже зафиксированы полицией – так государству было наплевать на маленьких бродяжек. Одно письмо – в полицию, второе – журналистам «Дэйли Джанг», влиятельной газеты на урду в Карачи. После этого оставил для следователей записку в своем особняке.

«Я специально не убрал следы своих преступлений, чтобы вы мне поверили, сам же я намерен утопиться в Рави».

Полицейские обследовали с помощью сетей русло не столь полноводной Рави, но тела миллионера там не обнаружили. Зато нашли на его вилле разделочную доску со следами крови, фотографии жертв и бочки с кислотой. Вскоре маньяк сам явился в редакцию «Дэйли Джанг» и продекларировал журналистам, что полицейским не доверяет. Икбал был уверен, что они убьют его при задержании. Маньяк и в самом деле был достоин лютой смерти. Неспроста судьи растерялись: им еще не приходилось иметь дело со столь жестоким убийцей. И не удивительно, что в СМИ сообщения о приговоре Икбалу разнятся. Некоторые издания даже написали, будто пакистанца приговорили к той смерти, на которую он обрекал свои жертвы: сначала удушили цепью, потом разрубили тело на сто частей и растворили эти останки в соляной кислоте. Причем – на глазах родителей погибших детей.

Миф… На самом деле Джавед Икбал вынесения приговора дожидаться не стал. 8 октября 2001 в возрасте сорока пяти лет принял яд и умер безболезненной смертью. Оставил записку: «Я ненавижу этот мир и не жалею о том, что сделал… Надеюсь, что всемилостивый Аллах простит меня».

Теодор Роберт Банди

Родился в приюте для матерей-одиночек, отца своего не знал. Американский серийный маньяк, известный под прозвищем «Нейлоновый убийца». Всегда был одет с иголочки, был со всеми приветлив – отсюда и прозвище. Но под маской джентльмена скрывался жестокий зверь.

С 1974 по 1978 годы похитил и убил тридцать девушек и девочек. Точное число его жертв неизвестно.

Обычно Банди знакомился со своими жертвами в общественных местах, симулируя инвалидность – мог даже быть в кресле-каталке – или травму, в расчете на жалость, а порой выдавая себя за представителя власти. Затем похищал, подвергал пыткам, насиловал и убивал в уединенном месте. Иногда он врывался в дом жертвы, избивал дубинкой, насиловал и душил. После убийства похищенных девушек он снова их неоднократно насиловал, затем расчленял. Головы как минимум двенадцати своих жертв отпилил ручной пилой и хранил в квартире как сувениры. Занимался и каннибализмом.

Был необычайно организованным и расчетливым. Использовал свои обширные знания методов криминалистики, чтобы оставаться вне поля зрения властей. Мешала следователям и его редкая особенность внешности – на разных фотографиях он выглядел по-разному; полиция утверждала, будто показывать фотографии Банди потенциальным свидетелям было бесполезно. Судья Стюарт Хэнсон-младший, говорил о нем так:

– Разные выражения лица так меняли его внешность, что были моменты, когда ты не был уверен, что смотришь на одного и того же человека.

Свою единственную особую примету, родинку на шее, Банди скрывал за воротниками водолазок и свитеров.

Казнен на электрическом стуле в январе 1989 года.

Заметки на полях

Что общего у оранжевой формы и полосатой, кроме того, что одежду таких цветов носят или носили заключенные в Соединенных Штатах?

Дело в том, что комбинезоны и рубахи такого цвета имеют чисто практическую ценность: человека в такой одежде видно в любой толпе. Кроме того, цвет формы заключенного – это и средство его идентификации. Так, если на осужденном красный комбинезон, персонал тюрьмы сразу понимает: этот человек склонен к насилию, обладает буйным характером. Бывают в тюрьмах Америки и формы других цветов, скажем – хаки. В разных штатах используют формы разных расцветок для разных целей. Например, в оранжевую форму осужденных облачают во время перевозок, а внутри тюрьмы используются джинсы с оранжевым штампом Inmate, что означает Заключенный. Плюс еще синяя майка.

А классической одеждой по-прежнему считается полосатая. Во-первых, такая одежда облегчает поимку сбежавшего – местные жители, увидев беглеца, сразу понимают, кто это. Во-вторых, необходимость носить необычную и одинаковую для всех одежду оказывает определенное психологическое влияние, подавляя волю и отделяя заключенных от свободных людей.

История полосатой одежды скрывается в Средневековье и полна смертей и религиозного фанатизма.

Есть версия, что такая расцветка одежды пошла от вольного толкования библейской цитаты: «Не надевай на себя одежды двойной». Видимо, за этим скрывалась у людей в прошлом боязнь маскировки, двойственности, бесформенности… Полосатая одежда издавна считалась в странах Европы унизительной и даже позорной. В полосатое одевались палачи, проститутки, циркачи, шуты и прокаженные. Такая одежда была и опознавательным знаком бастардов – незаконнорожденных детей. Истории гонений на полосатую ткань посвящена целая книга французского историка Мишеля Пастуро, она так и называется – «Дьявольская одежда: история полосок и полосатой ткани». Дьявольская сущность полоски распространялась и на животных: тигров, котов, гиен, змей. Всех их считали исчадиями ада. Досталось даже зебре.

С конца XVIII столетия после революции во Франции полоска перестала восприниматься как табу. Более того – вспомните полосатый флаг Соединенных Штатов. Но страх общества перед полосками выразился в появлении полосатой формы для заключенных. Это произошло в США в XIX веке в связи с возникновением двух тюремных систем. Пенсильванская система была придумана квакерами и принуждала заключенных жить и работать в одиночных камерах. Обернская система организовала специальные мануфактуры, разрешила заключенным работать коллективно в течение дня при ношении обязательной для всех полосатой формы.

Такая форма одежды просуществовала около века. Последними, кто носили полосатую одежду (если не считать узников концлагерей нацистской Германии), были британцы. Женщины до 1971 года, а мужчины до 1991 года носили на берегах туманного Альбиона платья и рубашки в белую и синюю полоски. Сегодня в Европе у вновь поступившего за решетку отбирается вся его верхняя одежда, а взамен выдается казенная, приобретенная в «секонд-хэнде», или одежда с воли, но только попроще. Все скромненько, все справедливо… Такими я увидел лет десять назад и аккуратных заключенных в швейцарской тюрьме под городом Невшатель, где однажды делал репортаж.

В России отбывающие наказание обязаны носить типовую одежду с нагрудными знаками. Согласно выводу Верховного суда России, это обусловлено необходимостью поддержания установленного порядка отбывания наказания и никак не может расцениваться как нечто унижающее человеческое достоинство осужденных.

Продолжение чудовишного списка.

Гэри Риджуэй

«Убийца с Грин-Ривер» в 80—90-х годах прошлого века задушил по меньшей мере семьдесят одну женщину. Многим жертвам, тела которых были утоплены в Зеленой реке, засовывал во влагалище камень, эта деталь сыграет важную роль при раскрытии преступления.

Полиция собирала улики, а трупы в Зеленой реке продолжали находить с удивительным постоянством. Было установлено, что почти все девушки «работали» на одной и той же улице, Си Тэк-стрит, там в любое время дня и ночи можно было «снять» проститутку. Потребовалось много лет, чтобы поймать маньяка. В 2000 году, когда опыты по исследованию ДНК резко продвинулись вперед, в штате Вашингтон была создана лаборатория по исследованию генетических материалов. Там-то ученые-генетики и решили поработать с некоторыми образцами из нераскрытых полицией давнишних дел. Ученые взяли образцы спермы, которые чудом были обнаружены в телах самых первых жертв «Убийцы с Зеленой реки».

Риджуэй специально сбрасывал трупы в реку, дабы смыть все возможные улики, однако следы все-таки остались. Благодаря тому самому камешку, который маньяк засовывал во влагалище жертвам. Именно он и не позволил вытечь сперме Риджуэя. Таким образом эксперты сумели взять образцы ДНК, которые ждали своего часа почти двадцать лет. И совершенно неожиданно те, старые, образцы ДНК совпали с другими, взятыми у потенциального подозреваемого десятью годами позже совершенных убийств. ДНК Риджуэя почти на сто процентов совпало с ДНК спермы, обнаруженной в самых первых трупах на Зеленой реке. Было проведено еще несколько экспертиз, и у правоохранительных органов появилась возможность предъявить Риджуэю обвинение в семи убийствах.

30 ноября 2001 года маньяка задержали. Все последующее было делом следовательской техники. В 2003 году серийный убийца признал все свои преступления, и за это вместо смертного приговора был приговорен к сорока восьми (!) пожизненным срокам. Первый из них он отбывает сейчас, и вряд ли у него, как в компьютерной игре, есть в запасе еще сорок семь жизней.

Дарбар Сингх

Это был военный, как в песне, «красивый, здоровенный». И еще – маньяк.

Капитан Дарбар Сингх служил в секретной группе индийского спецназа. Обучен был взрывать вражеские коммуникации, брать «языков», ликвидировать лазутчиков и сеять панику в глубоком тылу противника. Однако вместо того, чтобы побеждать в рукопашных единоборствах, он, инструктор-скорохват, предпочитал сеять ужас среди детей города Капуртхала, на севере Индии, где была расквартирована воинская часть парашютистов. За период с 1977 по 1979 год мастер силовых единоборств сумел изнасиловать десять детей в возрасте от пяти до одиннадцати лет.

Действовал по-солдатски просто, без особого воображения, но эффективно. После службы в воинской части Сингх, будучи при мундире, садился на велосипед и ехал в Капуртхалу, внимательно смотря по сторонам. Как только замечал у края дороги одинокого ребенка, желательно из бедной семьи – останавливался и предлагал ириски, которые доставал из кармана кителя. Пока ребенок наслаждался дешевыми конфетками, Сингх рассказывал малышу об «удивительно красивом доме», где его ждут «настоящие шоколадки». Предлагал прокатиться вместе с ним на багажнике его велосипеда. И надо сказать, что мало кто из детей рабочих-гастарбайтеров из южных районов Индии отказывался. Да и сама военная униформа «ласкового дяди» настраивала на доверие и доброжелательность.

«Шоколадки» у парашютиста были, надо сказать, весьма своеобразные. Он принуждал детей к оральному и анальному сексу. После чего грозил:

– Если расскажешь кому-либо, вырежу всю твою семью, а тебе отрежу голову!

Из десяти детей, ставших жертвами педофила, девять побоялись рассказать своим близким и полиции о произошедшей с ними трагедии, но десятилетний Абхишек все-таки решился. Он вспомнил: его мучитель носил военный мундир, а в доме насильника жил огромный попугай. Это была зацепка!

Полицейские только собрались выяснить, кто из офицеров в трех расквартированных вокруг Капуртхалы частей содержит в доме живописную птицу, как в 1979 году действия педофила резко прекратились. Внезапно. Следователи, впрочем, вовсе не собирались списывать дело о серийных изнасилованиях в архив. Они в ходе расследования вышли на Сингха, который обожал хвастаться перед коллегами своим говорящим попугаем. При первом же визите полиции бравый капитан поспешил отречься от «клеветы какого-то малолетнего бродяжки», но после обыска, произведенного рядом с клеткой попугая, описанного маленькой жертвой, вынужден был сдаться. Тем более, что педофил сохранял некоторые отобранные им у детей предметы одежды, наверное, чтобы пробуждать приятные ему садистские воспоминания. Этих улик было достаточно, чтобы передать дело в суд…

Но почему Сингх прекратил свои грязные «подвиги»? Оказывается, незадолго до разоблачения мастер рукопашного боя получил во время спарринга с партнером травму позвоночника, вызвавшую у него импотенцию. Сей факт отнюдь не разжалобил судей, Дарбара Сингха приговорили к тридцати годам лишения свободы. Но, к счастью для него, и в Индии строгость приговора компенсируется необязательностью его исполнения. В 2004 году экс-парашютиста с учетом его героического воинского прошлого и примерного поведения в тюрьме выпустили на свободу. Сыграла свою роль и медицинская справка, подтверждавшая его полную импотенцию. Власти решили: вчерашний маньяк не опасен для детей – и горько ошиблись.

В том же году Индия содрогнулась от серии убийств детей – от пяти до одиннадцати лет. Этот ужас продолжался до 2008 года.

Смерти каждого из малышей предшествовало его изнасилование. Анальное. Преступник совершал этот акт совершенно диким способом: при помощи зачехленного ножа индийского десантника. Это удалось определить по микрочастицам, оставшимся на ранах убитых детишек. Двадцать четыре жертвы! Обычно их трупы находили на обочине у моста близ трассы Райа – Хадур неподалеку от Джалахандара.

Ясность в следствии появилась только после того, как сыщики обратились за помощью к эспертам, способным моделировать преступное поведение. Те пришли к выводу, что маньяк, скорее всего, импотент, имеющий военное прошлое. Детей же погибших объединяет только одно: они – из нищих семей рабочих-гастарбайтеров.

А что, если убийца – это вчерашний педофил Сингх? Ведь мальчик Абхишек, выдавший своего мучителя, был как раз из семьи рабочих-мигрантов. Сингха взяли под скрытое наблюдение, и недели не прошло, как маньяка поймали с поличным. Очередной жертвы удалось избежать. Капитана застали с девятилетним мальчиком, похищенным в квартале трущоб Джалахандара. Сингх вез его с ножом у горла на место предстоящей казни.

Но казнили самого насильника. Через четыре дня после ареста серийный убийца Дарбар Сингх был приговорен к смертной казни через повешение.

Генри Ли Лукас

Преступления совершал с сообщником Оттисом Тулом. Признался в убийстве более ста человек, десятках грабежей, поджогов, угонов машин, изнасилований. Преступления Лукаса считаются одними из самых жестоких и отвратительных в истории мировой криминалистики.

Свою кровавую «деятельность» этот монстр начал, размозжив голову собственной матери, которая занималась проституцией и порой заставляла маленького сына участвовать в ее сексуальных оргиях. Вместе с Оттисом Тулом Лукас разработал свой «фирменный метод» совершения преступлений: путешествуя по Америке, они жертву заманивали, связывали и насиловали, затем убивали, иногда совокупляясь с трупом. После этого тело свежевали, расчленяли и не спеша жарили к обеду или ужину. Неиспользованные останки закапывали подальше от места убийства. Негодяи были предусмотрительны: в качестве жертв они выбирали в основном тех людей, про которых точно знали, что они собираются отправиться в другой штат, и, соответственно, некоторое время их не будут искать. В основном, это были автостопщики, иммигранты и проститутки.

Лукаса арестовали не за убийства, а за незаконное хранение оружия. Однако, попав в полицию, он сознался в содеянном. В 1998 году Лукас был приговорен в Техасе к смерти, однако Джордж Буш-младший, тогдашний губернатор штата, ради политической рекламы отменил казнь. Маньяк был приговорен к пожизненному заключению. Умер в тюрьме от сердечного приступа 13 марта 2001 года.

Лун Чжиминь

Этот крестьянин из провинции Шэньси был до невозможности бережливым. Вряд ли он знал об одном из девизов соседнего Советского Союза при Никите Хрущеве: «Береги трудовую копейку!», но берег буквально каждую нитку и пуговицу, оказывающуюся в его хозяйстве. Тем более что способ обогащения у бывшего хунвэйбина был отработан на славу.

Лун заманивал к себе батраков, чаще всего – нищих крестьян из соседних деревень, и предлагал помочь ему собрать урожай репы или вырыть выгребную яму. Когда человек наклонялся во время работы, Лун наносил ему удар по затылку обухом топора или лопатой. Иногда протыкал горло несчастному остро заточенной деревянной палкой. Стараясь избежать свидетелей, делал это обычно в сумерках: его жена, Ян Шуся, подсвечивала мужу фонарем, чтобы было сподручней убивать. Так Лун уничтожил сорок восемь человек.

Иногда Лун проявлял нечто вроде гуманности к своим жертвам. Прежде чем убить их, давал им возможность заняться сексом с его женой-инвалидом, к которой он давно не испытывал никаких чувств. Если человек хотел откупиться, убийца заставлял его составить долговую расписку, после чего все равно убивал. Впрочем, несметных богатств преступления Луну не принесли. За годы своих кровавых «подвигов» он заработал всего 573 юаня – что-то около 195 долларов. Зато Лун сохранял одежду и обувь своих жертв. Рубашки и штаны Ян Шуся тщательно отстирывала, и ее муж их еще долго носил. Особо он ценил волосы, которые срезал с голов убитых, Лун продавал их на рынке в соседней деревне (потом волосы шли для набивки матрасов). Трупы же закапывал в выгребной яме, которую несчастные сами же и вырыли: бережно и аккуратно, слой за слоем, чтобы сэкономить к весне место для грядки под овощи.

Что чаще всего подводит людей? Глупость и жадность.

После убийства одного из односельчан Лун пошел к брату жертвы и предъявил ему долговую расписку пропавшего родственника. Крестьянину поведение незнакомца показалось подозрительным, тем более что уже на протяжении несколько дней велись поиски бесследно исчезнувшего человека. В общем, маньяка повязали и благополучно сдали в полицию. Психиатры признали Луна и Ян Шуся вменяемыми. На вопрос, зачем он убивал именно бедняков, Лун ответил:

– А как бы я заманил богатого к себе в хижину? Я мог обмануть только тех, у кого почти нет денег. В жизни нужно брать то, что можешь взять.

Бережливые убийцы были казнены в 1985 году.

Эйлин Кэрол Уорнос

Вопреки расхожему мнению, и женщины бывают маньяками. Есть эксперты, которые называют ее первой женщиной-маньяком в США. Они ошибаются. Ранее, на рубеже XVIII и XIX столетий, была Лавиния Фишер, массово убивавшая клиентов ее гостиницы и после поимки сунувшая голову в петлю с криком к толпе собравшихся зевак:

– Если у кого-то из вас есть сообщение для дьявола, я передам его.

С одиннадцати лет Уорнос начала заниматься сексом в школе в обмен на сигареты, наркотики и сладости. Она также вступала в половую связь с родным братом. Утверждала, будто дед-алкоголик насиловал и избивал ее, заставлял раздеваться перед ним. Во всяком случае в 1970 году в возрасте четырнадцати лет она забеременела, после того как ее изнасиловал шестидесятисемилетний приятель деда. Родила в приюте, ребенка отдали на усыновление. Эта проститутка вела беспорядочную сексуальную жизнь как с мужчинами, так и с женщинами.

У Эйлин был кумир – Мерлин Монро. Мысль о том, что та тоже когда-то была «гадким утенком», грела ее и вселяла надежду на лучшее будущее.

Зарабатывая на спиртное и наркотики собственным телом, Эйлин, ставшая лесбиянкой, возненавидела мужчин. Останавливала на провинциальных дорогах одиноких водителей и расстреливала их в упор. В 1989–1990 году в штате Флорида убила семерых мужчин. Как она объяснила потом следователям, все они хотели нанести ей травмы во время секса. Была арестована в 1991 году. Она была приговорена к смертной казни на электрическом стуле – причем шесть раз, но скончалась иначе.

9 октября 2002 года смертельная инъекция остановила сердце той, которую прозвали в прессе Ангелом смерти. Ее последними словами были:

– Благодарю общество за то, что переехало мою задницу.

Ян Синьхай

Родился на окраине города Чжумадянь в провинции Хэнань и был четвертым ребенком в крестьянской семье. Выросший в кромешной нищете, он в семнадцать лет отправился путешествовать по стране, перебиваясь случайными заработками. Дважды отсидел в колонии за воровство, в 1996 году попал в тюрьму за попытку изнасилования, освободился на два года раньше срока за примерное поведение. И после этого начал убивать.

За три года его жертвами стали шестьдесят семь человек. Ян проникал по ночам в крестьянские дома и убивал всех, кого там находил. Без разницы – стариков, женщин, детей… В качестве орудия убийства использовал топоры, молотки и совки. И каждый раз непременно надевал новую одежду и ботинки на несколько размеров больше, чтобы сбить с толку полицию. Орудия преступлений он зарывал, а одежду со следами крови выбрасывал в реку. Женщин – живых или мертвых, без разницы – насиловал. Их на его счету двадцать три.

В октябре 2002 года Ян убил мужчину и его шестилетнюю дочь при помощи садового совка, а его беременную жену изнасиловал, после чего попытался убить. Женщина получила тяжелые травмы головы, но выжила. Однако от пережитого шока она забыла обстоятельства произошедшего. После этого случая, а также за то, что он насиловал трупы своих жертв, китайская пресса дала преступнику кличку «Монстр».

Задержали насильника случайно.

Ян занервничал, повел себя неадекватно во время плановой полицейской проверки посетителей развлекательных заведений в Цачжоу в провинции Хэбэй, и это показалось стражам порядка подозрительным. Злодей почти сразу сознался во всех преступлениях, анализ ДНК подтвердил его виновность. Медицинское освидетельствование показало, что он совершенно вменяем. Врачи также обнаружили, что от одной из своих жертв Ян подцепил ВИЧ.

Изначально пресса изображала Яна асоциальным, озлобленным на общество и действующим из мести ему. На суде сам убийца эти домыслы опроверг:

– Убивая людей, я получал удовольствие. Это толкало меня на новые убийства. Мне все равно, заслуживали они смерти или нет. Меня это не волнует. Я не хочу быть частью общества, оно меня тоже не волнует.

В 2004 году Ян Синьхай был расстрелян по приговору трибунала.

Ричард Трентон Чейз

«Вампир из Сакраменто» – так его прозвали. Он пил кровь своих жертв, умывался ею и ел части тел и внутренние органы убитых.

В течение всего одного месяца в 1977 году на севере Калифорнии погубил семь человек. Он, выходец из богатой семьи англосаксов, был настолько дик, что полицейские и судьи не могли поверить, что он и есть тот страшный маньяк, которого разыскивали все службы безопасности Калифорнии.

– Подсудимый, что вы можете сказать о причинах, подтолкнувших вас к совершению шести отвратительных убийств? – сурово спросил судья, обращаясь к тщедушному человечку, когда его судили в первый раз.

– Все просто, ваша честь! – пожал тот плечами. – До убийства меня довели НЛО, действовавшие по приказу нацистов, которые, в свою очередь, мстили мне за то, что я еврей, вытатуировавший у себя на лбу звезду Давида.

Заметив растерянность судьи, двадцатилетний Ричард Трентон Чейз поспешил добавить:

– В том же, что я действительно убивал по приказу нацистских НЛО, убедиться нетрудно: пусть ФБР разместит на моем теле радары, способные уловить сигналы от звездолетов, и все станет на свои места!..

Наркоман, садист и некрофил, Чейз с детства ловил дворняжек, спускал у них кровь и пил ее. После того, как он отрезал правую грудь своей спящей матери и на ее глазах с радостным криком: «Я – вампир, мамочка!» сжевал сосок, Чейза определили на три года в психушку. Но это не помогло. После смерти матери парень вышел на свободу и развернулся на всю Калифорнию. После убийств – среди погибших было двое детей, которых он прикончил из винтовки выстрелами в задний проход, – занимался с трупами сексом.

Его поиски долго оставались безуспешными, пока Чейза случайно не опознала бывшая одноклассница. В 1979 году он был приговорен к смертной казни в газовой камере. Однако казнь не состоялась – Чейз покончил жизнь самоубийством 26 декабря 1980 года.

Александр Пичушкин

Его прозвали Битцевским маньяком. У него была мечта: убить шестьдесят четыре человека – столько, сколько клеточек на шахматной доске.

Пичушкин начал убивать людей в 1992 году. На это его подтолкнул проходивший в то время судебный процесс над самым знаменитым маньяком СССР Андреем Чикатило. Ростовский потрошитель стал кумиром Пичушкина. Пичушкин, еще в школе-интернате нередко применявший насилие к тем, кто младше и слабее его, собирал всю информацию о серийном убийце, носил такие же клетчатые рубашки, как Чикатило, дополняя образ армейскими ботинками… Но он мечтал превзойти своего кумира по количеству жертв.

В конце июля 1992 года Пичушкин заманил в московский Битцевский парк, неподалеку от которого жил, свою первую жертву – однокурсника по ПТУ Михаила. Задушил его нейлоновой веревкой и сбросил тело в колодец. Потом он скажет: «Битцевский лес предназначен для двух вещей – для убийства и любви».

Сливные сооружения в парке надолго превратятся в своеобразные тайники Пичушкина, куда он будет сбрасывать тела своих жертв. Из люков коллекторов трупы доплывали под землей до Курьяновских очистных сооружений. Работники их докладывали в милицию о трупах, но там и не думали шевелиться: были уверены, что это погибшие от несчастного случая бомжи и бродяги.

А в Москве, особенно на юго-западе столицы, началась паника. Слухи бродили самые невероятные. Кто-то утверждал, будто пропавшие в Битце люди были выкрадены «чеченской мафией» и вывезены в рабство на Кавказ. Кто-то вспоминал о незабвенном Мосгазе. В 60-х годах Владимир Ионесян, представлявшийся «сотрудником Мосгаза», стал первым советским серийным убийцей: на его счету пять жертв. Тогда это казалось безумно много… Пичушкин нападал на бродяг, алкоголиков, женщин. Поначалу сбрасывавший свою добычу в канализационный люк. Битцевский маньяк перешел на молоток. Скажет на следствии:

– Меня перестало удовлетворять то, что они исчезали. Мне нужно было больше эмоций. Мне нужно было видеть, как все наступало. В колодце я не видел смерти. А здесь от начала до конца я все делал самостоятельно.

Только за 2002 год маньяк лишил жизни 14 человек. Трупы даже не прятал. Начал вкладывать в смертельные раны палки или пустые бутылки, они станут людоедской распиской Пичушкина. Сам он скажет, что «через мозговое вещество очень громко выходил воздух» и лишний шум мог привлечь свидетелей. От некоторых из жертв убийцы остались только нижние челюсти: в парке охотилась стая диких собак, они и пожирали тела погибших. Милицию и это не настораживало, видимо, ее сотрудники полагали, что таков закон природы: кто-то охотится, а кто-то и служит дичью, которую поедают. По-своему это прокомментирует в ходе следствия сам маньяк:

– Вообще, они троих у меня подъели… Эти собаки – людоеды. Они, раз попробовав человеческого мяса, на говядину уже не переключаются. Вот идите теперь ловите тех собак, а то они вас всех сожрут.

Были в холодящей кровь истории Битцевского маньяка и выжившие. Но им почему-то в милиции не верили, ведь это были бомжи, бездомные или просто-напросто алкаши. Городские власти напряглись только после того, как обезображенные трупы в Битцевском парке стали находить с пугающим постоянством, интервалы между убийствами с каждым месяцем сокращались. И Пичушкин старался изо всех сил, ему щекотала нервы и самолюбие его растущая в народе известность.

В ноябре-декабре 2005 года он убил семь человек, а всего за тот год расправился с десятью жертвами. Только после этого на поимку варвара были брошены лучшие силы столичной милиции. А он как почувствовал – залег на дно, взял садистский «отпуск». И тогда следователи пошли на хитрость: запустили в газеты «утку», будто Битцевский маньяк пойман. Потерявший бдительность от полной безнаказанности, Пичушкин вновь взял в руки молоток. В июне 2006 года вышел на охоту, ставшую для него последней.

Марина, молодая одинокая женщина, воспитывающая сына, была доброй знакомой Пичушкина. Он пригласил ее погулять в парке в вечернее время 14 июня 2006 года. Как назло, у Марины сломался в этот день телефон, и она оставила сыну номер Пичушкина, если возникнет необходимость с ней связаться. Парадокс ситуации в том, что маньяк об этой детали знал, но вовсе не отказался от своих преступных планов. Потом признается:

– Я уходил, зная, что везде засады, оставался на свободе. Потом плюнул и спалился… Эмоций было больше, чем здравого смысла.

В парке маньяка действительно ждал сюрприз: все колодцы, куда он мог бы сбросить тело, оказались забетонированными – так решила милиция. Пичушкину пришлось долго водить будущую жертву по лесу, однако тщетно: укромных мест для сброса трупа никак не находилось. В конце концов он достал из сумки молоток и несколько раз ударил им Марину по голове, на следствии скажет:

– Хрип, мозги, кровь – как всегда…

Оперативники нагрянули на квартиру Александра рано утром и надели наручники на него, когда он еще был в постели. Он не удивился. В доме маньяка нашли шахматную доску, на ней была заполнена шестьдесят одна клетка. В каждом квадратике стояла фигура, шашка или просто бутылочная пробка с номером жертвы. Пичушкин гордо признался, что собирался купить доску для стоклеточных шашек.

– Не поймали бы – я бы никогда не остановился, никогда! Спасли жизни многим, поймав меня.

На допросах поначалу отпирался, а потом выпил залпом стакан водки и начал с гордостью давать показания.

– Сотни людей решают судьбу одного человека, тогда как я один решил судьбы шестидесяти трех человек… Я один был для них прокурором, присяжным, судьей и палачом. Выполнял все ваши функции. Я один решал, кто будет жить, а кто не будет. Я был почти что богом! Чувствуете разницу?

Наказание для Пичушкина суд определил в октябре 2007 года – пожизненное лишение свободы, совмещенное с принудительным психиатрическим лечением. Маньяка этапировали в колонию особого режима «Полярная сова», что в поселке Харп Ямало-Ненецкого автономного округа. В содеянном Пичушкин и по сей день не раскаивается, перед жертвами не извиняется.

– Это в вашей системе ценностей я злой, а на самом деле злые – вы.

Денис Рейдер

История Рейдера вдохновила Стивена Кинга на написание повести «Счастливый брак».

Получил широкую известность из-за своей неуловимости, ему удавалось скрываться от правосудия более тридцати лет. Является одним из самых известных серийных убийц в криминальной истории США. Оказал большое влияние на американскую поп-культуру, – что поделаешь, в каждой стране общество само выбирает своих героев.

Рейдер получил в США прозвище «BTK-киллер». Эта аббревиатура обозначает способ, которым он убивал свои жертвы: «bind, torture, kill» – «связать-пытать-убить».

Рейдер проникал в дома своих жертв, после этого всегда душил их: веревкой, колготками, руками, поясом… Убивал не сразу. Придушивал, ждал, пока жертва очнется, и начинал все по новой. Обожал подвешивать женщин – особенно молодых – к потолку в подвале и смотреть, мастурбируя, как они задыхаются. Страдания людей доставляли ему, как он сам признался на следствии, удовольствие, сравнимое с оргазмом. Лишь однажды он убил человека ножом. Порой между убийствами Рейдер переодевался в женское белье, связывал и фотографировал сам себя – представлял себя в роли своих жертв.

– Частью моего образа действий было найти и сохранить нижнее белье жертвы, – объяснил Рейдер в интервью. – Затем в своих фантазиях я заново переживал тот день или начинал новую фантазию.

Обожал играть в прятки с полицией. Много лет Рейдер писал копам и в местную газету «Wichita Eagle» издевательские, высмеивающие беспомощность властей письма, благодаря которым его в конце концов и смогли вычислить.

Рейдера арестовали 25 февраля 2005 года, когда он ехал к себе домой. После этого офицеры полиции и агенты ФБР провели обыск в его доме и в Лютеранской церкви, где он был президентом совета. Были найдены компьютерное оборудование с перепиской с полицией и черные колготки. В Канзасе в день суда 27 июня 2005 года Рейдер сам признал себя виновным в десяти убийствах.

Рейдеру был вынесен по-американски гуманный приговор: десять пожизненных сроков заключения с возможностью условно досрочного освобождения.

Правда – через первые 175 лет.

Анатолий Онуприенко

По жестокости он, согласно многим экспертам, является одним из самых страшных маньяков прошлого века. В период с 1989 года по 1996 год зверски убил пятьдесят двух человек.

Уроженец Житомирской области, рано потерявший мать при отце-алкоголике, Онуприенко попал в детдом, о котором вспоминал, что «жизнь в нем не отличалась от тюрьмы».

В начале 1989 года в городе Днепрорудном Оноприенко познакомился с Сергеем Рогозиным, профессиональным военным, прошедшим службу в Афганистане. Они решили грабить коммерсантов, которые ночевали прямо на дороге в своих машинах, а таковых в стране, погрязшей в диком рынке нагрянувшего капитализма, было много: люди везли издалека товар на базары и от усталости засыпали в пути.

Первое убийство Онуприенко совершил 14 июня 1989 года. В тот день они с Рогозиным возвращались из Новгородской области, где торговали черешней. Сидевший за рулем Онуприенко предложил другу ограбить какую-нибудь машину. Ночью на трассе в Синельниковском районе заметили «Жигули» с прицепом. Онуприенко, который был вооружен винчестером, подошел к «Жигулям». Там спала супружеская пара Олег Мельник и его жена. Застрелил спящего Мельника, а потом и женщину. Вытащил из машины все ценные предметы. Трупы спрятал за лесополосой, засыпав их землей и ветками, машину отогнал подальше и сжег. Онуприенко принялся по такой же схеме убивать людей и грабить. Однажды под Одессой начал сжигать трупы, но перед поджогом увидел, что молодая девушка еще жива. Чтобы добить ее, нанес жертве несколько ударов в спину охотничьим ножом…

В тот день Онуприенко едва не поймали. Машина, на которой он ехал, показалась подозрительной патрулю ГАИ. Милиционеры последовали за ним, приказывая остановиться. Началась погоня, но преступнику удалось скрыться, после чего он сжег машину (по неофициальной версии, его догнали, но Онуприенко откупился, дав милиционеру взятку в… 8 рублей!) Впавший в панику, Онуприенко, уверенный, что его приметы теперь есть у правоохранительных органов, решил залечь на дно. Рванул за границу – перестройка все-таки! Объездил много стран с помощью поддельных документов. В конце концов осел в Германии, попросил у немцев политического убежища, но те ему отказали.

Немцев Онуприенко возненавидел, поклялся себе, что когда-нибудь «совершит в Германии триста убийств». А пока начал воровать по мелочам. Грешным делом, надеялся, что, сев за немецкую решетку, получит гражданство. Облом! Свалил в Вену, где попал в тюрьму за ограбление магазина. Отсидел положенное на комфортабельных нарах и вернулся в Германию. И снова оказался за решеткой за грабеж. На этот раз не повезло: турки, албанцы и поляки его невзлюбили: мордовали в камере как сидорову козу. Пришлось косить под сумасшедшего, отправили в дурдом. А сбежать из больнички – это пожалуйста…

В общем, после четырех лет метаний по Европе Онуприенко в 1994 году опять депортировали. На этот раз уже не в Советский Союз, а на «незалежну Украину».

Нищета, безработица и криминал. Его, странно выглядевшего после Европы, сразу арестовали на вокзале в Киеве. Он боялся, что ему припомнят девять убийств, но всем было не до этого. Его просто отправили в психиатричку, где он после трех с половиной месяцев условного лечения был выписан с диагнозом «параноидная шизофрения».

Он возненавидел всех, кто живет лучше его, мечтал вновь начать убивать. В октябре 1995 года из ружья сделал обрез, чтобы его можно было носить с собой. С октября по декабрь 1995 года убил семь человек. Не спеша, методично. Вырезал целыми семьями, включая трехмесячных младенцев. Потом на вопрос, зачем убил грудного ребенка, Онуприенко ответит, что «убивал детей, чтобы те не оставались сиротами». Иногда насиловал своих жертв – как живых, так и мертвых.

14 апреля 1996 года Анатолий Онуприенко был арестован в городе Яворове. Он сознался во всех предъявляемых ему убийствах, рассказал и о тех преступлениях, в которых его не подозревали. Дело Онуприенко заняло девяносто девять томов. 23 ноября 1998 года начался судебный процесс во Дворце правосудия в Житомире. Чтение обвинительного акта длилось три дня. Правда, время от времени он менял показания, отказываясь и вновь признаваясь в инкриминируемых ему убийствах. Рассказывал, что хотел трупами людей нарисовать «крест на теле Украины». Приговор по делу Онуприенко составляли четыре недели, без выходных. 1 апреля 1999 года судья двенадцать часов зачитывал приговор.

Суд признал Онуприенко виновным по всем эпизодам преступления и назначил высшую меру наказания – смертную казнь через расстрел. Онуприенко во время чтения приговора показывал судье средний палец, дослушав приговор, начертил на своем лбу крест.

Однако адвокат обжаловал приговор. Было направлено прошение в Кассационную комиссию по помилованиям при президенте Украины. И маньяку повезло. На Украине в то время, как обычно, была непростая политическая ситуация. Леонид Кучма готовился к президентским выборам. Страна подала заявку на вступление в Совет Европы. А требованием этой организации была полная отмена смертной казни. Любой неосторожный шаг мог стоить Кучме политической карьеры, и смертная казнь Онуприенко была заменена пожизненным лишением свободы.

Он сидел в «одиночке», где провел около тринадцати лет. В тюрьме его несколько раз пытались убить блатные, но конвоиры каждый раз приходили маньяку на помощь. Сам же себя он считал … жертвой! В одном из интервью заявил:

– Осудить легче всего. Другие считают, что я убийца-маньяк, а на самом деле я самый большой потерпевший. Я все это видел и делал это все, я страдал больше всех. Ну, что они видели, после всего пришли, поплакали, повизжали и все, а я все это делал. И этих детей невинных, которые смотрят на тебя, убивал…

В августе 2013 года Анатолий Онуприенко скончался от сердечной недостаточности в Житомирской тюрьме № 8.

ИНТЕРПОЛ

Эту организацию не показывают в программах телевизионных новостей, и об ее деятельности весьма редко пишут в прессе. Да и в рекламе она не нуждается. Как говорил мне француз Иван Барбо, бывший одно время ее президентом: «Чем меньше о нас знает широкая публика, тем лучше. Мы работаем только с профессионалами. Незаметная эффективность – вот наше кредо… Тем более, что наши агенты не имеют права производить арест преступников, это прерогатива лишь полицейских, действующих в пределах своей национальной юрисдикции».

Что ж, вы наверняка уже догадались: речь идет об Интерполе, полностью – о Международной организации уголовной полиции. Интерпол объединяет сегодня более 190 государств и является второй в мире международной межправительственной организацией по количеству стран-членов после ООН. И, кажется мне, – самой старой, если вспомнить о дате и об обстоятельствах ее создания.

Страницы истории

Князь Монако Альбер I принадлежал к разряду тех редких политических деятелей, которые заботились не только об увеличении собственного состояния, но и об укреплении престижа своей страны. Он прожил бурную жизнь, насыщенную браками с превосходными придаными и разводами с шумными скандалами.

Альбер Гримальди в 1914 году был богат, одинок и еще полон сил в свои шестьдесят шесть лет. В казино, основанном его отцом, принц как-то познакомился с очаровательной молодой немкой. Она увлеченно играла в баккара со своим спутником, но не смогла не обратить внимания на статного властителя Монако, мужчину выдающегося во всех отношениях. Слово за слово, свидания в интимных кабинетах, а там – вслед за любовным шепотом и сама любовь… Роман, конечно, был исключительно дискретным. Прелестная немочка, чтобы не попадаться на глаза княжеской челяди, пробиралась во дворец Гримальди по тайным ходам, задним коридорам, ведущим в личные покои Альбера. И, когда нежная гретхен проникала туда, для принца, тяготившегося жизнью вынужденного холостяка, начинался истинный рай!

Идиллия, к сожалению, длилась недолго. В один несчастливый день принц обнаружил, что сообщник красавицы проник секретными путями, по которым только что торопилась на свидание нежная немка, в его кабинет и вынес оттуда дорогие, поистине не имеющие цены фамильные раритеты. Подельники укрылись в соседней Италии, где ни сыщики обманутого и преданного Альбера, оставшегося с разбитым навсегда сердцем, ни приглашенная к следствию французская полиция не могли ровным счетом ничего поделать с негодяями. Ибо границы мешали достать преступников. Надо было с такой полицейской беспомощностью заканчивать!

И тогда Альбер I решил действовать со свойственной ему предприимчивостью. Причем – нестандартно.

В апреле 1914 года в Монако были приглашены ведущие полицейские самых разных стран, юристы и адвокаты. Действо, организованное принцем, называлось Первый Международный конгресс криминальной полиции (МККП). 188 делегатов – в том числе и 3 женщины, сенсация для того времени! – из 24 государств. Работа конгресса прошла на ура! Были приняты важные обращения, призывающие к созданию централизованного учета международной преступности, а также к упрощенной и ускоренной экстрадиции, одинаково обязательной для каждой страны цивилизованного мира (это до сих пор еще окончательно не реализовано). Одна из газет Монако гордо заявила:

«Конгресс достиг своей первоначальной цели: установить более тесные контакты между руководителями полиции по всему миру и оказывать поддержку друг другу во все более осложняющейся борьбе с международными группировками правонарушителей. Что особенно важно, у них появится возможность и желание информировать друг друга о научном прогрессе, достигнутом в интересующих их областях при поисках преступников, располагающих мощными ресурсами.

Из пожеланий, высказанных конгрессом, самой очевидной и насущной стала необходимость при условии поддержки соответствующими правительствами создать единую организацию для централизации определенных видов информации, которая может быть использована полицией во всех странах».

Второй конгресс борцов с криминалитетом прошел только по окончании Первой мировой войны. Произошло это в Вене, где и расположился штаб новой организации. После же «аншлюса», когда Австрия была поглощена нацистской Германией, МККП, то есть – будущий Интерпол, оказался под управлением гитлеровцев. Весь аппарат организации, ее архивы, ресурсы и агентура были поставлены на службу нацистской Германии, как раковая опухоль разросшейся на всю Европу. Шутка ли: шефами организации с подачи рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера были поочередно Рейнхард Гейдрих, начальник Главного управления имперской безопасности, разработчик «окончательного решения еврейского вопроса», Артур Небе, начальник криминальной полиции Третьего рейха, и Эрнст Кальтенбруннер по прозвищу «Палач», отвечавший за концентрационные лагеря. Да и штаб-квартира МККП для удобства прописалась в Берлине, недалеко от Имперской канцелярии.

Неудивительно, что современные летописцы Интерпола на Западе предпочитают не вспоминать об активности этой организации в годы Второй мировой. Или ничтоже сумняшеся стыдливо утверждают, будто бы во время войны Интерпол вообще бездействовал. Нет, он находился под нацистским контролем и преданно служил Третьему рейху. Не случайно президент Франции Франсуа Миттеран, участник Сопротивления, на церемонии открытия новой штаб-квартиры Интерпола в Лионе в ноябре 1989 года сказал: «Как и ожидалось, нацистское вторжение (в Австрию) привело к использованию этой организации в самых неблаговидных целях, вопреки желанию ее основателей и большинства ее членов… После войны у организации не было проблемы функционального восстановления, поскольку в годы войны МККП продолжала свою деятельность, и она была прервана лишь в 1945 году».

Это правда: лишь после разгрома нацизма МККП перестала быть структурой, родственной гестапо. Сама же аббревиатура «Интерпол» появилась в 1947 году. Вполне случайно, как нередко бывает с быстро прижившимися в разговорном лексиконе новыми терминами. Тогда на конгрессе организации в Праге слово «Интерпол» впервые прозвучало в выступлении итальянского представителя, который – как это ни забавно осознавать сейчас – элементарно оговорился. Сокращение всем понравилось. Оно было фонетически удачным и одинаково звучало на всех языках, учитывая, что в организации официальными языками помимо французского являются английский, испанский и арабский. Последний сегодня особо важен, ведь до 2025 года президентом Интерпола остается генерал-майор Объединенных Арабских Эмиратов Ахмед Насер Аль-Раиси, избранный на 89-й Генеральной Ассамблее в Стамбуле в ноябре 2021 года.

Мне доводилось бывать в Интерполе, когда его штаб-квартира еще располагалась в тесных помещениях в Сен-Клу под Парижем. Там я брал интервью для «Литературной газеты» у Ивана Барбо, президента Интерпола. А в мае 1989 года организация переехала в Лион, в новую ультрасовременную штаб-квартиру. Она является не только центром всей мировой сети Интерпола, но и Региональным центром (РЦ) для Европы и Средиземноморья, а также Северной Америки и Ближнего Востока. Существуют и другие РЦ, сеть которых охватывает весь мир. Они располагаются в Найроби – для Восточной Африки, в Абиджане – для Западной Африки, в Буэнос-Айресе – для Южной Америки, в Токио – для Азии, в Пуэрто-Рико – для стран Карибского бассейна и Центральной Америки. К тому же в Бангкоке находится Центр связи, координирующий действия по борьбе с наркотрафиком, начинающимся с опиумных плантаций «Золотого Треугольника» на границах Таиланда, Лаоса и Бирмы.

Россия в Интерполе является правопреемницей Советского Союза. СССР был принят в организацию 27 сентября 1990 года на сессии Генеральной ассамблеи в Оттаве. Тогда же в структуре центрального аппарата МВД страны на правах управления было создано Национальное центральное бюро Интерпола – орган, осуществляющий непосредственное взаимодействие правоохранительных структур с полицией зарубежных государств и Генеральным секретариатом Интерпола. Сегодня вместо этого органа сотрудничество с штаб-квартирой в Лионе осуществляет Национальное центральное бюро (НЦБ) Интерпола МВД России.

Интерпол не вмешивается в деятельность политического, военного, религиозного и расового характера, это зафиксировано в статье 3 Устава Международной организации уголовной полиции – Интерпола от 1956 года. Международный розыск проводится при посредничестве НЦБ Интерпола, которое также координирует розыскную деятельность между российскими и зарубежными странами.

На долю международного розыска приходится основной объем всей работы Интерпола. В 2011 году по линии Интерпола в международном розыске за правоохранительными органами России значились 1659 обвиняемых и осужденных. Всего же в базе Генерального секретариата числились 68,2 тысяч таких лиц. Сегодня из числа разыскиваемых по каналам Интерпола преступников 15 процентов составляют лица, обвиняемые в совершении убийства, 19 – в совершении хищения путем мошенничества, 7 – в организации и участии в незаконных формированиях, а также лица, причастные к совершению террористических актов. Основанием для международного розыска является официальное обращение органа внутренних дел, направляемое в НЦБ Интерпола в России. В запросе относительно розыска преступника за рубежом необходимо сообщить основание розыска, избранную меру пресечения, целесообразность установления контроля за его передвижением, задержания и, наконец, выдачи.

Интерпол ведет регистрацию лиц с помощью электронно-вычислительной техники и помещает в открытую часть своего сайта в Интернете сведения о лицах, в отношении которых имеются международные уведомления о розыске.

Генеральный прокурор Российской Федерации Юрий Чайка в 2014 году на встрече с Генеральным секретарем Интерпола Рональдом Ноублом высоко оценил работу Интерпола, в том числе высказал признательность за деятельность Организации по международному розыску преступников, за приверженность принципам неотвратимости наказания и торжества правосудия. В 2013 году при содействии Интерпола в иностранных государствах были задержаны более 100 обвиняемых, объявленных Россией в международный розыск.

Каналы Интерпола доказали за многие годы свою эффективность и предоставляют большие возможности для успешного расследования и раскрытия всего спектра преступлений. Как экономических, связанных с хищениями автотранспорта и предметов, представляющих культурную и историческую ценность, незаконным оборотом наркотиков и огнестрельного оружия, так и для успешной борьбы с организованной преступностью и терроризмом.

… Если бы в эпоху Альбера I существовал Интерпол, князь Монако наверняка вернул бы себе столь подло и легко украденные у него драгоценности.

Глава 23

Чудовище из Жеводан

Настоящая история «Собаки Баскервилей».

Пастушка растирала по лицу кровь, перемешанную со слезами. Еще находящаяся во власти только что пережитого, она не чувствовала боли и не знала, что у нее вырвано полщеки. Кровь, которая текла из раненых рук и ног девушки, падала на снег и застывала пунцовыми бусинами. Обрывки платья свисали требухой с худого тела. Столпившиеся вокруг – крестьяне, их жены, дети и даже кюре, непонятно как оказавшийся здесь, на краю деревни Лангонь, – могли видеть сквозь эти прорехи алые борозды, которые остались от огромных когтей.

– Это было чудовище! Нет, это не волк! Это – чудовище! – причитала пастушка, будто в забытьи.

Односельчане же взирали на нее с недоверием: что взять с полоумной дурочки?! Ну и угораздило папашу Ришара: волк напал на его скот именно тогда, когда волов пасла Жанетта, рожденная идиоткой! Правда, сама пастушка упорно твердила, что на нее налетел вовсе не оголодавший за снежную, необычайно раннюю осень матерый волчара. Это была какая-то непонятная тварь, огромная и рыжая. Но кто же, скажите на милость, в эти убогие россказни поверит?

Однако не минуло и месяца, как все в округе заговорили о монстре.

Поздней осенью 1764 года вслед за юродивой пастушкой из Лангонь огромный зверь напал на девочку из деревни Виварис, на трех подростков из Шайла-Левек, на молодую женщину из Арзанс и на девочку из Торис, а потом еще… Чудовище не просто пожирало своих жертв, но словно измывалось над ними: сдергивало скальпы, выкусывало щеки и языки, пило кровь и разбрасывало вокруг трупов в каком-то дьявольском, несусветном узоре кишки и внутренности погибших. И эта кровавая вакханалия шла по возрастающей, охватывая все больший район Жеводана – горной малонаселенной Оверни!

Темным ноябрьским вечером Жан-Пьер Пурше, скотовод из Жюллианж, привычно натянул на ноги сплетенные из соломы боты и пошел в амбар за сеном для быков. Крестьянин приблизился к мутному оконцу, прорезанному в толстой булыжной стене, и вдруг увидел, как тяжелая черная тень крадется по пустырю вдоль поселка:

– Оно! Чудовище!

Как все овернские крестьяне в ту тревожную пору, Пурше всегда держал под рукой оружие – тяжелый двуствольный мушкетон. Бравый фермер прицелился и пальнул из первого ствола– зверь сначала будто растворился в ночи, исчез на мгновение, а потом неожиданно появился вновь и совершенно по-человечьи … встал во весь рост!

– Праведный Иисусе! – охнул папаша Пурше, но не растерялся и выстрелил во второй раз.

Чудовище издало жуткий крик, совершенно не похожий на волчий вой, и, не понимая, откуда по нему ведется огонь, лихорадочно принялось озираться по сторонам.

– Мы столкнулись взглядами, – рассказывал потом жандармскому приставу папаша Пурше, – и меня поразили глаза зверя: они были … человечьи!

По горным долинам поползли слухи о «лу-гару» – волке-оборотне: не то звере, не то человеке. Священники окропляли святой водой патроны, которые приносили им в церковь крестьяне: ведь мохнатого колдуна-людоеда могла поразить только особая пуля, заговоренная.

А капитан Дюамель, командир отряда драгунов, расположенного в Лангедоке, во все эти байки не верил. Он знал: нет в «нежной Франции» такого зверя, которого бы не свалил добрый заряд крупной дроби! Заручившись поддержкой местной власти, деятельный офицер объявил по всей Оверни запись в отряды волонтеров, готовых участвовать в охоте за четвероногим убийцей. Вскоре под начальством капитана оказались более двадцати тысяч всадников. С таким воинством можно было устраивать облаву!

8 ноября Дюамелю доложили, что зверя обнаружили у замка Бом – чудовище как раз собиралось напасть на мальчика-пастуха, охраняющего коров. Тут же двести охотников окружили Бом и стали сужать круг оцепления. Удивительным образом зверь почувствовал опасность и укрылся в соседнем леске. В это время к охотникам подтянулось подкрепление – драгуны Дюамеля, – и стало ясно, что из этой ловушки людоеду не спастись!

И тогда зверь первым пошел в атаку: в несколько прыжков преодолел замерзшее поле, отделявшее его от загонщиков, и ринулся на одного из них! Тут же картечь, выпущенная практически в упор – с пяти метров – опрокинула зверя навзничь. Как ни в чем не бывало чудовище встрепенулось – и получило новый заряд крупной дроби!.. В зверя палили со всех сторон, он валился наземь и опять вскакивал… Неожиданным, каким-то боковым, прыжком чудовище рвануло в сторону и с жутким рычанием, хромая, бросилось в далекий черный лес.

Приближалась ночь.

Охотники торжествовали: зверь, который на их глазах получил – как минимум – с десяток полных зарядов дроби, должен быть нашпигован свинцом. Пока они наслаждаются у костров терпким вином и горячим супом с капустой, изничтоженная тварь наверняка подыхает где-нибудь в чаще. Завтра драгунам останется сущий пустяк: найти тело зверя и набить его продырявленную, как сито, шкуру сухим сеном… Но не тут-то было!

Поутру охотники дважды прочесали лес, однако даже следов крови в нем не обнаружили. Чудеса, да и только!.. И тут прилетевшая из деревни Римез тревожная весть быстро вернула капитана Дюамеля и его кавалеристов к суровой правде жизни: пока охотники пробовали отыскать труп зверя в промерзшем лесу, он – живой и невредимый – выгрыз бок молодому крестьянину. Сомнений не оставалось: чудовище и в самом деле было недосягаемым для пуль!

… Кавалеры в Версале пугали придворных дам чудовищем из Жеводана. Архиепископ Оверни просил читать в церквях Франции и Наварры молитвы за спасение христиан от дьявольского зверя. Королю же Людовику ХV доставили во дворец листовку, перехваченную у британских лазутчиков: ненавистные англичане, задумавшие новую войну с Францией, изобразили Его Величество забравшимся в ужасе с ногами на диван, у подножья которого захлебывалась в лае дворняжка. На ее боку лондонский борзописец вывел: «И этот зверь сожрет вскоре французскую армию!»

Такого унижения монарх пережить не мог. Людовик потребовал немедленно уничтожить гнусного зверя. И тут вспомнили о «королевском жантийоме» Денневале, отправленном не так давно на заслуженный отдых в поместье к сыну, в Нормандию. Некогда Денневаль слыл лучшим во Франции охотником на волков. Утверждали, что шестидесятилетний граф истребил за свою славную жизнь не менее двенадцати сотен серых хищников. Причем охотился он обычно без посторонней помощи, беря с собой на гон только сына и двух специально обученных загонщиков.

Сеньора Денневаля тут же потребовали ко двору.

Прежде чем согласиться на выполнение королевского поручения, граф, который на удивление оказался в курсе перипетий в Оверни незадачливого капитана Дюамеля, попросил Его Величество освободить его от столь неуклюжего соседства. В мгновение ока в Жеводан полетело предписание, в котором Дюамелю приказывали впредь заниматься лишь охранением фортификаций. Только тогда Денневаль отправился в Овернь.

В отличие от драгунского капитана, который, вытаптывая посевы, азартно гонялся за зверем по горным плато, опытный волчарь первым делом принялся изучать нравы и повадки соперника. Встретился с крестьянами, выжившими после нападения чудовища, осмотрел места, где чаще всего замечали зверя, поговорил с охотниками… И выяснились странные вещи! Очевидцы утверждали, что кровожадная тварь внешне мало походила на волка. Не говоря уже о том, что некоторые крестьяне уверяли, будто зверь в минуты опасности приседает на задние лапы и встает на них. К тому же – умеет ходить по воде, как посуху, и понимает человеческую речь.

Довольно!

«Королевский жантийом» умел отделять зерна от плевел – знал, где сущая правда, а где деревенщина и наговорил лишнего со страха. Для Денневаля все было понятно: это был, безусловно, волк, но только невероятно больших размеров. Так, он мог прыгать более чем на 9 метров! Кроме того, зверь обладал невероятной выносливостью и хитростью: нигде не ночевал больше одного раза, не реагировал на отравленную приманку и постоянно пребывал в движении. Денневаль замышлял хорошо продуманную, отлаженную баталию, а получалась дуэль без намека на элементарный кодекс чести.

Зверь против Человека? Чья возьмет? Одно только смущало опытного следопыта: тварь упорно избегала встречи с ним, обходя даже самые хитроумные засады. Будто бы зверь умел думать не хуже человека!

Крестьяне начали подсмеиваться над Денневалем: граф больше говорил, чем делал… И тогда волчарь решил действовать старым, проверенным методом: призвал на помощь волонтеров и устроил огромную облаву. 1 мая 1765 года зверь попал в засаду – три пули, освященные в церкви, всадили в него охотники. Но и этого было мало! Истекая кровью, чудовище прорвалось сквозь ряды загонщиков, оторвалось от отчаянно лающих злых собак и исчезло.

«Все кончено! Монстр уничтожен!» – сообщал «королевский жантийом» в своей реляции монарху в Версаль. А через три дня, словно издеваясь над родом человеческим, зверь задрал еще двух человек в разных концах Оверни.

Король пребывал в подавленном настроении: какой-то волк посмел бросить вызов его монаршей власти! Глупость, конечно, но страшно неприятная. Уничтожение овернского людоеда сделалось государственной задачей номер один.

Людовик XV гневно приказал отозвать Денневаля и послать вместо него на охоту за чудовищем самого Антуана де Ботерна! Когда-то этот прославленный воин был лучшим в королевстве стрелком из аркебузы, но теперь ему уже перевалило за семьдесят… Впрочем, шевалье де Ботерн сохранил, несмотря на седину, и выправку, и острый глаз, и твердую руку. Сопровождаемый восторженными толпами зевак, де Ботерн прибыл в Овернь, где был принят обитателями, словно Святой Георгий, пришедший освобождать отчизну от змея.

Де Ботерн не стал мешкать и 20 сентября принял решение организовать засаду у аббатства в Шаз. Почему именно там? Ведь чаще всего зверь бесчинствовал у подножья горы Муше, совсем в другом уголке Оверни. Однако старый стрелок задумал поступить именно так и никаких возражений не признавал.

И о чудо! Через несколько часов после того, как охотники были расставлены по квадратам, чудовище появилось перед ними. Более того: словно не желая быть убитым каким-нибудь безродным поселянином, оно вышло прямо на Антуана де Ботерна, который уверенно стоял у треноги своей аркебузы. Он зарядил орудие огромной свинцовой пулей – едва ли не ядром! – и одновременно тридцатью пятью картечинами. Де Ботерн сотворил крестное знамение и нажал на курок. Он не зря слыл блестящим стрелком: пуля вошла монстру в правый глаз и раздробила череп, крупная дробь попала в грудь зверя!.. Но тварь еще не была мертва! Зверь продолжал свой бег по направлению к де Ботерну.

– Стреляйте же! – скомандовал шевалье своим помощникам.

Раздался залп – и, снятая в прыжке, тварь покатилась в бессилии по траве.

Когда чудовище застыло с подломленными под себя лапами, охотники еще не верили в победу. Неужто монстр был уничтожен?! Это было животное невероятных размеров! Волк какой-то необычной, странной раскраски весил более ста тридцати ливров, то есть – шестьдесят пять килограммов. Длина его от кончика тупого носа до конца мохнатого хвоста составляла 1,90 метра. Каждый из его клыков был длиной до четырех сантиметров!

В деревню Сог, где де Ботерн организовал свою штаб-квартиру, вызвали восемь оставшихся в живых жертв людоеда, и все они опознали убийцу. Местный цирюльник вскрыл чрево зверю и обнаружил там человеческие кости. Сомнений не оставалось: монстр мертв!

Шевалье срочно продиктовал писарю послание Его Величеству и отправил сына вместе с телом зверя в Клермон, где лекари должны были обработать шкуру хищника и сделать из нее чучело для короля… Как же смеялись в Версале, когда Людовик XV увидел, что страшный «лу-гару», оборотень, дьявольское порождение, оказался лишь заурядным волком!.. Чучело волка спрятали в темной кладовой, а стрелка наградили орденом Святого Людовика, тысячью ливрами пансиона и разрешили отныне иметь в фамильном гербе волчью голову.

Казалось бы, страница истории была перевернута, однако чудовище из Жеводана упорно не хотело умирать.

… Декабрь 1765 года. Густой снег покрыл гору Муше. Когда крестьяне нашли тело двенадцатилетней Аньес, перед их глазами предстала жуткая картина: голова девочки была оторвана, внутренности выпотрошены, язык откушен. Сомнений не оставалось: чудовище вернулось в Жеводан!

Новый год жители горной Оверни встречали в страхе: каждый день зверь находил себе новую жертву. Крестьяне решили: королевский стрелок убил обыкновенного волка, настоящий же монстр был по-прежнему жив и как никогда алкал людскойкрови!

Впрочем, при версальском дворе мясорубка, с новой силой продолжившаяся в далекой Оверни, никого больше не интересовала: королевство вело очередную войну, все настойчивее напоминало Людовику о себе «третье сословие»…

И тогда маркиз д’Апше, один из наиболее знатных людей Оверни, организовал облаву, к участию в которой привлек всех лучших стрелков округи. В том числе – и дворянина Жана Шастеля с тремя сыновьями: Пьером, Антуаном и Жаном.

Шастелю-старшему было около шестидесяти лет. Он жил отшельником, слыл человеком набожным, прямым, хотя и несколько странным. Кроме того, совсем недавно вышел из тюрьмы, куда попал вместе с одним из сыновей при весьма своеобразных обстоятельствах. Случилась эта история в августе 1765 года, во время гона на зверя, который вел Антуан де Ботерн. Три королевских драгуна оказались у горы Муше, где начиналось имение Шастелей. Солдаты заблудились, поэтому очень обрадовались, когда встретили Шастеля с одним из сыновей.

– Где-то тут начинается болото. Можем ли мы проехать по этой тропинке?

– Конечно, можете, – ответил Шастель, не скрывая кривой улыбки.

Через несколько метров кони солдат рухнули по грудь в холодную жижу.

– Помогите! – закричали солдаты, но Шастель и его сын только смеялись, показывая пальцем на терпящих бедствие драгунов.

К счастью, солдатам удалось спастись, но лошадей их затянуло в трясину. Выбравшись на сушу, драгуны, выдернули сабли и бросились на Шастелей, но увидели направленные на них дула мушкетонов и поостыли. Когда о случившемся узнал де Ботерн, он приказал арестовать Шастеля с сыном.

И вот Жан Шастель стоял в одном из нарядов у деревни Сож.

Он зарядил мушкетон двумя пулями, окропленными святой водой, и раскрыл молитвенник в ожидании зверя, которого вчера выследили загонщики. Ровно в десять с четвертью чудовище вышло из мелкого леса и неспешно направилось к Шастелю. Охотник не дрогнул и, как вспоминали очевидцы, спокойно продолжал читать молитву. Закончив, спрятал в сумку молитвенник, снял с носа лорнет и, казалось бы, только тогда увидел зверя, который послушно, как собака, сидел в двух десятках метров прямо перед ним.

Шастель-старший прицелился и первой же пулей сразил тварь наповал.

Не иначе как это было Божье провидение!

Животное как две капли воды походило на убитого де Ботерном зверя, с той лишь разницей, что было чуть меньше него. Как сообщал в письме в Версаль нотариус Мартен: «Чудовище принадлежало к разряду еще не виданных особей: рыжая шерсть с черной полосой вдоль хребта, свиная голова с огромной пастью…» Маркиз д’Апше, соучастник триумфа, приказал забальзамировать шкуру и отправил с ней Шастеля в Версаль. Но вояж этот закончился недоразумением: когда перед королем достали из сундука волчью шкуру, все вокруг заткнули носы – из-за августовской жары чучело в дороге сгнило, никто при дворе не пожелал даже и взглянуть на трофей Шастеля.

Убийства, однако, прекратились. И это было главное.

Прошли годы, прежде чем историки принялись сопоставлять факты этой затянувшейся на три года дуэли между Зверем и Человеком, и сами собой начали напрашиваться смелые выводы.

Шастель и его сыновья жили отшельниками у горы Муше – там, где как раз больше всего людоедствовал зверь. Однако имение Жана Шастеля и живущих на его землях крестьян хищник почему-то обходил стороной. Лишь однажды он задрал девочку из деревни Шастелей, произошло это 16 мая 1767 года, за два дня до убийства второго зверя. Слуги Шастелей потом рассказывали, что между отцом и сыном тогда случилась большая ссора, после которой Антуан с понурой головой удалился к себе в подземелье.

О подвалах замка Шастелей стоит поговорить особо.

Нередко сельчане слышали оттуда нечто вроде звериного воя, перемежаемого щелканьем хлыста.

Антуан был человеком сложной судьбы: служил на флоте, попал в плен к алжирским пиратам, которые продали его рабом на галеры, бежал к маврам, где – утверждали – принял мусульманство, вернулся во Францию вместе с бродячим цирком, где выступал в клетке с дикими хищниками.

Огромный, с немигающим взглядом, Антуан Шастель отличался откровенной жестокостью: мог у всех на глазах ради забавы перебить плеткой хребет собаке, с наслаждением мучил кошек. А что, если это он содержал в своем подземелье чудовище из Жеводана, непридуманную «собаку Баскервилей»? Причем – не одну! Их было как минимум две: одну убил из аркебузы де Ботерн, другую – Шастель-старший. И второго зверя Антуан, уехавший из Франции в неизвестном направлении в августе 1767, намеренно вывел на заклание. Жан Шастель непринужденно пристрелил прирученного зверя, которому была дана четкая команда:

– Сидеть!

Пока чудовище из подвалов замка Шастель бесчинствовало вдали от родного дома, Шастель-старший вынужден был мириться с безумствами сына-маньяка и его зверушек, но, когда зверь напал по ошибке на крестьян самого хозяина, последний потребовал Антуана к ответу. И тот «сдал» отцу единственного оставшегося у него к тому времени в живых пса-людоеда.

А теперь о самом хищнике. Судя по описаниям, чудовище из Жеводана было престранным мутантом: не то гиена, не то гепард, не то волк.

Возможно, что Антуан Шастель привез нескольких щенят таких зверей из Африки, где прожил немало лет. Оставалось только выдрессировать их и научить убивать людей. Это было необходимо самому укротителю, который – судя по свидетельствам медиков и жандармов – вполне мог соперничать по садистской жестокости с Жиллем де Рэ и Джеком-Потрошителем, самыми знаменитыми маньяками всех времен и народов. По наиболее вероятной версии, это Антуан Шастель, маскирующийся под волчьей шкурой, измывался над жертвами, которых сам тщательно выбирал и травил своими собаками-убийцами. Ведь среди более ста жертв чудовища из Жеводана шестьдесят две были женщинами и детьми, а остальные – мальчиками-подростками. И ни одного взрослого мужчины!..

Впрочем, все это лишь гипотезы. Вопросов по поводу чудовища из Жеводана гораздо больше, чем ответов. И вывести на свет эту кровавую тайну истории, уже превратившуюся в непридуманный миф, теперь вряд ли кто-либо уже сумеет.

МАФИЯ

Будучи однажды на Сицилии, мы с женой заехали вглубь острова, в огромный торговый центр, молл – появилось такое слово у нас в последнее время. Пока супруга ходила вдоль стеллажей с товарами, я присел на лавочку в проходе между бутиками. Заметил недалеко от себя двух молодых людей, которые на почтительном расстоянии говорили с седым, уже возрастным человеком. Когда их беседа окончилась, оба парня уважительно поклонились и поцеловали ему руку.

Меня как током ударило. Сразу вспомнились картины про мафию, где изображалась та же самая церемония. Неужели я прикоснулся к ритуалу итальянского преступного мира? Перке но? Почему бы и нет? Не зря же утверждают, что мафия вечна.

Историки считают, что корни сицилийской мафии уходят в дальнее Средневековье. Едва ли не в Х век, когда на остров, менявший на протяжении столетий своих завоевателей – римляне и карфагеняне, византийцы и норманны, – приплыли арабы. Местные ремесленники, торговцы и рыбаки формально подчинялись чужакам, но создали такое своеобразное сопротивление, которое сделало власть пришельцев чисто формальной. А именно: они создали тайное общество, которое взяло на себя функцию параллельной власти, способной защищать интересы и жителей побережья, и крестьян из центральных регионов Сицилии. Не бескорыстно, конечно. Члены новой организации обложили соотечественников налогом, назовем его так. На мой взгляд, доказательством этой версии является само слово «мафия». Ведь по-арабски «марфуд» означает «отверженный». Впрочем, такова лишь одна из гипотез.

Страницы истории

Другая говорит о том, что термин «мафия» в большей степени относится к тринадцатому веку, когда на острове началось сопротивление Карлу Анжуйскому, провозглашенному папой Урбаном IV королем Сицилии, и его французам. Лозунгом восстания – оно получило название «сицилийской вечерни», – начавшегося 29 марта 1282 года, стало: «Morte alla Francia, Italia anela!» («Смерть Франции, Италия стремись!»). Начальные буквы каждого из этих слов и складываются в аббревиатуру: «мафия».

Ясно одно: так или иначе мафия – явление многослойное и в значительной части относящееся к эпохе долгого испанского владычества на Сицилии. Легенда XVI века рассказывает о трех испанских рыцарях: Оссо, Мастроссо и Карканьоссо. Каждый из них создал будущую преступную организацию. Первый якобы основал мафию на Сицилии, второй – каморру в Неаполе, а третий – ндрангету в Калабрии. Красиво, конечно… Но регионы эти настолько разные между собой, что по одному образцу создавать там закрытые структуры было бы нелепо. Единственное, что их объединяет – это принцип тайного участия. Однако мафия, в отличие от каморры и ндрангеты, является не просто обществом тайным, но и обществом с тайной. Причем – с тайной религиозной. Ведь сицилийская мафия имеет религиозную структуру. Об этом свидетельствуют ее символизм, таинство и ритуалы. По сути, это отдельная церковь.

Возможно ли такое в Италии? В огромном регионе, со времени падения Римской империи не имевшем государственности, зато объединенном мощным авторитетом понтифика в Ватикане. Оказывается, вполне реально.

Скажу честно, Палермо мне не понравился. Город грязный, какой-то разлапистый – без единого ансамбля, неухоженный… Впрочем, как повсюду в Италии, реставрировать тут ничего нельзя, категорически. Ибо практически каждое здание в центре города является историческим памятником, полным глубокого символизма. Все Палермо – в знаках принадлежности полиса к ордену францисканцев. Да, францисканцы существовали и в Неаполе, Катании, Мессине, но там не было такого засилья монахов, как в Палермо. Именно в Палермо нашла убежище часть тамплиеров, бежавших с юга Франции после избиения рыцарей в «черную пятницу» 13 октября 1307 года, именно в Палермо была основана такая загадочная организация, как «Беати Паоли». В общем, все – к одному…

В Палермо с XVI столетия – а, по некоторым источникам, аж с XII – появляются «люди чести», так они себя называют. Они – не контрсистема, а параллельная, теневая власть и отвечают за порядок. Такой, каким они себе его представляют в соответствии с их кодексом веры и справедливости.

XVI век – это правление Карла V, последнего императора, официально коронованного Римским папой Климентом VII и отпраздновавшего в Риме свой триумф. Карл V, испанский король, правитель первой в мире трансатлантической империи, нуждается в силе, способной навести порядок на огромных территориях, вошедших в состав его необъятного государства (кастильская администрация просто не имеет физической возможности быть эффективной повсюду, на всех континентах). И этой силой становится в значительной степени орден францисканцев. «Монах меча не носит», – утверждал Бернар Клервосский, великий мыслитель средневековой Европы, инициатор Крестовых походов и францисканец. Зато с оружием умеют прекрасно обращаться воины, негласно входящие в орден. Интересно описание членов «Беати Паоли»: они в балахонах с капюшонами, подпоясаны вервью и обращаются друг к другу – «брат». Они немногословны, верны своему слову, незаметны днем, оружием пользуются только в крайних случаях. Это и есть предтеча мафии.

В XVI веке члены «Беати Паоли» верно служили Карлу V, обеспечивая незыблемость власти испанской короны на Сицилии. Но в 1556 году Карл неожиданно решил отказаться от императорской власти. Курфюрсты Священной Римской империи приняли его отречение и избрали императором Фердинанда лишь в феврале 1558 года. Бывший император удалился в монастырь Юсте в Эстремадуре. Испанская империя, от итальянских владений которой отказался Карл, дала трещину. Отныне францисканцы никому не были нужны, однако их мощная теневая организация уже создана. Единственным способом выжить для нее становится уход в подполье, в противном случае новые правители могли просто уничтожить орден и всех его неведомых членов.

Все это и превратилось в сообщество «людей чести». Их можно было назвать как угодно. Почему бы не «мафией», тем более что у сицилийцев такого понятия не существует (это слово используется везде, кроме самой Сицилии). Методы же сопротивления и утверждения своего авторитета «братья Святого Франциска» особенно отточили с начала XVIII столетия, когда Сицилию пытались подчинить себе сперва Савойская династия, потом – Австрия, а затем и Бурбоны из Неаполя. Не говоря уже о попытках Наполеона захватить непокорный остров, где иностранцам можно устанавливать свои порядки в портах, но в горах – никогда!

Особенно влияние мафии возросло с середины XIX века, когда на Сицилии приняло размах производство цитрусовых, используемых британским флотом как средство от цинги. Спрос на апельсины и лимоны рос в Европе и в Америке в геометрической прогрессии, выращивание цитрусовых стало в шестьдесят раз выгоднее, чем выращивание другой сельскохозяйственной продукции. На острове появились большие деньги. Крутились они в основном в Палермо, игравшем роль местной столицы. Тут-то, в торговом порту и банковском центре острова, и берет начало деятельность Коза Ностра.

Так называет себя самый влиятельный клан «людей чести», унаследовавших кредо и методы «Беати Паоли». По-сицилийски «Коза Ностра» означает «Наше Дело». Надо сказать, «дело» – не только «наше», но и всемирное. С начала ХХ века более полутора миллионов сицилийцев – едва ли не четверть населения острова! – выехали в Соединенные Штаты. Темные крестьяне, без городских профессий, не говорящие грамотно даже по-итальянски… Они потянулись прежде всего в Нью-Йорк и в Чикаго, куда, в основном, грузовыми судами поступали сицилийские цитрусовые. Из детей этих босяков (кстати, босыми некогда были и монахи-францисканцы) вышли мировые криминальные авторитеты: Аль Капоне, Лаки Лучано, Анджело Бруно, Раймонд Патриарка, Джозеф Профачи, Стефано Магаддино… Учтите: созданный воображением Марио Пьюзо дон Вито Карлеоне – собирательный образ.

Десять заповедей Святого Писания получили у «людей чести» своеобразную трактовку. Главным принципом мафии считается «омерта». Это не только обет молчания, нераскрытия имен членов клана, но и принцип мести за оскорбление, нанесенное одному из «братьев». «Омерта» организовывает и отношения между членами организации. «Братьям» нельзя враждовать друг с другом, нельзя убивать людей по личным причинам, нельзя покушаться на жизнь членов дружественных семей… И главное – надо беспрекословно подчиняться всегда, везде и во всем крестному отцу и старшим по иерархической лестнице.

«Открываться» перед чужаками член клана тоже обязан только по ритуалу. «Никто не в состоянии сам подойти и представиться кому-то из наших друзей. Он должен быть представлен другим нашим другом» – таково правило. Чтобы представить одного «человека чести» другому, требуется сказать: «Это наш друг» или «Вы двое – такие же, как я». Как и у вольных каменщиков, у мафиози существуют свои опознавательные знаки и проходные слова.

А как становятся мафиозо (мафиози – множественное число)?

Нужны рекомендации как минимум двух членов клана. А потом происходит встреча с доном, крестным отцом, или с одним из его заместителей. Вот как описывает такое испытание один из киллеров итальянского криминалитета, лично убивший более ста человек, потомственный мафиозо (его отец Бернардо давно принадлежал к «людям чести») Джованни Бруска, которому было тогда только девятнадцать:

– Мой отец говорит мне: «Заходи, Риина (Тото Риина – тогдашний босс сицилийской мафии – К.П.) хочет с тобой поговорить». Я вхожу, Риина кладет на стол скрещенные нож и пистолет, икону и иголку и говорит мне, что «это организация, в которой мы все братья, ассоциация, у которой есть свои правила, если мы разделимся, то плата – жизнь».

Далее последовал вопрос, хочет ли Бруска стать членом Коза Ностра. После положительного ответа спросили, готов ли молодой человек сохранять верность клану, попав в тюрьму. Джованни ответил:

– Да, я согласен на такую дружбу. Да, я согласен преступать закон.

Тогда палец Бруска прокололи булавкой (в прежние времена это делали с помощью шипа померанца) и пролили его кровь на образ Святого Франциска. После чего дон Сальваторе (Тото) Риина поджег бумажную иконку со словами:

– Если ты предашь «Коза Ностру», плоть твоя сгорит подобно этому Святому.

Зачастую от кандидата в мафию требуют подтверждение его преданности семье – это совершение заказного убийства. Таким образом у преступной организации оказывается компромат на новичка в случае, если тот нарушит обет молчания или какую-нибудь другую бандитскую клятву. В регламенте сицилийской мафии все рассчитано.

Места для женщин в структуре мафии не предусмотрено. Однако бывали и исключения. Джузеппа Витале, более известная как Джузи, была сестрой боссов мафии Леонардо, Вито и Микеле Витале. Джузи брала на себя командование кланом, когда ее братья сидели за решеткой или скрывались от правосудия, несмотря на формальное правило мафии, исключающее участие женщин в организации. Для нее даже придумали специальный титул: donna d`onore – «дама чести». Позже она стала pentita – «раскаявшейся», государственным свидетелем, нарушившим кодекс молчания и давшим показания против собственной семьи.

Несколько слов о иерархии.

Руководит семьей дон, крестный отец. К нему «братья» обращаются с пиететом и только на «вы». Должность эта выборная, даже если неформально власть порой и передается от отца к сыну. До 50-х годов прошлого века право выбирать имели все члены клана, а теперь – только «капореджиме», или просто «капо» (по-итальянски: «голова»), бригадиры, прорабы. Им подчиняются солдаты, рядовые члены банды. Они, рядовые и не посвященные в «святую святых», могут контактировать с криминальными элементами и коррумпированными официальными лицами, не входящими в состав семьи.

Есть еще и «консильери» – советники. Они играют роль «мозгового центра» по горячим вопросам, как правило, это люди с юридическим образованием, даже практикующие адвокаты. Они – переговорщики, представительские лица, мастера вручения взяток… Но на Сицилии такой должности в мафии нет, это чисто американское изобретение. Равно как и underboss, заместитель дона, его правая рука. Да и «семьей» мафиози начали называть свою организацию только в Соединенных Штатах. На Сицилии клан называют cosca.

Если мафиозо погибал при выполнении «служебных обязанностей», над его женой, детьми, родственниками берут шефство другие члены семьи. Причем так, словно «брат» еще жив и по-прежнему «при делах». Столь же внимательно обеспечиваются и семьи тех бандитов, которые оказываются за решеткой. Тот, кто верен принципам «омерты», остается для всех членов семьи «уважаемым человеком», как и прежде.

И последнее. Не стоит олицетворять сицилийских мафиози с героями голливудских блокбастеров. В них рассказывается, как правило, об американо-итальянском преступном мире. А это – иной мир.

Глава 24

Начало и конец Мишки Япончика

«Реб Арье-Лейб, – сказал я старику, – поговорим о Бене Крике. Поговорим о молниеносном его начале и ужасном конце…»

С этих слов начинается у Исаака Бабеля чудный рассказ «Как это делалось в Одессе», вошедший в цикл повествований о благородном воре Бене Крике. Не надо быть греческим философом, чтобы догадаться, что король Молдаванки был выписан создателем «Конармии» под вдохновением от образа другого одессита – Мишки Япончика. И если сын старого биндюжника Крика представлен силой воображения писателя исполненным благородства, то сын владельца другого «извозопромышленного заведения» в одну лошадиную силу – Меера-Вольфа Винницкого – никогда не отличался широтой души. Молниеносно начавший и ужасно кончивший, он красиво жил и много грешил. «И искупит земля грехи человека» – как говорит Тора[47].

Где появился на белый свет Мойше-Яков Винницкий, толком никому не известно. По официальной версии, он родился 30 октября 1891 года в деревушке Голта Херсонской губернии. Однако по другим источникам, которые кажутся более надежными истинным одесситам, – будущий Король начал жизнь, конечно же, на Молдаванке. По одним сведениям, на улице Госпитальной, 23, по другим – на Запорожской. Какая разница? Именно на Молдаванку возвращался каждый вечер из порта его отец, ломовой извозчик, именно там прошло детство Мишкиных братьев и сестер: Григория, Адама, Юды, Исаака, Жени…

Как бы там ни было, биография нашего героя неразрывно связана с Одессой, ибо он был первым в числе тех, кто превратил «жемчужину у моря» в криминальную столицу России. Правление того, кого подельники позднее назовут Мишкой Япончиком, длилось недолго, всего несколько месяцев. Зато навсегда вошло и в историю, и в народный эпос.

Папаша Меер обладал суровым характером, был строг, но справедлив: мог крепко выпить и устроить правильный мордобой, но семьей дорожил и детей, как умел, воспитывал. Дал Мойше, которого все сызмальства звали Мишка, закончить четыре класса хедера – школы при синагоге на Болгарской. Отец видел в Мишке продолжателя своего родового извозного дела, а мать Доба (Дора) мечтала о том, что их сын станет реббе. Вышло же так, что жизнь по ее собственному волевому усмотрению расставила все по своим местам. Портовый биндюжник Меер ушел к праотцам, когда Мишка был еще совсем мальчишкой. Требовались деньги на пропитание, и паренек устроился учеником на матрасную фабрику Фарбера. Но учебу не бросил и книг читать не перестал. Он не знал о еврейской пословице: «Когда Готеле[48] хочет разбить человеку сердце, он дает ему больше ума».

А пока соблазнов вокруг было больше, чем кефали в Черном море. Рестораны, театры, кафешантаны, дамы в шляпках и в кружевных перчатках, кожаные кресла и латунный блеск первых автомобилей… Малолетний Мойше-Мишка отлично понимал, что на заводе «Анатра», куда он пошел работать электриком, миллионером ему никогда не стать. А Молдаванка была рядом и манила в свою сладкую вселенную. На Молдаванке процветала контрабанда: коммерсанты и владельцы постоялых дворов больше походили на барыг и на хозяев воровских притонов. Честно жить вовсе не означало жить сытно и в достатке. Государство с его судами, казенными домами и силовыми службами было где-то далеко, а рядом, в Одессе, тон бытия задавали совсем другие уважаемые люди – бандиты. И Мишка, как и остальные пацаны на Молдаванке, Балке и Пересыпи, мечтал стать поскорее хозяином своей судьбы с «ласковым браунингом», как писал Бабель.

Время бежит быстрее нас – это аксиома. Мишка убедился в верности этого постулата в 1905 году, когда в городе пошли еврейские погромы. Молодежь в Одессе тоже не стояла на месте: начала создавать боевые организации, чтобы противостоять малоросским черносотенцам. В одну из них под названием «Молодая воля» вошел и Мишка. «Гановим»[49] раздобыли в порту «шпалеры», с которыми даже во сне не расставались, принялись обучаться метко стрелять и делать бомбы… А когда разогнали парубков-антисемитов, оказались без дела. Как тут не заняться любимым молдаванским делом: налетами, грабежами, рэкетом? В 1907 году Мишка с приятелями «грабанул» лавку. Какую? Люди говорили, торговца мукой и хлебом. Точно уже не известно, ибо после большевистского переворота стараниями того же Мишки было сожжено Регистрационное бюро полиции вместе с шестнадцатью тысячами карточек на уголовников, хранившимися там. Зато известно, что через два месяца нашего героя арестовали в доме свиданий после того, как начинающий гангстер «прошелся со свистом» по богатым апартаментам на Ришельевской.

Дали двенадцать лет каторги. И это притом, что Мойше-Яков Винницкий был несовершеннолетним, ему только исполнилось шестнадцать. Что же натворил Мишка? За грабеж он не должен был попасть на каторгу – только в тюрьму, максимально тяжкие особые наказания – не для него, совсем зеленого. Но, учитывая, что «Молодая воля» была отрядом и бандитским, и анархистско-эсеровским, можно представить себе совсем другой состав преступления. По одной из версий, будущий Япончик был осужден за убийство, и – не простого человека, а самого полицмейстера Михайловского полицейского участка подполковника Кожухаря.

Так ли было на самом деле? Трудно судить. Ведь правда быстро забывается, а миф живет вечно. Одна из легенд, построенных вокруг Япончика, рассказывает, что революционеры, давно приметившие борзого юношу, разработали с участием Мишки целую террористическую операцию. Начинающий бандит выступал в роли псевдочистильщика сапог. Расположился с гуталиновым ларем на углу Дальницкой и Степовой и, жонглируя щетками, призывал прохожих «освежить» обувь. Предлагал это не раз и полицмейстеру, когда тот следовал мимо. Тот отказывался-отказывался, а однажды сдался и поставил ногу на ларь. Мишке только оставалось включить взрывное устройство, которое ховалось среди ваксы и бархоток, и успеть спрятаться за ближайшим фонарным столбом… Останки пана Кожухаря жандармы собирали по брусчатке всем околотком.

Есть и другая версия ранних Мишкиных «подвигов». Якобы он подался по этапу в Сибирь вместо кого-то из местных «взрослых» авторитетов, сотворивших «мокрое дело». Заменил старшего товарища по кагалу на скамье подсудимых, спас от верной смертной казни через повешенье, в лучшем случае – от бессрочной каторги… Такое отчаянное самопожертвование дорогого стоит и «обществом» не забывается.

Во всяком случае Мишка отмотал десять лет в «мертвом доме» и был освобожден революционной амнистией. Пока «канал» на нарах, завоевал авторитет среди блатных. Воровской телеграф сработал знатно, и Мишка вернулся в Одессу «важным человеком». Его принял в свою банду сам Майер Герш, бывший «вором в законе». Там-то и родилась кличка Япончик – за характерный узкий разрез глаз с прищуром и смуглую кожу. Видимо, в годы каторжной отсидки у Мишки появились серьезные покровители, иначе бы он так скоро не сместил Герша с поста главаря и не занял бы так быстро первое место в преступном мире Одессы. Под начало Япончика встали четыре тысячи отборных «бойцов». Целая армия! У него всюду были свои глаза и уши, во всех кварталах появились люди, почитавшие за честь помочь Королю – так гордо стали звать Мишку.

Осень 1917 года была отмечена невероятным разгулом преступности в Одессе. Ежедневно фиксировали, если верить тогдашним изданиям, до пяти убийств и до тридцати ограблений. Леонид Осипович Утесов в книге своих мемуаров «Спасибо, сердце», видимо, ради одесской солидарности пишет, что Япончик, будучи особой чувствительного темперамента, не любил крови и избегал «мокрых дел». Это неправда. Мишкины оторвы и грабили с пистолетами в руках, и бомбы бросали… Вид крови Япончика вовсе не смущал. Да, он был врожденным эстетом с Молдаванки. Франтом в ярко-кремовом костюме, с желтой соломенной шляпой канотье и с галстуком-бабочкой, и обязательно с розой или гвоздикой в петлице… Что вовсе не мешало ему проливать чужую кровь, если этого требовала воровская «работа».

А еще он был мечтателем. Начал реализовывать идеи, которые вызрели у него на каторге. Япончик принялся внедрять в блатную среду дорогой ему «кодекс налетчика». Не столь замысловатый, по большому счету. Во-первых, бесполезно конкурировать с «коллегами» из соседних банд и других регионов, гораздо разумнее поделить заранее поле деятельности и сосредоточиться на совместных усилиях по зарабатыванию денег. В чем-чем, а в карбованцах Япончик толк знал: держал одесский общак. Во-вторых, требуется четко определить «понятия»: кого можно грабить, а кого – ни в коем случае. «Западло» – отнимать последнее у бедняков. И, в‐третьих, нужно строго соблюдать воровскую иерархию, следить за нарушением блатных правил…

Мишка и другим не давал зарываться, и сам не усугублял стараний по улучшению собственного благосостояния. За это его и полюбили «за всю Одессу», которая питалась слухами. И вот один из них: Япончик трудового человека не обидит. Да и Мишке смысла не было обижать голытьбу, куда интереснее «бомбить» ювелиров и промышленников. Он хотел нравиться людям. Отсюда и благотворительность: помощь убогим, бездомным, потерявшим кормильца, особенно если это касалось «братвы». Япончик обожал приезжать на свадьбы и вручать под бурю аплодисментов дорогие подарки молодоженам. Мог рэкетнуть ювелира, а потом отдать весь выкуп, полученный за его дочь, которую бандиты грозились изнасиловать, портовым грузчикам, потерявшим работу.

Как гласит еврейская мудрость: «Горе тому, кого никто не любит, но берегись того, кого любят все». Япончик и правда стал Королем огромного города-порта, прежде всего – Молдаванки. У него была своя охрана, составленная из друзей детства, важно прогуливавшихся вместе с ним по Дерибасовской. Он дружил с банкирами и деловиками, которые отмечали его незаурядную бизнес-хватку. Вел ежедневную светскую жизнь, ходил в театры, посещал приемы и аристократические салоны… Впрочем, Мишка вовсе не был единоличным хозяином Одессы. В других кварталах существовали свои независимые банды и свои доморощенные авторитеты. Их отношения с шайкой Япончика складывались по-разному, но – в основном – пацаны уважали друг друга и не лезли в чужие дела. Исключение составляла банда Николая Козаченко, которого Мишка на дух не переносил. Может, потому, что у этого вожака воров была не только кличка Золотой зуб, но еще и … Япончик. Случается же такое!

Когда началась Гражданская война, Мишка, как всегда, ничего не прощал тем, кто мешал его воровскому беспределу. Был на ножах с белым генералом Николаем Шиллингом, который пробовал навести в городе порядок. Деникинская служба безопасности как-то раз даже попыталась арестовать Япончика, который так этой разудалой наглости поразился, что даже не оказал сопротивления при задержании. Короля не успели довезти до дознавательной конторы, как «вся Одесса» уже знала о «бестактности» белых. Через двадцать минут к месту содержания Мишки начали подкатывать пролетки, в каждой из которых восседали бандиты со связками гранат в руках. Они ехали с восторгом как на самый веселый еврейский праздник Пурим и пели любимую песню Короля: «Гоп, царица! Ца-ца! Плачут денежки отца!..» Один из бандитов дружелюбно сказал дежурному офицеру:

– Иди, скажи Мише, что мы за ним приехали. И еще скажи своим панам, что мы ждем пятнадцать минут, а потом пусть они не обижаются.

Ровно через четверть часа на крыльце здания деникинской разведки торжественно появился Япончик. Он приветливо сделал белым офицерам ручкой и укатил отмечать освобождение в кондитерскую Фанкони. Мишка любил пирожные с жирным кремом… Он вообще любил жить красиво. Владел рестораном «Монте-Карло» на Мясоедовской и кинотеатром «Корсо» по Торговой.

Хуже обстояло у Япончика дело с «диктатором» Одессы Алексеем Гришиным-Алмазовым, бывшим командующим Сибирской армией, которому Мишка, объединивший вокруг себя почти все двадцать тысяч уголовников города, объявил войну. Этот решительный белогвардейский администратор начал повсеместную борьбу с преступным элементом. Бандиты не тянули с ответом: на Алмазова было организовано несколько покушений, ни одно из которых не удалось. И тогда изворотливый Мишка решил написать ему примирительное письмо:

«Мы не большевики и не украинцы. Мы уголовные. Оставьте нас в покое, и мы с вами воевать не будем».

Прочитав письмо, генерал отказался на него отвечать и сказал Василию Шульгину, известному политику и журналисту в Добровольческой армии:

– Не может диктатор Одессы договариваться с диктатором уголовных.

Алмазов справедливо не доверял одесской полиции и сформировал свою карательную структуру – татарский конвой, давший ему присягу верности на Коране. Алмазовские башибузуки без суда и следствия десятками ликвидировали всех – и большевиков с эсерами и анархистами, и воров Япончика и его присных… Только высадка в Одессе французского экспедиционного корпуса спасла Мишку от неизбежного уничтожения. В конце марта 1919 года Алмазов был отстранен от должности военного губернатора прибывшим в город французским генералом Луи Франше д’Эспере, верховным комиссаром Франции на Юге России, который распорядился, чтобы крутой белогвардейский генерал с его головорезами «покинул Одессу в двадцать четыре часа».

Как дружить или нет с белыми, Япончик знал, а вот с красными, которым Мишка когда-то продавал в каменоломнях оптом маузеры и гранаты-лимонки, все оказалось куда сложнее. Огромный порт, крупнейший на российском Черном море, превратил Одессу и ее окраины в один из самых развитых регионов империи. Но непосредственно промышленности, как в Санкт-Петербурге, Москве или на Донбассе, там почти не было. Большевики без иллюзий смотрели на криминальный мир портового города и открыто называли его пролетариев «ворами и спекулянтами». Поначалу обрушившийся на Черноморье революционный хаос вполне устраивал Япончика: открывались хорошие перспективы и дальше ловить рыбку в мутной воде. Но большевики быстро показали, кто в Одессе истинный хозяин. К тому же они покончили с частным сектором. Коммерция усохла до нищих прилавков бабок на Привозе, «верные ленинцы» начали национализировать имущество, недвижимость, экспроприировать предприятия и банки… На чем тут Мишке и его лихим хлопцам оставалось зарабатывать?

Окончательно все покатилось для Япончика в тартарары, когда во главе особого отдела 3-й армии появился старый партиец, чекист Федор Фомин, безжалостный и беспощадный к бандитам. В иные дни без суда и следствия на месте преступления расстреливали до четырех десятков Мишкиных хлопцев. Тогда Япончик сделал ход конем: пошел … в Красную армию! В сопровождении адъютанта, карманника-щипача, явился к Фомину и попросил разрешения создать красноармейский полк. Вот как Фомин писал о появлении у него этого интеллигентного молодого человека – среднего роста, с наивными, почти детскими синими глазами.

Япончик сказал комиссару:

– Мы грабили лишь буржуа. Мы совершали налеты на банки, ночные варьете и клубы. Но со старой жизнью покончено! Я хочу предложить вам испытать моих ребят. Они поступят в Красную Армию и будут воевать. Вы не пожалеете. Тем более, что у моих людей оружие есть, и в деньгах я не нуждаюсь.

Командиром, естественно, должен был стать сам Мишка. Командование 3-й армии разрешило Япончику сформировать полк, который передали в состав дивизии Ионы Якира, уже известного красного полководца. Логика экс-Короля была железной: если он сформирует из воров полк Рабоче-крестьянской Красной армии, решатся разом многие проблемы. Пацаны встанут на довольствие и получат казенное питание, к тому же им выдадут патроны… Вместе с этим он легализуется и получит высокий статус. Мишке нравилась военная форма: фуражка с кокардой, френч из английской ткани, портупея, галифе, лакированные сапоги… Он мечтал о сабле на боку и о вороном скакуне… По городу появились плакаты, призывающие одесситов поддерживать Красную армию, за подписью Япончика. Правда, не сложились отношения с забубенным атаманом Никифором Григорьевым, ранее без боя изгнавшим французов и греков из Одессы. Григорьев и его 1-я Украинская стрелковая дивизия сами были не прочь пограбить и начали вывозить из города его богатства на степные хутора. Мишку это никак не устраивало, силы были неравные. Но и тут помогла судьба-индейка!

Зарвавшийся атаман, формально подчинявшийся большевистскому командованию, поднял мятеж против советской власти. 7–8 мая 1919 года батька Григорьев выпустил «Универсал», в котором призывал крестьян начать открытую борьбу с большевиками:

«Народ украинский, бери власть в свои руки. Пусть не будет диктатуры ни лица, ни партии. Да здравствует диктатура трудящегося люда… Да здравствует власть Советов народа Украины…»

Мятеж не удался. 27 июля 1919 года Никифор Григорьев, которого красные так и не сумели захватить, был расстрелян махновцами. На радость Япончику.

Но праздник у воров длился недолго, большевики, догадываясь о ненадежности Япончика как партнера, решили от него избавиться. Задумали проверить боевые качества молдаванцев «товарища Винницкого» на фронте.

Энтузиазм Мишки разом погас. Он догадывался, что, если его кагал не останется в Одессе, он просто-напросто разбежится. Так оно и вышло. При формировании 54-го стрелкового Украинского полка имени В. И. Ленина – так назвали подразделение, составленное из вчерашних бандитов, – в него было зачислено почти 2,5 тысячи человек, однако при отправке эшелона на передовую две третьих вчерашних подчиненных Япончика просто-напросто не явились на вокзал. Три раза полк грузили в вагоны, и три раза горе-воины разбегались по домам. Наконец, с грехом пополам удалось посадить в эшелон около тысячи бойцов, на позиции же вместе с Мишкой прибыли лишь семьсот.

Пацанов с Молдаванки определили в бригаду другого бандита, но более покладистого по отношению к большевикам, бессарабского – Григория Котовского, с которым Мишка когда-то «чалился» в Одессе в одной тюремной камере, а потом «колол» вместе с ним сейфы в государственном хранилище. Под Крыжополем Мишкин полк участвовал в успешной атаке на петлюровцев. Но на другой день, когда противник контратаковал, былые подельники Япончика, мало что соображавшие после ночного пира, который они закатили на радостях от «перемоги», дали деру и слиняли с фронта. Более того – захватили поезд Киев-Одесса, на котором решили самовольно отправиться домой, и в довершение всего бросили на перроне красное полковое знамя. Япончик попытался и тут вывернуться, распустил слух, будто он спешит с товарищами в Одессу за пополнением. Напрасная затея! Красноармейские командиры, вчерашние матросы и рабочие, классово ненавидели профессионального вора Мишку и ждали только повода проучить его. И этот момент настал.

Когда командованию Красной армии доложили о бегстве блатной команды Япончика, из штаба поступил приказ «разобраться» с Мишкой и с его горе-полком, который требовалось разоружить, расформировать и примерно наказать. Большевики, уже не раз убеждавшиеся в ненадежности подобных союзников, больше не желали рисковать. Опасались появления у себя в тылу еще одного потенциального повстанческого лидера. 4 августа 1919 года на станции Воскресенск, что под Николаевом, эшелон Япончика догнали красные кавалеристы.

Чекист Никифор Урсулов, уездный военный комиссар, потребовал от одесситов выдать ему Мишку. Но молдаванцы молчали, никто не смел предавать своего вожака.

А в это время Япончик, его жена Циля Аверман, которую он взял с собой на фронт, и адъютант спешили к будке стрелочника, чтобы узнать причину остановки. Красные решили, будто это бегство, и открыли огонь. По одной из версий, первой же пулей Мишка был сражен в спину. Потом начали добивать остальных. Особо лютовал вскоре прибывший в Воскресенск Атаман Адский. Такой была блатная кличка Григория Котовского, спешившего расправиться с товарищами по прежней, преступной, жизни. Не послали на земляные работы или не порубили в капусту только начальника Мишкиного штаба и приближенного к Япончику бандита Майорчика, он же – Меир Зайдер. При «проклятом царизме» тот держал в Одессе публичный дом, верным клиентом которого был Котовский и где он одно время даже скрывался от полиции.

Азохен вей! Как обмишурился многоопытный Григорий Иванович, на свою погибель слабину дал! В 1925 году Меир Зайдер убьет Котовского. Многие в Одессе не без оснований решат, что так свершилась запоздалая месть за гибель веселого Короля, Мишки с Молдаванки.

Блатные песни. Мурка

В этой песне описан один из эпизодов борьбы правоохранительных органов с уголовным миром.

Одесса начала прошлого столетия. Практически весь «маленький Париж, где русские живут среди евреев», находится под контролем криминалитета. После убийства Мишки Япончика вор Мишка Бриллиант руководит пацанами с браунингами. После многочисленных попыток проникнуть в его банду чекисты решаются пойти ва-банк. Придумывают весьма нестандартный ход.

В тексте песни «Мурка» говорится: «Прибыла в Одессу банда из Амура». К реке на Дальнем Востоке это не имеет ни малейшего отношения. Амуром назывался злачный квартал в Екатеринославе, нынешнем Днепропетровске. В 1921 году чекисты разгромили банду из Амура, часть громил перевербовали и еще ввели в шайку нескольких своих, полезных, людей. В том числе и некую Климову Марию Прокофьевну, она же – Мурка.

Новая банда из Новороссии появилась с грохотом в Одессе и провела несколько показательных налетов. Да так лихо, что Бриллиант возжелал посотрудничать с энергичными «амурскими», которые на самом деле были «засланными казачками». Так он и познакомился с Марусей Климовой, которая стала вскоре его гражданской женой. Она, судя по сохранившимся фотографиям, вовсе не была роковой красавицей, однако сумела завоевать «бриллиантовое» сердце. И все бы шло в операции чекистов по плану, если бы Мурка не влюбилась в молодого вора по кличке Червень. Дальше – все как в жестоком романсе о трех рублях: о тайной страсти своей пассии прознал ревнивый Бриллиант и устроил «марухе» засаду. Вор обнаружил полюбовников в припортовом ресторане и выпустил всю обойму в Климову и в Червеня. Ее, вроде бы, «намертво убил», а его – лишь «в сердце ранил».

На следующий день вся Одесса от Молдованки до Пересыпи только и говорила о расправе Бриллианта. Услышал об этом и поэт-сатирик Яков Ядов (вам не напоминает это куплетиста Леву Задова из хрестоматийного советского романа о Гражданской войне Алексея Толстого?), автор многих шедевров блатняка: «Бублики», «С одесского кичмана» (первоначально было: «С вапнярского кичмана»), ему приписывали – мне кажется, несправедливо – даже «Гоп со смыком»… Ядов, недолго мучаясь в поисках творческого вдохновения, сочинил бессмертные слова:

Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая.

Помнишь ли ты, Мурка, наш роман?

Как с тобой любили, время проводили,

И совсем не знали про обман.

А потом случилось, счастье закатилось,

Мурка, моя верная жена,

Стала ты чужая и совсем другая,

Стала ты мне, Мурка, неверна.

Как-то было дело, выпить захотелось,

Я зашел в шикарный ресторан.

Вижу в зале бара, там танцует пара

Мурка и какой-то юный франт.

Тяжело мне стало, вышел я из зала

И один по улицам бродил.

Для тебя я, Мурка, не ценней окурка,

А тебя я Мурка, так любил.

У подъезда жду я, бешено ревнуя.

Вот она выходит не одна.

Весело смеется, к франту так и жмется,

Мурка моя верная жена.

Я к ней подбегаю, за руку хватаю,

Мне с тобою надо говорить.

Разве ты забыла, как меня любила,

Что решила франта подцепить.

Мурка! В чем же дело? Что ты не имела?

Разве я тебя не одевал!

Шляпки и жакеты, кольца и браслеты

Разве я тебе не покупал.

Здравствуй, моя Мурка. Здравствуй, дорогая.

Здравствуй моя Мурка и прощай.

Ты меня любила, а теперь забыла,

И за это пулю получай.

По поэтическому ритму это сочинение вполне смахивало на танго. Так и получилось: мелодию написал молодой одесский композитор Оскар Строк, будущая звезда советской эстрады. Песня моментально стала ужасно популярной и, как часто бывает при таком раскладе, первоначальные слова были неоднократно дописаны и переписаны. С учетом потенциальных аудиторий для каждой из них возник свой вариант. В том числе был добавлен – уже на рубеже столетий – и припев о Муреночке с просьбой к Марусе Климовой «простить любимого». Это уже чисто блатной волюнтаризм в шедевре, существующем как минимум в двух десятках версий… В 30-е годы песня была в СССР запрещена, за ее исполнение можно было угодить в «знойный Магадан», а сейчас «Мурка» соперничает по популярности на постсоветском пространстве только, пожалуй, с «Бесаме мучо» мексиканки Консуэло Веласкес Торрес.

И в завершение – несколько слов о самой Мурке. На самом деле Мишка Бриллиант, видимо, неважно стрелявший, Климову не убил, а только ранил. Этим воспользовались чекисты, чтобы вывести Марусю из «дела». Мурке «амурские» устроили пышные похороны, после чего вывезли ее тихонько из Одессы. Женщина выздоровела и проработала аж до послевоенных лет в органах. В ее родном городе Великом Устюге Марии Климовой воздвигли не столь давно памятник.

Потомки наградили Мурку «не шляпками и жакетами», а целым монументом.

Заметки на полях

«Полицейские протоколы подтверждали, что большинство беглых из Сибири уголовных были арестованы в Москве именно на Хитровке. Мрачное зрелище представляла собой Хитровка в прошлом столетии. В лабиринте коридоров и переходов, на кривых полуразрушенных лестницах, ведущих в ночлежки всех этажей, не было никакого освещения. Свой дорогу найдет, а чужому незачем сюда соваться! И действительно, никакая власть не могла сунуться в эти мрачные бездны».

Так описывал Хитровку «Дядя Гиляй» – замечательный русский и советский писатель, краевед Москвы.

Хитров рынок был своеобразным Двором чудес Москвы на рубеже XIX и XX столетий. Хитровка – имя само по себе, вроде бы, говорящее. Но ни к хитрости, ни к хитрецам оно не имеет никакого отношения. Дело в том, что после пожара в Белокаменной во время войны 1812 года на месте добротных московских домов в районе Яузского бульвара и Подколокольного переулка ничего, кроме угольков, не осталось. Владельцы участков предпочли избавиться от своей площади и передать ее городскому ведомству. В 1824 году территорию приобрел генерал-майор Николай Захарович Хитрово, герой войны с французами и зять Михаила Кутузова. Большой филантроп и меценат Хитрово на собственные деньги обустроил площадь, сделал ее торговым центром квартала. Генерал всего за три года до своей скоропостижной смерти воздвиг торговые каменные ряды, организовал подворье для неимущих, разбил цветники…

Так и возник рынок, получивший свое название в честь благотворителя в генеральских погонах. Поначалу – Хитрово, а потом – просто Хитровка.

После смерти генерала в 1827 году все лавки на площади, как и все строения рядом, отошли новым владельцам – купцам, приехавшим в Первопрестольную из провинции. Здесь же через несколько десятилетий организовали и биржу труда, одну из первых в Москве. Это означало, что тысячи освобожденных от барской зависимости крестьян ринулись на Хитрову площадь. Некоторые счастливцы находили в экс-столице работу, но многие оставались навсегда бичевать в хитровских подвалах. Притоны с самопальной водкой, ночлежки с «номерами на двоих», разделенные лишь мешковиной, свисающей с низкого потолка, и рынок с его своеобразными «яствами». С «рябчиком» – завернутой рулетом требухой с непромытым желудком, с «тушонкой» – зажаренной протухшей колбасой, с «бульонкой» – костями, больше напоминающими собачью радость…

Все убогие и отверженные Москвы потянулись на Хитровку, где можно было за гроши поесть, поспать и вообще существовать без одежды и обуви в подвалах, как кроты. К концу XIX столетия тут возник едва ли не главный криминальный очаг Первопрестольной. Говорят, что именно на Хитровке легендарная Сонька Золотая Ручка спрятала наворованные ею сокровища, так по сей день не найденные. Некогда ничем не примечательный район превратился в бастион человеческих отбросов, куда боялись заглядывать как москвичи, так и власти.

Когда Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко задумали ставить у себя во МХАТе пьесу Максима Горького «На дне», они организовали летом 1902 года для актеров и художников сцены выход в Хитровку – для ознакомления с натурой. К счастью, их сопровождал в этой авантюрной эскападе по трущобам неуемный «Дядя Гиляй», здоровяк, выпивоха, матершинник и вообще свой человек среди блатных. Рафинированным мхатовцам только чудом удалось избежать ограбления и избиения в подземельях Хитровки: Гиляровский, догадавшийся, что бродяги собираются потушить единственную в подвале лампу, покрыл хитровцев пятистопным «ямбом», а некоторым из них даже дал «в торец». Самое забавное в этой ситуации, заметит потом Гиляровский, что лощеный эстет Станиславский даже и не успел осознать, какой смертельной опасности он только что подвергался.

«Специальностей» у хитровцев было множество. «Огольцы» нападали в любое время суток на магазины и торговые лавки и утаскивали товар. «Поездошники» грабили в подъездах, в тупиках и проулках, не брезговали и ночными площадями. «Фортачи» работали по домам и квартирам, залезая туда через форточки. «Ширмачи»… Впрочем, с этими все ясно, так называли карманников-щипачей. Видимо-невидимо было всевозможных попрошаек и нищих.

«Были нищие, собиравшиеся по лавкам, трактирам и торговым рядам, – раскрывал секреты Хитровки Владимир Гиляровский. – Их «служба» – с десяти утра до пяти вечера. Эта группа и другая, называемая «с ручкой», рыскающая по церквям, – самые многочисленные. В последней – бабы с грудными детьми, взятыми напрокат, а то и просто с поленом, обернутым в тряпку, которое они нежно баюкают, прося на бедного сиротку. Тут же настоящие и поддельные слепцы и убогие».

Едва злодей «утекал» с каторги, как сразу направлялся прямиком на Хитровку, тут обласкают и примут. Славным местом были многочисленные трактиры «гнойной площади». Скажем, в «Пересыльном» собирались самые «опущенные» люди: бездомные и нищие. В «Сибири» кучковались воры и бандиты, господа «серьезные». Но самым престижным местом рынка слыла «Каторга» – там встречались московские блатные авторитеты, там же готовились налеты.

После Февральской революции и большевистского переворота Хитровка стала полем кровавых разборок между соперничающими между собой за раздел квартала бандами уголовников, выпущенных из тюрем. Недолго думая, советская власть в 1920 году зачистила рынок и решила разбить на его месте сквер. Бывшие ночлежки превратили в коммунальные дома, куда заселили «пролетариев всех стран», соединенных общегосударственной мечтой о прекрасном будущем. И еще: воздвигли школу, в здании которой пропишется вскоре Электромеханический техникум.

… И пропала, как мутный, уродливый мираж, Хитровка, оставшаяся лишь в воображении художников слова.

Страницы истории

«СЫЩИК КОШКА»

«… Если киевскому процессу и не хватало ветрил, то рулю он был послушен, беда лишь в том, что рукоятки рулевого колеса находились не столько в руках киевских судей, сколько во власти далекого сановного и не в меру юдофобствующего Петербурга».

Так писал Аркадий Францевич Кошко в своих мемуарах о так называемом «деле Бейлиса». Имеется ввиду судебный процесс по обвинению Менахема-Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве двенадцатилетнего ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского 12 марта 1911 года.

Обвинение в ритуальном убийстве было инициировано активистами черносотенных организаций и поддержано рядом крайне правых политиков и чиновников, включая министра юстиции Ивана Щегловитова, впоследствии расстрелянного большевиками. Местные следователи, считавшие, что речь идет об уголовном убийстве из мести, были отстранены от дела. Через четыре месяца после обнаружения трупа Ющинского Бейлис, работавший неподалеку от этого места на кирпичном заводе приказчиком, был арестован в качестве подозреваемого и провел в тюрьме два года. Процесс состоялся в Киеве 23 сентября – 28 октября 1913 года и сопровождался как активной антисемитской кампанией, так и общественными протестами всероссийского и мирового масштаба.

России удалось избежать того позора, которому примерно в то же время подверглась Франция из-за так называемого «дела Дрейфуса» (о нем рассказывается в нашей книге). Если Бейлис и был оправдан, то в значительной степени – благодаря вмешательству в следствие Аркадия Кошко. Этот уроженец Белоруссии по праву считался главным сыщиком Российской империи. Работавший поначалу в Риге, а затем в Санкт-Петербурге, Кошко возглавлял в начале прошлого века Московскую сыскную полицию. Для справки: в 1913 году в Швейцарии прошел Международный съезд криминалистов, на котором российскую сыскную полицию, возглавляемую Кошко, признали лучшей в мире по части раскрываемости преступлений.

Аркадий Францевич разработал новую систему идентификации личности, основанную на особой классификации антропометрических данных с параллельным использованием дактилоскопии и фотографий. Кошко удалось создать исключительно точную и богатую криминалистическую картотеку. Когда ее увидели побывавшие в России с деловым визитом англичане, они сразу назвали московского полицейского «русским Шерлоком Холмсом». И правда, Кошко был отчаянно смелым человеком с железной логикой и холодным расчетом. Он легко перевоплощался в представителей криминального мира, проникал под этим видом в банды и притоны. Обаятельный и харизматичный, он обладал искусством вербовать в число осведомителей сыска мошенников, воров и даже, казалось бы, отъявленных бандитов.

Многие из расследований «сыщика Кошки» – так его прозвали в блатной среде – описаны Аркадией Францевичем в его коротких и увлекательных рассказах, которые печатались в Париже в эмигрантском издании «Иллюстрированная Россия». А всего им было написано несколько томов-сборников, объединенных названием: «Очерки уголовного мира царской России. Воспоминания бывшего начальника Московской сыскной полиции и заведующего всем уголовным розыском Империи».

В январе 1915 года Кошко, статский советник (что равно генералу), был назначен делопроизводителем Департамента полиции Российской империи. Блестящая карьера прервалась в феврале 1917 года. Аркадий Францевич вышел в отставку, не желая служить Временному правительству. Уехал в имение Подольно в Новгородской губернии, но и там покоя не обрел: вскоре собственность Кошко национализировали, и он вынужден был вернуться в Москву. Большевики, к которым примкнули некоторые элементы былого уголовного мира, видели в полицейском генерале своего классового врага. Кошко, мирно работавший в Москве в частной аптеке, понял, что пересидеть смутное время не удастся, и поспешил бежать. По своим каналам в преступном мире он узнал, что неизбежен его арест, и тряхнул стариной: перевоплотился в артиста бродячей театральной трупы. Сумел уехать вместе с комедиантами в Киев, куда вскоре по поддельным документам прибыла и вся его семья.

– Судьба семьи Кошко – это типичный путь хождения по мукам русских беженцев, – рассказывал мне о своих предках известный французский журналист и общественный деятель, почетный председатель координационного совета российских соотечественников во Франции Дмитрий де Кошко. – Во Франции моему прадеду добавили к родовой фамилии дворянскую приставку «де». А до этого был Константинополь, где Аркадий Францевич пытался совместно с бывшим коллегой создать частное детективное агентство. Вроде бы все получилось… Но пошли слухи, что правительство Мустафы Кемаля собирается выдать русских беженцев большевикам, и семья Кошко попросила политического убежища у французов.

До последнего своего дыхания Аркадий Кошко – он умер в Париже в 1928 году – оставался патриотом России. Когда в середине двадцатых годов англичане предложили сыщику переехать в Лондон и возглавить одно из подразделений Скотланд-Ярда, Кошко отказался. Чтобы работать в британской полиции, ему в обязательном порядке надо бы было принять подданство королевства, а он принципиально считал себя гражданином России, паспорт которой бережно хранил. Той самой родины, о которой Аркадий Кошко всегда говорил только правду, «как бы горька она ни была».

«Тревожно прислушиваясь к своим переживаниям, я задаю себе вопрос: не будет ли изменой с моей стороны разоблачение слабых сторон минувшего режима – режима, которому я был и есть предан всей душой? – спрашивал Кошко в одной из своих статей к «делу Бейлиса». – Но истинная любовь и преданность, как мне кажется, не выражается в малодушном укрывательстве слабых сторон, грехов и ошибок любимого тобой объекта, скорее наоборот. Вот почему, обличая… павшее русское правительство, я вряд ли лишаю его обаяния, ибо, конечно, Россия царей не боится истины!»

Глава 25

Нищий бастион Маркизы Ангелов

Послание пришло по почте несколько неожиданно. Аманда Лир, популярная диско-певица и последняя муза Сальвадора Дали, увлекшаяся под эгидой гениального маэстро живописью, приглашала меня на свой вернисаж в южном городке, что в горах над Канном. Было это в майские дни очередного международного фестиваля кино на средиземноморском курорте, и мне, аккредитованному на кинофоруме, не стоило большого труда подъехать на встречу с неувядаемой блондинкой Амандой, с которой я когда-то познакомился в Париже.

На импровизированной автопарковке, устроенной у местного выставочного зала, я увидел маленькую «реношку». Открылась ее дверца, и показалась изящная ножка на нескончаемо высоком каблуке. А потом…

Из машины вышла… Анжелика Маркиза Ангелов! Да-да, Мишель Мерсье собственной персоной.

Сознаюсь, в юные годы я, как и все мои ровесники, обожал золотоволосую отважную красавицу из серии авантюрных бурлесков, снятых Бернаром Бордери по романтическим романам Анн и Сержа Голон (за этим литературным псевдонимом скрывалась супружеская пара писателей Симоны Шанже и Всеволода Голубинова, сына царского консула в Бухаре, где Всеволод и родился). Очаровывало уже само прозвище неисправимой авантюристки, коронованной ворами и бродягами в парижском Дворе чудес: La Cour des Miracles. И каково же было мое разочарование много лет спустя открытия этих увлекательных картин, когда я узнал, что Дворов чудес в средневековой столице Франции насчитывалось, оказывается, едва ли не десяток. Да и существовали они весьма короткое время, оставив в летописях о себе очень спорные воспоминания.

Итак, Кур де Миракль – что это такое?

Англичанин Колин Джонс, автор интереснейших книг об истории и культуре Франции, объясняет возникновение таких бастионов преступности, как Двор чудес, резким обнищанием населения после трех веков нескончаемых войн и «моровых поветрий». Прежде всего – чумы и холеры. Отверженные и убогие сбивались в городах в вооруженные банды, которые существовали за счет беззащитности обывателей и беспомощности властей. И первое место среди уголовных преступлений занимало, как можно было бы предположить, вовсе не воровство. За него, конечно, наказывали, но – весьма умеренно (сухая протестантская мораль еще не успела появиться на свет). Судьи старались учитывать бедственное положение нищего населения европейских городов. Не случайно даже монах-правовед XII века итальянец Грациан, автор сборника, по которому столетиями в университетах Запада преподавалось каноническое право, писал в своих «Декреталиях», что воровство, совершенное при «крайней необходимости» может быть прощено.

Если доверять статистике (она, без сомнений, условна, когда дело касается такой отдаленной от нас эпохи, как Средние века), то в Париже XIV века на долю воровства приходился 21 процент преступлений. Тогда как на убийства – 51 процент. Появились – по примеру так называемых «ремесленных» цехов: строителей, оружейников, шляпников, перчаточников, кожевенников – организации профессиональных воров и убийц. Людей сильных, смелых и изобретательных, не умеющих заниматься никаким другим ремеслом, кроме криминального.

У банд возникли свои уставы, ритуалы. Союз скрепляла совместная трапеза-агапа (по ассоциации с ночными собраниями христиан для совместной молитвы, причащения и вкушения пищи), во время которой под вино, порой разбавленное кровью, давалась «смертельная» клятва. У членов банд существовала своя система опознавательных знаков, с ее помощью соучастники определялись на расстоянии. У воров и грабителей были особые метки на одежде, на шляпах и поясах. Применялся и свой код жестов. Так, члены банды Жана ле Брюна, занимавшейся разбоем в XIV веке в Париже, по-особому общались с барыгами – скупщиками краденого. Если у воров было, что им сбыть, они особым образом потирали нос.

У некоторых банд даже появился свой язык. Информацией некоторые злоумышленники обменивались с помощью специального свиста. Для средневековой Франции это не ново. Так же, с помощью свиста, общались между собой – особенно на людях – и «каготы», считавшиеся кастой «неприкасаемых» среди каменщиков и ткачей. Разными видами свиста, отличавшимися по ритму сигнала и по его тональности, отдавали команды на строительной площадке. Любопытно, что с тех далеких годов во Франции даже появился особый термин: «птичий язык». Так назвали на арго посвященных в «закрытый» язык профессионалов, прошедших обряд инициации, или посвящения в цех мастеров. Закрытый жаргон «дна», позволявший сохранять недоступными для посторонних сокровенные знания. Почему бы не воровские?

Обратите внимание: Арго – таковым было одно из названий Двора чудес. Почему? «Толковые словари объясняют слово жаргон как «особый язык определенной группы людей, которые не хотят, чтобы их понимали другие». Таким образом, это и есть разговорная каббала. Те, кто используют этот язык, – «потомки аргонавтов (argonautes), которые путешествовали за Золотым Руном на корабле «Арго». До сих пор об очень умном и хитром человеке говорят: он все знает, он понимает «арго». Все Посвященные разговаривали на этом языке: такие, как бродяги Двора Чудес во главе с Франсуа Вийоном»[50].

Если раньше были сведения о профессиональном жаргоне строителей храмов – это тоже считалось арготическим искусством – и о специфическом языке Ордена тамплиеров, то с XIII века существуют письменные свидетельства о тайном языке общественного «дна». Любопытно, что унификация этого арго в европейских странах происходила достаточно быстро. Просторечья и местечковые диалекты Франции, Испании, Германии пополнились латынью, древнееврейским языком и цыганскими словами. И выработалось арго, у каждого – свое: у профессиональных нищих, у воров, у бродячих торговцев краденым…

Воровство превратилось в ремесло с постоянным доходом. Со своей четкой специализацией. Например, в шайке Жана ле Брюна одни злодеи занимались только вскрыванием замков, другие – кражами со взломом, третьи – грабили прохожих на улице… Вошла в криминальную историю средневековой французской столицы так называемая банда «Грязных бабуинов». Ее участники прославилась тем, что специализировались на воровстве непосредственно в Соборе Парижской Богоматери. Они срезали кошельки с поясов верующих, пока те молились и рассматривали витражи.

Преступность и религиозность вообще частенько пересекались. Так, банда «Кокийяров», одна из самых лихих в Париже начала XV века, получила название свое за то, что ее члены «косили» под паломников, идущих в Сантьяго-де-Компостела, в Галисию. Пилигримы, отправляющиеся в западную оконечность Испании, носили на поясе опознавательный знак – большую раковину, по-французски: «кокий». Полностью: соquille de Saint-Jacques, раковина Святого Якова. И вообще, воры и бандиты в средневековой Франции нередко стремились походить на священников и монахов. Известна их уловка с фальшивой тонзурой (выбритое место на макушке у католических священников). Такое видимое превращение в служителя церкви могло спасти уголовника от суда в светском трибунале. И главное – от смерти в качестве высшей меры наказания. Ведь клириков не казнили, их определяли на пожизненное заключение, а из тюрьмы – при удачном раскладе – можно было и сделать ноги. И еще: священников и монахов не подвергали «ордалиям», пыткам огнем, водой и т. д., порой даже не заковывали в кандалы (за них заключенный платил из собственного кармана), это тоже – согласитесь – не второстепенно. Клириков обычно и не раздевали при заселении в камеру. Насильственное лишение одежды, – скажем, в парижской тюрьме «Шатле» – вызывало у заключенных сильный стресс: человек больше не рассматривался судьями в рамках социальной иерархии, обнаженный, он символизировал дикое, животное зло.

Любопытно, что, когда арестовали Жана ле Брюна и его подельников, все они показали тонзуры, которые выбривались загодя по многу лет, на основании чего потребовали церковного суда над задержанными. Тогда следователи из парижского парламента дали им Библию на латыни и попросили начать читать Святое Писание. Все бандиты, как говорится, «посыпались». Признались, что выбривали себе тонзуру, «чтобы избежать ареста и наказания в светском суде и чтобы продлить себе жизнь». Профессионализм, конечно, но ничуть не похвальный.

Пытки были тяжелыми, поэтому подозреваемые обычно быстро сдавались и начинали давать показания. В том числе – и о специфике своей профессии, порой даже гордясь свершенными «подвигами». Например, у «Кокийяров» практиковались следующие воровские «ремесла»: «сборщики», срезавшие кошельки с поясов; «насмешники», заманивавшие прохожих участвовать в азартных играх; «гуляки», которые заговаривали зубы жертве и «впаривали» ей поддельные драгоценности; «отправители», занимавшиеся грабежом с оружием… Прошу заметить: привычных нам карманов, вшитых в одежду того времени, еще не было. Они появились лишь в конце XVII века. Во Франции считают, что первый карман для мелочи был сделан в камзоле короля Людовика ХIV.

Образовались целые кланы: «les capons» – воры и грабители, работавшие в питейных заведениях в одиночку, иногда – в кампании с подельниками, отвлекавшими зевак; «les hubains» – обладатели фальшивых свидетельств о том, что они были исцелены после молитвы, и теперь собирающие пожертвования перед отправкой в далекое паломничество; «les sabouteux» – одержимые дьяволом, катавшиеся по земле с пеной у рта и собиравшие деньги на исцеление; «les courtauds de Boutange» – так называемые «холодные» попрошайки, работавшие только в зимнее время; «les rifodes» – псевдопогорельцы, побирающиеся непременно с детьми по городам и весям; «les francs-mitoux» – мнимые больные, чьи ненастоящие увечья вызывали у обывателей неизбежную жалость… Список можно легко продолжить. Не говоря уже о том, что все эти нищие, побирушки и попрошайки при необходимости мгновенно превращались в жестоких членов банды, готовых постоять за себя и способных на что угодно. На языке страны Арго их не зря называли «ангелами»: жизнь стоит всего один су, неверный шаг – и улетишь на небо!

Любой вор, согласно принятому в большинстве банд кодексу, обязан был оставаться верным своей «специальности» и избегать других видов преступной деятельности. Таким образом в банде создавалась некоторая упорядоченность. Каждый негодяй и разбойник знал свое место и не претендовал на большее. Если вор нарушал неписанный кодекс поведения в шайке, он лишался поддержки «коллег» и рисковал вообще остаться обузой на преступном поле. Один же в нем – отнюдь не воин.

Но вернемся во Двор чудес!

Такие островки бандитской свободы существовали во многих крупных французских городах. Но самый знаменитый, прославленный писателями – прежде всего, Виктором Гюго – располагался в Париже. В самом историческом центре города. В этом анклаве преступности проживало более пяти сотен воровских «семей».

Анри Соваль, историк Парижа, живший в конце ХVII века, утверждал, что ему удалось посетить самую известную из всех «вольниц» – район Cour des Miracles, который прилегал к церкви монастыря Дев Божьих и где сегодня проходят улицы Реомюр, Дамьетт и Форж (II округ). Это была, по его воспоминаниям, «площадь довольно большого размера с прилегающим к нему грязным тупиком. Они воняли, были полны грязи, никак не организованы и не замощены». Место это было словно «из другого мира и находилось в самом бедном и грязном районе». Кур-де-Миракль был центром профессионального воровства, грабежа, проституции и попрошайничества. «Чудесами», что здесь творились, можно назвать актерское мастерство нищих: они притворялись слепыми, увечными, парализованными и пораженными ранами и язвами. Соваль описывал, как по возвращении домой с незаконного промысла «они стирали грим, мылись и моментально становились здоровыми и довольными – никаких чудес».

«Двор чудес» был пародией на королевский двор Бурбонов. Население Кур-де-Миракль имело собственного короля – так называемого Великого Кесаря и, кроме того, по свидетельству Соваля, «законы, генеральный совет и собственный язык». Короли Франции постоянно указывали на то, что власть им дарована Господом, а в Кур-де-Миракль «все жили в великом распутстве; никто не уважал законы и веры, крещения, браки и святости – там они были просто неведомы». Более того, в «дворах чудес» проживали много цыган.

В рассказах о Кур-де-Миракль фактов мало, зато миф об этом месте и его обитателях многие годы бытовал среди правящего класса. Ни в сводках органов правопорядка, ни в судебных документах, ни на картах города нет ничего, что подтвердило бы столь высокий уровень организации в мире нищих, проституток и преступников. Но вера в существование подобной контркультуры лишь укрепляла решимость парижан жертвовать бедным, чтобы снизить уровень преступности в столице. И более того, этими слухами Людовик ХIV оправдал ужесточение дисциплины в Париже…»[51]

Был ли Двор чудес литературной выдумкой? Сомневаюсь… Во всяком случае, в 1596 году некто Пешон де Рюби первым описал такое место в черте Парижа. Вот что напишет об этой тоненькой книге – всего восемьдесят страниц, вышедшей в средневековом Лионе, ее сегодняшний издатель Ромен Вебер:

«С «Богатой жизнью жуликов, бродяг и цыган» жизнь маргиналов вошла в литературу. В первый раз во Франции в центре литературного сюжета оказалась жизнь попрошаек и воров. И это не случайное, комическое воровство, которое часто встречается в традиции плутовских рассказов, а настоящая профессия. И главное – открывается незнакомый, таинственный мир. Раскрытие секретов его – организация, правила поведения, иерархия и язык – принесло успех этому тексту, переизданному, как минимум, пять раз… Автор его, по сути, не известен. Ведь Пешон де Рюби это арготический псевдоним и переводится как «проснувшийся ребенок». Так, во всяком случае, говорится в арго-французском словаре, прилагаемом к тексту».

«Ангелы» Кур-де-Миракль упорно охраняли свою территорию от чужаков. Когда парижские власти захотели провести по зоне Двора чудес новую улицу и послали для этого в квартал рабочих, воры за несколько дней перерезали им всем горло. Это было уже слишком!.. И Габриэль Николя де Ла-Рени объявил преступному «острову» войну.

Человек этот был исключительным. Представитель знатного, но небогатого дворянского рода, де Ла-Рени являлся хватким, решительным и амбициозным карьеристом. Добился того, что Людовик XIV назначил его первым главой полиции Парижа в должности генерал-лейтенанта. «Полиция служит для того, чтобы обеспечить общественный покой и защитить город от всех, кто способен создать в нем беспорядки», – сформулирует свою задачу на новом посту де Ла-Рени. Созданный на основе этого постулата эдикт представит на подпись Людовику XIV Кольбер, первый государственный министр. Этот документ положит начало созданию регулярной полиции во Франции, именно де Ла-Рени учредит должность комиссара полиции, неоднократно воспетую в романах и в кино.

Тридцать лет, начиная с 1667 года, де Ла-Рени возглавлял созданную им префектуру полиции Парижа. Особенно он прославился своими походами против Двора чудес. И действовал по-настоящему глобально. Во-первых, осадил Кур-де-Миракль патрулями жандармов и заявил толпе «ангелов», вооруженной железными прутьями, дубинками и даже мушкетонами:

– Я мог бы всех вас, негодяев, отправить на галеры. Но мне вас жаль… Сегодня стены ваших бараков будут снесены, и я даю вам ровно час, чтобы убраться прочь. Однако учтите: пойманные мной двенадцать последних заплатят за всех. Шестеро из них будут повешены на месте – даже не на Гревской площади, шестеро других получат по двадцать лет каторги!

Полчаса спустя Двор был пуст, Кур-де-Миракль в самом центре Парижа прекратил существование вместе со всеми его «ангелами». Ушли в небытие и другие оплоты бродяжничества по французской столице. Бандиты и воры знали: первый глава полиции свое слово держит… Прокладка новых улиц, устроенная бароном Османом в годы Второй империи, окончательно добила Двор чудес и все с ним связанное.

Во-вторых, де Ла-Рени понимал, что, пока Париж остается темным и грязным, он всегда будет, особенно по ночам, прибежищем преступности. Генерал-лейтенант полиции «пробил» в правительстве короля специальный налог, вошедший в историю как «Грязь и фонари». Было учреждено освещение улиц столицы, включая самые дальние закоулки и тупики. Замостили дороги и построили канализацию. Как раз благодаря де Ла-Рени Париж стал самым чистым городом Западной Европы в годы Средневековья. И – самым освещенным, именно тогда родилась столь популярная позже характеристика Парижа как «ville-lumiere» («город-светоч»).

Сегодня на месте бывшего Двора чудес стоят воздвигнутые из камня солидные, как гордо говорят французы, «буржуазные» дома и роскошные особняки. Второй аррондисман (округ) Парижа в наши дни респектабельный район рядом с Опера Гарнье и с Большими бульварами. А вот когда-то…

ДВОР ЧУДЕС

Правда, живет и здравствует в веках миф о Кур-де-Миракль, регулярно подпитываемый писателями, кинематографистами и музыкантами. Достаточно вспомнить о блестящей рок-опере франко-итальянца Ришара Коччианте и квебекца Люка Пламондона «Собор Парижской Богоматери». Она начинается с исполненной Брюно Пелтье арии бездомного поэта Гренгуара. Он был одним из тех, кто – силой воображения Виктора Гюго – побывал во Дворе воров и познакомился с его чудесами.

Вот – с небольшими сокращениями – увлекательнейший рассказ об этом.

«… Перед ним был хаос домов, тупиков, перекрестков, темных переулков, среди которых, терзаемый сомнениями и нерешительностью, он окончательно завяз, чувствуя себя беспомощней, чем в лабиринте замка Турнель. Потеряв терпение, он воскликнул:

– Будь прокляты все перекрестки! Это дьявол сотворил их по образу и подобию своих вил!..

Страницы истории

Едва успел он сделать несколько шагов по этой длинной, отлогой, немощеной и чем дальше, тем все более грязной и крутой удочке, как заметил нечто весьма странное. Улица отнюдь не была пустынна: то тут, то там вдоль нее тащились какие-то неясные, бесформенные фигуры, направляясь к мерцавшему в конце ее огоньку, подобно неповоротливым насекомым, которые ночью ползут к костру пастуха, перебираясь со стебелька на стебелек.

Ничто не делает человека столь склонным к рискованным предприятиям, как ощущение невесомости своего кошелька. Гренгуар продолжал подвигаться вперед и вскоре нагнал ту из этих гусениц, которая ползла медленнее других. Приблизившись к ней, он увидел, что это был жалкий калека, который передвигался, подпрыгивая на руках, словно раненый паук-сенокосец, у которого только и осталось, что две ноги. Когда Гренгуар проходил мимо паукообразного существа с человеческим лицом, оно жалобно затянуло:

– La buona mancha, signor! La buona mancha![52]

– Чтоб тебя черт побрал, да и меня вместе с тобой, если я что-нибудь понимаю из того, что ты там бормочешь! – сказал Гренгуар и пошел дальше.

Нагнав еще одну из этих бесформенных движущихся фигур, он внимательно оглядел ее. Это был калека, колченогий и однорукий одновременно и настолько изувеченный, что сложная система костылей и деревяшек, поддерживавших его, придавала ему сходство с движущимися подмостками каменщика. Гренгуар, имевший склонность к благородным и классическим сравнениям, мысленно уподобил его живому треножнику Вулкана.

Этот живой треножник, поравнявшись с ним, поклонился ему, но, сняв шапку, он тут же подставил ее, словно чашку для бритья, к самому подбородку Гренгуара и оглушительно крикнул:

– Senor caballero, para comprar un pedazo de pan![53]

«И этот тоже как будто разговаривает, но на очень странном наречии. Он счастливее меня, если понимает его», – подумал Гренгуар…

Он ускорил шаг, но нечто в третий раз преградило ему путь. Это нечто или, вернее, некто был бородатый, низенький слепец еврейского типа, который греб своей палкой, как веслом: его тащила на буксире большая собака. Слепец прогнусавил с венгерским акцентом:

– Facitate caritatem[54]!

– Слава богу! – заметил Гренгуар. – Наконец-то хоть один говорит человеческим языком…

Сказав это, Гренгуар отвернулся от нищего и продолжил свой путь. Но вслед за ним прибавил шагу и слепой: тогда и паралитик, и безногий поспешили за Гренгуаром, громко стуча по мостовой костылями и деревяшками…

И по мере того, как он углублялся в переулок, вокруг него все возрастало число безногих, слепцов, паралитиков, хромых, безруких, кривых и покрытых язвами прокаженных. Одни выползали из домов, другие из смежных переулков, а кто из подвальных дыр, и все, рыча, воя, визжа, спотыкаясь, по брюхо в грязи, словно улитки после дождя, устремлялись к свету.

Гренгуар, по-прежнему сопровождаемый своими тремя преследователями, растерявшись и не слишком ясно отдавая себе отчет в том, чем все может кончиться, шел вместе с другими, обходя хромых, перескакивая через безногих, увязая в этом муравейнике калек, как судно некоего английского капитана, которое завязло в косяке крабов…

Он достиг конца улицы. Она выходила на обширную площадь, где в смутном ночном тумане были рассеяны тысячи мерцающих огоньков. Гренгуар бросился туда, надеясь, что проворные ноги помогут ему ускользнуть от трех вцепившихся в него жалких привидений.

– Onde vas, hombre?[55] – окликнул его паралитик и, отшвырнув костыли, помчался за ним, обнаружив пару самых здоровенных ног, которые когда-либо мерили мостовую Парижа.

Неожиданно встав на ноги, безногий нахлобучил на Гренгуара свою круглую железную чашку, а слепец глянул ему в лицо сверкающими глазами.

– Где я? – спросил поэт, ужаснувшись.

– Во Дворе чудес, – ответил нагнавший его четвертый призрак.

– Клянусь душой, это правда! – воскликнул Гренгуар. – Ибо я вижу, что слепые прозревают, а безногие бегают, но где же Спаситель?

В ответ послышался зловещий хохот.

Злополучный поэт оглянулся кругом. Он и в самом деле очутился в том страшном Дворе чудес, куда в такой поздний час никогда не заглядывал ни один порядочный человек; в том магическом круге, где бесследно исчезали городские стражники и служители Шатле, осмелившиеся туда проникнуть; в квартале воров – омерзительной бородавке на лице Парижа; в клоаке, откуда каждое утро вырывался и куда каждую ночь вливался обратно выступавший из берегов столичных лиц гниющий поток пороков, нищенства и бродяжничества; в том чудовищном улье, куда каждый вечер слетались со своей добычей трутни общественного строя; в том своеобразном госпитале, где цыган, расстрига-монах, развратившийся школяр, негодяи всех национальностей – испанской, итальянской, германской, всех вероисповеданий – иудейского, христианского, магометанского и языческого, покрытые язвами, сделанными кистью и красками, и просившие милостыню днем, превращались ночью в разбойников. Словом, он очутился в громадной гардеробной, где в ту пору одевались и раздевались все лицедеи бессмертной комедии, которую грабеж, проституция и убийство играют на мостовых Парижа.

Это была обширная площадь неправильной формы и дурно вымощенная, как и все площади того времени. Там и сям на ней горели костры, вокруг которых кишели странные кучки людей. Люди эти уходили, приходили, шумели. Слышался пронзительный смех, хныканье ребят, голоса женщин. Руки и головы этой толпы тысячью черных причудливых силуэтов вычерчивались на светлом фоне костров. Изредка там, где, сливаясь со стелющимися по земле темными гигантскими тенями, дрожал отблеск огня, можно было различить пробегавшую собаку, похожую на человека, и человека, похожего на собаку. В этом городе, как в пандемониуме[56], казалось, стерлись все видовые и расовые границы. Мужчины, женщины и животные, возраст, пол, здоровье и недуги – все в этой толпе слилось, перемешалось, наслоилось одно на другое, и на каждом лежал какой-то общий для всех отпечаток…

То был какой-то новый мир, невиданный, неслыханный, уродливый, пресмыкающийся, копошащийся, неправдоподобный»[57].

Глава 26

Дьявольское искушение

«Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь я дрожащая или право имею!»

Вслед за героем Федора Достоевского этими вопросами – у Раскольникова сие звучит в утвердительном наклонении, обратите внимание! – задаются испокон веков тысячи людей, попавших в конфликт с законом. И так уж получается, что буквы его порой складываются в злое, холодное слово: наказание. Тогда человеку, попавшему в аховую ситуацию, остается только, заламывая в отчаянии руки, лихорадочно обдумывать опрометчиво совершенный им сомнительный проступок. Чаще всего – искать ему и, значит, самому себе оправдание. Что тут поделаешь? «Все мы немощны, ибо человецы суть» – эту фразу приписывают Иоанну Златоусту, одному из трех Вселенских святителей. Он же сказал: «Никогда не бойся наказания, но бойся греха, навлекающего наказание».

И вообще, иудейско-христианские премудрости подсказывают нам многое из того, что позволяет в земной жизни избежать неприятностей. Взять хотя бы Ветхий завет:

«Не ссорься с человеком сильным, чтобы когда-нибудь не впасть в его руки. Не заводи тяжбы с человеком богатым, чтобы он не имел перевеса над тобою; ибо золото многих погубило и склоняло сердца царей. Не спорь с человеком, дерзким на язык, не подкладывай дров на огонь его… Не радуйся смерти человека, хотя бы он был самый враждебный тебе: помни, что все мы умрем… Не давай взаймы человеку, который сильнее тебя; а если даешь, то считай себя потерявшим … Не заводи ссоры со вспыльчивым и не проходи с ним через пустыню; потому что кровь – как ничто в глазах его, и где нет помощи он поразит тебя … Не открывай всякому человеку сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя» (Сир. 8.1—22).

В Библии слово «преступление» встречается сорок раз. Не говоря уже о Десяти заповедях, которые были даны Моисею на горе Синайской самим Богом: «Не убий», «Не укради», «Не лжесвидетельствуй»… Мало кто сегодня вспоминает о них, если верить статистике. Несколько примиряет с отнюдь не духоподъемной действительностью лишь различие между странами в трактовке характера и квалификации преступных деяний.

«К примеру, в США каждый год регистрируется свыше 12 миллионов преступлений повышенной опасности, из которых более 6 миллионов – кражи со взломом, 0,5 миллиона – ограбления, 0,6 миллиона – бандитские нападения. При этом раскрывается лишь 1/5 часть от общего объема преступлений. Во Франции в полицию поступает до 0,5 миллиона заявлений об ограблениях и о кражах. Аналогичное положение отмечается в Германии, Италии и других странах. Массовый характер преступности способствовал превращению многих видов незаконной деятельности в источник наживы и бизнеса. Растет рецидивная преступность как один из показателей тенденции к «профессионализации» преступности»[58].

И эти тенденции наблюдаются повсеместно, во всех государствах. Уже более четверти века специальные службы в ООН – прежде всего, Управление по контролю над наркотиками и профилактике преступности с центром в Вене – собирают и анализируют данные по мировой преступности. Регулярно составляются обзоры, каждый из которых охватывает период в пять лет. Эти документы, несмотря на то, что далеко не все страны предоставляют объективную информацию о реальном положении вещей, позволяют оценить криминогенную обстановку в разных регионах. И выводы по итогам таких исследований напрашиваются далеко не самые оптимистические.

«В целом наблюдаются тревожные тенденции. Так, за последние полвека преступность в мире увеличилась более чем в три раза, в том числе в восемь раз в США, в семь раз в Великобритании, в шесть раз во Франции, в четыре раза в Германии, в восемь раз на территории стран бывшего СССР… По данным ООН, прирост преступности в год в мире составляет в среднем 5 процентов»[59].

И что теперь? Ведь лучше криминальная ситуация нигде не становится. Ни в одной части мира. Мы впадаем в новое Средневековье, когда субъекты криминалитета негласно считались одним из профессиональных цехов, а правоведы – одним из самых состоятельных. Чертовщина какая-то! Невольно вспоминается знаменитый французский оккультист и таролог девятнадцатого столетия Элифас Леви, таков был псевдоним Альфонса-Луи Констана. Он утверждал, что нет ничего легче, как вызвать дьявола: стоит лишь вообразить его и, чтобы дать этому образу силу, взять и уподобить ему свою душу.

Дьявольское искушение, получается. «За всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно», – говорит Лужин, еще один бессмертный герой Достоевского. Не будем же, друзья, переступать эту роковую черту! И, прочитав эту книгу о криминалитете и об его страшных «героях» всех времен и народов, оставайтесь как можно дольше подальше от искушения. А посему будьте честными, чистосердечными и добрыми друг к другу. Есть же все-таки на свете вещи, которые, несмотря на тяготы будней, делают нас более благожелательными. Не теряйте присутствия духа, даже будучи влекомыми к этой треклятой черте.

Помните: закон справедлив, но тем не менее всех не пересажать, перед законом же подлости все без исключений равны.

Приложение

Главные сыщики в мировой литературе

Слово «детектив» в значении «сыщик», как утверждают лингвисты, появилось в русском языке на рубеже XIX и XX столетий и отмечается в толковых словарях с 1934 года. При этом уточняется, что слово пришло к нам из английского языка – detective. Простите, неувязочка! Мы говорим «детектив», непременно делая ударение на последний слог, – а это очевидная дань языку французскому.

Для справки: понятие «детектив» в смысле «приключенческий роман, запутанная, захватывающая история» закрепилось в русском языке значительно позднее, уже после Второй Мировой войны.

А вообще-то слово это заимствовано из латинского языка и восходит к detectivus от глагола detegere – «открывать, раскрывать». Получается, что детектив это тот, кто раскрывает. Что? Да тайны, конечно. Преступные, кровавые тайны. Впрочем, слово «детектив» в отношении книг и фильмов в некоторых языках не используется, скажем, у французов для этого существуют термины «полицейский роман» или – все чаще в последнее время – «полар». Я не говорю уже о японцах, у них для остросюжетной литературы существует термин «хонкаку».

Попытаюсь дать субъективный список самых известных среди российской читающей аудитории героев детективов. Самых главных сыщиков, пользующихся огромной популярностью у любителей полицейских романов. Без уникальной харизмы этих людей не было бы никакой детективной истории.

Огюст Дюпен

Герой трех лучших, на мой взгляд, рассказов американца Эдгара Аллана По: «Убийство на улице Морг», «Похищенное письмо» и «Тайна Мари Роже». Он – первый частный сыщик мировой литературы. Разорившийся французский аристократ, лечащий сплин расследованием запутанных криминальных дел.

Шерлок Холмс

Отшельника с Бейкер-стрит представлять не надо. Похождения холостяка-мизантропа Холмса и его верного ассистента доктора Ватсона известны каждому, кто когда-либо держал в руках книгу или сидел перед телевизором.

Арсен Люпен

Этот персонаж из приключенческих романов Мориса Леблана по-своему уникален: ведь он – вор и детектив в одном лице. При этом блистательный Арсен – джентльмен, он посягает на имущество только безнравственных богатеев. Попутно проводит смелые расследования, которые по плечу лишь такому великому лицедею и затейнику, как он.

Эркюль Пуаро

Маленький бельгиец, сделавший культ из своих усов, рожден гением англичанки Агаты Кристи. Некогда знаменитый следователь у себя на родине, месье Пуаро – как он все время повторяет: «бельгиец, ничуть не француз» – вышел на пенсию и обычно ведет расследования в Великобритании, поражая британцев своими дотошностью, пунктуальностью и жутким континентальным акцентом.

Перри Мэйсон

Адвокат, не только занимающийся юридической практикой, но и расследующий заковыристые преступления. Эстет и интеллигент, он говорит, что «освобождает от неприятностей своих клиентов». Герой авторитета криминальной литературы американца Эрла Стэнли Гарднера, написавшего сто «крутых» детективов.

Мисс Марпл

Еще оно творение неповторимой Агаты Кристи. Старушка Марпл – дилетант в криминалистике, но какой эффективный дилетант! Старая дева на пенсии блестяще ведет самые заковыристые расследования в провинциальном городке Сент-Мери-Мид.

Исследователи творчества писательницы считают, что прототипом мисс Марпл была бабушка Агаты Кристи.

Комиссар Мегрэ

Образцовый «честный буржуа» – существует во Франции такой термин, – этот парижский полицейский из крестьян неторопливо расследует самые загадочные преступления. Говорят, что бельгиец Жорж Сименон списал образ «папаши Мегрэ» с полицейского следователя Марселя Гийома, которого писатель знал, и со своего собственного отца.

Отец Браун

Католический священник из произведений Гилберта Кита Честертона, английского писателя и теолога. Патер Браун находит решения в самых запутанных ситуациях, потому что всегда ставит себя на место преступника и умеет мыслить, как он. У персонажа был реальный прототип по имени Джон О’Коннор, ирландский священник. Честертон был настолько под влиянием этого незаурядного человека, что сам стал из протестанта католиком.

Вильгельм Баскервильский

Монах-францисканец из интеллектуального бестселлера итальянца Умберто Эко «Имя Розы». Истинный энциклопедист – задолго до выхода в свет «Энциклопедии»! – брат Вильгельм благодаря своей феноменальной наблюдательности успешно расследует череду убийств в бенедектинском монастыре. Параллельно уча уму-разуму своего наивного и трогательного послушника Адсона. Эко не скрывает, что при создании своего героя был впечатлен биографией средневекового британского философа Роджера Бэкона.

Ниро Вульф

Толстяк с эксцентричным поведением. Частный детектив из романов Рекса Стаута, мэтра американских детективов. Педантичен, ленив и очень эффективен, несмотря на то, что расследует преступления, обычно не выходя из дома. Ниро Вульф вместе со своим помощником Арчи Гудвином появляются в тридцати трех романах и в тридцати девяти повестях.

Майор Пронин

Пронин Иван Николаевич – герой советского писателя Льва Овалова. Он появляется в двух романах – «Медная пуговица» и «Секретное оружие» – и в огромном количестве рассказов. Собирательный образ милиционера-чекиста, ставшего и героем многочисленных анекдотов. Романы и рассказы Овалова отличались стремительностью развития фабулы, писатель использовал в своих произведениях приемы нуар-детектива[60]. Интересный вопрос: как он о них узнал в советское время?

Филип Марлоу

Частный детектив из Лос-Анджелеса, герой произведений американца Раймонда Чандлера. Марлоу впервые появляется в новелле 1934 года, где он действует в вымышленном городе Сан-Анджело. Потрепанный жизнью циник, который с бокалом виски и с умеренным пессимизмом наблюдает за разложением американского общества.

Эраст Фандорин

Герой цикла повестей, романов и рассказов Бориса Акунина (Георгия Чхартишвили). Следователь-аристократ. Потрясающе образованный человек, к тому же и умеющий делать карьеру. Весьма благороден и удачлив. Настоящий джентльмен в Российской империи накануне великих перемен. Особый колорит повествованию придает пристрастие Фандорина к Японии и к ее самобытной культуре.

Арман Гамаш

Старший инспектор Гамаш, герой канадской писательницы Луизы Пенни, служит в полиции Квебека. Специфический канадский контекст с его англо-французским двуязычием создает в романах особую атмосферу. Арман Гамаш честно исполняет свой долг, любит жену и готов взять под защиту всех, кому грозит oпacнocть.

Глеб Жеглов

Капитан милиции, старший уполномоченный, начальник оперативной бригады отдела МУРа по борьбе с бандитизмом. Герой романа братьев Вайнеров «Эра милосердия» о борьбе московской милиции с уголовными элементами, расплодившимися во время войны и послевоенной разрухи. Глеб Георгиевич (Егорович) смел, инициативен, циничен и порой трогателен. Ему помогает ветеран Второй мировой Володя Шарапов, от лица которого и ведется захватывающее повествование.

Майк Хаммер

Нью-йоркский частный детектив, герой произведений американского классика детективов Микки Спиллейна, который написал более двадцати романов тиражом более 140 млн экземпляров. Настоящий «жесткий мужик», женоненавистник и американский «мачо», склонный к излишней жестокости и к вспышкам немотивированной агрессии, ненавидящий все интеллектуальное, кроме своей секретарши.

Мартин Бек

Центральный персонаж декалогии шведских авторов Пера Вале и Май Шевалль (от романа «Розанна» в 1965 году – до «Террористов» в 1975году). Сначала он – старший помощник комиссара полиции, а в конце – глава отдела по расследованию убийств криминальной полиции Стокгольма. Любопытно, что в текстах романов, за исключением прямой речи, крайне сложно найти упоминание его либо по имени, либо по фамилии – только «Мартин Бек». В романах декалогии совсем немного стрельбы, но достаточно характеров, выбранных из типично шведского бытового реализма 1960—70-х годов. Фигура Мартина Бека, начисто лишенная ореола супермена, является, при всей неяркости, одной из самых заметных в европейской детективной литературе.

Сэм Спейд

Частный сыщик, главный герой романа «Мальтийский сокол», написанного в 1930 году американским писателем Дэшилом Хэмметом. В 1932 году он сделал Спейда героем еще трех рассказов. Хэммет по праву считается одним из зачинателей детективного жанра в стиле «нуар». Спейд был создан Хэмметом в качестве своего рода замены хэмметовскому же безымянному «сотруднику агентства Континенталь» (его прототипом было детективное агентство Пинкертона) – герою свыше сорока литературных произведений, опубликованных Хэмметом в 20-е годы.

Жозеф Рультабий

Журналист и детектив-любитель, ставший у мастера французского «полара» Гастона Леру героем целой серии романов. Первым из них была хрестоматийная «Тайна желтой комнаты», где убийство произошло в замкнутом пространстве и где преступник словно растворился в воздухе. Репортер Рультабий все равно разгадал загадку. И – не одну! «Необычайные приключения Жозефа Рультабия, репортера» – шедевры детективного жанра.

Когоро Акэти

Частный детектив из Токио, созданный воображением классика японского полицейского романа Эдогавы Ранпо (этот псевдоним умышленно созвучен Эдгару По, настоящее имя классика – Хираи Таро). Акэти (или Акечи) – высокий, красивый мужчина с густыми бровями, умеет хорошо, по-европейски, одеваться. Женат на Фумие, которая возглавляет Клуб мальчиков-детективов. Помимо этого мало что известно о личной жизни детектива, она отодвигается на второй план по сравнению с его профессиональными приключениями. Главным противником сыщика является злодей, прозванный Дьяволом с двадцатью лицами.

Сыщик Кафф

Ричард Кафф – магнетический сыщик в поисках Лунного камня. Роман Уилки Коллинза «Лунный камень» – самый первый, самый длинный и, по мнению многих знатоков жанра, самый лучший детективный роман в английской литературе. Во многом – благодаря образу Каффа, полицейского из Лондона. Это «седоватый пожилой человек, до того худой, что, казалось, у него нет ни одной унции мяса на костях. Одет он был в приличное черное платье, с белым галстуком на шее. Лицо его было остро, как топор, а кожа такая желтая, сухая и поблекшая, как осенний лист».

Роже Борниш

В жизни – сыщик, а в книгах – герой романов. Роже Борниш (мне посчастливилось его знать и брать интервью у него дома) прослужил всю жизнь в парижской Бригаде по борьбе с бандитизмом, арестовал более сотни бандитов, в том числе – и таких, которых объявляли «врагами государства». О своих расследованиях Борниш, вышедший в отставку и занявшийся частным сыском, и написал увлекательные романы-бестселлеры, где главным героем стал он сам. В кино его образ воплощал Ален Делон.

Курт Валландер

Полицейский инспектор, созданный шведским писателем Хеннингом Манкеллем. Главный герой серии детективных романов, действие которых разворачивается в городе Истад, к юго-востоку от Мальме. Валландер не только упрямый мизантроп, любящий виски, но и большой поклонник оперы. Сидя в машине, он слушает записи известных оперных певиц, таких как Мария Каллас. А когда есть время, ходит на оперные представления, приезжая с этой целью в Копенгаген. В романах, полагаясь на собственные инстинкты и огромный опыт, он раскрывает страшные убийства. В основе романов лежит вопрос: «Что пошло не так со шведским обществом?»

Иллюстрации

Изображение нападения в Шантийи. 1912 г.

Неизвестный художник. Портрет Господаря Валахии Влада III. Вторая половина XVI в.

Посаженные на кол. Ассирийский рельеф из дворца в Нимруде.

Ок. 720–741 гг. до н. э.

Бонни и Клайд. 1933 г.

Сцены ограбления Недом Келли. Конец XIX в.

Аль Капоне в Чикагском детективном бюре после его ареста по обвинению в бородяжничестве. 1930 г.

Пабло Эскобар. 1976 г.

Тестирование детектора лжи. 1937 г.

Примечания

1

Один из видов народного собрания в Древнем Риме, состоявшего из патрициев и плебеев, которые были способны носить оружие. Здесь и далее – Прим. авт.

2

«Мастера-певцы», от нем. Meister («мастер»), и нем. Singer («певец») – немецкие поэты-музыканты из бюргерского сословия, объединявшиеся по ремесленно-цеховому принципу в литературно-певческие общества (школы). Расцвет мейстерзанга пришелся на XVI век.

3

Оригинальное название: Von einem Wüterich, der hieß Fürst Dracula aus der Walachei. Поэма, 1456 год. По изд.: Стокер Б. Дракула – М.: Энигма, 2005. Перевод В. Микушевича

4

Изборник (сборник произведений литературы древней Руси). – М.: Художественная литература, 1969. Подготовка текста «Сказания о Дракуле» и примечания Я. С. Лурье, перевод О. В. Творогова.

5

Зенкевич М.А. Сказочная эра: Стихотворения. Повесть. Беллетристические мемуары. М.: Школа-Пресс, 1994.

6

Рост Соньки Золотой Ручки был 153 сантиметра.

7

Маргейт, или Маргит – город в Юго-Восточной Англии.

8

В британской прессе промелькнуло сообщение, что под «Жителем Ольстера» скрывался почтовый работник из Ланкашира Патрик Маккена – и в самом деле родом из Белфаста. Однако его идентификация была убедительно оспорена: Маккена, практикующий католик, не имел ни судимости, ни связей в преступном мире, да и умер в бедности.

9

Американский галлон равен 3,79 литра.

10

Балдеж! Великолепно! (идиш).

11

Очень хорошо! (идиш)

12

Уж порадовали еврейское сердце! (идиш)

13

Некама – месть, возмездие (иврит); о мести немало говорится в Торе.

14

Грубиян, плут (идиш).

15

От слова «тать» – вор.

16

1 сажень – 2,16 метра.

17

Парсуна (искаженная лат. Persona) – «личность», «особа» – ранний жанр портрета в Русском царстве, близкий к иконописи.

18

Коатль – «змея» на языке ацтеков и майя.

19

Омбре (исп. hombre) – дословно: мужчина; обращение по-испански.

20

Пуэбло (исп. pueblo) – деревня.

21

Эрмано (исп. hermano) – брат.

22

Зорра (исп. zorra) – шлюха.

23

Мюскаде (фр. Muscadet) – белое сухое вино с северо-запада Франции; изготавливается только из одного сорта винограда: Мелон де Бургонь.

24

Социальное и политическое движение в Англии в 1836–1848 годах, получившее имя от поданной в 1839 году парламенту петиции, называвшейся хартией или Народной хартией.

25

Из песни Романа Рутмана и Петра Старчика «Сверят стрелки вахта и конвой…»

26

Очень быстро, моментально (фр.).

27

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел.

28

Буньин – грозное существо в легендах аборигенов, которое живет в болотах, водоемах и в океанских заливах.

29

Бушрейнджер – австралийский искатель приключений, ковбой, а порой и разбойник; от слова «буш» – местность, покрытая деревьями и кустарниками, которая характерна для Южного континента.

30

Констебль – низший полицейский чин в некоторых странах, преждевсего – англоязычных.

31

Вомбат – австралийский сумчатый хомяк.

32

Бейлиф – должностное лицо в Великобритании, сборщик налогов.

33

Примерно в 183 метрах; в английской системе мер один ярд равен 0,9144 метра.

34

Цыгане, пришедшие во Францию через страны Магриба и Испанию.

35

Цыгане, пришедшие во Францию через Балканы и Германию.

36

В средневековой Франции орудие жестокого наказания, железный ошейник, которой прибивается к столбу позора или виселице и надевается на преступников.

37

Народ берберской группы на севере Алжира, говорят на одном из тамазигхтских языков. Самые известные в мире кабилы – футболисты Зинедин Зидан и Карим Бензема.

38

Антильские острова в Карибском море (Мартиника, Гваделупа и др.) являются частью Франции, доставшейся ей от былого колониального владычества.

39

Коминформбюро (Информационное бюро коммунистических и рабочих партий) – международная коммунистическая организация в 1947–1956 годах.

40

Барбуз (фр. barbouze) – производное от слова barbe (борода); члены тайной организации, возникшей в Алжире в 1950-х годах для борьбы с Секретной армейской организацией (OAS), при выполнении заданий нередко пользовались накладными бородами и париками.

41

Флик (от немецкого арго – flick, молодой человек) – кличка полицейских во Франции.

42

Фантазийное сокращение от Gestapo française de la rue Lauriston (фр.).

43

Фирменный марсельский суп из «морских фруктов» и рыбы.

44

Перевод Ильи Эренбурга.

45

Перевод Феликса Мендельсона.

46

Перевод Ильи Эренбурга.

47

Тора – в иудаизме первая часть еврейской Библии, так называемое «Пятикнижие Моисеево».

48

Боженька (идиш).

49

Воры (идиш).

50

Фулканелли. Тайны готических соборов. М.: Рефл-бук. 1996. С. 85.

51

Джонс К. Париж: биография великого города. М.: Эксмо, 2006. С. 267–269.

52

Подайте, синьор! Подайте! (ит.).

53

Сеньор, подайте на кусок хлеба! (исп.).

54

Подайте милостыню! (лат.).

55

Куда бежишь, парень? (исп.).

56

Пандемониум – место, сбор всего развратного, греховного в подземном мире, другими словами – ад.

57

Гюго В., Буркхарт Т. Алхимия и Нотр-Дам де Пари. М.: Эннеагон, 2007. С. 125–129.

58

Антонян Ю.М., Звизжова О.Ю. Преступность в истории человечества. М.: Норма, 2018. С. 151.

59

Лунеев В. В. Преступность в ХХI веке (методология прогноза) // Социологические исследования. 1996. № 7. С. 94.

60

Нуар (фр. noir – «черный» роман) – субжанр американской массовой литературы 1920-х – 1960-х годов, разновидность «крутого», или «круто сваренного» (англ. hard-boiled fiction) криминального романа.

Content

Кирилл Привалов
Криминология: история самых известных преступлений

Предисловие Каиново проклятье

Глава 1 Банда на колесах

Глава 2 Дракула – придуманный и настоящий

Глава 3 Сонька – царица воровского мира

Глава 4 «…Они украли поезд!»

Глава 5 «Босс боссов» и Парень с тараканами

Глава 6 Первый русский рэкетир

Глава 7 Магдалена – богиня Смерть

Глава 8 Саркофаг для инспектора

Глава 9 Десять невест Синей бороды

Глава 10 Бонни и Клайд. Любовники навсегда

Глава 11 Тюремная «белая» кость

Глава 12 «Тонг» летающих ножей

Глава 13 Золотая каска

Глава 14 Враг государства № 1

Глава 15 Яшка Кошелек: «Я дал жизнь Ленину!»

Глава 16 «Человек-леопард» из Тринадцатого округа

Глава 17 Броня, чаепитие и голые яйца

Глава 18 «Черная кошка»: ударники с большой дороги

Глава 19 Бриллиантовая бойня адского доктора

Глава 20 Кровавая графиня Гинесса

Глава 21 Наследники «Борсалино»

Глава 22 Маньяки: «Я бы мог легко убить пятьсот мальчиков…»

Глава 23 Чудовище из Жеводан

Глава 24 Начало и конец Мишки Япончика

Глава 25 Нищий бастион Маркизы Ангелов

Глава 26 Дьявольское искушение

Приложение Главные сыщики в мировой литературе

Иллюстрации

Примечания