Светлана Хромова

Повелитель

© Хромова С., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Художественное оформление – Василий Половцев

Издан в авторской редакции

В книге присутствуют упоминания социальных сетей (Instagram, Facebook) относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской и чья деятельность в России запрещена.

* * *

Светлана Хромова окончила Литературный институт имени А. М. Горького, поэт прозаик. Публиковалась в ряде газет и журналов – «Литературная учеба», «Октябрь», «Москва», «Литературная газета» и др.

Автор поэтических сборников – «Непоправимый рай» и «Память воды». В 2018 году издан дебютный роман «Совместное дыхание». Ведущая авторской программы Литературного радио «Экспозиция. Поэзия и проза наших дней».

* * *

Как принято говорить, все имена вымышлены, все совпадения случайны. Но читателю не стоит сомневаться в подлинности мест, некоторых событий и, конечно же, стихов. Автор сердечно благодарит поэтов за возможность публикации их стихотворений на страницах романа: Дмитрия Гасина, Яну-Марию Курмангалину, Григория Медведева, Ольгу Нечаеву, Александра Переверзина, Елену Семёнову, Алексея Тиматкова, Андрея Чемоданова, Лету Югай.

* * *

…И был еще блаженно пуст

Тот дивный мир, где шли мы рядом.

И. Бунин

Часть первая

1. Общее сердце

Когда Надя лежала на льду Патриаршего пруда, ей казалось, под ней плавают и шевелят хвостами невиданные рыбы, там, внизу, под ледяным заслоном вода вздыхает и продолжает жить. По льду расходились в разные стороны узорные нити трещин, и она почти всерьез ожидала – вот-вот ледяные линии оживут, соединятся в размашистый почерк и можно будет прочитать: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина» – наперекор холодному пейзажу вокруг. Потом проявятся строчки: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» – Надя сильно бы удивилась, если бы обошлось без этих слов. Но ледяные узоры остались на своих местах, хотя кто знает – может быть, невидимая человеческому глазу рука начертала те слова там, с обратной стороны льда. Иначе почему она чувствует это проникающее сквозь лед дыхание воды и шевеление рыб?

Иногда ей казалось, Повелитель – лишь прекрасный мираж, случившийся с ней. Завтра они исчезнут, и память начнет укутывать воспоминания о нем – так поднимается слой земли, постепенно скрывая окна первого этажа старинного особняка. Сначала в комнате пропадает свет, потом земля полностью закрывает оконные проемы, и место, где жили люди, становится темным подвалом. И как знать, сохранится ли память о том, что когда-то здесь были светлые комнаты?..

Спасибо Булгакову! Благодаря ему Надя решила поступать в Литинститут. На школьной экскурсии, посвященной произведениям писателя, она впервые оказалась здесь, навсегда запомнив день, когда впервые увидела эти черные прутья ограды, за которыми ждала – ее жизнь. Ее единственно возможная жизнь. Но тогда Надежда этого еще не знала. Ее классу рассказывали про МАССОЛИТ, Дом Грибоедова, но Надя не слушала, а смотрела сквозь прутья решетки, еще не понимая, но ощущая всей стихией зарождавшейся юной страсти – она отсюда никогда не уйдет.

Выбирает ли человек свою судьбу, или жизнь каждого определяется какой-то неведомой силой? Так или иначе, но именно тогда она выбрала свою жизнь. Время, проведенное в этом доме, Литературном институте – ее драгоценный подарок. Надя всегда помнила, как ее держали эти стены, как прятал читальный зал, какое небо пролетало над Литинститутским двориком – о, это было другое, особенное небо, стоило только зайти за ограду…

После окончания учебы, каждый раз, проходя мимо, она останавливалась, глядя на желтые стены особняка и улыбаясь… Иногда заходила постоять под этим небом, потрогать деревья, посмотреть на теплые окна. Если бы в ее жизни не было Литературного института, Надя не оказалась там, где сейчас. В ее жизни не было бы его – единственного человека, любить которого она начала будто бы задолго до их встречи. Счастлива ли она? Иногда – безмерно. «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит». О чем это? О милосердии, о страдании, о тяжести земной, о нелегком счастье человеческом. О любви. Что она знает о разделении участи? Надя даже не понимала, а чуяла ответ, простой и ясный, как утренний свет. Мир вокруг нее рос, шевелился, дышал. Теперь она точно знала – самое интересное начинается, когда счастье отступает, чтобы потом возвращаться, как океанский прилив, незаметно меняющий береговые контуры…

Могла ли Надя сказать ему, как сильно любит? Есть ли на Земле инструменты, с помощью которых она смогла бы говорить об этом? Слова, фотографии, прикосновения – казались чем-то маленьким и незначительным, но это все, что у нее было. Оставалось лишь надеяться, что Повелитель слышит ее сердце, которого больше нет – есть их общее сердце, и оно стучит и стучит.

2. Быть поэтом

Надя поднималась по лестнице в двадцать третью аудиторию, на ходу вытаскивая из-под воротника пальто длинный оранжевый шарф. Она прошла второй этаж, мимо площадки, ведущей к бледно-желтому коридору дневного отделения. Учебный день начинался здесь. Мимо доски объявлений, стеклянной витрины с книгами и публикациями преподавателей и студентов, миновав ректорат и деканат, студенты шли в нужную аудиторию, иногда замечая следящие за ними ревнивые взгляды классиков, чьи портреты висели вдоль стен. Но сейчас Наде нужно было подниматься выше. Мимо высокого окна, по серым ступеням, не держась за широкий деревянный поручень, лежащий на кованых перилах, она быстро шагала вверх. Там, на последнем этаже, на лестничной площадке находились всего три двери: слева кафедра литературного мастерства, прямо – кафедра новейшей русской литературы, справа – вход в аудиторию. Впрочем, существовала еще и четвертая, невидимая дверь – двадцать третья аудитория была проходной. Через нее, пройдя по паркету, вернее по красным ковровым дорожкам, лежащим между столов, попадали в двадцать четвертую. Это была просторная комната с большим овальным деревянным столом. Вокруг стола и вдоль стен стояли стулья с бордовыми бархатными сиденьями. Стены, обитые деревянными панелями, украшали две широкие горизонтальные вставки в виде темно-коричневой стеганой кожи. На верхней, по периметру вдоль стен, висели хрустальные светильники. Паркет на полу полностью скрывало красное ковровое покрытие. Именно здесь проходило творческое собеседование – последнее испытание после отбора в семинар и вступительных экзаменов, которое преодолевал будущий студент Литературного института. Здесь Надя познакомилась и тут же разругалась в пух и прах с ректором Николаем Сергеевичем Весиным – тот назвал строчку из ее собственного стихотворения образцом дурновкусия, она же яростно защищала свое творение. В итоге разгневанная абитуриентка, нагрубив Весину и хлопнув дверью, выскочила из аудитории. И когда шла через двор в канцелярию – забирать документы, услышала, как ей вслед с крыльца кричит методист: «Милютина, куда пошла? Ты поступила!»

Надя подошла к двери аудитории и прислушалась к голосам. Она, как обычно, опоздала на полчаса, хотя собиралась прийти вовремя, даже раньше – как-никак сегодня знакомство с новым мастером. Их прежний руководитель Сергей Валентинович Румянцев не смог работать из-за болезни. Неудивительно, в его-то возрасте. Последний год он чаще лежал в больницах, чем приходил на занятия, и в конце концов, не дожидаясь окончания учебного года, их творческий семинар передали Андрею Мстиславовичу Лялину. Известный литературовед пришел в Литинститут сравнительно недавно – на его счету был только один творческий выпуск. И сейчас, если он доведет их семинар до конца, будет незапланированный второй. Ведь ее курсу до диплома осталось всего ничего – пара весенних месяцев и следующий учебный год.

Толком не разобрав из-за двери, что происходит внутри, Надя потянула за ручку и вошла. За столом преподавателя сидел мужчина лет сорока пяти в очках и коричневой рубашке. Надя чуть заметно нахмурилась – она терпеть не могла бородатых мужчин. Заметив вошедшую студентку, Лялин встал и протянул ей руку через стол.

– А вы, должно быть, звезда этого семинара?

– Почему звезда? – Надя ответила на рукопожатие, показавшееся ей знакомым, словно они с ним вот уже много лет здоровались именно так.

– Ну как же! Очевидно, что вас задержали ваши многочисленные поклонники.

– Извините. Я опоздала. – Надя выпустила его ладонь.

– Да, вы опоздали. – Лялин вскинул правую руку, и из-под рукава показался блестящий циферблат на черном ремешке. – На сорок минут!

– На тридцать! – не согласилась Надя.

– Запомните, милая барышня. В аудитории только одни часы идут правильно – это часы преподавателя. Проходите, садитесь.

И новый мастер сел на свое место.

Почему-то потом она будет вспоминать именно это: голос, показавшийся знакомым, глаза цвета глубокого льда, тонкие насмешливые губы, подбородок, на котором борода чуть заметно расходилась в разные стороны, словно пшеничное поле, разделенное ветром. И прикосновения рук – будто именно с этого момента они стали неразделимы.

Надя, немного обидевшись на «милую барышню», села на свое привычное место – в первом ряду, возле стены. На ней, как и на остальных стенах, все свободное пространство занимали плакаты с цитатами классиков и высокие шкафы с книгами. Рядом с дверью в следующую, двадцать четвертую аудиторию – двадцать третья была проходной, стоял стеллаж «Творчество студентов». Надя не знала, случайность это или специальная задумка, но ей казалось очень символичным, что произведения учеников расположены на стене, в которой есть дверь – словно намек на продолжение творческого пути за пределами альма-матер. Здесь же с деревянного пьедестала наблюдал за семинарами и лекциями мраморный бюст Максима Горького, а с краю красовался стенд со старыми фотографиями института, рядом с которыми крупным витиеватым шрифтом была напечатана краткая история его создания. Надя сидела рядом со стендом Горького, его фотографиями, книгами, цитатами. Это соседство казалось ей уютным, словно здесь она находилась под защитой самого создателя института. Напротив преподавательского стола, ближе к окну, можно было почитать цитаты Достоевского – ее любимого писателя. Возможно, еще и поэтому она любила сидеть именно здесь.

Пропустила Надя, видимо, немного – мастер знакомился с новым семинаром, однокурсники рассказывали о себе и читали свои «хрестоматийные» стихи. После того как она села и достала блокнот, семинар возобновился. Когда Надя вошла, говорил Вадим Ильин, светлоглазый русоволосый мальчик, чья внешность отличалась от характера так же, как йоркширский терьер от ирландского волкодава.

– Ну что рассказать о себе, я живу один… – продолжил Ильин свою речь, прерванную Надиным появлением.

– Неправда! – встрепенулась Аня Белозерова, длинноногая белокожая брюнетка, которую все звали Асей. – У него в одном городе жена, в том – другая, здесь – подружка.

– Нет ничего зазорного, что молодой мужчина любит женщин. Особенно если он поэт, – поддержал Вадима Андрей Мстиславович, прерывая всеобщее хихиканье. – У писателя должна быть муза!

– Как я уже говорил, я холост, – насупился Вадим, многозначительно посмотрев на Асю, которая как ни в чем не бывало скручивала свои длинные темные волосы в пучок на макушке. Но это ей не удавалось, пряди волос, рассыпаясь, падали на плечи, обнаженные глубоким вырезом серебристой кофты. Ася писала неплохие, иногда довольно странные стихи, но больше походила на модель модного журнала, чем на поэтессу. Вадим замолчал, следя за движениями ее рук и волос, но потом, словно опомнившись, заговорил снова:

– Да что о себе рассказывать, меня и так все знают. Пишу стихи. Учусь. Хотя нет, погодите – у меня есть новость!

– Которую всем нужно знать! – снова фыркнула Ася.

– Конечно! Я тут недавно развязал!

– Интересно, – живо спросил Андрей Мстиславович, – и что же произошло?

– Да что, белочка пошла!

– И как вы себя сейчас чувствуете?

– Немного странно – я же начал писать белые стихи. – Вадим лукаво улыбнулся и оглянулся, чтобы оценить эффект, произведенный его словами. – Вот, послушайте!

Он начал читать тягуче, нараспев, чуть хрипловатым голосом. Это чтение завораживало, и даже белые стихи, которые показались Наде слабее его обычных текстов, звучали так, что каждое хотелось дослушать до конца.

– Ну как? – спросил Вадим и, не дожидаясь ответа, продолжил: – У меня был творческий кризис, а это черт знает как страшно, кажется – больше никогда не смогу писать! И тогда жить вообще – зачем?

– Ну, я вот однажды десять лет не писал, – произнес Андрей Мстиславович.

– Десять лет?! – Схватился за голову Вадим. – Что же вы делали?

– Работал. Пил водку. Писал диссертацию. Да много чего было…

– А сейчас пишете?

– Сейчас нет.

– А почему вы перестали писать? – спросила Надя.

– Я?.. – Андрей Мстиславович на несколько секунд замолчал, словно споткнулся о слово, которое должно было прозвучать, – я ушел в литературоведческую работу. Да, и это требовало много сил и времени…

– А разве можно перестать быть поэтом? – сказала Надя и пристально посмотрела на него.

– Ну это тема отдельного семинара, – Лялин ответил на взгляд студентки. – К тому же о себе я уже рассказал, и если бы вы пришли вовремя, то не задавали таких вопросов. А теперь я хочу послушать вас.

– Хорошо, – согласилась Надя. – Меня зовут Надежда Милютина…

Она прочитала два стихотворения, за которые ее хвалил прежний мастер.

– Стихи неплохие. – оценил Андрей Мстиславович. – Только почему вы читаете так, словно стараетесь побыстрее от них избавиться? Ведь это же ваши творения, вы работали над ними…

– Я так читаю, потому что мне скучно. Все читают, что мы уже сто раз слышали, и рассказывают о себе – а это тоже все знают.

– Ну, я, например, не знаю. А чего бы вы хотели вместо этого?

– Ну, не знаю… Чего-нибудь необычного.

– А что же, – задумался Лялин, – так как все уже прочитали, а время еще осталось, предлагаю порассуждать на тему, от чего человек начинает писать стихи. Как можно стать поэтом? Такая тема подходит? – он посмотрел на Надю.

– А давайте лучше сочинять экспромты! – вдохновенно рявкнул Ильин. – Я вот только что сочинил, послушайте: я захмелел и вышел вон, звенел в кармане счастья стон…

– Дорогой Вадим, – остановил его Андрей Мстиславович, – понимаю, вы хотели бы каждый семинар превратить в ваш личный творческий вечер, но я призываю уважать своих товарищей. Мы вас внимательно слушали и не перебивали. А если у вас избыток творчества, предлагаю назначить на следующий семинар ваше обсуждение.

– Да! Я хочу! А можно еще обсудить мои переводы?

– Какие переводы?

– Переводы Шекспира! Я начал переводить Шекспира и могу сказать, что…

– Нет, переводы в другой раз. Готовьте подборку стихов. Кто будет оппонентом? Надежда, вы не хотите выступить в роли оппонента?

– Не хочу, но выступлю.

– Вот и славно. Кто еще?

Быть вторым оппонентом вызвалась Марина Анохина, Надина подруга. Анохина писала прозу, но, как однажды призналась Наде – всегда хотела быть поэтессой. Она часто ходила на их семинар, и поэты давно воспринимали ее полноправной участницей. Марине нравились стихи Вадима, да и Вадим тоже, хотя их отношения были исключительно дружескими. Ильин пытался ухаживать за ней, но на втором курсе она выбрала другого. Марина совершенно потеряла голову от темнокудрого женатого прозаика с заочного отделения Михаила Ветрова. Они были очень эффектной парой: в его лице просматривалось что-то блоковское, а стройная рыжеволосая Марина рядом с ним походила на огнегривую музу, вдохновляющую и оберегающую своего писателя. Она Мишу любила. Надя же находила выбор подруги странным. Во-первых, Ветров казался ей старым – ему было уже за сорок. Во-вторых, он был женат. К тому же Надя считала всех прозаиков ужасно скучными.

– А ты успеешь? – Повернулся к Марине Вадим.

– Для тебя – успею.

– Вот смотрите, Андрей Мстиславович, она не сказала, а на самом деле работает по ночам в книжном, – повернулся к мастеру Вадим, – и потому спит потом везде, где ни попадя. Вы ее не будите если что, ладно…

– Вадя, прекрати! – Стукнула его по плечу Марина.

Она действительно работала в книжном магазине «Слог» в ночные смены и часто засыпала на лекциях.

– А что я сказал-то?

– Ну что же, книжный – это хорошо, – заметил Лялин. – Писателю обязательно нужно заниматься чем-то кроме литературы. Чтобы постоянно шла какая-то подпитка от жизни. Взять, к примеру, классиков: многие служили, работали врачами, юристами, организовывали журналы. Все это дает новые энергии, новые ситуации, идет вербальное обогащение, в конце концов, потому что наш язык меняется практически каждый день. Оторвавшись от жизни и погрузившись в книги, рискуешь заговорить как купец начала века в кабаке: «Эй, любезнейший!» Но вернемся к нашей теме. Итак, отчего человек может начать писать стихи?

– Я думаю, от любви! – уверенно начала Ася. – Я в старших классах была влюблена в Маяковского и читала его, читала все время. Я ненавидела Лилю Брик!

– Так ты писать от ненависти начала? – поинтересовался Леша Кизиков, типичный отличник, подававший при поступлении большие надежды. Внешность у него была самая что ни на есть обыкновенная, и даже редкие коровьевские усики не раздражали – все в его лице будто сливалось в одно целое, от чего отдельные черты становились неприметными. Надя считала, что он совсем не похож на поэта. На обсуждении Леша мог часами говорить о стихах других, что же до его творений – они были на первый взгляд довольно хороши, пожалуй, даже слишком. Слишком ровные, правильные, выверенные, к четвертому курсу стихи Кизикова стали напоминать работы прилежного семинариста, исправно выполняющего задания по стихосложению на заданную тему. На последнем Лешином обсуждении в этом году Сергей Валентинович сказал, что его стихи словно пазлы – вроде бы все сложено и даже красиво, но стоит поднять – все рассыпается.

– Леша, не тупи, – Ася приподняла левое плечо. – От ненависти можно только позеленеть. Сам-то отчего начал писать?

– Да я тоже в школе. Девочкам хотел нравиться… – Кизиков широко, по-детски улыбнулся.

– Помогло?

– Неа. Но стихи писать не перестал.

– А я тоже считаю, что от любви, – тихо сказала Марина. – Стихи приходят так же, как и любовь, их можно написать лишь сердцем. То есть можно, конечно, и умом, но такая версификация – лишь подделка настоящей, подлинной поэзии. И это заметно.

Просто иногда любви становится так много, что она не помещается внутри человека, а стихи – это возможность сказать о ней, излить себя на бумагу. Это как постижение мира через слово, когда испытываешь самую суть жизни и все границы бытия. Слова проступают сквозь тебя, как цветы сквозь землю…

– А я даже не знаю, должно ли обязательно что-то случаться, – задумчиво произнесла Надя. – Почему один становится художником, другой поэтом, третий музыкантом? Разве у человека есть выбор? Безусловно, любовь великая сила, без нее люди вообще, наверное, не делали бы ничего. Ну ели там, спали. Но ничего бы не создали.

– А как вы начали писать стихи? – Посмотрел на нее Лялин.

– Когда была маленькой, пыталась писать песни. Про собак, про школу. Но мелодия мне не давалась, я не умею придумывать музыку. А вот слова так и продолжают звучать.

– Песни – это интересно. Вы поете?

– Нет. Я не пою. Не умею.

– Я, признаться, тоже не умею петь. Какие еще есть идеи?

– Да все просто, – подключился к дискуссии Вадим. – Было дерево, и человек его любил. А потом его спилили. А это дерево было для него чем-то незыблемым, нерушимым. И оно умерло. И он чувствует трупный запах этого дерева. Представляете, какой ужас? И несчастный стал бить стекла в казино, привлекли за хулиганство. Вот это и есть любовь! Когда было что-то незыблемое, а потом раз – и нет его. Как рухнул СССР!

– И это открыло новые возможности, – заметил Андрей Мстиславович.

– Это какие же? – громко спросила Надя.

– Да, какие? – вторил ей Вадим.

– К примеру, взять то, что исключительно важно для нас с вами – после пришла свобода слова. В стране появились книги, которые раньше читали под одеялом, – ответил Лялин.

– Вы хотите сказать, что сейчас есть свобода слова?

– Конечно! Вы можете написать о чем угодно!

– Да! А вот мои стихи в «Знамя» не взяли, – пожаловался Вадим, – сказали, там мат есть. А я такой пришел с рукописью, думал, сейчас прямо из рук вырвут и в ближайший номер!

– Ага, еще и гонорар сразу выплатят. Двойной, – съехидничала Ася.

– Вот именно! А мне вместо этого – фиг! Это что, не цензура?

– Это политика конкретного журнала. Цензура – совсем другое.

– В царской России тоже была цензура… – начала Надя, но Лялин ее перебил:

– И что же, будем к этому стремиться? И хочу заметить, у нас не лекция политических учений, а творческий семинар. Так что давайте вернемся к нашей теме.

– А я не согласна! – возмутилась Надя.

– Это хорошо, что вы еще не согласны. – Андрей Мстиславович посмотрел на нее из-под очков с изумрудными дужками. – Поэт должен ощущать сопротивление материала, каким бы оно ни было.

После семинара они, как обычно, зашли в «Китайскую забегаловку», палатку-стекляшку с китайской едой рядом с Новопушкинским сквером – там можно было перекусить и выпить пива, стоя за длинным столиком вдоль окна. Обсуждали нового мастера – в целом всем Лялин понравился, все заметили его живой интерес к ним и стихам. Этот первый, ознакомительный семинар оказался гораздо увлекательнее, чем все, что были в этом году до него. И даже Надя, несмотря на их небольшое столкновение, ощущала к Андрею Мстиславовичу необъяснимую симпатию.

3. Выращивание молодых гениев

Утром Надя с друзьями возле входа в главное здание ждали начала истории критики, первой сегодняшней пары. Ася и Марина курили, стоя на бетонных бортиках крыльца. Когда массивная деревянная дверь с высоким стеклом открывалась, впуская или выпуская проходящих, они теряли друг друга из виду, но не переставали разговаривать. Девушки спорили о «Темных аллеях» Бунина. Марина утверждала, что он всего лишь впавший в эротический маразм заурядный писатель, и если вытащить чувственные элементы из рассказов, от текста ничего не останется. Ася яростно говорила о «Темных аллеях», она считала, что тексты Бунина – это невероятная глубина чувств, точность языка и живые персонажи. И он пишет о физической страсти целомудренно, а Марина просто его не понимает. Надя больше соглашалась с доводами Аси. Ветров не вступал в разговор, слушая подруг, он стоял на первой, почти полностью утонувшей в асфальте ступеньке.

– А ты почему молчишь? – Исчерпав собственные аргументы, повернулась к Мише Марина. – Ты вообще прозаик, сам что думаешь?

– Я думаю, вы сейчас словно три грации. Даже нет, вы – олицетворение всех женщин этого мира, – меланхолично улыбнулся Миша.

– При чем тут женщины мира? – возмутилась Марина.

– При том, что ты рыжая, Ася – брюнетка, а Надя – блондинка.

– Да что ты про нас! Ты про Бунина что можешь сказать?

– А зачем мне Бунин, когда есть вы!

– Вот! – торжествующе закричала Ася. – Довод в мою пользу! Устами мужчины, к тому же прозаика!

– Вовсе нет! Это довод в мою пользу! – заявила Марина. – А ты, Ветров, – мерзкий эротоман!

Марина спрыгнула с крыльца и схватила попытавшегося увернуться Ветрова за рукав синего пальто.

Миша учился на заочном и официально должен был посещать институт два раза в год во время сессий – когда весь курс слушал лекции и сдавал экзамены. Но заочники, живущие в Москве, могли приходить на лекции дневного отделения, к тому же многие старались регулярно бывать на творческих семинарах. Ветров часто появлялся на лекциях – во-первых, ему по наследству досталась небольшая автомойка, исправно приносящая доход и не требующая ежедневного присутствия. А во-вторых, после того как у них с Мариной начался роман, Мишу можно было встретить во дворе или в коридорах института почти каждый день.

Познакомились они здесь, во дворике. Анохина шла к выходу, когда Ветров подошел к ней с вопросом, неожиданно попавшим в цель: «Девушка, можно я вам иконку подарю?» Дело в том, что Марина всегда носила с собой маленькую икону от бабушки во внутреннем кармане рюкзака. А в тот день, приехав с новой сумкой, она впервые оказалась без своего образка. И Марина, обычно сходу отвергающая подобные знакомства, остановилась.

Дверь в очередной раз протяжно скрипнула, и на крыльцо вышли Весин с преподавателем физкультуры Кручининым. Они тоже о чем-то спорили. Вдруг Николай Сергеевич замолчал и остановился, уставившись на окурок, лежащий на асфальте.

– Чей это? – спросил он с интонацией, не предвещавшей ничего хорошего.

На что Ася, одернув черную мини-юбку, бодро ответила: «Понятия не имеем», спрыгнула с бортика, подобрала бычок и бросила в урну.

– Ну вы совсем как я! Всегда так делаю! – обрадованно воскликнул Весин, спустился к Асе и подобрал еще несколько окурков.

– Вот! А вот еще! – все подобранные остатки сигарет нырнули в черное жерло урны. – Григорий Семенович, пойдемте, продолжим.

Кручинин, молча наблюдавший за этой сценой, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, сделал резкий шаг и снова оказался рядом с ректором. Судя по выражению лица, он собирался сказать Весину нечто важное, когда ему пришлось прерваться. Григорий Семенович даже сдвинул на затылок свою неизменную советскую спортивную шапку, с которой не расставался ни зимой, ни летом. Наде преподаватель физкультуры казался похожим на венценосного журавля, только вместо золотого хохолка голову Кручинина украшали жесткие седые волосы. Крепкий, пружинистый, с резким голосом, Григорий Семенович существовал в своем, не связанном с литературой мире. Он живо интересовался студентами, показывающими успехи на спортивном поприще, заступался за своих подопечных перед деканатом, если у тех случались проблемы с учебой по другим предметам, и гордился победами на межвузовских спартакиадах. Например, когда футбольная команда Литинститута обыграла команду Госконсерватории, Кручинин весь следующий день ходил по двору с загадочной улыбкой и с удовольствием делился подробностями матча.

Не успели Весин и Кручинин отойти на достаточное расстояние, дверь открылась, и на крыльцо высунулся Вадим.

– Эй, декаденты, вы че тут как неродные стоите? Видали объявление?

– Какое объявление?

– Да там все курсы собрались, дерутся уже почти!

– Где собрались, почему дерутся? Вадь, ты нормально объяснить можешь? – Ася потянула из пачки новую сигарету.

– Короче. За мной. Сейчас же!

Когда они поднялись на второй этаж, объявлений не было видно из-за сплотившихся спин. Вадим решительно пошел вперед, к доске, проложив дорогу остальным. Всеобщее внимание привлекло объявление следующего содержания:

«Доценту, преподавателю физвоспитания Кручинину Г. С. объявляется строгий выговор за циничное и развязное поведение на похоронах доцента физвоспитания Круглова Н. В.»

– Интересно, как можно цинично и развязно вести себя на похоронах? – хихикнула Надя. – Разве что Кручинин бегал вокруг гроба, потирая руки и приговаривая: «Ну наконец-то!»

– Наверное, – ответила Марина. – Но, Вадь, с твоим не сравнится.

– Да ладно, это гораздо круче!

Выговор Вадиму и его соседу по комнате звучал так:

«Студентам 4 курса дневного отделения Ильину В. Г. и Чанову Е. М. объявить выговор за устроенный в общежитии литературный диспут на тему «Проблемы поэтики Достоевского», вылившийся в драку».

– Это что! – возразил Миша. – Ничто не сравнится с указом о запрете пьянки.

– Не пьянку запретили, а проносить, – уточнила Ася.

– Да одно и то же!

Приказ о запрете кто-то успел сфотографировать, пока он висел на доске объявлений, и сейчас, во времена стремительно развивающегося интернета, картинка гуляла по просторам «Живого Журнала», появляясь то тут, то там, словно плавник редкого морского хищника, выступившего над морем и снова уходящего в глубину. Приказ звучал так:

«В связи с участившимися случаями непробудного пьянства в комнатах и помещениях общежития Литинститута, переходящих в глубокий похмельный синдром и пр. и пр. Сами понимаете, терпеть, естественно, этого дальше нельзя…

Сознавая, что отвечаю не только за академическую успеваемость и выращивание молодых гениев словесности, приписанных как к России, так и к другим странам ближнего и дальнего зарубежья, приказываю, черт меня побери:

Запретить пронос в общежитие спиртных напитков.

Особые случаи могут быть согласованы с зав. общежитием и ректором.

Оставляю за собой право придумать суровую кару для злостных «проносильщиков» вплоть до…

Ректор Н. С. Весин»

Надо сказать, объявления в институте, как официальные, так и не очень, часто становились самостоятельным произведением искусства. Например, на одном из студенческих столов осталась выведенная неизвестным слушателем надпись: «Все фигня, фигня, фигня, и Соссюр, и Потебня». А на входе в главное здание висел листок с просьбой: «Господа-товарищи! Будьте так добры! Придерживайте дверь!» На двери деканата заочки красовался файл с разноцветными буквами: «Правила аудиенции: Заходите тихо. Просите мало. Уходите быстро».

Не только Миша часто появлялся на лекциях дневного отделения, но и Марина ответно приходила в корпус заочного, в здание, расположенное за книжной лавкой и небольшим стадионом, огороженным высокой сеткой. Здесь Марина любила сидеть с книгой на широком подоконнике высокого окна с витражами. Иногда она вместе с Мишей слушала лекции в зале, где висел большой черно-белый портрет Горького. Они выбирали место за одной из колонн, и там, на синих кожаных креслах с откидными сиденьями и столиками, которые поднимались и опускались, словно в самолете, влюбленные записывали лекции или стихи, если муза внезапно решала посетить одного из них. И, разумеется, не обходилось без любовных игривых шалостей – не просто так они старались скрыться от посторонних глаз за таким, пусть и не надежным прикрытием, как колонна.

Впрочем, не одна Марина любила там бывать. Наде нравилось подниматься по серой лестнице на второй этаж, мимо еще одного большого портрета Горького в полный рост работы Павла Корина, скорее всего, копии. Она чувствовала себя спокойно, читая, привалившись к спинке большого кожаного дивана в зале с портретами известных выпускников: Чингиз Айтматов, Юлия Друнина, Константин Ваншенкин, Владимир Соколов… Надя любила рассматривать паркет, большие подоконники, на которых стояли, выглядывая во дворик, цветы в больших горшках. Ей нравились заочники – люди, съезжавшиеся на сессии из разных точек России или других стран. Петербург, Вологда, Краснодар, Нижний Новгород, Мюнхен, Лион, Пекин… География всего мира сходилась здесь, словно узор в калейдоскопе, где на почве любви к слову всходили и обретали жизнь ростки, быть может, будущих великих произведений.

4. Теория развязанности

Сперва познакомившись с Мишей, Надины друзья незаметно сблизились с его товарищами, которые, за исключением прозаика Ветрова, все учились в одном семинаре поэзии, у Николая Тарыкина. Этим вечером они вместе шли в театр песни «Исток», куда их позвал Мишин друг Руслан Виноградов. Руслан кроме стихов сочинял еще и песни, и в его квартиру, а жил он один, часто приходили друзья или поклонницы – «мои девушки», как он их называл. Внешне спокойного, но вместе с тем стремительного и быстрого Руслана можно было сравнить с раскаленным угольком, который появлялся то тут, то там, разгорался и обдавал своим жаром всех присутствующих. Глядя в его глаза, похожие на два серых прозрачных озера, Наде иногда казалось, что весь он состоит из огромных глаз. Виноградов крепко дружил с Антоном Ларичевым, работающим сторожем в библиотеке Ушинского. Вернее, работавшим до недавних дней. Руслан часто навещал друга во время его смены, они пили пиво на крыше, гуляли по пустым залам особняка и все было хорошо. А потом Виноградов научил Ларичева доставать деньги из копилки, предназначенной для сбора средств на ремонт. В результате два месяца копилка стояла пустая, после чего Антона уволили.

Ларичев ходил с длинными волосами, которые часто носил распущенными, становясь похожим на бурятского шамана, или собирал в хвост, а то и просил кого-то из девушек заплести ему косичку. Избранным дозволялось заплести его бороду, и с таким плетением Антон мог проходить несколько недель. Наде Антон нравился. Она замечала, что одежда его всегда тщательно подобрана, а детали, будь то шляпа, кольцо или трость, добавлены не просто так. К тому же она любила его стихи.

Вечером на концерте Надя села рядом с Виноградовым и Ларичевым и, слушая выступление, украдкой смотрела на Марину с Мишей. Несмотря на то что Ветров казался ей старым, Надя признавала – эти двое любят друг друга, хотя понять не могла – почему. Приходилось верить в слова о том, что любовь необъяснима. Когда Миша с Мариной шли навстречу, или она видела пару впереди, нельзя было не заметить: даже походка у этих двоих стала какая-то одинаковая, они синхронно раскачивались из стороны в сторону, шагая рядом с одинаковой скоростью…

Надя снова прислушалась к звучащей музыке. К авторской песне она относилась равнодушно, хотя этот концерт ей понравился. Тексты оказались неплохими, и Надя даже захотела познакомиться с автором, но тот сразу после концерта раскланялся и уехал.

– Ветровы опять незаметно исчезли? – шепнула ей Анна Абашева, когда после концерта их компания расположилась в небольшом скверике. Они выбрали место возле бетонной плиты, на которую можно было поставить бутылки.

– Похоже на то, – ответила ей Надя.

– Ну вот, а мне Марина обещала ваши лекции по философии передать. Просто безобразие! – улыбнулась подруга.

Анна походила на заморскую княжну, сошедшую с полотен Виктора Васнецова. Характер у нее был такой же – княжеский. У Ани с детства наблюдалась пограничная форма ДЦП и, когда она была маленькой, то сама через слезы и боль распрямляла свернутые спастикой руки. Однажды в юности ее отказались обслуживать в парикмахерской, решив, что она наркоманка. Аня не растерялась, вызвала администратора, устроила скандал, но стрижка в том салоне не состоялась. Как и не состоялись сближения с некоторыми людьми. Сейчас прежняя болезнь стала почти незаметной, ее выдавали лишь легкие колебания тела, словно Анна чувствовала биение сердца вселенной и отвечала на него.

– Разумеется, исчезли, зачем им мы – алкоголики? Ничего, что я вас подслушал? – Ларичев протянул девушкам открытую бутылку.

– Влюбленным положено исчезать! – ответила Аня.

– Ну-ну… А я думаю, Марина повзрослеет и проклянет Мишу, – добавил он и взял бутылку обратно.

– А Миша постареет и проклянет Марину, – повернулся к ним Павел Камышников.

Паша получал в Лите второе высшее, он уже окончил сценарный факультет ВГИКа и работал по специальности – режиссером документальных фильмов о культуре. Высокий и широкоплечий, он чем-то напоминал русского богатыря, только для завершенности облика Павлу не доставало бороды. Камышников был женат и свое семейное положение, в отличие от Ветрова, не скрывал. Его жену звали Оля и она часто приезжала на общие встречи и поэтические вечера вместе с ним. А вот жена Дениса Репникова, Надиного однокурсника, Ангелина, подающая надежды молодая актриса, наоборот, почти никогда не появлялась вместе с мужем ни на его, ни на своих мероприятиях. Они познакомились два года назад: Репников учился в семинаре драматургии и ему захотелось вживую понаблюдать за студентами – будущими актерами. Он специально приехал во двор Щукинского института и там познакомился с несколькими студентами, в том числе и со своей будущей женой, влюбился без памяти и на втором месяце знакомства сделал предложение. Ангелина согласилась и переехала из общежития в квартиру, где он большую часть года проводил один. Мама умерла, когда Денис был маленьким, а отец лет пять назад женился на француженке и почти все время проводил в Лионе, управляя каким-то бизнесом. Кстати, Денисом Репникова никто не называл – для друзей он был Доном. Сначала его звали Дон Жуан – за страсть к написанию эротических стихов, которых у него было больше, чем пьес. Но со временем приставка Жуан отвалилась и Денис превратился в Дона. К тому же в его внешности было что-то от испанского кабальеро: тонкие, нежные черты лица, крепкое худощавое телосложение, длинные усы, которые Репников иногда приводил в безукоризненно остроконечный вид с помощью какой-то специальной помады, которую ему присылала мачеха из Франции. Вот и сегодня Дон уже успел показать друзьям новое стихотворение, звучавшее так:

Кудесница интимных таинств,

Нежнейшая из дев и жён,

Зачем я по миру скитаюсь,

От Ваших чресел отрешён?

Расставаться со своей Ангелиной Дон не любил. Но больше всего стихов Репников писал во время их кратковременных супружеских ссор:

Мои объятия Вам гадки —

Вы удалились без оглядки…

Горевал в таких посланиях поэт. «Вот, глядите, – жаловался друзьям Дон, – ушла на работу и даже не поцеловала! А теперь молчит! А вот что я ей напишу!» – и он снова брался за телефон:

Вы холодны со мною,

Как будто заливное…

Ангелина молчала. Тогда Дон снова писал жене:

Где Вы, холодная леди,

Сердце разбившая мне?

Ваше молчанье, как плети

По обнаженной спине.

Но Ангелина упорно не отвечала на поэтические послания мужа. Дон продолжал:

Долой контакты половые!

(А ведь так хочется!)

Отныне только деловые

И творческие…

«Вы посмотрите, – сетовал Репников, – какой стих! А вот еще, неужели опять не ответит?» И новое послание улетало в пространство сотовых сетей:

Миг расставания проклятый!

Нам сколько порознь бродить?

Но сердце, как аккумулятор,

Любовью можно зарядить…

Обычно Ангелина, не выдержав стихотворного напора, переставала дуться, и вечером супруги бурно мирились. Ссорились они в основном из-за денег. Надя запомнила четверостишие, которое Дон написал, когда выяснилось, что Ангелина взяла огромный кредит и все деньги потратила на наряды и косметику. И когда Репников справедливо возмутился, молодая жена смертельно обиделась и не разговаривала с ним неделю. Он тогда написал «кредитный» цикл стихов, одно из которых было таким:

Деньги, милая, – тщета.

Оплачу я все счета,

Все уладив к январю,

Вас я удовлетворю.

Кончилось тем, что Дон нашел деньги и они помирились. Да и как он мог отказать своей красотке-жене, в которую был влюблен и желал ее, словно подросток молодую учительницу. Сегодня Репников опять пришел один.

– Как, вы уже все купили? – воскликнул Руслан, протиснувшись в центр компании. – У меня есть семьсот рублей, большая куча денег, надо срочно от нее избавиться!

– А ты закуски купи, – посоветовал Ларичев, – и еще бутылку. А лучше две. Кстати, вот наши исчезнувшие.

Вынырнув откуда-то из темноты к ним подошли Миша с Мариной.

– А, вернулись! Правильно, – одобрил Камышников.

– О чем речь? – спросил Ветров.

– Мы думаем, на что бы потратить деньги, – сказал Виноградов.

– Да потратишь ты свои деньги! – махнул рукой Ларичев. – Скажи лучше – вот говорят, Лермонтов обуян гордыней. Наверно поэтому его стихи такое говно…

– Что? Что ты сказал про Лермонтова? Сейчас же извинись! – возмутилась Марина.

– Он же умер, перед кем извиняться. Стихи плохие.

– У него прекрасные стихи! Если бы сейчас было старое время и я была мужчиной, то вызвала тебя на дуэль! За Михаила Юрьевича!

– Если бы сейчас было то время и ты была мужчиной, я бы тебя убил.

– А может, я тебя? Вот послушай, я сейчас стихотворение прочитаю…

– Избавь меня от этого ужаса! Мне и так Сологуб на днях приснился…

– А как, кстати, его первый сборник назывался?

Марина наклонила голову набок и задумалась.

– Первый? Что-то там про землю.

– Первый сборник Сологуба назывался «Стихи», – быстро сказала Инна Некрасова. – И второй, как ни странно, тоже. «Стихи. Книга первая» и «Книга вторая».

– Название такое… Незапоминающееся, – улыбнулся Антон.

– Ну уж не «Отплытие на остров Цитеру».

Если никто не мог вспомнить какую-то строчку или возникал спор о книгах, публикациях, каких-то биографических моментах, друзья всегда обращались к Инне. Инна была одной из основательниц альманаха «Алконостъ», созданного в девяностые, на основе которого возникло творческое объединение. На стихи многих участников написал песни Сергей Труханов, композитор и исполнитель. Немало песен было на стихи Некрасовой, и когда Инна начинала их читать, Наде казалось, вместе с ней она слышит музыку и негромкий голос Сергея.

Особенно ей нравилось это стихотворение:

В пыли и скалах под самым чистым небесным сводом

Паучий город раскинул сети и ловит море.

Вот над прибоем стоит пришелец, глядит на воду:

В движеньях нега, в зубах окурок, тоска во взоре.

Хрестоматийно белеет парус, и ветер свищет,

И мачта гнётся, и как ей гнуться не надоело…

Вздохни поглубже, шагни подальше – никто не сыщет,

Да как отыщешь в таком просторе чужое тело?

Но будет биться вот здесь, левее, пониже горла,

Солёный, влажный комок, и будет сочиться алым,

И не отпустит тебя, какая б волна ни стёрла

Твой след на этих спокойных, твёрдых, надёжных скалах.

Следи устало за сменой красок, игрою линий.

Сядь поудобней и подбородок уткни в коленки.

И равнодушно гляди за море, туда, где синий

С лазурным цветом, сходясь, теряет свои оттенки.

– Так чем тебе не угодил Сологуб? – снова спросила Антона Марина.

– Да всем угодил. Просто это кошмар был.

– А недотыкомка серая была?

– Ага. Истомила коварной улыбкою.

– А вон она наяву, – Надя кивнула головой в сторону неизвестно откуда взявшихся сотрудников милиции, идущих к ним.

Стражи порядка попросили предъявить документы и начали проверять. В процессе спросили: – Вы откуда? – Из «Истока», – ответил Руслан. – А, артисты, – милиционеры тут же отдали всем недопроверенные паспорта и ушли. Тем временем вернулись Руслан и Поль, уходившие за закуской. Весело горланя, они тащили ящик пива.

А вот у Поля имя было вполне настоящим. На самом деле его звали Аполлон Кочкин, и это был вовсе не литературный псевдоним, как часто думали при знакомстве с ним. Мама хотела, чтобы у сына оказалась выдающаяся судьба, и в какой-то степени ее желание исполнилось, а возможно, и полностью – как знать, имена каких авторов прочитают дети в школьных учебниках лет через пятьдесят. Другое дело, что его имя совершенно не подходило к фамилии, но зато сочетание оказалось запоминающимся. Друзья называли его Полем. Невысокий, с русыми волнистыми волосами, внешность Кочкина казалась самой что ни на есть поэтической. Иногда в его лице мелькало что-то птичье, но в целом выражение оставалось спокойным и закрытым. Поль работал редактором на одной малоизвестной радиостанции. Он был женат, но, как и Миша, никогда не говорил о своей семье.

– Ну что, не скучали? – спросил Руслан.

– Мы тут сны обсуждали, пока милиция не подошла. Но она уже ушла, а я продолжаю думать. Но теперь не о снах, а о теории развязанности, – ответил Антон.

– Это что еще за теория? – полюбопытствовал Миша.

– О, это про меня! – обрадовался Виноградов, – это о том, что человек по-настоящему никогда ни к кому не пристанет. Как колобок. Будет катиться и катиться вперед… Одна из моих девушек сказала мне, что я говорящая голова – у нас было свидание, а я сел на кровати и стал говорить, рассказывать всякое. Она-то думала, когда перейду от слов к делу, а я – ни фига, вот она мне и говорит: ты – говорящая голова…

– Да ты, блин, помолчал бы немного, – буркнул Антон, – это моя теория! И суть ее в том, что у мироздания основная задача не соединить, а разделить – развязать. А люди этого не знают, и страдают потому. Но и создают шедевры.

– Ну вот, совершенно про меня! – продолжил Руслан.

«Он думает, это про него, но на самом деле, это про Марину, – подумала Надя, – она ни к кому никогда так и не пристанет по-настоящему, будет летать, как шарик, отвязанный от веревочки». Надя, конечно, верила в ее любовь – когда подруга говорила, что всё, бывшее раньше – будто происходило не с ней. Мише Марина доверяла и рядом с ним ничего не боялась. Но когда рассказала, как несколько раз пыталась уйти от Ветрова, Надя засомневалась, можно ли назвать любовью эту страсть, вспыхнувшую, словно огненный амариллис, распустившийся в феврале на одном из окон заочного отделения. Ведь если любишь, хочешь быть с человеком во что бы то ни стало?..

– А мне тут приснился конец мироздания, – поделился Поль. – Чан, в котором перемешиваются еда и дерьмо. И мне говорят – чего же тебе еще? А ведь все у нас так и происходит…

Когда время перевалило за полночь и все немного замерзли, решили поехать к Виноградову. Дон отправился домой, к Ангелине, Миша с Мариной пошли к метро, остальные поместились в двух пойманных машинах.

– Вот увидите, Ветровы снова исчезнут, – пообещал Антон.

– Да пусть исчезают, водка-то у нас, – убедительно звякнул пакетом Руслан.

По дороге Виноградов рассказал водителю о теории развязанности, конце мироздания, а потом продолжил рассуждать о том, что если находишь цену, вещь теряет свой смысл, а он – умирающий лепесток розы поэзии и прочие вещи в том же духе. Водитель в конце поездки прослезился и сказал: «Ребята, я с вас денег не возьму». К тому же ехали недолго, минут двадцать. Они оставили ему одну из неначатых бутылок и вышли.

Руслан жил на Живописной улице недалеко от Москвы-реки и Серебряного бора. Ветров и Анохина, как и предсказывал Антон, не появились. Виноградов, запустив гостей в квартиру, отправился в круглосуточный магазин неподалеку, чтобы купить какой-то закуски – еды в холодильнике не оказалось. Пока Надя, Поль, Антон и Аня согревались на кухне, они услышали снизу, с улицы, отчаянный крик: «Ви-но-гра-дов! Ви-но-гра-дов!»

– Это Ветров, – догадалась Аня, и Надя с Антоном подбежали к окну, которое не хотело открываться. Пока они пытались с ним справиться, внизу раздался голос Виноградова, смех и крики.

Оказалось, Руслан мирно возвращался из магазина по безлюдной улице, когда метрах в шести заметил человека, который поднял голову вверх, словно волк-оборотень, и несколько раз прокричал в темноту его фамилию. Он даже испугался, но решил подойти поинтересоваться, в чем дело, а это оказался Миша.

Дальше вечер, точнее, ночь, потекла как обычно: разговоры, темы которых перепрыгивали со стихов на прозу, потом на судьбу какого-то писателя, потом на смысл жизни – словно белки-летяги, снующие с одной древесной вершины на другую.

Спать легли под утро, не допив граммов сто водки, которая осталась на столе для того, кто встанет первым.

5. Гнусное сложительство

Поднимаясь по лестнице на семинар, Надя столкнулась с Лялиным, выходящим с кафедры литмастерства.

– А вы сегодня вовремя, – произнес он в ответ на ее приветствие. – Рад.

– Ориентируюсь по вашим часам, – не растерялась Надя.

В ответ мастер издал неопределенный звук и пропустил ее в аудиторию.

На свое обсуждение Ильин всю неделю активно приглашал друзей и знакомых – свободных мест не было. Во время выступления Вадим был на удивление немногословен и сразу перешел к чтению стихов. Только это выдавало его волнение. На самом деле, несмотря на внешнюю браваду, Ильин глубоко переживал все свои обсуждения, как и все, чутко прислушиваясь к каждому слову своих однокурсников.

Первым оппонентом выступала Надя. Оппонентами на творческих семинарах назывались студенты, подробно разбирающие, иногда письменно, обсуждаемую поэтическую подборку. Обычно назначались два человека, но могло быть и больше. Надя говорила о емкой силе стихотворений, первозданности образов, настоящих, собственных находках – она действительно любила стихи своего однокурсника. В них, как и в жизни, Вадим часто отказывался соблюдать правила, установленные силлабо-тоникой или законами белого стиха. Словно безумный архитектор, отчаянно соединяющий в своем творении все известные ему стили, поэт смешивал слова, строки, рифмы так, как ему хотелось, и на обсуждениях Ильину доставалось именно за это. Часто Вадим искусно балансировал на грани чуда и пошлости, возможно, именно поэтому ему удавались совершенно невероятные тропы, например, лысеющий троллейбус, нательный горизонт, ухмыляющиеся лица электричек, босоногое поле и другие. Но главное, у него рождались подлинные, живые, искренние строки.

Хорошо созревает рябина,

значит нужен рябинострел,

чтобы щелкала резко резина

и снарядик нестрашный летел.

Здесь удобное мироустройство:

вот – свои, а напротив – враги;

место подвигу есть и геройству,

заряжай и глаза береги.

Через двор по несохнущим лужам,

перебежками за магазин —

я теперь не совсем безоружен,

я могу и один на один.

Дружным залпом в атаке последней

понарошку убили меня,

и все тянется морок посмертный

до сих пор с того самого дня.

Обычно Надя легко и довольно бескомпромиссно говорила о стихах своих сокурсников, но ей было непросто критиковать произведения близких друзей, особенно, если приходилось рецензировать откровенно неудачные тексты. Разумеется, годы обучения дали новый опыт: творческий семинар, в том числе и его критика – это стальная закалка на всю жизнь. Однако не каждый сумел ее обрести. Некоторые покидали институт после первого разгромного обсуждения. Прошедшие же испытание начинали ценить критику, и хотя любому человеку приятнее, когда его хвалят, нежели указывают на недочеты, молодые творцы начинали понимать и находить важное даже в разгромных рецензиях.

С этой подборкой Вадима Наде повезло – в основном в ней шли хорошие, цельные стихотворения, за исключением одного. И именно оно формально соответствовало требованиям, часто предъявляемым к Ильину в плане формы. «Слишком ровное, обыкновенное, не хватает изюминки, и что самое страшное – в этом стихотворении я не узнала автора, напротив, у меня появилось смутное ощущение, нечто подобное я уже где-то читала», – вот что сказала Надя о стихотворении, начинающемся бодрым пятистопным ямбом: «Я жил в ночи и выходил я в поле…»

С ней согласилась Марина, выступавшая вторым оппонентом. Хотя в целом она тоже подборку хвалила. Подруга начала свое выступление со слов: «На семинаре часто происходит прорастание участников друг в друга, авторы невольно начинают копировать стиль собратьев по перу. Нужно сказать, с творчеством Вадима Ильина этого не случалось никогда…» Дальше она перешла к обсуждению поэтической вселенной, созданной автором на этих десяти листах: «Здесь, в этих строчках одиночество одного человека становится одиночеством другого, лирический герой близкий, но чужой. Возникает непреодолимая пропасть между людьми, непреодолимая только потому, что они разные, потому, что даже будучи общим, одиночество не перестает быть одиночеством, а оно лишено возможности объединить кого-либо. Лирический герой выливает в окно “пьяные сны, пахнущие страхом и отчаяньем”, но я не чувствую отчаянья, исходящего от него самого, он обладает силой осознать и принять “снаряды жизни, лечащие жизнь, на каждом бесконечном этаже”, этим лирический герой отчасти становится лекарем этого мира…»

Марина не любила говорить о технической стороне стихотворений, ей нравилось рассуждать о произведениях и их героях как о живых событиях и людях, она умела с первого взгляда отличить «живое» – написанное сердцем стихотворение от «мертвого» – созданное умом. Больше всего ей понравилось стихотворение, стоящее последним в этой подборке.

зима наступает долгая, словно смерть —

вот-вот закует нас в хладны свои оковы;

нужно заклеить окна и облачиться в шерсть —

на полках скопилось много всего такого.

а за окном, посмотри, – вдохновенен, сед,

хулимый старухами, воронами, псами

по первому снегу шагает алкаш-сосед

в тапках на босу ногу и трениках с тормозами.

автор этой картины вправе тягаться с Басё:

внешняя простота и лаконичность линий

таят в себе бездну мудрости, но это еще не все —

и цвет этих треников такой беззащитно-синий.

В целом о стихах Вадима на этом обсуждении говорили больше хорошего, чем находили какие-то недостатки. И только Толя Барсуков разнес подборку в пух и прах. Вообще Толик учился на семинаре прозы, и на Надин семинар ходил из-за нее. Барсуков безответно влюбился с первого курса и старался всеми правдами и неправдами как можно больше времени проводить рядом. Он часто просил у Нади совета, показывал свои рассказы или предлагал оценить сюжеты своего будущего, разумеется, великого романа, задуманного им на том же первом курсе, но к которому Барсуков так и не приступил. «Вот смотри, как тебе сюжетец? – говорил он обычно. – Страна, желающая поработить мир, выпускает вирус, который убивает население других стран – всех, кто старше десяти лет. А у них самих противоядие на случай, если произойдет утечка. Во всем остальном мире в живых остаются лишь дети, которых страна-агрессор воспитывает под себя, как низшую расу. Но не все дети забыли прошлую жизнь. Они растут, скрываясь и готовя сопротивление. И потом освобождают мир, убив правительство. А в стране, запустившей вирус, тоже не все согласны, и есть свое сопротивление из взрослых…»

«Ага, “Белая роза”, Третий рейх, было уже», – отвечала Надя. «Не нравится? Если так рассуждать, то уже все до нас написано, – обижался Барсуков. – А тогда смотри, вот другой: новый неизвестный вирус. Большая смертность. Кто-то переболевает, кто-то нет. И переболевшим нельзя общаться с теми, кто не – они заразные навсегда. И мир делится на две части. Общаться нельзя. Двое влюбленных, она переболела, он – нет. И он сбегает, чтобы ее увидеть, а она пытается убить себя, чтобы любимый с ней не встретился и не заразился. Или он пытается заболеть специально, а она не знает, как его остановить. А, вот! Можно с хорошим концом. Он медик и находит вакцину…»

«Да что ж ты пристал к этим вирусам! – фыркала Надя. – Хотя этот получше первого. Человек, переболевший любовью, никогда не согласится на нелюбовь…» «Кто знает», – ответил ей тогда Барсуков.

Надя вообще не любила фантастику. И сюжеты, и происходящее ей казались ненастоящим, не связанным с реальной жизнью, с человеком. Бесполезным. Ее в свое время не увлекли ни Стругацкие, ни Лукьяненко, что уж говорить о сюжетах Толи Барсукова. Надо сказать, еще на первом курсе, когда он проявил свою заинтересованность, сперва Надя присмотрелась к однокурснику повнимательнее. В конце концов, любой женщине будет любопытно, кто же на этот раз не устоял перед ее чарами. Высокий, крепкий, даже будто чуть накачанный, Толика можно было назвать красивым, если бы не птичий нос, над которым торчали близкопосаженные рачьи глазки – когда Надя представила, что ей придется целоваться с этими глазками, участь Барсукова решилась в одно мгновение и не в его пользу. Тем не менее на Надин семинар он приходил регулярно, и к нему давно уже все привыкли.

И вот Толя начал говорить о стихах Вадима, а надо сказать он его недолюбливал за то, что Надя охотно проводила время с Ильиным, а до него самого лишь снисходила. «Что я могу сказать об этих стихах, – начал Барсуков, – я вижу, весь семинар дружно автора хвалит, а мне же показалось, что это вовсе не поэзия. Вся подборка – какое-то гнусное сложительство слов. Весьма слабые стихи, с вялыми проблесками точно найденных образов, скорее всего, случайно. Автор очень плохо владеет формой. И в целом эти произведения невнятны, аморфны, в них нет живой силы, по которой следует узнавать поэзию. На две живые строки приходятся десятки случайных, банальных и даже косноязычных…»

Вадим слушал молча, и только кончики его ушей стали ярко-красными, как у разгневанного эльфа. После выступления Барсукова студенты, перебивая друг друга, спорили, защищая стихи Вадима.

Лялину даже пришлось постучать ручкой по столу, успокаивая разгорячившихся поэтов.

– И несогласие можно выразить и нужно высказать так, чтобы тебя услышали, – начал говорить он. – Мы здесь не для того, чтобы соглашаться друг с другом. И в жизни этого тоже не будет. Я же хочу сказать о стихах Вадима Ильина вот что…

Андрей Мстиславович говорил довольно долго и в целом отзывался о стихах положительно: «Это стихи поэта, в чем нет сомнения». Одновременно мастер достаточно жестко отметил каждый недостаток, будь то случайное слово или неточный образ. В заключение Лялин сказал: «Когда вы поймете, как писать не нужно, ваше творчество изменится. Если вы настроите оптику внутренней критики, то никогда сами себе не позволите написать плохо. А вас, Вадим, я поздравляю с хорошими стихами и предлагаю ответить семинару».

Но Вадим лишь поблагодарил всех за участие и сел, улыбаясь своей детской улыбкой. «Ты как?» – тронула его за плечо Надя. «Ага», – ответил он, продолжая улыбаться.

После семинара Надя и Марина ждали Асю на крыльце – Вадим вместе с остальными уже отправились в магазин. Чуть поодаль от них стоял Барсуков, делая вид, что его занимает расположение звезд на небе. Вдруг на крыльцо выбежала плачущая Ася. За ней выскочил и схватил ее за руку Макс Горохов.

Максим Горохов был одним из тех мутных персонажей, которые либо не поступили, либо были отчислены за прогулы или несдачу экзаменов. Тем не менее то один, то другой прибивались к какому-нибудь семинару и посещали их регулярно. К ним привыкали и даже обсуждали их подборки, если находилось время. Часто среди таких вольных слушателей встречались по-настоящему талантливые поэты или прозаики. Но все же, чтобы быть писателем, одного таланта недостаточно, и многие этого не понимали. Творчество прежде всего – тяжелый труд, без которого создание любых произведений искусства невозможно. Стихи у Макса порой случались неплохие, но в целом ничего выдающегося. Он ходил на семинар из-за Аси, с которой у него был роман. Горохов нигде подолгу не работал, денег у него никогда не было, зато он посвящал своей возлюбленной поэмы и мог часами водить по городу, рассказывая байки о классиках, с которыми когда-то выпивал в ресторане ЦДЛа, или ведя пространные философские беседы ни о чем. Он был похож на завсегдатая опиумного салона времен Серебряного века. Худой, бледный, с растрепанными волосами и воспаленными глазами, как он говорил, от бессонницы. К тому же Макс отличался чрезмерной ревностью, часто закатывал сцены, грозил самоубийством и вытворял прочее в том же духе. Возраста он был неопределенно-среднего. Пил Горохов, разумеется, без меры. Ася жалела его, подкармливала, давала денег, а когда подруги советовали ей расстаться, обижалась и грустила. Она верила, что Макс – гений, стоит чуть-чуть подождать, и на него обрушатся слава, богатство и успех, а она останется в веках как спутница величайшего поэта современности.

– Этот человек грозился меня убить! – рыдала Ася. – Я больше не хочу его видеть!

– Он что, тебя ударил? – ахнула Марина.

– Да кому эта дура нужна? – злобно взвизгнул Макс и тут же запричитал совсем другим голосом: – О, родная, прости! Ты же знаешь, что я это от любви! Ты же знаешь, как я тебя люблю, никто не будет тебя любить так, как я! Ну котеночек, прости меня! Хочешь, я на колени встану? – с этими словами Макс бухнулся на колени, театрально протягивая руки в сторону Аси. – Я же не смогу без тебя жить…

Надя подумала, что все это похоже на какое-то итальянское кино. Непонятно было одно – почему Ася продолжает ему верить. А та тем временем, перестав плакать, но еще всхлипывая, подошла к Максу и они, обнявшись, побрели к выходу.

– Это все кончится поножовщиной, – проворчала Марина. – Ну что, пойдем? А где Толя?

– Видимо, пошел записывать сюжет, – ехидно ответила Надя. – Ты не заметила, что его как ветром сдуло?

– Я Асю утешала.

– А Ася сама хороша! Чего она с ним возится?

– Ну, сердцу не прикажешь. Ладно, сигарету, и пойдем, а то без нас все выпьют, – сказала Марина.

Во дворике было совсем тихо, по темному небу бежали редкие светлые облака, безветренный мартовский воздух уходил прямо в небо над Литинститутом.

– Курите? – спросил вышедший на крыльцо Андрей Мстиславович.

– Курим. У нас стресс. Хотите? – предложила Надя.

– Нет, я бросил. А почему стресс?

Пока они шли к воротам Надя вкратце рассказала мастеру историю Аси и Макса. Поднимаясь по Бронной, они прошли мимо милицейской машины.

– Смотрите! – воскликнула Надя.

На заднем сиденье рядом сидели Ася и Максим.

– Может, их венчать повезут? – мрачно предположила Марина.

– А у них, похоже, продолжение, – оценил Лялин и постучался в окошко. – Вот эта девушка моя студентка, что она натворила?

– Она ничего. Девушка утверждает, что этот мужчина на нее напал.

– А почему они сидят рядом?

– Она хочет ехать с ним в отделение.

– Так, девушку я забираю. Анна, выйдите из машины, – приказал Лялин. – Немедленно! – строго добавил он, и Ася, открыв дверь, выбралась на улицу.

– Вам же, молодой человек, я запрещаю посещать мои семинары и вообще проходить на территорию института, поговорю с охраной.

– Что? – крикнул Макс. – Да я тебя! Да ты умрешь! Да кто ты такой! Это ты будешь одна, поняла!

– Я те счас пятнадцать суток пропишу, если не заткнешься! – рявкнул милиционер, и крики в машине тут же стихли.

Вчетвером они дошли до Сытинского переулка.

– Нам направо, мы на бульвар.

– Отмечать? Сильно не злоупотребляйте, особенно вы, – Лялин посмотрела на Асю.

– Я не буду. Спасибо вам, Андрей Мстиславович, – всхлипывая, ответила она.

– Ну хорошо. До встречи через неделю.

Надя на несколько секунд остановилась, наблюдая, как Лялин идет к метро. Но тут же догнала подруг, которые свернули в сторону пешеходного перехода, ведущего к бульвару.

– Вы что так долго? – удивился Вадим, когда они подошли к остальным. – Я уж думал за вами идти!

– И сходил бы! Ты такое пропустил!.. – начала Надя.

И они с Мариной, перебивая друг друга рассказали всем о случившемся. Ася в это время горестно молчала, глядя в землю.

– Блин, вы не могли хотя бы недолго обойтись без вот этого всего, – упрекнул Асю Вадим, – новый мастер подумает, что мы конченые психи и сбежит.

– Глупости. Стал бы он тогда меня из машины вытаскивать, – ответила Ася, – он классный.

– А давайте выпьем за Лялина! – предложила Надя.

– Да, мировой мужик! – согласился Вадим.

– Это потому, что он твою подборку хвалил? – улыбнулась Марина.

– За дело похвалил, – подтвердила Ася. – Я тоже хочу за него выпить. Он сегодня мой рыцарь, герой и защитник!

– Похоже, Ася нашла нового возлюбленного! – засмеялся Кизиков. – Только смотри, романы преподавателя со студентками запрещены.

– Это почему? Мы же оба совершеннолетние.

– Ага! – восторжествовал Вадим. – Начинается…

– Да потому, – продолжил Кизиков, – по негласной преподавательской этике.

– Пф, – пожала плечами Ася.

– Так, хватит! Нужна ты ему! – внезапно разозлилась Надя. – За Лялина! Ура!

Почему-то тот весенний вечер она запомнила навсегда. Бронзовый Герцен, глядящий на них с той стороны дороги, желтые стены родного Лита с редко горящими окнами, прохладный воздух, пахнущий грядущей весной. Именно в него Надя будет возвращаться снова и снова в надежде вспомнить то ощущение счастья, охватившее ее, словно гигантская сказочная птица, вместе с которой она готова была лететь куда угодно.

6. Над уровнем мозга

Надя и Марина допивали пиво, передавая друг другу холодную бутылку. Робкое мартовское солнце, выглядывая из-за облаков, слепило глаза и исчезало снова, не успев согреть воздух хотя бы на градус. Через пять минут подруги надеялись вернуться в институт, чтобы успеть на пару по стилистике. Они пришли на бульвар во время большого перерыва и теперь сидели на лавочке возле памятника Есенину. После лекции им удалось одними из первых дойти до деканата, взять талоны на обед и сесть за стол прежде, чем образовалась очередь. Обедали студенты в помещении музыкального клуба, днем выполняющего роль столовой. Здесь на стенах висели картины и фотографии музыкантов, а окна прикрывали плотные изумрудные шторы, расшитые золотыми цветами, похожими на геральдические знаки. На темной сцене дожидались своего часа инструменты музыкантов, штативы для микрофонов, пюпитры и барабанная установка.

Шел Великий пост и потому тетя Поля, суровая, но добрая повариха, раздающая обед, предлагала на выбор два супа – постный или обычный. Со вторым блюдом решалось проще – постящимся не добавляли скоромный гарнир. Сегодня Наде повезло – Марина сбросила ей в тарелку свою котлету. По вкусу они напоминали котлеты из школьной столовой, и Надя их любила.

Для многих, особенно тех, кто не работал и не получал особой помощи от родителей, бесплатный обед в институте был ощутимой поддержкой. Например, с ними училась Катя, приехавшая из Вологды – мама присылала ей в месяц тысячу рублей, плюс стипендия. Она старалась обходиться без завтрака – выручало бесплатное молоко, маленький пакетик которого выдавался студентам утром перед началом занятий вместе с круглой булочкой, посыпанной кунжутом. И бесплатный обед, и молоко были заслугой Весина. Марина ректора не любила, а вот Наде он скорее нравился. Однажды она поднималась на кафедру литературы, чтобы отнести доклад. Так как дело было на минуту, раздеваться в гардеробе Надя не стала. Как назло, на лестнице она столкнулась с Весиным. Кроме того что ректор иногда караулил опаздывающих студентов и вел с ними разъяснительные беседы, Николай Сергеевич терпеть не мог верхней одежды в коридорах и аудиториях. «А дома вы тоже в куртках ходите?» – почти с отвращением спрашивал он.

– Куда? – спросил он спешащую Надю с интонацией кота, заметившего жирную мышь.

– Да мне только на кафедру подняться, работу отнести.

– На какую?

– Новейшей русской литературы.

– Разденься.

Спустившись на пару ступенек, Надя сняла пальто и повесила на руку.

– Ты куда? – снова заслонил ей дорогу Весин. – Что ж ты с ним расстаться не можешь? Ты же в институт идешь, а не на вокзал, давай я подержу, – он протянул руку и взял ее одежду.

– Спасибо! – сказала Надя, поднялась на кафедру, оставила доклад, спустилась, и, еще раз поблагодарив Весина, аккуратно сняла пальто с его руки.

Когда она рассказывала об этом однокурсникам, те наперебой предлагали возможные варианты развития ситуации:

– Что, и все? Надо было сказать, у меня в кармане триста долларов лежало… – посоветовала Валя Киреева, невысокая полная блондинка с семинара драмы.

Своим любимым драматургом она называла Льва Толстого и ожесточенно спорила с каждым, возражавшим ей. Однажды, когда Валя пригласила к себе на семинар, Надя прочитала пьесу однокурсницы, но ничего из нее не запомнила.

– Надо было ему десятку дать за то, что пальто подержал, – предложил вечно нахмуренный прозаик Петя Сипченко.

На зимней сессии он виртуозно сдал экзамен по русской литературе. Петя сел перед преподавателем и заявил: «Я не готовился к экзамену, у меня была депрессия. А перед этим запой». «Так…» – сказал Валерий Федорович Коротков, блестящий лектор и любимый многими преподаватель. Однако он был знаменит еще и тем, что ставил неуды на выпускных экзаменах. В то время, как в других вузах дошедшие до финальной сессии считались уже автоматически выпускниками и даже засыпавшегося студента вытягивали – в Литинституте было иначе. Завкафедрой новейшей русской литературы Коротков считал, что выпускник Литературного института обязан знать русскую литературу. И каждый год к курсу, сдающему экзамены, присоединялось некоторое количество заваливших госы по литературе прошлой весной.

Однако на обычных экзаменах Валерий Федорович вел себя гораздо мягче.

– О каком писателе вы хотели бы поговорить? – спросил он депрессивного студента.

– О Маяковском, – мрачно ответил Петр.

– Почему о Маяковском?

– Потому что он застрелился.

Поговорили они на отметку «хорошо».

– А он помог одеться? – спросила Даша Токмакова, веселая ясноглазая девушка с веснушками. Она писала стихи и могла часами говорить о поэзии. Даша помнила сотни стихотворений, а особую нежность питала к Фофанову и Эдгару По.

– Нет, что он, гардеробщик, что ли? – пожала плечами Надя.

– А чего тогда он всех раздевает, что ему куртка в аудитории сделала?

– Для него это не аудитория. Это дом.

– Ага, его личный, – пробурчала Ира Вербицкая, одна из немногих, учившихся в семинаре самого Весина, брюнетка с короткой стрижкой, всегда ходившая в сером свитере и с большим рюкзаком, словно турист, одолевающий горный перевал. Ира говорила редко и почти ни с кем не общалась, в свободное время между парами она садилась в любом месте, показавшемся ей подходящим, будь то подоконник в опустевшей аудитории или пол в коридоре, и читала. Однако все знали, что ее любимым прозаиком был Леонид Андреев, и своей первой книгой она хотела издать не собственные рассказы, а биографию любимого писателя.

– Нет. Наш общий, – ответила Надя.

Иногда, когда Весин ловил ее на опоздании и выдавал ехидный нагоняй, Надя злилась на Николая Сергеевича, но когда остывала, вспоминала о том, что именно Весин отстоял здание Литературного института в лихие девяностые. Ректор всеми правдами и неправдами держал оборону и не сдался даже когда подожгли его квартиру. Николая Сергеевича тогда спасли пожарные, эвакуировав с балкона. И кто знает – каким бы был Литературный институт без него.

Выскользнув из шумной столовой, Надя с Мариной спустились по Бронной и зашли в магазин, а после свернули в Богословский переулок и вышли на Тверской бульвар, по которому дошли до Есенина. Возвращались они другой дорогой: через Сытинский переулок, мимо светло-зеленого здания Некрасовской библиотеки.

– Только не оборачивайся! – крикнула на ходу Марина.

– Почему? – спросила Надя, почувствовав нестерпимое желание обернуться.

– Потому что Орфей и Эвридика. Опоздаем!

Хотя Надя и не обернулась, они все же немного опоздали. Благо, предмет вела милейшая Людмила Михайловна Хомякова. Сегодня вместо лекции она задала вопрос, на который нужно было ответить письменно: что такое стилистические приемы? Вопрос с подвохом, так как лекции на эту тему еще не было. Однако Надя знала, если нет точного ответа, можно подобрать подходящий, опираясь на то, что знаешь. Задумавшись ненадолго, она приступила к работе: «Насколько мне известно на данный момент, стилистика – это предмет, который занимается изучением употребления языка, а значит, и текста, его употребления и развития на протяжении различных исторических периодов и в настоящем времени…» – быстро записывала она.

– Надь, ты чего там строчишь? – Заглянула к ней в листок Марина. – Ты что, учебник уже прочитала?

– Нет, меня просто муза посетила на предмет стилистических приемов, – развеселилась она.

Пара прошла быстро. Во время перерыва к Наде подошла Лена Ермолина, тихая, незаметная девочка с семинара поэзии Елены Васильевны Овсянниковой. Ермолина казалась настолько неприметной, что даже цвет лица ее был какой-то прозрачный. Когда Лена начинала говорить, голос звучал настолько тихо, словно она из последних сил надеялась, что ее все-таки не услышат. Но стихи Ермолина писала хорошие. Она попросила Надю зайти с ней на кафедру литмастерства – одной ей страшно, а нужно оставить для мастера подборку. На семинар к Овсянниковой Надя ходила несколько раз. Относились к Елене Васильевне по-разному, кто-то называл ее мудрой, доброй и внимательной, кто-то утверждал, что у нее наполеоновский комплекс, она очень честолюбива и ужасно любит интриги.

Когда Надя с однокурсницей зашли на кафедру, то застали там Овсянникову с какой-то странной дамой, спрашивающей, кем работают выпускники Литинститута, зачем поступают, рассказывала, что ее уже и так печатают, и зачем тогда этот вуз. Когда Елена Васильевна попросила ее покинуть помещение, следом вышли Надя и Лена. И тут безмолвная однокурсница, сбежав на два пролета вниз, догнала ту женщину и яростно, а самое главное, громко, начала говорить о том, что поступают сюда не ради престижа, а ради самого Литинститута, что в этот дворик заходят и в нем навсегда остаются, и что Елена Васильевна замечательный мастер и она не смеет говорить с ней так. «Ничего себе, – удивилась Надя. – А наша робкая, оказывается, умеет почти кричать. Надо Маринке рассказать». И она спустилась вниз, к Сартру, где встретила Марину, обсуждающую «Цветы зла» Бодлера с Толей Барсуковым.

Рядом с гардеробом находилась большая комната с окном и зеркалами во всю стену, где по краям находились двери уже непосредственно в женский и мужской туалеты. Это место называли «у Сартра». Здесь курили, общались, выпивали, обменивались лекциями, целовались и признавались в любви. О, сколько всего, должно быть, повидали эти зеркала!

– Ну что, ты готова? Поехали, – сказала ей Марина.

– Сейчас идем, – ответила Надя.

Они собирались на пару по физкультуре. Одним из способов, где будущие писатели, не очень способные к спорту, могли отбыть занятие, был настольный теннис. Залы со столиками находились в общежитии, студенты приезжали туда и отмечались в специальной тетради, а уж сколько кто играл и во что, никто особо не контролировал. Их преподаватель-журавль Кручинин в целом был неплох. Наде нравилось, что во время занятий на стадионе он говорил: «Не можешь бежать быстро – беги медленно, не можешь бежать медленно – иди, не можешь идти – ползи, не можешь ползти – лежи головой в сторону финиша». Такой подход к физическим нагрузкам ее полностью устраивал. К тому же Наде нравились занятия в бассейне, именно с помощью Кручинина она научилась плавать кролем, хотя обычно он, глядя на нее, морщился и кричал: «Неправильно! Милютина! Не так! Ты куда руки! Э!..» – в конце концов он махал рукой и отходил от бортика. Но Наде все равно нравилось. В общежитии же можно было играть в настольный теннис, и это засчитывалось за полноценное посещение занятия.

Когда они вышли на крыльцо, то увидели Вадима, который сидел на асфальте и стрелял пластиковыми пульками в жестяную трубу. Надя с Мариной подошли и попросили пострелять.

– Знаете, мне вчера девушка сказала, когда я ей про семинар рассказал: «Вы там тихо сходите с ума и радуетесь этому», – поделился Вадим и внимательно по очереди посмотрел каждой в глаза. – А мы вовсе и не сходим. Я считаю, все творческие люди немного над уровнем мозга. И это не так просто, как кажется. Если слишком высоко, кислорода может не хватить. Многие не выдерживают. Вы меня понимаете?

– Конечно, Вадя, понимаем, – Надя выстрелила в трубу и прислушалась к звуку. – Поэтому мы и здесь. Поехали с нами в общагу? Мы на физру.

– Не, – ответил Вадим и растерянно улыбнулся.

– Ясно, – догадалась Марина. – У него свидание. Ну пойдем, не будем мешать.

Общежитие находилось на улице Добролюбова в семиэтажном здании из светлого кирпича. Обычно до него добирались на троллейбусе от метро «Дмитровская», но если погода был хорошей или хотелось прогуляться, шли пешком. Надя иногда приходила сюда в гости к заочникам, когда курс Ветрова приезжал на сессию. Они пили, собираясь в одной комнате, пекли блины на общей кухне с несколькими плитами. Паша однажды рассказал ей, что в каждой комнате общежития живет тень самоубийцы. Или они собирались у Вадима, поднимаясь по лестничным пролетам с пыльными железными сетками. Ильин, напившись, каждый раз призывал выйти на улицу и влезть в окно по пожарной лестнице: «Просто так, чтобы почувствовать себя чьим-то возлюбленным…» Наде нравились длинные темные коридоры, запахи еды из кухни, голоса, доносящиеся фразы литературных споров, невзрачные комнаты с одноместными кроватями. Однажды, еще на первом курсе, Надя с Вадимом оказались в одной из них – нет-нет, Надя просто обняла его и уснула, а перед этим Ильин долго говорил ей, что жизнь бессмысленна и он не знает, для чего просыпается каждый день. Так они и заснули, словно дети во время тихого часа в детском саду. Утром он попросил ее никому не рассказывать о том, что между ними ничего не было, и Надя не сказала никому, даже Марине.

Сейчас же они с подругой прошли в зал, где стояли теннисные столы, и так как Кручинина на месте не оказалось, поиграли совсем немного, чтобы даже не успокоить, а предупредить легкие уколы юной совести.

По дороге к метро Надя вдруг почувствовала, что все это – друзья, солнце, небо, комнаты в общежитии, разговоры «у Сартра», лекции и семинары – все это навсегда. И лучше ничего и никогда не случится. Это было похоже на острый приступ счастья. Надя засмеялась и обняла Марину.

– Ты чего? – повернулась к ней подруга.

– Ничего. Просто мне очень хорошо.

– А! Ну тогда давай споем.

– Ты же знаешь, я не пою.

– Ну тогда я тебе почитаю стихи. Георгия Иванова. Да, его, послушай:

Как грустно, и все же как хочется жить,

А в воздухе пахнет весной…

После общежития Надя снова вернулась в институт – нужно было зайти в библиотеку, и еще она надеялась встретить каких-нибудь знакомых – ужасно не хотелось ехать домой. С тех пор как она начала учиться в Литинституте, в квартире родителей Надя ощущала себя как в гостинице, куда приходила переночевать, отрываясь от счастливого карнавала новой жизни. И отец, и мать были против Надиного поступления, они хотели, чтобы дочь получила «нормальное образование», которое могло бы ее обеспечить. Но она сама ни разу не пожалела о своем выборе. Профессии родителей Наде казались скучными, отец после перестройки успешно трудился риелтором, а мама работала поваром в столовой медицинского института. И все семейные разговоры о работе или коллегах казались ей однообразными и унылыми. Так что в своем пути Надя не сомневалась. Да и тратить время на нелюбимой работе – хуже только жить с человеком, которого не хочешь видеть.

Каждый день, проведенный в Литературном институте, был для нее счастливым. Миновав вертушку на проходной, она огляделась. Возле крыльца стояли студенты, которых она не знала. В небольшом скверике рядом с памятником Герцену нежились под мягкими лучами, читая или беседуя, также малознакомые люди. Она подошла к особняку совсем близко и дотронулась до нагретой солнцем желтой стены.

«А ведь это счастье, – подумала Надя, – о времени, проведенном в Лите, я буду вспоминать как о лучшем времени в моей жизни. Да, это счастье. Настоящее, живое, с его головокружительным упоением и мягким теплом. То закрутит, то полетит, то унесет с собой. Что со мной сделал этот дворик! Я бы навсегда хотела остаться здесь…» Она улыбнулась и посмотрела в небо, тихое и безмятежное, особенное небо Литинститута. Надя опустила руку в карман зеленого пальто, пальцы привычно нащупали прямоугольник студенческого билета. Она вспомнила, как на первом курсе, спускаясь по Большой Бронной от Тверской, она улыбалась и гладила свой студенческий, опустив руку в карман. Ей хотелось подбежать то к одному, то к другому прохожему, схватить человека за руку и закричать: «Я студентка Литературного института!» Никогда раньше Надя не чувствовала себя столь счастливой, это был абсолют, настой истинного счастья, прибывающий в сердце, словно весенняя вода…

Здесь, в уюте этих желтых коридоров, она чувствовала себя как дома. Надя любила лестницу, деревянные рамы окон, ей нравилось, что до этих старых стен ремонт еще не добрался и можно было видеть настоящее, подлинное лицо особняка, видевшего на своих лестницах Горького, Блока, Есенина, Маяковского… Здесь проходили Гоголь, Герцен, Белинский, Чаадаев. Когда Надя думала об этом, то непременно размышляла о том, запомнит ли Литинститут ее саму или ее друзей. Про кого из них следующие поколения студентов будут вспоминать, поставив имена в один ряд с классиками?..

Надя решила зайти в книжную лавку. Она прошла по двору, повернула направо, толкнула дверь и зашла внутрь. Ступенька вниз, несколько скрипучих шагов по небольшому коридорчику, еще одна дверь, и вот она в тихом царстве книг, с особенным запахом и тесно заставленными до самого потолка полками. Она любила перебирать толстые тома собраний сочинений классиков или исследовать небольшие книги стихов современников в мягких обложках. В лавке была и отдельная полка с книгами выпускников. Надя пока еще всерьез не задумывалась о собственной книге – писала она не очень много и часто тревожилась, что ей не хватит стихотворений для диплома. Дипломными работами для студентов Литературного института становились их тексты, задавался определенный объем для поэтов, прозаиков, драматургов, критиков, публицистов, детских писателей или переводчиков. Хотя буквально на днях произошел разговор, в котором Камышников рассказал, что они с Ветровым решили создать издательство современной поэзии и что ее первая книга тоже выйдет в их издательстве, которое они решили назвать «Вьюмега» – по названию реки в Московской области.

Идея Наде, разумеется, понравилась, хотя, если честно, она не восприняла ее серьезно – не очень-то верилось в создание собственного издательства. Но выпустить свою книгу, взять в руки точно так, как сейчас держишь в руках том автора, которого знает весь мир… Надя взяла с полки синюю книгу с золотыми буквами «Иван Бунин. Стихотворения». Она наугад открыла страницы и прочитала:

Мы рядом шли, но на меня

Уже взглянуть ты не решалась,

И в ветре мартовского дня

Пустая наша речь терялась…

Надя любила такие гадания, впрочем, обычно она тут же забывала о послании классика. Вот и сейчас Надя пожала плечами, не понимая, какое отношение это стихотворение имеет к ней. Но книгу купила.

Выйдя на улицу, она прищурилась от заходящего солнца, к вечеру освободившегося от облаков. По двору по-прежнему прогуливались студенты. Она дошла до главного здания и спустилась в библиотеку. Там Надя попросила «Анализ поэтического текста» Лотмана, пьесы Толстого и стихи Пастернака. Тут же, пока библиотекарь Инга, белокурая длинноволосая женщина средних лет, заполняла ее формуляр, она открыла книгу со стихами и наугад приложила палец к странице:

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

И в нем навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд…

Вот что сказал ей Борис Леонидович. «С поэтами сегодня творится что-то странное», – вполголоса пробормотала она.

– Да-да, вы тоже заметили? – услышала ее Инга. – Весна, наверное.

– Да, весна. Совсем уже весна, – согласилась Надя.

7. Личные заграницы

Вадим позвал Надю сходить вместе с ним на семинар Борисова на обсуждение Веры Мартыновой, поэтессы, которая ему нравилась. «Пойду под твоим прикрытием, – полушутя-полусерьезно сообщил он Наде, – чтобы никто не догадался, почему на самом деле я пришел». Однако маневр Вадима не удался: стоило ему только поздороваться с Верой, Эмиль Викторович тут же произнес: «Прощай, поэзия, да здравствует любовь!» Студенты сдержанно захихикали, а Вера, к радости Вадима, улыбнулась скорее счастливо, чем смущенно.

О мастере Борисове говорили разное. Кто-то считал его странным буддистом, кто-то – лучшим преподавателем, но в целом ученики рано или поздно сходились в одном: все, что мастер говорил об их творчестве или жизни – верно. Причем Эмиль Викторович никогда не давал прямых советов, как поступить, что сделать, каким образом исправить ту или иную строчку. Казалось, этот человек говорит загадками, но на самом деле его слова были ясными и простыми. «Искренность – причина мастерства», – любил повторять Борисов на своих семинарах.

Надя села рядом с Барсуковым – они столкнулись в коридоре и тот увязался за ней и Вадимом. Сегодня Толя ее особенно раздражал. Наде было с ним скучно. А женщина скорее простит мужчине отвратительный характер, чем скуку.

Перед тем, как Мартынова приступила к чтению, Эмиль Викторович напутственно сказал: «Главное – не спешите. Я уже говорил о ценности звука. Если стихотворение прозвучало соединенное с тем самым дыханием, которым написаны эти стихи, вы тогда изменяете пространство уже при чтении. Вносите в него гармонию. Пожалуйста!»

Стихи Веры показались Наде излишне образными, но не лишенными живых эмоций. Об этом же говорила девушка, поэтесса Ирина Старинова, выступавшая первым оппонентом – невысокая брюнетка в черной кофте с глухим воротником. Она начала со слов: «Есть такое высказывание, что чувства – это повзрослевшие эмоции, и автор очень тонко чувствует этот мир…»

– А как эмоции переводятся на русский язык? – тут же спросил Эмиль Викторович. – И где вы прочитали такое высказывание, очень интересно?

– В учебнике по психологии, – ответила Ирина, и семинар негромко засмеялся. Но Иру это не смутило: – Ну вот у меня чувство – это нечто молчаливое, неподвижное, то, что внутри, но очень сильное. Чувства глубже эмоций, это два разных понятия, – продолжила она.

– Это два разных языка, – будто бы невзначай заметил Борисов, – корень каждого русского слова обладает энергией, а в иностранном слове этой энергии для нас нет, потому что нужно ее еще трансформировать. Хорошо, слушаем вас дальше.

– Автор, на мой взгляд, чувствует. Лирические герои в этой подборке молчаливы и по-взрослому сосредоточенны. Мир сонный, задумчивый, созерцающий. Эмоции же превратились в чувства и блестят не на глазах, а в сердце. Стихи Веры стали более глубокими, сильными по сравнению с прошлым обсуждением. Я наблюдаю сосредоточенность в каждом стихотворении и вижу, что автор талантливый, потому что пишет очень искренно.

– Можно выйти на секундочку? – спросил Эмиля Викторовича растрепанный студент из первого ряда, то нервно покусывающий карандаш, то делающий какие-то записи в большом блокноте.

– На минуточку можно, – разрешил Борисов.

Вторым оппонентом выступала девушка по имени Юля Прозорова. Густая челка и длинные волосы почти закрывали ее лицо, полностью открытыми оставались лишь нос и губы с четким подбородком. Юля говорила о добром мире подборки, ярких образах, точных рифмах и сюжетной целостности. «…Легкая словесная ткань, и при такой легкости касаний открывается глубина. Теплая, светлая гамма переживаний и просторность, есть воздух в каждом стихотворении. Искренность, ясность, насыщенность. Самый большой и единственный недостаток, который я тут вижу – некоторая стабильность эмоций. Затрагиваются разные темы, а эмоция одинаковая. Легкая, уютная грусть. Мне не хватает взволнованности, глубинной пронзительности стиха…»

Надо сказать, на этом семинаре оппоненты и другие участники всегда начинали с перечисления достоинств подборки обсуждаемого автора, так как Борисов настаивал на том, что «критика есть выявление прекрасного».

Но найти прекрасное удавалось не всем. Барсукову стихи не понравились, хотя, возможно, он выступил так, чтобы позлить Вадима: «Я бы сказал, лирическая героиня – это Онегин в женском обличье, ей ничто не интересно, она ни в чем не участвует, и как раз чувств здесь я не увидел. Автор часто обращается к образу сна, и сон замещает пустоты авторского сознания. Но что это может дать читателю?..»

– Плохо смотрел, вот и не увидел! – возмутился Вадим. – Ты вообще прозаик, в стихах ничего не понимаешь!

– Не надо перебивать, давайте говорить по очереди, – остановил его Эмиль Викторович. – Кто слушает – собирает, а кто говорит – сеет. Так-то.

– Но я только… – как обычно продолжил Вадим.

– Послушайте меня, – остановил его Борисов. – Я расскажу вам одну притчу. Пришел человек к учителю и попросил взять его в ученики. Тот говорит: «Пойдем пить чай». Взял учитель чайник и льет. Чашка уже полная, вот-вот перельется. Ученик не выдержал, закричал: «Учитель, что ты делаешь, не видишь – чашка полная?!» Учитель говорит: «Ты полон собой». И не стал его учить.

– Можно выйти на секундочку? – снова спросил нервный студент с первого ряда.

– Можно, – ответил Борисов. – Но, может, вам уже хватит того, за чем вы выходите?

– Да я покурить!

– Идите, идите, – покачал головой мастер.

Когда Толик закончил свое выступление, начал говорить Вадим:

– У меня от этой подборки сложилось ощущение гармонии, глубокой гармоничности. Да, извиняюсь за множественную тавтологию. Единое восприятие очень цельного мира. Точные образы, «трава, как лес», например, как будто автор рисует с натуры. И ничего онегинского здесь совершенно нет! Онегин мучился ощущением своей оторванности от бытия, он был чужой этому миру. А лирическая героиня подборки – наоборот, и через нее бытие себя и проявляет. Гармонию мира передает через себя. Какая-то даже детская целостность мироздания. Вот тут в стихотворении, например, где героиня спасает шмеля – у нее классно получилось! Я сам был в такой ситуации, пытался спасти шмеля, но из меня плохой спаситель получился – он меня ужалил, и я его убил…

На этих словах все расхохотались.

Улыбнулся и Вадим: «Ну вот, а у лирической героини все получается. И это хорошо. И еще я бы сказал, что стихи эти очень одинокие. Хотя вообще человек наедине с миром одинок. Автор поймал свое внутреннее дыхание, дыхание своей души, а это главное».

Надя решила, что эти стихи очень похожи на Мандельштама периода «Камня»: «Здесь есть детальное восприятие мира, лирический микромир, что очень ценно. Есть дар такого взгляда и дар воспроизведения. Автор – созерцатель, осторожный, сосредоточенный, любящий уединение. Очарованный наблюдатель. Интонационно стихи убедительны, однако присутствует речевая и литературная пыль, с которой автору еще предстоит бороться. Эту подборку можно сравнить с акварелью. Поэтика требует не столько понимания, сколько вчувствования. Присутствуют соразмерность всех строк, ритм, закономерность образного мышления. Тихие, неяркие, но в то же время очень надежные слова. Выраженная душевная тишина, это и есть чудо лирического стихотворения…»

Когда все высказались по поводу подборки, слово перешло к мастеру. «Главная задача нашего семинара, – начал говорить Борисов, – подчеркнуть своеобразие, а не убить, не стереть. Непохожесть дает возможность раскрыться душе, которая нам неизвестна. Нельзя разъять поэзию как труп – все вы помните такое выражение? С другой стороны, можно проверить алгеброй гармонию, но мы здесь все же не математики. Хотя поэзия близка математике точным дыханием, но не формой. Поэзия живая, и каждое стихотворение – живое существо. Помощь семинара заключается в том, чтобы исправить значимые недостатки, если, например, мы видим, что у этого живого существа руки вместо ног. И спасти его можем мы все вместе.

Образование – открытие обоснованного воображения. Дошел до конца – иди дальше. Ум – это наше прошлое. Научитесь видеть красоту. За каждую крошку добра хвалите. И тогда ребенок пойдет туда, где добро, ибо он будет знать, что это такое. Ясность – это ваш свет. Вдохновение есть получение ритма, когда, себя не помня, пишем. Мы внешним пользуемся, чтобы выразить внутреннее. Господь создал мир, чтобы познать себя со стороны. Он во всем и все в нем. Когда автор попадает в личные заграницы, и мы вместе с ним – в его или свой мир. Ведь не будь этой подборки, не были бы сказаны все те слова, что мы услышали сегодня. Поэт растет на чтении. Ваши стихи – самое нужное, потому что это искреннее чтение. Когда читаем классиков – невозможно избавиться от предвзятости, предубеждения. Нужно работать, это работа сердечная – суровая работа. Но доброжелательная. Найти всю доброжелательность и иметь все бесстрашие любви, потому что любовь – суровая штука…»

Перед тем как перейти к подробному разбору каждого стихотворения, Борисов сказал: «Я выражаю свое мнение, но это не значит, что я говорю, как надо писать, ни в коем случае! Чем меньше слов в строке, тем больше воздуха в стихе. А когда торчат отовсюду эти мелкие, ничего не значащие словечки, мы о них спотыкаемся. Слово должно быть точным…»

Надя слушала его с интересом, хотя иногда ей казалось, что слова Эмиля Викторовича не имеют никакого отношения к обсуждаемой подборке. Борисов ей хоть и понравился, но казался слишком мягким – Андрей Мстиславович за некоторые строчки, напиши кто-то из его семинара такое, камня на камне бы не оставил! А Борисов рассуждает о внутреннем и внешнем мире. «К чему все это?..» – размышляла она.

С тех пор, как Лялин стал их мастером, всего за три месяца семинар заметно ожил, – они яростно спорили, оппоненты старались перещеголять друг друга в своих выступлениях, к советам Андрея Мстиславовича прислушивались и радовались его положительной оценке. Наде с сокурсниками по семинару повезло – они искренне поддерживали друг друга, пытаясь найти лучшее решение для каждого стихотворения. И Лялин, несмотря на бескомпромиссность, был наставником на которого можно было опереться, почти сразу между ним и новыми учениками образовалось взаимное доверие и интерес. Порой семинар затягивался, но уходить никому не хотелось. Надя ждала выступления своего мастера и радовалась, когда высказанное ей мнение совпадало с его. Хотя на него обижались или злились – те, в чьих стихах Андрей Мстиславович находил больше недостатков, чем достоинств. Он даже сказал Кизикову на недавнем обсуждении: «Не понимаю, как вы добрались до четвертого курса с такими стихами?» В ответ Леша надулся и затаил обиду. Нет, их Лялин не стал бы пускаться в какие-то общие размышления, а сказал прямо и по существу…

– Ты чего разулыбалась? – Легко пихнул ее в плечо Вадим. – Мастер нравится?

– Нравится, – кивнула Надя.

8. Остробюджетный фильм

Сдав последний экзамен по зарубежной литературе, Надя загрустила. С одной стороны, хорошо, когда все зачеты и экзамены сданы, с другой – лето означало, что теперь не будет ни семинаров, ни лекций. К тому же следующий, пятый курс – последний. Ровно через год, примерно в это же время, они отметят получение дипломов – и что дальше?

Вчера ей позвонила Марина – Ветров звал всех на Визборовский слет куда-то в Подмосковье. Вся их компания собиралась ехать. Надя очень обрадовалась этой поездке. На следующий день с утра она была на Савеловском вокзале. Билет в одну сторону стоил двадцать четыре рубля. До поезда Надя успела зайти в привокзальный магазинчик за бутылкой вина и шоколадкой.

В электричке она села возле окна, рядом с ней – Антон и Руслан. Напротив ехали Марина с Мишей и Аня. Остальные заняли места поблизости.

– А я зарубежку сдала на отлично! – похвасталась Надя.

– Да тебе просто повезло! – заметила Марина. – Знаю, как ты готовилась!

– А что, нормально готовилась.

– Да? Слушайте, я звоню Милютиной ночью перед экзаменом, а она там водку пьет над биографией Гюисманса! Я кофе выпила три чашки и все равно не успела все прочитать…

– Вот, а я выпила три рюмки водки и тоже не успела! Результат одинаковый!

– А я решил стать известным рок-музыкантом, – сообщил Ларичев, протягивая к бутылке с вином пустой стаканчик.

– Откуда такие перемены в судьбе? – удивилась Аня.

– Да вот, отстриг бороду, подарил девушке. Вы же заметили, что я без бороды? – Он потер свой подбородок. – Пока шел домой, разбил телефон, а потом попал в милицию. Ночь прошла спокойно, но жестко.

– Прямо остросюжетный фильм! – воскликнула Аня.

– Остробюджетный, – захихикала Надя. – Штраф и телефон.

– Вот именно! – пробурчал Антон. – Ну вот, а утром я решил, что буду начитывать под музыку свои стихи.

– Ну это не совсем музыкант, – не согласился Ветров. – А, кстати, какую музыку из классики ты любишь?

– Генделя люблю, – ответил Антон. – И вообще всю музыку барокко.

– Твой Гендель – это попса, – наморщил нос Руслан, – ты бы еще Баха назвал!

– А я люблю Баха, что с того? Тебе же нравится твой Руссо!

– Мой Руссо? – подскочил Виноградов. – Да ты мне им все уши прожужжал, дружок, когда я его еще не читал!

– Ну ладно, ладно, – примирительно ответил Ларичев. – Между прочим, Виноградов написал гениальное стихотворение…

– Прямо гениальное? – заинтересовалась Марина. – Руслан, прочитай!

– Ну хорошо, – согласился Виноградов. – Называется «Летние ямбы».

На старой даче летом, на закате,

Когда сочится солнце сквозь траву,

Слова приходят в голову некстати,

Вздыхают, но молчат по существу.

Как будто некая скупая сила,

Толкая пирамиды облаков,

Их походя тебе произносила,

А ты был слаб, угрюм и бестолков.

За полшага до просветлённой грусти

Дыханье потеряло дрожь свою

И захлебнулось в шелесте и хрусте

Растений, оплетающих скамью.

Свои стихи Руслан читал всегда превосходно. И в этот раз его голос звучал, перекрывая шум поезда.

– Хорошее! – обрадовалась Марина.

– Да, отличное, – согласился с ней Миша. – А еще есть?

– Новых нет. Ты же знаешь, я медленно пишу, – ответил Виноградов.

– А зря. Пора бы уже книгу выпустить. И всем вам, кстати, тоже. Да и вообще публикации не помешают. Когда будет следующий «Алконостъ»?

– Когда напишете хороших стихов. И не одно, а больше, – ответила Инна.

– А когда откроете «Вьюмегу», в ней и издадимся. Да, Паш? Ты нас слышишь? – крикнула Надя Камышникову.

– Слышу, слышу!

Паша осторожно поднял бутылку, чтобы не разбудить Олю, дремавшую на его плече.

– За наши будущие книги!

Время в дороге прошло незаметно. До территории яхт-клуба, где проходил фестиваль, дошли пешком. В середине пути их догнал дождь, и Анохина с Ветровым оказались единственными, кому это понравилось. Еще в электричке Надя и Марина познакомились с новыми людьми, и они теперь шли вместе – это были друзья Руслана, музыканты. Слава Алабов, длинноволосый высокий парень, похожий на больную птицу, Тася Клепикова, блондинка с прозрачными глазами, словно сошедшая с иллюстрации книги о быте древних славян, и Рома Хаустов, похожий на средневекового графа, добывшего из двадцать первого века очки, а заодно и девушку с короткой стрижкой – ее звали Рита. Он все время следил за тем, чтобы его Ритуся находилась рядом, стоило ей немного отдалиться, Хаустов, нервно поправляя очки, начинал крутить головой, высматривая свою спутницу. Словно он боялся, что она обнаружит машину времени и вернется в свою эпоху.

По дороге им встречались другие компании с общими знакомыми и Рита то отставала, заговорившись с одним приятелем, то убегала вперед, догоняя другого. Вернувшись, она подходила к Роме и гладила его, как ребенка, измазавшегося вареньем: «Ну что ты орешь? Здесь я. Бери гитару, идем».

Концерт должен был пройти на стоящем у берега корабле «Командор Визбор». Пока ждали вечера, решили сварить суп. Надя вызвалась почистить морковку.

– Вот скажи, ты когда-нибудь чистила морковку на палубе? – спросил Дон, заглядывая через плечо.

– Нет, а ты?

– И я нет. Видишь, как здорово.

– Здорово! Только это я ее чищу, а не ты! А почему Ангелина не поехала?

– Ну она это… Устала от наших пьянок.

– Поругались, что ли?

– Немного.

– Стих покажешь?

– Сейчас, найду… – Дон начал перебирать эсэмэски. – Вот это читай:

Вчера Вы пили пиво с брютом,

Отвергнув мой любовный пыл.

Когда бы я родился Брутом,

То Вас, как Цезаря, убил!

Оказалось, вчера Ангелина вернулась домой под утро, загуляв на какой-то актерской вечеринке. Дон взревновал, но в итоге сам остался виноватым, а хитрая Ангелина успешно играла роль пострадавшей и обиженной стороны.

Друг, без Вашей ласки пылкой

Я – как бомж с пустой бутылкой!

Это Репников написал, когда они ехали в электричке. А следующее отчаянное послание родилось, когда Дон осознал, что ему предстоит провести выходные без предмета его обожания:

Прощай, разлука – день вчерашний.

И пусть я не из Казанов,

Но, словно Эйфелева башня,

К свиданью нашему готов!

– Как думаешь, может, мне вернуться? – спросил он у Нади.

– Думаю, оставайся с нами, – ответила она.

– Я принес портвейн! – откуда-то сзади донесся радостный крик Ларичева. – Портвейн за тридцать пять рублей!

– В мое время портвейн стоил два рубля, – проворчал Хаустов. – А где Ритуся?

– В магазин пошла, я ее встретил по дороге, – успокоил его Антон.

Но Рома тут же сорвался с места и побежал на поиски.

– Водки купи! – вслед ему прокричал Руслан.

Рома и Рита вернулись через какое-то время с несколькими бутылками водки, которая называлась «Настоящая» – и она очень пригодилась вечером, когда снова пошел дождь и стало так холодно, что зрители и музыканты переместились в каюты.

– А где Ветровы? – поинтересовался Антон.

– Я еще днем видел, как они с одеялом спускались вниз, – сообщил Руслан. – Надо думать, где-то рядом.

– Ну тогда я спокоен.

И действительно, через некоторое время Марина с Мишей присоединились к ним.

– Ты представляешь, – зашептала ей Марина, сев рядом, – я сейчас разговорилась с какой-то теткой с гитарой, она мне говорит: «Бросай ты это все! Беги отсюда!» А сама уже на ногах еле стоит, как петь будет, непонятно! А я тебе рассказала, как мы в Каширу ездили? С Мишей в лесу ночевали!

– Почему в лесу? – удивилась Надя.

– А мы на электричку опоздали. Ты знаешь, там такая ночь, звезды, лес дышит…

– Не замерзли?

– Замерзли! И промокли еще. Но у нас коньяк был…

К началу концерта дождь прекратился. За это время подошли еще зрители – с берега, а кто-то приплыл на лодках. Микрофоны установили на главной палубе, и казалось, песни текли вместе с рекой и вечерним туманом. Солнце медленно заходило, от воды тянуло сырым, но каким-то ласковым холодом.

Надя разговорилась с Ритой, и та ей рассказала, что работает экономистом в инофирме, но ей не нравится ни работа, ни коллеги. Хоть зарплата и хорошая, она собирается увольняться. С Ромой Рита познакомилась на его концерте год назад: «Рядом с ним я поняла, что живу неправильную жизнь. Чужую, не свою. Это очень скучно – проживать чужую жизнь. Однажды мне стало так скучно, что я решила себя убить. Набрала воду, порезала вены. Но потом стало страшно – испугалась: а ведь я больше никогда не увижу солнце. Представляешь – солнце, глупость какая! – Рита поежилась и покрепче закуталась в зеленую шерстяную шаль, висевшую на плечах поверх куртки. – Нафига мне это солнце? Я позвонила другу, он врач, приехал, сам мне зашил все, чтоб без дурки обошлось. А потом я познакомилась с Ромой…»

Ритин рассказ прервали шум и крики откуда-то со стороны левого борта, кричали: «Паша упал! Человек за бортом! Веревку дайте!» Когда Надя с Ритой примчались к месту события, на палубе уже сидел мокрый спасенный Паша, который оказался вовсе не Камышниковым, а каким-то незнакомым парнем. Темнело. Люди пели и танцевали, какая-то девушка пыталась показать стриптиз, кого-то уже отводили вниз и укладывали спать. Мимо них пронесли даму, которая, то ли плача, то ли смеясь, кричала, что хочет трахаться.

– Может, пойти помочь? – задумчиво протянул Антон.

– Сиди уж! – отрезала Марина.

Неожиданно рядом с нами нарисовался какой-то местный житель с гитарой – то ли Толя, то ли Леня. Он был похож на домового и просил водки.

Уже под утро Надины друзья отправились спать в трюм. Отыскав более-менее свободное место среди других спящих, легли рядом. Но сразу заснуть не получилось. Рома несколько раз просыпался и с криками «Риточка, ты где?» поднимался и бежал наверх, – но, судя по доносящимся голосам, кого-то встречал на палубе и продолжал пить, забывая, зачем он вылез. Потом спускался, и спустя какое-то время все повторялось снова. В конце концов Рита разозлилась, встала и действительно ушла искать другое место, где было тише. Когда Рома обнаружил, что его возлюбленной на самом деле нет, он поднялся и решил сойти на берег. А ночью сходить на территорию яхт-клуба нельзя – там выпускают собак. Рому вернули на корабль. Тогда он взял табуретку и со словами «пойду поговорю с собаками» снова попытался сойти на берег. Его опять вернули. Тогда Хаустов в третий раз попробовал покинуть корабль – на этот раз он взял с собой пустую кастрюлю. Ребята его скрутили и заперли в каюте, откуда он несколько часов орал: «Выпустите меня! Я не буду уходить с корабля! Дайте водки, гады!» Наутро он ничего не помнил, но у всех спрашивал, почему у него под глазом здоровенный синяк. На что все ему в один голос говорили: «Это ты, Рома, ударился об корабль».

Мишу же разбудил поцелуй. Выпущенный под утро на волю Хаустов вернулся в трюм и продолжил искать Риту. Спьяну в полутьме он почему-то решил, что Миша – это она, и полез целоваться. Ветров же решил, его будит Марина – открыл глаза и разглядел над собой приближающуюся похмельную небритую рожу Ромы. «А!» – закричал Миша. «А! – заорал в ответ Рома. – А где Риточка?» – и снова куда-то умчался. Надя проснулась от этих криков и, собравшись с силами, встала. Как оказалось – не зря. На кухне она обнаружила бутылку водки, на дне которой осталось граммов пятьдесят, и полбанки голубцов. Неспешно позавтракав, она поднялась наверх. Свежее загородное утро обступало со всех сторон, солнце прогревало воздух, птицы перекликались, начиная свой новый день. На палубе стояла зеленая палатка, из которой выглядывал вчерашний взлохмаченный мужичок. Чуть поодаль, недовольно поджав губы, сидела Рита.

– Все утро мне испортил! – пожаловалась она Наде, указывая на него.

– Как испортил?

– Я стояла, любовалась рассветом, а он вышел, подошел к бортику и начал блевать! Что ты смеешься, тут такое утро было!

– Тебя Рома ищет.

– Да он все время меня ищет! Пусть.

К завтраку кто-то принес ящик пива «Баламут», чему все несказанно обрадовались. Постепенно зрители и участники начали покидать корабль.

Пока шли на станцию, бодрый мужской голос кричал в громкоговоритель: «Соленые огурцы, соленые огурцы! Кому нужны соленые огурцы, подойдите на вахту!»

– А вы помните, что говорили вчера? – спросила Аня.

– Я вообще не помню, что было вчера, – ответил Руслан.

– Вчера расслабленный женский голос предлагал творог!

– А зачем перед концертом творог? – удивилась Надя.

– Не знаю. Никогда не закусывала творогом.

Когда дошли до магазина, купили еще пива. До станции оставалось примерно полпути, как вдруг Алабов, вместе с которым они вчера шли на концерт, остановился и сказал: «Ребята, я ключи потерял. Пойду поищу». И пошел бодрым шагом в воинскую часть, ворота которой были открыты – видимо, день посещений. Остальные побрели к станции. На платформе долго смотрели расписание, вспоминая, какое сегодня число, и с какой стороны пойдет поезд на Москву.

– А сегодня будет на Москву электричка? А то мы ничего не понимаем? – спросил Виноградов пожилую женщину с тележкой.

– Да уж вижу! – ответила она и поджала губы, как Рита, которая продолжала дуться на Рому за беспокойную ночь. – Сейчас будет.

В электричке Руслан рассказал историю, случившуюся год назад, когда он запил и приехал на работу в глубочайшем похмелье – а он тогда подрабатывал сторожем в Литинституте.

– Проснувшись, я понял – не то что ехать – я встать не могу! Но как-то выполз. Купил «Боржоми». Ноги привели в Литинститут. Зашел во дворик, а мне навстречу Весин с проректором, а между ними какая-то женщина. Оказалось, она из Министерства культуры по поводу Платоновской комнаты. Так вот, я сразу «Боржоми» за спину спрятал, а Весин говорит с отеческой гордостью: «А это Руслан Виноградов, надежда русской литературы! Покажи-ка нам, Русланчик, планировку». Ну, делать нечего – пошли в мемориальную комнату, я стою, пытаюсь ключом в замок попасть. А сзади такое тягостное молчание – они уже догадались, в чем дело. Наконец в кабинет попали. Я ставлю на стол бутылку, она естественно падает, катится под ноги Весину и начинает крутиться, расплескивая воду. Я говорю: «Извините». Комната наполняется перегаром. Наконец Весин произносит: «Вообще-то Руслан у нас в отпуске».

– А кстати, о «Боржоми», – отсмеявшись, вспомнил Ларичев, – у нас пиво осталось?

– Осталось, – Руслан извлек из рюкзака двухлитровую пластиковую бутылку.

– Миш, – толкнул друга Камышников, – у тебя вся шея сзади в засосах. А если жена спросит?

– Скажу, комарики покусали.

Электричка везла их в Москву. За окном мелькали дома, люди, деревья. Там, снаружи, лето с каждым днем разгоралось все сильнее. Надя задремала на плече у Паши. То ли от выпитого пива, то ли от того, что друзья были рядом, ее укутало ощущение, будто всех их ожидает нечто исключительное, они никогда не расстанутся, а будущее каждого блистательно и невероятно. И юность, огромная и прекрасная, как этот мир – вся еще впереди…

9. Амбра-кадабра

Надя проснулась и вспомнила: сегодня должно произойти что-то прекрасное. Подобное ощущение бывало в детстве, когда она просыпалась в новом году или в свой день рождения. Первого сентября начинались занятия в Литинституте.

За лето Надя соскучилась по друзьям, лекциям, семинарам, а мысль о том, что она снова увидит Андрея Мстиславовича, делала ее почти счастливой, по крайней мере ей так казалось. Это было странное, необъяснимое чувство, томительное беспокойство от предвкушения чего-то невиданного и прекрасного. Она давно не ощущала себя так хорошо, что неудивительно – несколько последних месяцев оказались непростыми. В июне умерла бабушка – от старости, так сказал врач. Теперь Надя жила в ее квартире. Переехав от родителей в крошечную однушку в Коньково, она своими силами все лето делала ремонт. Друзья тоже помогали: Камышников повесил новое зеркало в ванной, Ларичев с Виноградовым вытащили весь старый хлам с балкона: доски, лыжные палки, земляничное мыло, спички, бутылочки тройного одеколона – ненужные признаки минувшей эпохи исчезали в огромных мусорных мешках. Какие-то предметы Надя оставляла на память, а что-то удалось использовать по назначению. Во время освобождения балкона от негодных вещей Антон обнаружил бутылку лимонной водки.

– Вы что, собираетесь это пить? – воскликнула Надя, принюхиваясь к жидкости кислотного цвета. – А если отравитесь?

– Это же водка! – заявил Ларичев. – Что с ней сделается. С годами только лучше. Но ты если не хочешь, не пей.

– Да это же супернаходка! – радовался Руслан. – А у тебя найдется к ней какая-нибудь старорежимная закуска?

– Колбаса есть.

– Вот, отлично! Мы сейчас делаем еще пару заходов на помойку, а ты пока готовь рюмки и бутерброды.

Найденную водку Надя все же попробовала. На вкус она оказалась довольно едкой, с привкусом лимонной цедры.

Только Вадим не участвовал в обустройстве ее нового гнезда – на все лето он уехал домой. Однажды вызвался помогать Кизиков, оказалось, он кое-что понимал в ремонте – с его помощью Надя справилась с покраской потолков. Приезжали Миша с Мариной. Ветров к строительным работам оказался абсолютно не пригоден, и, пока подруги перекрашивали белый кафель ванной в теплый красный цвет, он где-то гулял, зато вернулся со здоровенным свежим линем, которого тут же зажарил.

К осени квартира стала походить на тропическую птицу: фиолетовый коридор, голубая кухня, красная ванная и желтая комната, причем краски Надя выбирала насыщенные, она терпеть не могла блеклые цвета. Шкафы остались бабушкины – массивные деревянные комоды, словно сошедшие с рекламы антикварного магазина. На похоронах она не плакала. И только когда, уже переехав, раскладывала свои вещи, разрыдалась над ворохом платьев. Ей пришлось выбросить огромное количество негодной еды: старые крупы, мука, сахар, какие-то коренья. Много еды. А вот если завтра похоронят ее, останется много годной одежды. Поколенческий прогресс. Надя сквозь слезы смотрела на цвета и узоры ткани. Баба Даша умела шить. Пожалуй, она была гением шитья. Бабушке можно было показать рисунок, и она создавала по картинке точно такую вещь. Без выкройки. У самой же было не очень много нарядов, и почти все, а может и все, сшиты собственноручно. Вплоть до похоронного наряда. Женщина – элемент счастья – это о ней. Для многих мужчин баба Даша была бы основой семейного счастья, благополучия, любви и покоя. Основой радости, той самой, что возникает из ниоткуда, разгораясь на газовой плите, мелькая светлой тенью в коридоре коммунальной квартиры, вырастая томатной рассадой на окне. Для многих. Кроме Надиного деда. Перед смертью баба Даша рыдала, умоляя, чтобы ее похоронили подальше от него, на самом дальнем кладбище. И почему же судьба сверстала именно так? Неужели не было другой дороги, другой жизни? Могла ли она выбрать что-то иное? Почему Надя ничем не могла помочь, а теперь лишь плачет над разноцветными тряпочками, представляя, как бы бабушка порадовалась, что у внучки так много красивых платьев.

Жизнь прошла, и теперь ее можно уместить в несколько слов. Чахотка, злая мачеха, мороз. Брат, отданный в детдом. Голод. Москва. Работа. Война. Свадьба. Сын. Внуки. Вдова. Смерть. Надя будто бы видела эти слова, складывающиеся из полосок на ткани. Появились еще два: любовь и радость. То, чем баба Даша всегда делилась. Если представить себя на ее месте – да Надя бы тысячу раз повесилась! По крайней мере, она так думала. А бабушка улыбалась и шила ей пятилетней курточку. И ни у кого не было такой курточки. И Надино самое счастливое детское воспоминание – о прогулке с бабушкой. Как она посадила Надю на деревянную лошадь детской площадки в Тропаревском парке, и какая вокруг была весна, и как пахло краской. Надя словно сейчас видела четверку деревянных лошадей, темных, с красными седлами. А впереди – высокий белый конь. Их подкрашивали весной и однажды баба Даша, не заметив, посадила внучку в непросохшее от желтой краски деревянное седло. На Надиных рейтузах осталось невыводимое пятно. Возможно, с тех пор она и полюбила яркие краски. А когда они шли обратно мимо леса, то набрали в бутылку муравьев. Надя помнила черных насекомых, суетящихся внутри прозрачной неволи. И какой-то бесконечный свет, играющий на бутылочном стекле. Надя вытерла слезы и закончила сортировку вещей. В ту ночь она заснула легко, безмятежно провалившись в ласковое забытье, и так же легко проснулась первым осенним утром.

Солнце яростно заливало двор Литинститута. Торжественный Весин в белом пиджаке стоял на крыльце и вещал напутствие первокурсникам в допотопный переносной микрофон, который, как всегда, не работал. От круглого оранжевого прибора, который Весин передавал другим выступающим преподавателям, тянулся шнур к громкоговорителю, напоминающему уличные динамики из старых фильмов, только меньших размеров. Надя отыскала в толпе своих – она почти сразу заметила вихрастый затылок Вадима, которого не видела целое лето.

– Привет! – шепнула она.

– Надька, здорово! – обрадовался Вадим и схватил ее за руку. – Вон, первый курс стращает, – он кивнул в сторону ректора.

«Самое трудное, что было в жизни у меня – это школа, – тем временем продолжал свою речь Николай Сергеевич. – Институт – это легче, потому что меньше контроля. Больше самоконтроля. Постарайтесь это запомнить. Постарайтесь взять из этого института как можно больше того, что он дает. Вы серьезны и талантливы, вижу это по вашим лицам. Но вам предстоит большая работа, и эту работу нужно будет делать не после учебы, а еще в его стенах. На нас, преподавателях, тоже лежит непростая задача – вооружить своих учеников профессионально. Путь вам предстоит тяжелый путь писателя – это неимоверно сложно, но путь этот ведет на небеса…»

После официальной части и нескольких пар студенты разбрелись по округе, чтобы отметить начало учебного года. День наполнился теплом и солнцем совершенно по-летнему – природе неведомо, что сегодня на календаре первый день осени. Когда Надя с однокурсниками подошли к Новопушкинскому скверу, там в фонтане уже весело плескались второкурсники. Подойдя ближе к бьющей воде, Надя сняла желтые туфли-лодочки и наступила в лужу, растекшуюся по серой плитке. Ноги ощутили приятное водяное тепло, она глубоко вдохнула и улыбнулась.

– А целиком можешь? Вон молодежь что творит! Молодцы! – подзадорил ее Вадим.

– А сам хочешь присоединиться? – Ася легко подтолкнула его к фонтану и засмеялась.

– Конечно хочу, я все хочу! Одичал, – Вадим немного растерянно улыбнулся.

Ильин жил в селе Байкалово Свердловской области, и это лето, как и другие каникулы, провел там.

– Скучно небось было? – спросила Надя.

– Да ты знаешь, там просто все другое. А как поступил в Лит – будто та жизнь от меня все дальше и дальше. Нет, дома неплохо, конечно, друзья, родители, воздух. Пишется хорошо, я за лето поэму написал! Ну и еще по мелочи. И такой покой вокруг, что удавиться иногда охота. А здесь… – Вадим задумался. – Здесь как параллельная вселенная – и Москва, и Литинститут. Город такой огромный и быстрый, народу много, тут тебе и особняки, и хрущевки, и магазины, и театры. А у нас в Лите своя жизнь, поэтика, семантика и прочее. То, без чего вроде бы и можно обойтись, а на самом деле нельзя. Дома ты со своими стихами нафиг никому не нужен. Может, и здесь не нужен, но все же есть семинары, журналы, литературная жизнь…

– А почему ты решил поступать в Литинститут? – спросила Надя.

– Мне учительница по литературе школьная посоветовала. Я ей стихи свои показывал, она и сказала, что есть такой институт, попробуй. Ну я и попробовал.

– А я наш Лит в справочнике нашла. У меня была такая толстая книга – пособие для поступающих в вузы за 2000 год. Что-то вроде того. И еще я подумала, это очень романтично – учиться с будущими поэтами и прозаиками, – поделилась Ася.

– А еще критиками и драматургами, – подсказал Кизиков.

– Ну вот, а выяснилось, что мальчиков поступает очень мало, во всяком случае на очку.

– А как же Макс?

– С Максом мы расстались.

– Да брось! На самом деле? – удивилась Марина.

– Да. Он говорил мне, что снимает комнату у своей последней жены, и я ему деньги давала на это иногда… Ну ладно, часто. А потом оказалось, что жена вовсе не бывшая, и ничего он там не снимает, они просто живут вместе. И еще ничего ему не скажи, чуть что, сразу начинал орать: «Не кричите на меня, у меня депрессия!» Достало! Я вообще-то тоже пишу, и тоже творческая личность. У меня у самой от него депрессия! Короче, пошел он!

– Вот и правильно, – одобрила Марина.

– Да. Я сначала все время плакала и еще писала стихи. А потом начала смотреть фильмы Блие и поняла, что очень похожа на его героинь. Вы любите Блие? Который Бертран, а не Бернар?

– Ну вот, я только научился различать Моне и Мане и не путать трансцендентное с трансцедентальным, теперь еще это! – возмутился Вадим.

– Да ладно, Вадь, ты что, «Вальсирующих» не смотрел?

– Нет, а что это?

– Я тебе потом расскажу. А лучше покажу, у меня скоро день рождения, соберемся и посмотрим. А Блие я теперь обожаю! Его фильмы можно смотреть в любом настроении. Он один из немногих, умеющий говорить красиво о безобразном. Все его женщины, недавние девочки, любовницы, жены, проститутки, у каждой свой знак смирения и послушания – нести эту жизнь, быть человеком, – вдохновенно рассказывала Ася. – А мужчины у него, злые добрые, потерянные и растерявшие себя во вселенной человеческого мира, словно они везде и нигде одновременно. Или наоборот, сильные, цепкие, хваткие, понимающие, где они и для чего. И все они прекрасны. Непонятно, чем так завораживает эта жизнь – своей подлинностью или уродством, сияющим в особой бертрановской красоте, словно самый драгоценный камень на нашей планете. Это тот свет, который я вижу, очень-очень много света, он светит в человеческой лжи, неправде, страхе, боли и отчаянии, во всех развалинах, изгибах и тупиках судьбы! Этот свет горит, не исцеляя, нет. Но когда вспоминаешь, что он есть, и есть у каждого – это дает силу открывать утром глаза. Словно появляется какая-то новая надежда…

– Ну тебя понесло! – Вадим щелкнул крышкой пивной банки.

– Дурак ты! Ничего не понимаешь, – надулась Ася.

– Я тоже его фильмы люблю, – сказала Марина.

– А у вас с Ветровым как, вы вместе еще? – поинтересовалась Ася.

– Вместе. Мы на море ездили к его друзьям, жили где-то месяц под Сочи. Когда туда ехали, нас с поезда ссадили – за пьянку.

– Вы буянили, что ли?

– Нет, мы не вовремя встретились с начальником поезда. Всего две станции не доехали. Нас в милицейскую машину посадили, отвезли в отделение. Там заставляли дуть в трубочку, ходить по линии и так далее. Я боялась, что деньги украдут – вещи забрали. Но нет, все вернули потом. Только пришлось билеты покупать, чтобы доехать. А так все здорово – море, покой. Миша роман писать начал.

– А ты? – спросил Барсуков.

– А я ничего не написала вообще, мне было так хорошо…

– Сам-то что написал? – спросила Надя.

– А у меня новый сюжет, – он поправил воротник белой рубашки. – Я когда сегодня ехал сюда, на остановке видел замечательную картину – две машины врезались, уже ДПС работают, что-то там измеряют. «Волга» и «Фольксваген». Повреждены не сильно, так, царапины. Пока гаишники работали, водители познакомились. Женщина – водитель «Фолькса», мужчина за рулем «Волги». Когда документы оформили, начали разъезжаться, но «Фольксваген» не захотел заводиться. Мужчина из «Волги» увидел, что она не заводится, остановился, вышел, что-то понажимал в капоте – не помогло. Закончилось тем, что «Фольксваген» привязали к «Волге», так они и уехали. И я подумал, вот так какая-то житейская буря налетит, бросит людей друг к другу, и кто знает, что из этого выйдет. Может, они привязались навсегда? Думаю, это будет повесть… – Барсуков задумался.

– Опять сюжет, – сказала Надя, – а готовое у тебя есть что-то? На диплом-то хватит?

– Ой, Надь, не порть настроение, его и так нет, – пробурчал Петя Сипченко, – сегодня вот совсем не хочется думать о дипломе.

– Ладно, не будем, – согласилась она. – А я тоже летом не писала, зато вчера получилось стихотворение. Как я ему обрадовалась! Когда долго не пишешь, становится страшно, что это молчание навсегда и я больше ничего не напишу…

– Вот я тоже этого ужасно боюсь! – подхватила Марина. – И ведь нельзя себя заставить усилием воли. Вернее, заставить можно, но тогда получится плохой текст, лучше уж вообще не писать.

– Да, я прямо чувствую, как проваливаюсь в ледяную дыру ужаса, и настроение сразу портится, а потом раз – и приходит стихотворение. И это чудо, словно… – Надя замолчала, вглядываясь в пространство за фонтаном.

Чуть вдали, ближе к Тверскому бульвару, на одной из скамеек сидел Лялин. Поколебавшись несколько секунд, Надя пошла к нему.

– Надь, ты куда? – с плохо скрываемым разочарованием в голосе крикнул ей вслед Барсуков, но она не ответила.

Лялин заметил Надю примерно на полпути. В светлом сарафане, с распущенными волосами, отливавшими под солнцем золотом, с бутылкой пива в руке, светящейся под лучами, словно драгоценный кристалл, она напоминала царевну, вышедшую из сказки и перенесенную недобрыми силами в центр Москвы двадцать первого века.

– А почему вы босиком? – вместо приветствия спросил мастер, глядя на ее ступни, выглядывающие из-под светлой льняной юбки. – Мне, кстати, часто снятся кошмары, что я иду на какую-то важную конференцию, выхожу на сцену выступать и обнаруживаю себя босиком. А вы на самом деле…

– На самом деле это не так уж и страшно. Мы немного в фонтан забрались, вот и разулась. Да и асфальт приятный, теплый.

– А ведь еще не вечер, – заметил Андрей Мстиславович, глядя на бутылку в ее руке.

– Вы, я смотрю, тоже отмечаете, – быстро ответила она, глядя на его золотую фляжку в кожаном футляре под крокодила. – У вас там водка или коньяк?

– Ни то ни другое. Там мой фирменный коктейль. Сам делаю. Называется «Амбра».

– «Амбра»? Это ведь что-то с духами связанное?

– Я так сократил от амброзии. Чем-то похоже на арфу. Амбра-кадабра. Главное, не пить много. Хотите? Вы садитесь. Только стаканчика у меня нет.

– Хочу. – Надя села рядом и осторожно поднесла к губам золотое горлышко.

Напиток был крепким, обжигающим и в то же время приятно-терпким.

– Вкусно! – объявила она, возвращая фляжку. – А что в этой «Амбре»?

– О, этот секрет я унесу с собой в могилу. Шучу. Это текила, лаймовый сок, ликер и немного корицы.

Наде очень хотелось спросить, почему он пьет в одиночестве в этом сквере, но она не решалась. До них долетало ласковое журчание фонтана, а где-то совсем рядом посвистывала птица.

– Интересно, что за птица, – сказала она, – я в них совсем не разбираюсь, знаю утку, голубя, воробья, галку еще. А всех остальных называю скворушками, хотя это, наверное, не они. Может, это соловей?

– Нет, соловьи весной поют.

– Да, правда. А я никогда не слышала соловья.

– А к нам в дворик они прилетают. Из аудитории слышно. Ты, наверное, слышала, просто не знала, что это соловей.

– Вы мне покажете? Весной?

– Конечно, – ответил мастер и задумался. – Что у вас вообще хорошего?

– Я переехала. Только не знаю, хорошее это или плохое. В бабушкину квартиру, потому что она умерла.

Возможно, это было волшебным действием «Амбры», но совершенно неожиданно для себя Надя рассказала Андрею Мстиславовичу про похороны, переезд и ремонт. Мастер слушал не перебивая, лишь иногда отхлебывая из фляжки, перед тем предлагая выпить ей.

Когда она вернулась к своим Ильина, и Барсукова не было – они пошли за пивом к палатке возле метро.

– О чем говорили? Вы стихи, что ли, так долго обсуждали? – лукаво улыбнулась Марина.

– Не стихи. Просто пообщались. А вы почему не подошли?

– Побоялись вам помешать, – ответила Ася. – Вы такая красивая пара!

– Не придумывай.

Надя обернулась, чтобы еще раз посмотреть на Лялина. Лавочка, на которой они только что распивали «Амбру», была пуста.

10. Эволюция творчества

Осень стремительно разрасталась, наполняясь красками, словно природа готовилась не к временному умиранию, а новому расцвету. Несколько недель спустя после первого семинара, когда все по очереди читали свои стихи и делились последними новостями, промелькнули незаметно, и наконец наступил день, которого Надя ждала со страхом и нетерпением – ее обсуждение. За все лето она написала только одно стихотворение, которое и прочитала на первой творческой встрече. Но оно не вызвало оживленных откликов, да и ей самой, честно говоря, казалось каким-то вялым. Но ничего другого у нее не было. Вадим даже посоветовал ей по-хорошему потерять голову, чтобы дать эмоциональную свободу своим строкам.

– Чью голову потерять? – переспросил Лялин.

– Свою. А разве не понятно?

– Нет, не понятно. – Мастер улыбнулся. – А то она возьмет и мою голову потеряет…

От этих слов у Нади сердце застучало, словно колеса скорого поезда на стыках рельс, но виду она не подала, и сама себя успокоила: все это ей кажется. Но что удается укрыть от людей, невозможно спрятать в творчестве. В сентябре Эвтерпа, словно компенсируя поэтически бесплодное лето, не покидала ее ни на день. Наде приходилось записывать внезапно зазвучавшее стихотворение, где бы она ни была, на лекции, в метро или магазине – она останавливалась и доставала маленький блокнот. Однажды вдохновение настигло ее по дороге домой. Лил дождь, Надя торопилась – зонт, конечно, в тот день она не взяла. Почувствовав подступающие слова, Надя замедлила шаг, проверяя, быть может, она сумеет их запомнить и донести хотя бы до подъезда, чтобы там в укрытии записать эти строки. Но тут же, не доверяя памяти, остановилась, и, заслоняя буквы от льющейся с неба воды, начала выводить буквы. И в октябре новая подборка была готова. Обсуждение ее страшило, и не только из-за стихов. Наде стало казаться, что Андрей Мстиславович как-то иначе смотрит на нее во время семинаров. Причем когда она отвечала на его взгляд, мастер никогда не отводил глаза сразу. «Чтобы формулировать довольно тонкие вещи, необходимо точное слово. Душевное состояние, перенесенное на внешний предметный ряд – это художественная задача, для выполнения которой требуется определенный уровень, прежде всего владения языком. Помните, поэтическая самостоятельность идет рука об руку с точностью выражения. Но не стоит забывать о форме…» – говорил на одном из семинаров Лялин, и Надя слушала, глядя ему в глаза, и аудитория вместе с ней начинала уплывать в иное, счастливое измерение. Как бы она хотела говорить с ним на равных, путаясь в падежах и перевирая цитаты, употребляя неточные и неверные слова, и чтобы Андрею Мстиславовичу это казалось прекрасным. Сначала Надя пыталась себя убедить, что все это вздор, фантазия, чрезмерно разыгравшееся воображение, но однажды поймала себя на том, что ждет встречи с мастером. По средам ее сковывала хрустальная грусть, ведь в следующий раз она увидит его только во вторник. А однажды после семинара, когда Надя с подругами стояла на крыльце, Лялин, проходя мимо них, похлопал свою студентку по плечу:

– Уже покурили? – спросил он.

– Я не курю, – ответила Надя, вздрогнув, как от ожога.

– Да? А еще вы не поете, я помню. Ну, до следующего вторника.

И он шагнул с освещенного крыльца в осенние сумерки. Надя зачарованно смотрела ему вслед. Именно в этот момент явилась твердая уверенность: ей – не кажется. Но что делать дальше, было не понятно. Лялин снился Наде вот уже третью неделю, а она ни с кем не говорила о нем, даже с Мариной. Да и о чем говорить?

В какой момент женщина начинает видеть в человеке, которого знает не первый день, именно мужчину? Не коллегу, не учителя, не товарища… Когда, из-за чего зрение переключается, и тогда уже и сам человек, и весь мир становятся чем-то иным? Надя этого не знала. Когда она пыталась вспомнить с чего все началось, память предлагала картинку их первой встречи – взгляд, рукопожатие… В любовь с первого взгляда она не верила. Но другого начала у нее не было.

Когда Надя зашла в аудиторию, почти все уже собрались. Даже Ветров пришел, но сегодня они с Мариной сидели раздельно. Трудно было поверить, что вчерашние влюбленные расстались по-настоящему. Случилось это так. Аня и Поль решили устроить поэтический вечер на двоих, сыграв на контрасте своих стихов. Аня писала в стиле неоромантизма, так она сама о себе говорила. Она читала первой.

однажды случится тот самый вечер

написанный на роду

ты мне улыбнешься и я отвечу

и взгляда не отведу

пройдет лет десять в делах и планах

вот новый десяток взят

в привычных ссорах никто не ангел

в раздорах никто не свят

ты будешь первым в своих сомненьях

научишься укрощать

ты станешь молча искать прощенья

а я научусь прощать

и нам останется тьму сорочью

в стаканах мешать с вином

и будешь ты возвращаться ночью

а я мечтать об ином

и вот однажды подует ветер

в особенно темный год

другое счастье тебе ответит

и взгляда не отведет

когда же судьба обрывая звенья

раскрутит свою пращу

ни ты не станешь искать прощенья

ни я тебя не прощу

В то время как Поля смело можно было назвать традиционным лириком. Он начал свое выступление со стихотворения, которое Надя особенно любила.

Кошки – это совсем не то, что собаки:

Лучше читают они воздушные знаки…

Хозяйка квартиры вчера попросила доски.

Я достал из-за шкафа невиданные предметы:

Цветным обтянуты ситцем. Кладут их на два табурета,

Садятся: практично, удобно для переноски.

Значит, где-то гостей по-деревенски много.

Свадьба? Поминки? Проводы? Шум, тревога,

Курят на лестнице, не запирают двери, столы сдвигают…

Кот нарезает круги, себе не находит места.

Иду на балкон: ночь после дождя – невеста!

Только последние тучи над городом догорают.

Девятый этаж – видать Текстили, Кузьминки.

Оглядываюсь на кота и чувствую, что – поминки…

Что я здесь делаю, так далеко от дома?!

В квартире пустой, с чужим хрусталем, посудой…

Воздушные знаки куда-то летят отсюда.

Ходит и ходит кот со своей истомой.

После поэтического вечера все, как обычно, отмечали, но в этот раз особенно разошлись – чуть не спалили «Акростих», литературное кафе, где проходило много различных мероприятий. Кто-то разлил по столу 70-градусную хреновуху, изготовленную по личному рецепту Ларичева. Миша решил проверить, действительно ли она такая крепкая, как обещал Антон, и поджег. Стол вспыхнул. Все кинулись тушить огонь, а оторопевший бармен наблюдал за этим, не двигаясь с места. Очаг возгорания был ликвидирован стихами Дениса Новикова. Книга не пострадала, да и стол практически тоже. Потом Поль пытался подраться с Русланом, Антон звал всех на кладбище, а Миша начал отключаться прямо в метро. В итоге Марина его дотащила до дома и сдала на руки жене, которая супруга приняла и пригласила ее зайти. Оказалось, жена знала про их отношения с Мариной. И вот, пока Ветров храпел в соседней комнате, его женщины пили на кухне чай.

– Сначала мы обсуждали какую-то ерунду, чуть ли не погоду, – рассказывала Марина. – Потом она начала говорить про него гадости, что он со мной лишь развлекается, а завтра забудет, что ей меня жалко. Себя пусть пожалеет! Не верю я в благородные жесты бывших жен!

– Почему бывших? – спросила Надя.

– Потому что настоящие, когда узнают о любовнице, уходят или убивают!

– Кого убивают?

– Всех! Ненавижу его! – рыдала подруга. – И вообще плевать мне на него и на жену, пусть хоть завтра оба загнутся! Почему я должна страдать?

– Но ты же Мишу любишь. Иначе бросила бы тогда в метро, или в милицию сдала.

– Люблю, да. Я от этой любви себя узнавать перестала. Мне как будто одновременно хочется и жить и умереть…

Когда Надя села на место и достала распечатанную подборку, то заметила, что Андрей Мстиславович как-то особенно на нее посмотрел. Для обсуждения она выбрала оливковое вязаное платье, бордовые ботинки и серьги в виде голубых эмалевых рыбок. Ресницы накрасила любимой зеленой тушью, глаза подвела черным карандашом, губы оставила без помады. Но главным и в этот раз необычайно трудным оказался отбор стихотворений. Надя провела несколько дней в мучительных сомнениях, не решаясь добавить самые откровенные. Например, это:

А его борода лучше всякой другой бороды,

Потому что нежна, как пшеничное поле,

По которому я иду, и оно принимает мои следы,

И сухая былинка стынет в немом уколе.

Это вовсе не боль, это нежность земных полей,

Шелестит, проплывает в ласковом поцелуе,

Словно небо, которого нет светлей,

И оно мою жизнь незримо перелицует.

И я падаю в это поле, плыву на нём под дождём,

И зимую под снегом, и прорастаю весною.

Я трава, и лес, и дождь, и поле, и водоём,

На который падают поцелуи с яростью проливною.

И все же она его добавила – кто знает, что случится завтра и будет ли еще шанс показать мастеру свои стихи.

– Ну что, прекрасная поэтесса, вы готовы? – спросил Лялин.

От слов Андрея Мстиславовича сердце Нади забилось сильнее, но одновременно она насторожилась: не собирается ли он разнести подборку, этим комплиментом смягчая грядущий удар? У Нади сильнее, чем обычно, дрожали руки во время чтения. Ведь на самом деле все стихи она написала о нем и для него, и Наде казалось, она прямо сейчас, здесь, перед всеми признается своему мастеру в любви. И Лялин, и остальные – это понимают. У нее сбивалось дыхание и сердце стучало иначе, но она читала, читала как никогда.

Мой рай из яблок и пустых ветвей,

Из предосенней медности полей,

Где я стою с улыбкою блаженной.

Здесь так светло, что не добыть огня,

И на всю жизнь хватило бы и дня,

Одной улыбки вольной и наверной.

Мой яблочный непоправимый рай,

За что мне этот лес, осенний край,

Рябины вкус, наличники резные?

Вот дом. Не мой. Но я вхожу туда,

Пока ты даришь эти города,

Заморские, заречные, сквозные.

Вот пёс привычно машет мне хвостом,

А я последним яблонным листом

Встаю на цыпочки и наклоняюсь набок.

Прости меня, какой теперь я друг,

Жизнь выпала из ослабевших рук,

И вся земля в ковре из красных яблок.

Всё это так, что только б лечь ничком

На землю райским сорванным дичком

И жить без ветки радостно и смертно.

Я – дерево, я – осень, посмотри,

Мой рай в тебе, он у меня внутри

И жизнь глядит на нас немилосердно.

Потом, во время выступления оппонентов и других, говоривших о ее стихотворениях, Надя, словно в тумане, слышала фразы, врезавшиеся в ее память так, словно она голыми руками вытаскивала из костра раскаленные буквы: «это что-то новое, совсем на нее непохожее», «перед нами другой поэт, другая женщина», «любовь какой-то сверхъестественной силы», «потрясающий масштаб эмоций», «точно выверенные слова», «автор хотела сказать больше, но словно не смогла высказать все откровенно», «там сквозь призму чего-то личного преломляется общечеловеческое»…

Когда наконец заговорил Андрей Мстиславович, Надя уже ничего не боялась. Он начал свое выступление так: «В творчестве Надежды Милютиной произошла заметная перемена, что несколько удивительно – часто скачок авторского роста приходится примерно на третий курс, когда студент усваивает творческий опыт как своих сокурсников, так и мировой литературы, научается применять азы мастерства и составляет собственное представление о том, как нужно писать. В этой подборке я вижу потрясающий прорыв, живой лирический опыт, вроде бы ничем не обусловленный, и просто невероятное движение вперед. Могу сказать, что из всего семинара Надежда растет в профессиональном смысле быстрее всех…» Однако мастер, в отличие от других выступавших, не упустил ни одного недостатка, разобрав каждое стихотворение и указав на неточный или банальный образ, неверное слово или сбившуюся рифму. Но в целом, конечно, его отзыв был глубоко положительным. «Мне как руководителю семинара отрадно наблюдать совсем другой уровень мастерства, в этой подборке потрясающая эволюция творчества, отраженная в каждом стихотворении. Появилась иная внутренняя воля в стихах, заметно, что вы работаете над словом. Впрочем, так и должен поступать любой настоящий творец. Тексту обязательно нужно время, чтобы отлежаться, чтобы потом прочитать стихотворение так, будто бы его написал не ты. “Он думал: это охлажденье./ А это было мастерство”. Помните, чьи строки? Все будет хорошо, – сказал Лялин и внимательно посмотрел на Надю. – Работайте».

Когда ошеломленная неожиданным успехом Надежда благодарила выступавших сегодня, она заметила стопки книг на краю стола Лялина, на которые не обратила внимания в начале. Это была новая книга Андрея Мстиславовича «Серебряный век. От истоков до наших дней», и в конце семинара он подарил каждому по экземпляру. Наде как главной участнице сегодняшнего дня он вручил книгу первой. «На новые творческие высоты от всего сердца автора» – прочитала она крупный размашистый почерк на титульном листе.

11. День сырка

Отмечать Надино обсуждение поехали к Виноградову, вернее, продолжили отмечать там. Вначале они посидели в «Китайской забегаловке», потом переместились на бульвар, и когда заходили в метро, времени осталось только-только, чтобы без пересадки доехать до «Щукинской». В переходе, кроме них, никого не было. Это был любимый Надин подземный переход, длинный, проходящий под Пушкинской площадью, с множеством развилок и выходов. За годы учебы она изучила их все. Главный и привычный маршрут, ведущий к Литинституту: из стеклянных дверей прямо и чуть правее, на Большую Бронную или к «Макдональдсу», как обычно они говорили, чтобы сориентироваться. Это был первый «Макдональдс», открывшийся в России, именно тот, в который в девяностом году стояла многотысячная очередь. Повернув после стеклянных дверей направо, поднимались на другую сторону Тверской улицы, к зданию газеты «Известия». Налево шел длинный переход, из которого попадали к известному с советских времен месту встречи влюбленных – памятнику Пушкину. Далее, возле памятного знака жертвам теракта 2000 года – мемориальной стены с белой плитой и отлитым черным тюльпаном, переход раздваивался, выводя на Тверскую улицу на стороне Елисеевского магазина. Если же идти дальше, можно было подняться в город с другой стороны Тверской улицы, или же Тверского бульвара, рядом с рестораном «Армения» и музеем Коненкова. Когда Надя поднималась здесь, она вспоминала бабушку – именно с этой стороны бульвара она жила, когда приехала в Москву, в квартире Михоэлса, устроившись к нему домработницей. Надя пыталась представить: вот она смотрит на Страстной монастырь, потом переходит дорогу и идет в «Елисеевский» за продуктами. В очках, с синей тканевой сумкой, сшитой собственноручно… Стоп. Надя каждый раз представляла бабу Дашу такой, какой застала ее, сначала пожилой женщиной, потом совсем старушкой. А представлять нужно было худенькую девушку, моложе нее, со светлой косой. Как это несправедливо, что люди становятся старыми!

Вдоль стен перехода лепились разнообразные палатки и ларьки, в которых можно было найти что угодно, начиная от еды и сигарет и заканчивая одеждой и ювелирными изделиями. Этакий подземный вариант ГУМа для небогатых и студентов. Наде нравился один магазинчик, где продавались затейливые серебряные украшения, они с Мариной часто заходили туда, в основном – поглазеть на витрины с блестящим изобилием. Иногда кто-то из них покупал серебристую безделушку, особенно если продавец предлагал хорошую скидку. Те сережки в виде голубых рыбок, которые она надевала на свое обсуждение – серебро с эмалью, Надя купила именно здесь.

На станции по причине позднего часа никого не было, в том числе и рядом с турникетами, так что Надя с друзьями прошли бесплатно. Однако внизу на платформе стояли в ожидании поезда редкие пассажиры. В вагоне Ильин с Виноградовым повисли на поручнях, словно на перекладине турника, а Ларичев пошел по вагону, протянув шляпу и читая стихи, в надежде собрать с немногочисленных пассажиров немного денег, но ему это не удалось. Марина сидела рядом с Асей, отпивая пиво из ее бутылки. Миша с ними не поехал.

На лестничной площадке возле квартиры Руслана их ожидал сюрприз: Поль, исчезнувший в разгар праздника на бульваре, сидел на ступеньках с белокурой девушкой, замотанной в шарф так, что было непонятно, как она дышит.

– Виноградов! – радостно воскликнул он, вскакивая. – А я уж отчаялся, думал, ты не придешь! Знакомьтесь, это Маша. И у нас есть бутылка водки!

– Это прекрасно! – одобрил Руслан, доставая из кармана ключи. – А вот ты, Антон, у тебя есть с собой водка?

– Так она у Ильина, мы ж купили.

– Я б в морду Антону дал только за то, что водку с собою не носит! – продекламировал Вадим и убедительно звякнул бутылками в пакете.

– Тсс! – шикнул на него Руслан. – Сейчас соседи милицию вызовут.

– Сижу за решеткой в темнице сухой, – зашептал Антон. – Вскормленный и даже почти не бухой!

– А твои соседи могли бы уже и привыкнуть, – заметил Вадим, когда они зашли в квартиру. – У тебя здесь постоянно день сырка.

– Может, сурка?

– Сырка. Мне так больше нравится. Хотя суть одна, все одно и то же. Сырки вот плавленые – они совсем одинаковые. «Дружба» там, или «Волна», неважно – снимешь обертку, а там такой же белый кирпичик. Как новый день утром.

– Ну почему же одно? В прошлый раз, например, Ларичев разбил унитаз, когда напился и блевал. А сегодня ничего не разбил.

– Пока не разбил, – предупредил Антон.

Когда раскладывали бутылки и продукты в холодильник, девушка Поля, обнаружив почти полный пакет кефира, вызвалась напечь супервкусных кефирных блинов по семейному рецепту. И действительно, блины получились отменные, толстые, ноздреватые, в меру сладкие и с превосходной кислинкой.

С Машей Поль познакомился возле ГИТИСа, рядом с которым остановился покурить, заинтересовавшись, чем закончится сценка, разыгрываемая несколькими студентами. В ней было что-то про матрас, шкаф, обманутого мужа и музу, вылетающую в окно. Музу представляла Маша, живая блондинка с маленьким курносым носиком. Возможно, именно из-за него Поль и влюбился. Все его избранницы обладали какой-то неправильной чертой внешности: несимметричные брови, родинка на лице, прядь волос, отбившаяся от остальных и образующая смешной чубчик. Наде всегда было интересно, как выглядит его жена, но Поль не хотел о ней говорить и фото тем более отказывался показать. Детей у них не было. Надя почему-то была уверена, что жена Аполлона имеет абсолютно правильную внешность, без каких-либо изъянов.

– Руслан, а почему у тебя утюг стоит на кухонном столе? – спросила Ася, освобождая стол от грязной посуды, пепельниц, книг и исписанных листочков.

– Понятия не имею. Вероятно, кто-то из моих гостей здесь гладил. А может, еще как-то использовал, для каких-нибудь извращений.

– Кстати, об извращениях! – оживился Ларичев. – Я недавно решил зайти в секс-шоп. Захожу, кругом пыль, сидит за прилавком бабушка лет пятидесяти. И я решил сдуть пыль с бабищи. Говорю: «Девушка, а у вас маски есть?» «Нет», – отвечает.

– «И не бывает? – не успокаиваюсь я. Как же без масок-то?» «Не бывает», – говорит она. Ну я пошел по магазину, потом смотрю, на стене – там как раз маски. Я радостно воплю: «Так вот же они!» «А мне послышалось – каски», – сказала бабища.

Еще я избавился от своего рояля, теперь напротив дивана хочу поставить зеркало – не для секса, а так, сам еще не знаю для чего.

– Зеркало, конечно, антикварное? – спросил Руслан.

– Почему антикварное?

– Потому что ты буржуй, живешь в центре и в институт пешком ходишь.

– Иногда я езжу на метро. Мне на работе курьерский проездной выдали, могу ни в чем себе не отказывать.

– А я на днях заехала в библиотеку и там встретила Сигурда, – начала рассказывать Марина.

Так звали их старосту – со стороны бабушки он был шведом и свое имя получил в честь героя «Песни о Нибелунгах». Сигурд Долгополов учился на семинаре поэзии и писал довольно неплохие стихи. Все запомнили, как он сдавал экзамен по античной литературе. Вообще курс истории древних цивилизаций, или ИДЦ, который вели два преподавателя: Ирина Кирпичева и Евгений Волков, запоминали все студенты. Сдавать этот экзамен по пять или даже десять раз считалось нормальным – и, к сожалению, многие отсеивались на первом курсе, так и не одолев этот рубеж. Конспектировать «Илиаду» или «Одиссею», писать курсовые работы с дурацкими, как казалось тогда, правилами оформления никому не нравилось. Надя помнила, что сама несколько раз переписывала работу из-за неправильно оформленных сносок. Хуже была только латынь, бесконечные спряжения глаголов и огромный список пословиц, которые нужно было знать наизусть – у Нади до сих пор от зубов отлетали: Memento mori, Amor tussisque non celantur, Dum spiro, spero, и, конечно же, общеизвестная In vino verĭtas[1]. Надина однокурсница Таня Лаврищева должна была родить в конце первого курса. И она очень боялась, что не успеет сдать экзамен по ИДЦ до родов, однако ей повезло. Когда они с однокурсниками приезжали к Тане в роддом поздравлять с сыном, нянечки спрашивали: «Она что у вас, на стройке подрабатывает? Или в зоопарке?» Оказалось, бедная Таня во время родов кричала: «Кирпичи!» и «Волки!»

Сигурда же Ирина Леонидовна сразу полюбила – еще бы, его звали так же, как героя ее любимого эпоса. Однако на экзамене Долгополову досталось так же, как и остальным, к тому же в билете ему попался «Эпос о Гильгамеше», который он не успел прочитать. Отвечал Сигурд почти сорок минут, и когда уже отчаялся и смирился с пересдачей, Кирпичева задала свой последний вопрос: «А что вы, Сигурд, можете сказать о Гильгамеше?» «Он был буен», – обреченно произнес Долгополов и замолчал. Однако, когда открыл свою зачетку, обнаружил там «отлично».

– Так вот, – продолжила Марина, – я в библиотеке встретила Сигурда. Стою, роюсь в рюкзаке, и у меня выпадает ошейник. А мне потом в зоомагазин надо было заехать, Дактилю ошейник купить. Ну я и взяла с собой старый, чтобы с размером не промахнуться. Видели бы вы глаза Долгополова: «Ты что, ошейник с собой носишь?»

– А у меня тоже есть история про ошейник! – вспомнила Ася. – Я когда летом подрабатывала секретарем в редакции, заказала себе в интернет-магазине ошейник с шипами и заклепками. В назначенный час в редакции «Литературной кометы» появился юноша бледный со взором горящим, в длинном плаще с кровавым подбоем, с татуировками и пирсингом, все как положено. Небрежно позвякивая цепями, зашел в приемную главного редактора, достал маленький пакетик и с достоинством продекламировал: «Садо-мазо ошейник».

– Что сказал твой шеф?

– Он очень заинтересовался, все спрашивал, зачем он мне.

– И как ты ответила?

– Это для фотосессии.

– А что, их главред ничего, симпатичный, – сказала Надя. – Я туда на втором курсе стихи относила, но меня не напечатали.

– А кстати, зачем тебе на самом деле ошейник? – спросил у Аси Вадим.

– Для секса, конечно. Короче, я утюг пойду отнесу в комнату. Еще и шнур намотан! Он, наверное, ощущает себя как чмо – мало того, что у него всего одна подошва, так еще и эта хрень вокруг намотана. И стоит он на кухонном столе, как мудак.

Когда Ася вернулась Антон рассказал ей, что встретил на бульваре Макса.

– Он тебе тоже рассказывал, как со мной трахался?

– Нет, хотя да… Но больше призывал читать твои стихи в интернете. Показал распечатку, читал и приговаривал: «Это же все про меня, вы посмотрите, в каждом стихотворении – про меня». Говорил, что ты его любишь.

– Вовсе нет. Он козел и я его не люблю. У меня сейчас новый молодой человек. Панк, мы познакомились на Арбате, он там играет. Я пытаюсь отучить его от пьянки.

– И как, получается?

– Не очень.

– А как отучаешь?

– Плачу и ухожу от него.

– И не отучишь. А почему ты без него?

– Так он тут бухать, что ли, будет! Нет, мы в выходные поедем ко мне на дачу, и никакой пьянки.

– А зачем тогда ехать?

Ужин получился отменным – блины, жареная курица и картошка. В холодильнике нашелся кочан зеленого салата и сыр. В какой-то момент разговор зашел о стихах Кизикова. Ася говорила, что у него неплохие стихи, остальные с ней не соглашались.

– Да ты пойми, – убеждал ее Руслан, – даже Фолкнер говорил, творца можно оценивать по масштабу его неудач. Но поверь, это не тот случай! В конце концов, хороший человек не обязательно хороший поэт…

В это время на кухне появился Поль:

– Извините, что прерываю вашу филологическую дискуссию, но там, кажется, Марина пилит себе вены. Ну или она сошла с ума и стрижет ногти, а сейчас вроде бы не время…

Но Марина не стригла ногти. Когда все вбежали в комнату, она сидела, словно Beata Beatrix, сошедшая с полотна Данте Габриэля Россетти, только вместо цветка, принесенного красной птицей, в ее ладонях лежали маникюрные ножницы.

– Ты что делаешь! Покажи! – налетела на нее Надя.

Но оказалось, ничего серьезного. Ножницы были не очень острыми, и никаких серьезных повреждений она нанести себе не успела – да и не собиралась, как потом сказала.

– Мне просто нужна боль, физическая боль, чтобы перестать чувствовать ту. Ну вы же понимаете! Я не могу, мне больно, – заплакала она, – не могу без него. Если я уйду – будет хуже. Если останусь – совсем невозможно. А отступать некуда. Я зашла слишком далеко и не знаю, что мне делать. Я видела, чуяла это. Но не послушала себя, и теперь мне ужасно, но я же сама согласилась на него! А сейчас все как в этой дурацкой сказке про русалочку. И ему все равно, что чувствует тот, кто рядом…

– Да вовсе и не все равно, – утешал ее Поль. – Вчера говорил с Мишей, он страшно переживает. Ты ложись, поспи.

Пока Надя заматывала Марине запястья бинтом, Виноградов разобрал диван. Марина легла, и он укрыл ее пледом и даже заботливо подоткнул со всех сторон.

– Ой, Марин, а что у тебя ноги такие холодные? – не удержался и захихикал он.

– Потому что раньше это был хвостик и я была русалочкой и плавала в море глубоко-глубоко… – горестно ответила она.

– А нос почему холодный? – спросил Руслан, дотронувшись до ее лица. – Вместо носа у тебя хобот, что ли, был? Ты что, кальмаром была? – громко захохотал он.

– Виноградов! Ты можешь проявить хоть чуточку такта! – возмутилась Надя.

– Да я максимально тактичный!

– Ты максимально токсичный!

– Да, я такой! Ну ладно, Марин, ну не плачь, я же не со зла!

– Да я не из-за тебя вовсе. – Марина вытерла слезы и глубоко вздохнула. – А если я тут засну, как остальные поместятся?

– Разберемся, не волнуйся.

– Нет, я могу лечь на раскладушку, – продолжила она.

– Ну уж нет, – заявил Поль, – Марина будет спать на диване!

– Однажды мы спали втроем на раскладушке, причем двое из нас трахались, – вспомнил Антон. – Главное, чтобы девочкам было удобно.

– Так, идите уже отсюда! – замахала руками Надя. – Пусть человек заснет.

– Я хочу водки, – попросила Марина.

– И принесите Марине водку.

Она погладила подругу по голове:

– Не плачь. Ты потрясающий поэт.

Через какое-то время Марина заснула, и Надя вернулась на кухню.

Спать ложились уже под утро. На разобранном диване вместе с Мариной устроились Надя и Ася. Антон повалился на раскладушку, Поль с Машей заняли кровать Руслана. Он же, кинув на пол одеяло где-то между диваном и раскладушкой, лег и сразу же отключился.

Надя перед тем, как забраться в постель, достала из рюкзака книгу Лялина. Она хотела перечитать надпись, но потом передумала, погладила зеленую обложку и положила книгу обратно в рюкзак. Улыбаясь, она осторожно легла и укрылась одеялом. Сомнений не было.

12. Учителя и ученики

Это внезапное счастье, которое, возможно, существовало лишь в ее голове, расцветило мир новыми красками, и такой палитры Надя еще не встречала. Первые осенние заморозки походили на весеннюю оттепель, небо даже в самую пасмурную погоду казалось синим и высоким, а пролетающее над Литинститутским двориком – о, оно раскачивалось, как на качелях, приближаясь к земле так близко, словно хотело забрать Надю и унести в стремительную и необъятную ультрамариновую даль… Да что там небо, весь мир словно обрел крылья и готов был нести ее, куда Надя прикажет. Больше она не сомневалась. Что-то огромное и неизбывное стало частью ее. Неодолимое и выходящее за границы всего, что она знала раньше. Надю немного пугало ощущение неизбежности грядущего, словно они уже были любовниками, но по какой-то досадной нелепости сейчас вынуждены сделать перерыв в отношениях, притворяясь преподавателем и студенткой. Предчувствие чего-то большего, словно она стоит на берегу и видит, как с моря идет цунами, а она улыбается и протягивает руки навстречу этой бездне. Именно так Надя улыбалась, когда встречала Андрея Мстиславовича в коридоре Литинститута или во дворике, или даже только заслышав его голос из-за дверей аудитории. Семинары превратились в блаженство – сидеть несколько часов рядом с ним, смотреть на него, слушать его голос. Говорить с мастером, спорить, или непринужденно перекинуться парой фраз на крыльце, и обменяться особыми, понятными лишь двоим взглядами при прощании…

– Ты что, влюбилась? У тебя вид такой счастливый… – как-то спросила ее Марина.

Несколько часов назад Надя столкнулась с Лялиным во дворике. И теперь, спускаясь по лестнице, она невольно задержалась напротив большого зеркала. Можно было подумать, что над ее лицом кропотливо и изрядно потрудился невидимый мастер фотошопа: добавил эффект светящихся глаз, румянец, причудливо изогнул и затенил брови, высветлил контуры так, что кожа казалась подсвеченной изнутри, волосы словно сами собой завились и легли на плечах золотыми волнами, губы он раскрасил в цвет лесной ягоды, но главное, фотомастер нарисовал ей улыбку, которую Надино лицо еще не знало. Никогда еще она не видела себя такой.

– Влюбилась! – ответила она и, подпрыгнув, села на подоконник.

– Только не говори, что в Лялина!

– Хорошо. Не скажу, – хитро улыбнувшись, ответила Надя и достала из сумки дневники Достоевского. – Вот смотри, по большому счету все дневники или письма писателей о трех-четырех темах: где взять денег, любовь роковая, политика и болезни. А ведь если подумать, всю жизнь человека можно свести лишь к этому…

– Надя, сейчас же прекрати! Рассказывай, что у тебя с Лялиным! Ну ты вообще! А когда?

– Да никогда! Что ты орешь на весь институт? Давай тогда уж напишем текст и повесим на доске объявлений!

– В стихах?

– В прозе! Пойдем на улицу.

На асфальте возле крыльца лежали желтые листья. Надя и Марина пошли по одной из дорожек к Герцену, окруженному клумбами и невысоким кустарником, листья которого осенью становились оранжево-красными. Рядом с бронзовой фигурой революционера и писателя Надя подняла голову: Александр Иванович напряженно всматривался вдаль, прижимая к сердцу гранки газеты «Колокол». За его спиной уже отчетливо просматривался фасад – летом его заслоняла обильная листва.

– Сын сердца, – вполголоса произнесла Надя.

– Что ты говоришь? – не расслышала Марина.

– Говорю, сын сердца. Ему фамилию тоже ведь отец придумал из-за любви.

– Лучше бы из-за любви свою дал, – проворчала Марина.

Она продолжала переживать из-за разрыва с Ветровым, и в каждом сюжете или стихотворении о любви видела напоминание о своей трагедии. Вообще в последнее время любые разговоры на любовную тему у нее вызывали раздражение. Правда, после того, как Надя рассказала о своем новом чувстве, Марина даже подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши:

– А, я так и знала! А почему мне не сказала, скрытница? Слушай, ну Лялин прекрасный! Я бы тоже в него влюбилась, если бы не сама знаешь кто.

– Я тебе влюблюсь! Да что говорить, говорить-то еще особо не о чем.

– Конечно, не о чем, вы когда переглядываетесь, с вас можно картину писать: «Влюбленные. Двадцать первый век».

– Да ну тебя! Не знаю, что дальше будет. Да и как будто все равно!

– А тебя не смущает, что он твой учитель?

– А почему меня это должно смущать? Научит чему-нибудь новому… – Надя расхохоталась. – Или я его. Знаешь, когда с ним говорю, разницы между нами совсем не чувствую. Хотя умом понимаю – он гораздо умнее и старше, и все эти его работы и степени. А вот стоим рядом – словно вообще ничего нет.

– Только так и может быть, – сказала Марина и погрустнела.

– А кстати об учителях, – Надя решила отвлечь подругу от невеселых мыслей, – поможешь мне выбрать стихи на вечер?

Поэтический вечер «Учителя и ученики» был запланирован на ближайшую пятницу – на нем выступали со своими произведениями преподаватели семинаров поэзии и их студенты.

Пятничным вечером в большом зале аудитории номер три, где проходили научные конференции, а на сцене показывал свои спектакли студенческий театр, все места были заняты. За дверями этой аудитории находился зал с колоннами, парадными люстрами и барельефами классиков, которые здесь же когда-то выступали: Блок, Маяковский, Есенин…

Садясь поближе к сцене, Надя высматривала Лялина, но пока его не было видно. Вступительную речь произнес Весин. Ректор говорил о том, что, несмотря на мелкий быт, окружающий каждого, есть еще высокое удовольствие поэзии, а Москва действительно город поэтов, и многие живут этой профессией, которая никогда не умрет, пока бьется русское сердце. Он же представил мастеров поэтических семинаров, прочитавших свои стихи. Затем выступили их ученики. И даже Лялин прочитал два стихотворения. «Сегодня почему-то ужасно хочется быть молодым, и хоть я давно не пишу, вспомню несколько стихов из первого сборника», – сказал он. Надя лучше запомнила то, которое он читал первым.

Когда грустишь, бульварами пройди ты.

Снег на ветвях и пар над мостовой,

Под ношею дрожат кариатиды.

И стынет возле будки постовой.

А ты идешь, как будто посторонний,

Затерян в замерзающей толпе.

Ты одинок. И только маскароны

Сквозь камень улыбаются тебе…

Ее немного удивило, хотя скорее обрадовало, одиночество этих стихотворений, ведь если мастер выбрал стихи не о страсти, ей можно надеяться, что сейчас в жизни Андрея Мстиславовича нет другой женщины…

Семинар Лялина представляли три человека: Надя, Вадим и Ася. Они, как и все, прочитали по одному стихотворению – слишком много было выступающих.

Ильин читал свое новое стихотворение.

Жизнь будет легка-легка,

только с трещиной посередине,

вроде первого на реке ледка, —

ненадёжна отныне.

Но срастается перелом

и вправляется ноющий вывих,

не тому ли вода подо льдом

учит нетерпеливых?

На Волхонке снежок, на Стромынке.

Пусть зима промелькнёт, недолга,

нам показывая картинки

цвета низкого потолка.

Из кафешного тёплого зальца

выйти как-нибудь ввечеру,

жизнь легко выпуская из пальцев,

словно пёрышко на ветру.

Ася тоже взяла одно из последних стихотворений:

Дерево

У этого дерева необъятный обхват ствола:

Улитка шла четырнадцать суток и всё же не обошла.

У этого храма четыреста шрамов в неровной коре:

Булавки, монеты, вросшие в кожу, будто жуки в янтаре.

Под этим вязом всегда начало июня и ветерок,

Он любит стоять у дорог, звать путников на порог.

И каждого выслушать и пожалеть готов,

На это ему сорок тысяч раскрытых листов.

Хоть всякий рубит его в угоду лодке или костру,

А всё же дерево остаётся нетронутым поутру.

Надя же выбрала посвященное бабушке.

«Бабушка, ты плохо качаешь, я никак не засну…» —

Говорила тебе ночами и опускалась в волну,

В пустоту блаженную, где светло.

На далёком облаке молоко

Пролилось на скатерть, зажёгся газ.

Стол, машинка швейная, тёплый седой палас

Горсткой праха стали в твоей руке.

Твоя жизнь плыла по судьбе-реке,

На прощание мельница крылом не успела махнуть,

Новые господа указали путь.

И в деревне, где нет ни добра, ни зла,

И в Москве, что накрыла, вынесла, не спасла,

Старый стол, платок на краю стола

Да монетки, что на чёрный день берегла.

Он не шёл к тебе, и река текла…

Дни твои качаются вдалеке,

Твои бусы стеклянные ныне в моей руке.

Закрываю глаза и захожу в волну:

«Бабушка, ты хорошо качаешь,

Я никогда не засну».

Вечер, хоть и затянулся по времени, но прошел быстро, словно спектакль, в антракте которого зритель расстраивается из-за того, что нужно отрываться от действия и выходить из зала. Когда после завершения вечера выступающие и слушатели рассыпались по аудитории, Андрей Мстиславович, проходя мимо Нади, сказал: «Поднимайтесь потом на кафедру, отметим». Наде понадобилась вся ее сила воли, чтобы спрятать отчаянное ликование. Улыбаясь, она спустилась «к Сартру», где на окне обнаружила пьяных в дым Виноградова и Ларичева.

– О! Наша Надежда! – обрадовался Антон. – Хороший стих прочитала. У тебя вообще классные стихи. Хочешь коньяка?

– Давай! Что вы тут рассказываете?

– Пытаемся восстановить события прошлых выходных. Я вспоминал, как Виноградов бродил по электричке в поисках туалета, но безуспешно.

– А что ты делал в электричке? – спросила Надя.

– Не знаю. Последнее, что помню, как перелезал через ограду Ваганьковского кладбища. А потом я где-то потерял перчатки и сломал очки.

– Прекрасно! До дома-то хоть добрался?

– До какого-то добрался…

– А вот скажи нам, Надя, как твоим старшим товарищам, – разулыбавшись после очередного коньячного глотка, сказал Антон. – А правда, что ты любишь Лялина?

– А что, нельзя? – с вызовом спросила Надя. – И вообще вы почему такое спрашиваете?

– А ты еще не знаешь? – захихикал Ларичев. – Анохина с Ветровым помирились!

– Что? Вот болтушка!

Надя больше делала вид, что злится, чем сердилась на самом деле. Ни о ком сейчас ей не хотелось поговорить так, как о Лялине. Когда она произносила его имя или рассказывала какие-то моменты о недавних встречах, казалось, это снова происходит с ней, во всяком случае, чувства во время рассказа были почти такими же, как и в реальной жизни. А что может быть слаще, чем пережить еще раз желанную встречу. Поэтому Надя была рада, что есть с кем поговорить об Андрее Мстиславовиче, кроме Марины.

– Блин, это же тайна! – вспомнил Виноградов. – Ну слушай, мы все напились…

– Да вы все время «напились»! – буркнула Надя.

В это время из-за двери мужского туалета молча вышел мрачный Барсуков.

– Ладно, я тут с вами сейчас все проболтаю, – опомнилась она. – Вы наверх идете?

– Конечно, идем! Вот сейчас допьем и поднимемся.

– Тогда встретимся там.

Когда Надя поднялась на кафедру мастерства, там царила обычная суматоха, которая бывает в начале всех подобных празднеств, будь то Новый год, чей-нибудь день рождения или защита дипломов. «А мне никто не налил», «передайте бутылку», «капните коньячку», «кто-нибудь откроет шампанское», «у всех налито», – эти фразы наполняли комнату, отделяясь от общего шума, словно веселые птицы. Стихия праздника находилась в самом разгаре, шумное веселье плескалось в разные стороны, словно пена от только что разлитого шампанского. Надя не заметила, как опьянела, она беспечно и с удовольствием поднимала свою рюмку на каждом тосте. Казалось, и студенты, и преподаватели находятся в каком-то удивительном общем кружении, кто-то приходил, кто-то выходил поболтать или покурить и потом возвращался, ребята бегали за добавочной порцией спиртного, и все это казалось Наде похожим на невероятный совместный танец. Люди и вещи вертелись вокруг нее, она плыла в ласковых волнах этого водоворота, и только Барсуков угрюмо сидел в углу и накидывал стопку за стопкой. Когда Надя в очередной раз проходила мимо, Толик внезапно встал и, покачнувшись, преградил ей дорогу. «Толь, тебе, по-моему, хватит», – заметила она, пытаясь обойти внезапное препятствие. «Нет, – сквозь зубы сказал он и схватил ее за руку. – Нет, не надо», – снова повторил он, просяще заглядывая ей в лицо. «Отстань!» – разозлилась она, выдергивая руку. И тут же рядом с ней появился Лялин. «Молодой человек…» – начал он, но Барсуков, тут же отпустив Надю, крикнул: «Нет! Не надо!» – и выскочил за дверь. «Напился», – развела руками Надя. Ей даже стало жаль Толика, но лишь на несколько секунд. Вокруг продолжали звучать тосты, Андрей Мстиславович рассказывал ей о своей первой книге, и темнота Литинститутского дворика, глядящая в окна, улыбалась, наблюдая за ними.

Утром Надя открыла глаза и, повернувшись на бок, увидела, что рядом никого нет. «Куда он ушел так рано?» – мысли после вчерашнего выпитого тяжело вращались в голове, словно давно не используемый механизм. Она снова закрыла глаза. Надя была безнадежно счастлива, и даже похмельное изнеможение не могло этому помешать.

13. С новым словом

И все же прошлую ночь Надя провела одна. Вчерашний вечер совершенно вскружил ей голову. Она подолгу говорила с Лялиным, мастер сам подходил к ней, и каждый раз разговор становился длиннее. Они как будто перестали замечать других людей. Надя почти не помнила, как возвращалась домой, и потому утром проснулась в полной уверенности, что и ночь они провели вместе. Разве могут разлучаться влюбленные? Вчерашний вечер должен был завершиться именно так. И лишь из-за досадной оплошности зазевавшейся вселенной прошлую ночь Надя и Лялин провели раздельно. Ведь об этом говорили кончики пальцев, успевающие погладить друг друга, передавая стаканчик, или взгляды, выдающие жажду взаимного обладания, встречающиеся случайно, но чаще намеренно.

Незаметно Андрей Мстиславович становился для Нади родным человеком, самым близким, и эта близость не нуждалась в каких-либо подтверждениях. Ей так хотелось жить, что сон казался досадным недоразумением, из-за которого приходилось отвлекаться от реального мира, полного упоительной сладости и силы. Надя просыпалась в пять утра и писала стихи – слова будто сами собой складывались в строки невиданной раньше силы, и все, кому она показывала свои новые стихотворения, подтверждали это.

Однажды, решившись немного отвлечься от любовной горячки, она зашла в «Библио-Глобус» на Мясницкой. Проходя мимо отдела «Литературоведение и критика», Надя завернула туда, чтобы посмотреть, нет ли здесь чего-нибудь интересного. Приблизившись к полкам, она подняла голову и заметила знакомый зеленый цвет книжного корешка, с которого на нее смотрело имя: Андрей Лялин. Сердце забилось, словно птица, внезапно влетевшая в комнату и теперь тщетно пытающаяся одолеть стеклянную преграду окна.

Эта осень казалась началом новой удивительной и счастливой жизни. Надя впервые жила одна, но она не ощущала себя одинокой, наоборот. Время проходило в институте или в гостях у друзей, или Надя звала их к себе, чтобы разделить с ними еще одну бессонную ночь, рассуждая о природе творчества или споря из-за какой-то строчки или произведения. Чувство бесконечной свободы одновременно с любовной горячкой, словно два крыла, подняли ее и унесли в иную надмирную реальность, где каждый день был счастливым.

Ноябрьским вечером, когда небо казалось необычайно просторным, Надя, Ася и Вадим стояли возле крыльца, ожидая начала семинара. Они говорили о работе. Хотя лето было еще далеко, а до окончания учебы Надя устраиваться куда-то не планировала, если только подхватить необременительную подработку. Однако она уже начала присматриваться к вакансиям.

– Пойдем со мной в Суриковку, – в который раз предложила ей Ася.

– Обнаженка небось, – поморщилась Надя. – Ни за что!

– Ну почему сразу обнаженка, можно и без. Обнаженка дороже.

– А слушай, сколько платят? Если без?

– Евро за урок.

– А сколько урок?

– Урок сорок пять минут.

– Хочешь шесть уроков бери, хочешь восемь.

– Да? Это же надо сидеть, не двигаться… – задумалась Надя.

– Подумаешь, не двигаться. Меня тут позвали – предложили должность сотрудницы музея. В Кусково. Полный рабочий день. «Работа такая творческая, а ты человек с вдохновением!» Надо и экскурсии водить, и историю музея писать, и еще кучу всего. Я спрашиваю: «А сколько платят?» «Ну тысячи две с половиной мы вам дадим». Ага, как же, разбежались. Нафиг такое. И еще ездить к ним на маршрутке пятьдесят рублей – на двадцать три рабочих дня, вычесть из зарплаты – ничего не останется. Лучше уж в Суриковку ходить! А там посмотрим.

– Надя, давай лучше к нам! – предложил Вадим.

– Тиражи охранять?

– Ну зачем охранять, тут я сам справлюсь.

Ильин недавно устроился работать ночным сторожем в редакцию газеты «Новый человек».

– А что, у вас места есть?

– Пока нет, но мне обещали, будут.

– Обещать – не значит жениться! – засмеялась Ася. – О, глядите, наш Лялин.

Надя повернула голову. Андрей Мстиславович, уже заметив их, шел к крыльцу, и каждому было понятно, что мастер сегодня в превосходном настроении. Лялин был из тех людей, чей душевный настрой собеседник замечал еще до начала разговора. Тем не менее, даже в крайней степени раздражения, или будучи чем-то глубоко расстроенным, он не переносил свое состояние на работу. Когда высказывал недовольство, к примеру, по поводу откровенно плохого стихотворения, или поведения студента, то никогда не переходил на личности, и каждому было понятно: Лялин недоволен не человеком, а сложившейся ситуацией.

Он был одет по погоде, теплая пора миновала, и теперь мрачно-холодный ноябрь предвещал скорое наступление зимы. Наде очень нравились его коричневая куртка из мягкой замшевой ткани и сине-зеленая кепка, которую ей до смерти хотелось примерить. Однажды, когда Андрей Мстиславович вышел, и кепка осталась лежать на краю стола без присмотра, Наде пришла в голову мысль похитить головной убор, тем более, в аудитории кроме нее почти никого не было. Разумеется, не навсегда, она бы только спустилась к «Сартру» и там перед большим зеркалом насладилась своим отражением. К тому же было интересно, как на такую шалость отреагирует Лялин. Но потом Надя все же решила – это глупо, и кепка осталась лежать на месте.

– Ну что, как обстановка? – весело подмигнул мастер.

– Я волнуюсь! – ответила Ася. – Вдруг меня будут все ругать?

Сегодня был день ее обсуждения.

– Это нормально. Если бы вы не волновались, можно было бы вас прямо сейчас и отчислить. Поэт, которого не волнует судьба своих произведений, или он считает, что они безупречны – это вообще не поэт. Хорошо, постепенно поднимайтесь, скоро начнем.

Стихи Ася Белозерова писала яркие, Наде ее тексты казались похожими на картинку калейдоскопа. Особенно ей нравилось это:

Какое холодное место!

Тапки-колодки, пролёты-колодцы,

прямые углы однотипных конструкций,

трамвайные рельсы ведут никуда.

Вода

не уходит, как ни старайся.

И пошлая маска ярмарки на центральной площади.

Посмотри на это иначе:

оранжевая простыня листьев,

татуировки граффити,

трубы ванильного табака

и поверх всего —

голубые глаза костёла.

И – тепло за пазухой сквера.

Надрывная лирика – так Вадим охарактеризовал ее подборку на первом курсе, и нельзя сказать, что с течением времени Ася изменила главной смыслообразующей силе своего творчества. К последнему курсу она, перепробовав и хорошо овладев всеми возможными стихотворными формами, остановилась на свободном стихе, не желая оставаться в рамках традиционной поэзии. Стихийное образное мышление и стремление сказать обо всем по-своему, в начале учебы приводящие Асю к бессмысленному нагромождению слов и поэтическим неудачам, теперь стали надежной основой стиха. Она научилась создавать единое композиционное пространство, где образность выражения поддерживала, а не мешала смысловому восприятию.

«Успешно формирующееся мастерство» – так Лялин охарактеризовал достижения Аси в этой подборке, особенно выделив стихотворение «Предел»:

Всё, к чему он прикасается, становится любовью,

Берёт кусок хлеба, и тот превращается в любовь,

Берёт пригоршню орехов, и они оборачиваются любовью,

Поэтому он давно ничего не ел.

Но если ты хочешь забрать его сердце – у него нет сердца,

Но если ты хочешь остаться в его сердце – у него нет сердца,

Потому что сердце – это граница, а любовь не знает границ.

Маме кожа становится велика, идёт складками,

Маме сердце становится велико, выпрыгивает из груди,

Лодочка-колыбель, приходи ко мне, приходи.

Мама уменьшается в мире растущем, как будто сын

Выторговывает себе секунды или часы,

И он всегда обнимает её, как воздух, ласков или горяч,

Но не приходит, потому что встреча – это граница,

А любовь не знает границ.

Но Лялин не оставил незамеченными недостатки, посетовав на то, что Белозерова допускает небрежность и недоработки там, где вполне могла бы совладать с текстом и примеры других стихотворений это подтверждают. Мнения выступавших однокурсников, как это часто бывало на Асиных обсуждениях, разделились. Кто-то склонялся к тому, что ей в стихах следует избегать свободы, часто выливающейся в неряшливость строк, и уходить от нарочитости потока сознания к прочным выверенным образам. Кто-то же, напротив, считал, что именно нарочитый хаос отличает ее стихи от прочих, и как раз это в своем творчестве Асе стоит поддерживать.

Перед тем, как объявить окончание семинара, Андрей Мстиславович, хитро оглядев своих студентов, достал из сумки бутылку шампанского.

– У меня сегодня день рождения. Не юбилей, всего лишь сорок восемь лет. Но предлагаю немного отметить. Только дверь прикройте, а то скажут, что у Лялина вместо семинара пьянка.

– Как день рождения? – воскликнула Надя. – А мы ничего не знали! И подарка нет…

– Вы мой подарок, – улыбнулся мастер. – Ваши стихи. Вадим, возьмите ключ, сходите, пожалуйста, на кафедру, посмотрите, там какие-то стаканы должны быть.

Когда шампанское разлили, Лялин произнес тост: «Дорогие друзья, мне как руководителю семинара очень приятно, что мои ученики – люди талантливые, самобытные, любящие русский язык и русское слово. Я каждый раз, читая ваши подборки, удивляюсь, как вы чувствуете, как понимаете этот мир, который так не похож на тот, что был в моей юности. И поэтому я хочу выпить за вас, за ваши творческие и жизненные успехи, и чтобы вдохновение никогда вас не покидало».

После наперебой посыпались тосты за Андрея Мстиславовича. Кизиков произнес длинную путаную поздравительную речь, пожелав в конце здоровья и долголетия, Марина подняла бокал за то, чтобы муза никогда не покидала его, Ася говорила, она безумно счастлива, что у нее такой замечательный и симпатичный мастер, Вадим рассказал, как ему понравилась новая книга и пожелал написать еще сто, а Надя поздравила Лялина с новым личным годом и новым словом – чтобы теперь в жизни все происходило иначе и каждый день был счастливым.

Оказалось, в сумке мастера есть вторая бутылка шампанского, кроме того, на столе появились несколько шоколадок и сырная нарезка.

– Андрей Мстиславович, а можно мы это… – начал Вадим, поглядывая на вторую бутылку, готовую вот-вот закончиться.

– За водкой хотите сбегать? Только недолго. И вина девочкам принесите. Только хорошего! Сегодня мой день – я угощаю.

Когда все было выпито и съедено, студенты начали расходиться. Надя вышла из аудитории последней. Отстав от остальных, она спускалась вниз, и с каждой ступенькой шаги ее замедлялись. Уже почти на первом этаже Надя остановилась, резко повернулась и пошла обратно.

– Вы что-то забыли? – спросил Андрей Мстиславович, надевающий куртку.

– Да… Нет… А где же ваша «Амбра?»

– «Амбра»?

– Да. Вы не взяли?

– Ну почему же, взял. Хотите выпить?

– Хочу, – ответила она и сняла расстегнутое пальто.

– А товарищи вас не потеряют?

– У них полбутылки осталось, без меня справятся.

– Ну тогда давайте выпьем еще немного.

Лялин положил свою куртку рядом с Надиным пальто. Их одежда походила на два гигантских листа, упавших с дерева рядом: красный и коричневый. Они сели рядом за преподавательским столом, и Лялин достал золотую фляжку. Сегодня «Амбра» показалась Наде еще вкуснее, чем когда она попробовала напиток в первый раз. После третьего глотка осмелевшая Надя спросила: «А можно я потрогаю ваши волосы? Мне очень хочется знать, какие они на ощупь». «Можно», – ответил Андрей Мстиславович и послушно наклонил голову. Надина ладонь легко коснулась его прически. Ей показалось, что она трогает мягкое плотное облако. Надя убрала руку, встала, подошла к окну и посмотрела во двор, на крышу читального зала, обитую жестяными листами. На самом деле ее внимание было совсем не за окном, а сосредоточилось на человеке, которого чувствовала за спиной, и он подходил все ближе.

Почувствовав поцелуй на своем плече, чуть пониже шеи, Надя обернулась.

– Что ты так на меня смотришь? Еще скажи, что тебе было неприятно.

– Когда будет неприятно, я скажу, – ответила она и, подняв лицо, почувствовала, как борода прикоснулась к ее щеке.

Дом Герцена замер, прислушиваясь к их дыханию. Нигде не скрипнула дверь, не пошевелилась оконная рама. Этот особняк как никто другой знал – основа самого верного, самого сильного слова – любовь. И никогда ни один смертный не создаст лучше созданного им в любви.

– Ты мне понравилась с самого начала, – сказал он, не разнимая рук, словно боялся, что Надя сейчас вырвется и убежит.

– Вы мне тоже. С первого взгляда.

– Мы все еще на вы? – удивился Лялин.

– Ты… – смутилась она. – Ты мне тоже понравился.

Наде показалось, будто они внутри сияющего огненного шара, и теперь им обоим нет выхода из объятий друг друга. Точно также, как ей, однажды попавшей сюда, невозможно уйти из дворика Литинститута.

– А хочешь, давай поедем куда-нибудь? – Лялин дотронулся до ее щеки. – Поедем, ну… например, в Париж? Хочешь?

– Прямо сейчас?

– А почему нет? Сбежим на неделю – никто не заметит.

– Хочу, но…

– Но что?

– Не знаю, – улыбнулась Надя. – Наверное, ничего. То есть, наоборот. С вами, ой, с тобой… В Париж.

Надя засмеялась, настолько фантастично и в то же время просто прозвучало его предложение. Она бы поехала с ним куда угодно. Позови ее Лялин в Архангельск, Балашиху или же сейчас остаться на ночь здесь, Надя была бы одинаково счастлива.

Когда они вышли на крыльцо, во дворике уже никого не было. Лялин предложил поймать машину до ее дома, ссылаясь на то, что Надя выпила слишком много «Амбры». Но она отказалась, сказав, что ей нужно встретиться с подругой. На самом деле Надя хотела немного побыть одна, собраться с мыслями и как следует насладиться ошеломительным мгновением, в несколько секунд изменившим течение ее жизни. Так меняет русло реки огромный метеорит, внезапно упавший с неба. То, что жизнь изменилась, она ощущала всем своим существом, хотя пока не было тому никаких доказательств. Надя шла по бульвару, ощущая где-то под сердцем ослепительное пламя, пылающее все ярче и ярче. Счастье растворилось в ней и стало ей самой, изменив этот мир навсегда.

14. На дне двора-колодца

Надя и Андрей Мстиславович договорились встретиться на следующий день в Богословском переулке, рядом с церковью, напротив розовой колокольни. После последней пары Надя пошла не как обычно, направо, к метро, а вниз по Большой Бронной, в сторону Спиридоновки. Когда она свернула в переулок, Андрей Мстиславович стоял там и смотрел на часы.

– Мне кажется, твои часы преподавателя спешат, – улыбнулась она после того, как они неуклюже столкнулись лицами в приветственном поцелуе.

– Немного спешат, да. Я их специально подвожу, чтобы не опаздывать. Пойдем?

– Вот оно что! А говорил, я опаздываю! Ладно. Пойдем! А куда?

– Хочешь кофе?

– Я бы сначала прогулялась. Пока погода хорошая. Давай по бульвару?

Они перешли дорогу и, свернув рядом с памятником Есенину, пошли в сторону Никитской. Надя поправила рыжую шляпку и взяла Лялина под руку:

– У тебя есть «Амбра»?

– А не много ли вы пьете?

– Много. Как и положено поэтам. Наливай!

Надя и Лялин шли по бульвару, останавливаясь или сворачивая на боковые дорожки, чтобы выпить «Амбры» или поцеловаться. Легкие прикосновения и блаженное чувство общего существования их двоих – стихия происходящего охватила Надю, затапливая все ее сознание. Они шли рядом, и ей хотелось, чтобы эта прогулка длилась вечно. Ей было легко идти рядом с ним. У Нади был один рецепт, с помощью которого можно определить, твой это человек или нет: для этого достаточно прогуляться с мужчиной по улице. И если идти рядом хорошо, значит, все в порядке. Когда совпадают скорость, выбор направления, расстояние. А когда вместе неудобно, двое не попадают в шаг, один отстает или идет быстрее, на поворотах происходят столкновения – скорее всего, это означает, что и в жизни таким людям идти вместе незачем. Причем удобно должно быть обоим. На первый взгляд, мелочь, но на самом деле – это важно. Какие могут быть отношения, если вместе неудобно даже идти по улице?

В конце бульвара Лялин спросил, хитро прищурившись:

– А хочешь, я тебе покажу писающего Тимирязева?

– Как это? – удивилась Надя и покачала фляжкой, чтобы проверить, сколько они уже выпили.

– А у вас не было такой шутки? Смотри.

Они обошли памятник Тимирязеву сбоку, и Надя захихикала: если смотреть при определенном ракурсе, действительно казалось, что биолог-естествоиспытатель справляет малую нужду, нимало не стесняясь гуляющих горожан.

– Класс! Как вы до такого додумались?

– Да вот в студенческие годы придумали…

– А ты что окончил?

– Филфак МГУ.

– Так ты не из Лита?

– Это препятствие?

– Да нет, просто я почему-то думала, ты наш.

– А чей же я? Я люблю Литинститут.

– Вот это правильно!

После встречи с Тимирязевым Надя и Лялин свернули в переулки недалеко от ТАССа. Когда в Леонтьевском они проходили мимо двухэтажного желтого особняка, Лялин остановился и достал из кармана маленький фотоаппарат.

– Сколько здесь проходил, все думал – потом, потом. И так несколько лет, представляешь? – сказал он, ловя в объектив центральный маскарон – свирепое лицо бородача, которого тянули за усы два шаловливых ангелочка.

– Несколько лет хотел сфотографировать этот дом?

– Не дом, только маскарон. Я давно собираю фото маскаронов, у меня много альбомов. Сам фотографировал, проявлял, печатал. Если захочешь, как-нибудь покажу…

– А почему именно маскароны?

– Маскарон – душа дома. Это только на первый взгляд они на одно лицо. А если сравнивать, у них тысячи выражений, оттенков, и каждый уникален. Я когда листаю свои альбомы – отдыхаю. Меня это успокаивает.

– Да, ты же и стихотворение прочитал про маскароны на вечере! Мне понравилось. А самый первый в коллекции – какой?

– Самый первый? – Лялин задумался. – Самого первого я сфотографировал, когда передумал поступать в архитектурный. Я когда учился на подготовительных курсах, увидел, как рисуют и чертят другие абитуриенты… Там же все, кроме меня, были дети архитекторов или художников. Однажды задали макет – он клеился из картона, и нужен был прозрачный клей. А раньше таких не было, все желтели, высыхая. И спросил, где такой достать, а они меня спрашивают: «Что, у тебя теннисного мячика нет? А у мамы твоей ацетона для лака?» Я говорю: «Есть, но какое это имеет отношение к клею?» Ребята на меня посмотрели, как на лохматый валенок… Оказалось, этот мячик крошили, потом растворяли в ацетоне, и получался белый клей. В общем, я решил, что лучше не заниматься делом вообще, чем плохо. И вот выхожу я с занятия, иду по улице, оборачиваюсь, а там под окнами маскарон – вообще-то это летучая мышь, но похож больше то ли на упыря, то ли на веселого черта. И смотрит он на меня сверху и ухмыляется. И мне что-то так обидно стало. А я тогда всюду с собой фотоаппарат таскал – архитектуру снимал. Дай, думаю, его хоть сфотографирую в отместку. А потом напечатал, рассмотрел. Стало интересно, что за зверь, почему такая деталь. Ну и как-то втянулся.

– Ничего себе история! А мне кажется, ты был бы хорошим архитектором. Но тогда бы мы не встретились?

– Конечно, встретились бы.

– Где, в Суриковке, на обнаженной натуре?

– На какой еще обнаженной натуре?

– Да нет, это я так, меня все Ася зазывает туда на подработку, позировать.

– И ты хочешь пойти? У тебя проблемы с деньгами?

– Проблем нет. Просто это логично, что художник и модель познакомятся. Ты ведь рисовал бы женщин? Или только маскароны?

– Не только.

В Вознесенском переулке Надя и Лялин завернули во двор Англиканской церкви. Надя подняла голову, глядя на стены из красного кирпича, остроконечно уходящие вверх.

– Если не оборачиваться, можно представить, что мы в каком-то маленьком европейском городе, сейчас выйдем, а вокруг безлюдье, узкие улочки, кофейни… – мечтательно произнесла она.

– А зачем представлять? А давай правда махнем в Париж? Я тысячу лет там не был?

– Я вообще не была.

– Тем более!

– Ну я подумаю.

– Подумай.

Лялин достал фляжку с «Амброй», но вместо того, чтобы открыть, обхватил Надю и крепко прижал к себе. Отвечая на поцелуй, она будто бы ощущала, как бьется его сердце, слышимое сквозь теплую, почти уже зимнюю одежду.

– Рядом с божьим храмом, – покачал головой Андрей Мстиславович, когда дело наконец дошло до «Амбры».

– Хм, – улыбнулась Надя, – Бог всегда нас видит, рядом мы с храмом или нет.

– Это точно. Я бы все же выпил кофе, как ты на это смотришь?

– Кофе? А пойдем в рюмочную!

– На Герцена?

– Где?

– В мое время Никитская называлась улицей Герцена.

– Вот оно что! Ну да, она рядом совсем.

– Часто там выпиваете?

– Не каждый день, но вообще бываем, да.

Миновав белостенную Вознесенскую церковь, они вышли на Никитской и почти сразу оказались рядом с витриной с портретами хлебосольных хозяев, держащих в руках кружки с только что налитым пивом, фруктами и тарелкой с пельменной горой. Сверху на стене висели красные объемные буквы: «Рюмочная».

Внутри пахло тушеной капустой, жареной рыбой, выпечкой, особенным непередаваемым запахом, напоминающим облагороженный дух столовой. В зале стояли небольшие квадратные столики, часть которых была занята завсегдатаями из консерватории. Место в углу занимали музыкальные мэтры, ближе к окну расположилась компания виртуозов помоложе. Прямо на стойке стояли тарелки с готовыми блюдами: салат из капусты, соленые огурцы, селедка с картошкой, пирожки, котлеты, что-то запеченное под сыром… Позади, на стене теснились бутылки с алкоголем.

– Что будем пить? – спросил Лялин.

– Может, простой человеческой водки? – предложила Надя.

– Нет. Водки тебе и друзья нальют. Давай лучше попробуем… попробуем, – он всматривался в стеллаж с алкоголем.

– А налейте нам из той бутылки, вон, с дамой на этикетке, – определился он.

– Какой дамой? – не поняла женщина за стойкой.

– «Гавана клаб».

– А что за дама? – тоже спросила Надя.

– Сейчас расскажу.

– Пятьдесят, сто? – спросила женщина.

– Сто, наверное. А хотя, я смотрю, у вас «Аньехо Эспесиаль» – а целая бутылка найдется?

– Целая? – принимающая заказ внимательнее посмотрела на Лялина. – Так вот, непочатая. Забирайте.

Они сели за стол. На простых тарелках, напоминающих Наде посуду в школьной столовой, лежали котлеты с картошкой, голубцы, салат, селедка с луком и соленые огурцы. Рядом с бутылкой приятно мерцали два толстостенных граненых стакана с ромом. Надя подвинула к краю стола блюдце с нарезанным черным хлебом и поставила рядом с солонкой и перечницей два стакана с соком: томатный для Андрея Мстиславовича и яблочный для себя.

От легкого столкновения их бокалы тихо прозвенели. На вкус ром показался Наде терпким, чуть горьковатым.

– Женская фигурка на этикетке, – Лялин взял в руку бутылку, – это статуя на дозорной башне крепости в Гаване. Ее еще называют «Хиральдилья», по сути, это бронзовый флюгер. Гаванцы называют ее символом города. Ее установили в честь Изабеллы де Бобадильи…

– Отличная фамилия! – перебила Надя.

– Да, мне тоже нравится. Это, кстати, известный род. Так вот, Изабелла – жена кубинского губернатора Эрнандо. Он отправился в морскую экспедицию, поручив ей на время своего отсутствия управление островом. Так Изабелла стала первой женщиной-губернатором на американском континенте.

– А это когда было? – спросила Надя, с интересом заглянув в свой стакан.

– Шестнадцатый век. Она мужа ждала, высматривала в море корабли. Но он не вернулся. Потом пришли сведения, что Эрнандо погиб, а вскоре умерла и она. Говорят, от тоски по любимому.

– Какая грустная история!

Надя подвинула бутылку ближе, чтобы лучше рассмотреть маленькую женскую фигурку с крестом в руке и горделиво поднятой головой, стоящую над белыми буквами Havana Club, наверху красного круга.

– Печально, что скажешь.

Она отпила из своего стакана. Вкус, одновременно резкий, но и легкий, отдающий чем-то теплым и ароматным, медленно растекался по телу, словно ее нежно обнимали нагретые солнцем тропические лианы.

– А откуда ты все это знаешь?

– В свое время увлекся сначала алкоголем, а потом его историей. Начал читать, книги разные доставал, с барменами общался. Открыл увлекательнейший мир. Люди обычно покупают то, к чему привыкли, что видели в рекламе, а рядом, на той же полке в магазине можно найти напитки совсем другого качества, и не намного дороже, а иногда даже дешевле. Вокруг целое море вкусов.

– Возможно, опасаются попробовать что-нибудь новое? – задумалась Надя. – А ты не боишься.

После рюмочной Надя почувствовала приятную сытую усталость. Кроме того, «Амбра», подкрепленная ромом, заиграла в крови музыку, похожую на неоконченную симфонию Шуберта – вдумчивая мелодия сглаживала все углы и неровности этого мира, наполняя окружающую действительность радостным покоем.

Когда они вышли на улицу, холодный ветер плеснул в лицо, но даже это не развеяло их легкое блаженство. Надя давно заметила – пьянели они с Андреем Мстиславовичем одинаково, становясь от алкоголя спокойнее и веселее, но оставаясь при этом теми же людьми, что и до принятия вакхических даров.

– Я хочу показать тебе одно место, оно рядом, – сказал Лялин и погладил ее по плечу. – Есть силы идти?

– Конечно, есть!

На этот раз они пошли по Брюсову переулку, параллельному Вознесенскому. Выйдя на Тверскую, поднялись немного вверх, к метро, и перешли на другую сторону возле книжного магазина «Москва».

– Зайдем? – предложил Лялин.

– Я не против, – согласилась Надя.

Они сразу прошли в отдел художественной литературы, пробираясь мимо покупателей или сотрудников магазина в бело-зеленой форме, раскладывающих товар. Там Надя и Лялин разделились, она осталась возле полок с русской прозой, а он пошел дальше в отдел поэзии. Когда Андрей Мстиславович вернулся, Надя держала в руках одну из книг собрания сочинений Лескова.

– А, стихи Бунина! – она увидела в его руке знакомую книгу. – А я такую в нашей лавке купила.

– Да, там тоже есть? Не заметил. Ну куплю здесь, раз уж мы пришли. У тебя нет Лескова?

– Есть, но только одна книга, старая, еще со школы.

– Донесешь все?

– Донесу. А купи мне еще свою книгу, а то у меня твоя только одна, новая.

– Не цените вы своего профессора!

– Очень даже ценю! И все ценят!

Когда они вышли из магазина, Лялин нес два больших пакета с книгами.

– Мне тоже в книжном всегда сложно остановиться, – пожаловалась Надя. – Я однажды почти всю стипендию на книги потратила. Куда теперь?

– Нам налево, чуть-чуть осталось.

Они прошли немного вниз, в сторону Кремля, потом свернули в одну из арок, за которой Надя увидела светло-зеленый дом с арками и двумя остроконечными башенками, напоминающий сказочный терем.

– Ух ты, красота! Доставай «Амбру»!

– Погоди, ты так до дома не доедешь.

– А я поеду домой одна?

– А ты с кем живешь? – он взял ее руки в теплые ладони. – Холодные. Замерзла?

– Нет. Я одна живу. Но у меня там сегодня Марина.

– Анохина? С мальчиком?

– С зайчиком! С одним мерзким женатым прозаиком. Он как-то к нам приходил несколько раз на семинар.

– А, такой с аристократичным лицом.

– Ага, он. Только никому не говори! Хотя и так все знают… А ты с кем живешь? – она подозрительно уставилась ему в лицо.

– Когда ты так прищуриваешься, мне даже страшно. Я живу один. Но ты не поверишь, у меня сегодня Лешка Комов, однокурсник.

– С девушкой?

– Нет, он приехал на конференцию по Сумарокову.

– Да? Ну ладно… Красивый дом.

– А ты знаешь, что его сюда переносили с первой линии? Когда Тверскую расширяли, все дома вместе с коммуникациями перенесли на несколько метров.

– Ха-ха, дом переехал! Хотела бы я на это посмотреть!

– А это еще не все. Пойдем!

– А «Амбра»?

– Вот там будет «Амбра».

Они прошли под аркой дома.

– О! – восхитилась Надя и остановилась, увидев внутренний двор, окруженный стенами. С внутренней стороны дом оказался светло-желтого цвета, окна были украшены наличниками и пилястрами, в центре над аркой выделялось углубление на четыре окна – два небольших по бокам, высокое четырехстворчатое центральное и тоже четырехстворчатое выше, над карнизом, но уже полукруглое. Все окна обрамляли фигурные наличники, а над боковыми находились украшения в виде больших раковин.

– Какой модерн, а? – улыбнулся Лялин и посмотрел на Надю.

– А это модерн?

– Вообще все это эклектика, тут и неорусский стиль, и барокко, но вот эти окна – чистый модерн. Но это еще не все. Идем!

Они прошли в арку и очутились в небольшом дворе-колодце. Центральная стена с другой стороны имела вид башни, опиравшейся на две невысокие круглые колонны. Здесь стояла оглушительная тишина, трудно было поверить, что всего в нескольких метрах от них шумит, гудит, сигналит и переливается огнями многолюдная Тверская улица. Надя подняла голову: в небесном прямоугольнике медленно плыли предзимние облака, верхние окна мягко светились, провода висели неподвижно. Стены дома укрыли их от посторонних взглядов, словно ладони доброго сказочного великана.

– Ты, кажется, хотела «Амбру?» – услышала она голос Андрея Мстиславовича.

– Хотела, – Надя посмотрела на него и потянулась к его губам.

Когда золотая фляжка наконец оказалась у нее в руках, Надя, отпив немного, сказала:

– Не знала, что в Москве есть дворы-колодцы.

– Есть. Их не очень много, но есть. Мне кажется, время здесь идет несколько иначе.

– Как на часах преподавателя? – улыбнулась она.

– Именно.

– Подпишешь мне свою книгу?

– Конечно!

Лялин достал из пакета коричневую обложку с названием «История семантики. Мифы и были». «Надежде с надеждой на неизбывность», – прочитала Надя и улыбнулась.

Она протянула руку к почти пустой фляжке, когда дверь подъезда, выходящего во двор, открылась. Из нее вышла пожилая женщина.

– Здравствуйте! – сказал Лялин.

Посмотрев сначала на них, потом на пакеты с книгами, местная жительница завязала беседу и за несколько минут рассказала все, что помнила об истории дома, включая переезд.

– Это очень интересное место, – говорила она, поправляя красный берет. – Здесь еще был дом Ханжонкова. А недавно тут снимали фильм про Гоголя, как же он назывался, голова, голова…

– Профессора Доуэля? – пошутил Андрей Мстиславович.

– Нет, не помню, в общем, про тридцатые годы. Здесь все забросали сеном, повесили веревки с бельем и снимали. Ну ладно, молодые люди, побегу. Книги свои не забудьте, я сначала подумала, там бутылки, а нет, гости приличные. Приходите еще!

– Какая милая женщина, – заметила Надя.

– Да, – согласился Лялин, – она сказала про бутылки, и я вспомнил, когда сразу после института работал корректором, и во время пьянок меня, как самого молодого из редакции отправляли сдавать бутылки. И начальник учил, что можно сдать горлышко с щербинкой – нужно прикрыть пальцем, когда отдаешь. Но мне было стыдно так делать, и я добавлял двенадцать копеек, а бутылку выбрасывал.

– У вас были пьянки?

– А что ж, мы не люди?

– Ну просто немного странно звучит: бутылки, двенадцать копеек. Хотя я помню тоже ящики, куда их сдавали… Смутно.

Допивая «Амбру», она снова посмотрела в небесный прямоугольник: ночь наступала, и время здесь на самом деле текло иначе. Домой Надя ехала на машине, пойманной Лялиным, и всю дорогу корила себя за то, что у нее сегодня ночует Маринка. И так странно, что у него именно в этот вечер тоже был гость. Словно жизнь давала им возможность подумать, остановиться, опомниться. Дурацкий Ветров! Но подруга так просила ключи… Когда они помирились, Марина вынырнула из мертвенного оцепенения, снова начала замечать жизнь вокруг и радоваться ей. В конце концов у них с Андреем Мстиславовичем еще все впереди, решила Надя.

15. Пожилой дом

Их первый поцелуй был похож на высоковольтный разряд, после которого Надя почувствовала мир иначе. Жизнь обрела новый трехмерный объем, и в этой новой жизни Наде все дороги были открыты. Ведь она – женщина, под ноги которой стоит бросить весь мир. Да что там поцелуй, с самого первого прикосновения, когда Лялин дотронулся до нее, и Надя уловила силу его ответного чувства – она изменилась, и уже тогда понимала – это навсегда. Надя могла поклясться – когда они первого сентября всего лишь пили «Амбру» в сквере: их сближение уже было неизбежным. И она это знала. Глубинная уверенность за пределами рассудка и здравого смысла, но это была та уверенность, в которой невозможно сомневаться.

Утром Надя рассказывала Марине про вчерашнее свидание.

– Я не знаю, что делать с безумием огромной силы и красоты. Помнишь семинар перед моим обсуждением? Тогда от него так прекрасно пахло, я не знала, что это за духи, и когда мы стояли рядом, втягивала запах, не могла надышаться. На следующий день проснулась в пять утра, а после института поехала мотаться по городу, чтобы время прошло быстрее и следующий вторник стал еще ближе. Поверь, я бежала от мыслей о нем и специально заходила в обычные магазины, чтобы никаких книг, никакой литературы. Но представь – захожу в «Рив Гош», первое, что увидела – стойки с мужскими духами. Я подошла и наугад взяла пузырек… Марина, такого не может быть просто так! Это был его запах! Мне стало радостно и страшно: нет, таких совпадений случайно не бывает. Это был «Фаренгейт» от Диора. А потом я купила идеальное платье на мое обсуждение. И еще нашла восхитительные ботиночки, и чтобы их купить, мне не хватило девяноста рублей. Я отложила ботинки на кассе, слетала домой, взяла деньги, вернулась. И осталось еще сто рублей на еду.

– Коготок увяз, всей птичке пропасть? Но ты же ничего толком про него не знаешь.

– Я знаю его. Слишком поздно, чтобы отступать. Не думала, что так бывает. А любовь пришла, словно беременность – я вдруг начала замечать, что мир стал каким-то другим, и я другая, люди другие, и все это уже происходило, когда я еще не знала, не догадывалась, что она во мне. Марин, я даже не представляла, что может быть – вот так! Хочу видеть, слышать, целовать, дотрагиваться до него! Готова просто рехнуться от радости, когда он берет меня за подбородок вот так – и я вся переливаюсь от нежности! Маринка, я непоправимо счастлива!

– А он точно живет один? Странно, что у него вдруг какой-то друг, и к нему нельзя ехать, – нахмурилась подруга. – Ветров мне тоже говорил, что один.

– Повелитель меня не обманывает!

– Повелитель? – округлила глаза Марина. – Кто-кто?

– Ну Лялин, конечно, кто же еще! Я иногда думаю, если он скажет на семинаре – Надя, а выпрыгни в окно, я пойду и прыгну. Да и вообще…

– Да ну что ты ерунду говоришь!

– А у тебя разве не так, разве в начале у тебя было не так?

– У меня нет. Меня трясло как в лихорадке, и казалось, не увижу его – сойду с ума. Но чтобы куда-то прыгать…

– А еще я как будто захлебываюсь от счастья, улыбаюсь все время, мне что-то говорят, а я слов не понимаю. Зачем вообще в мире происходит что-то, кроме любви?

– Слушай, а может, в их поколении так принято?

– Что принято?

– Ну, не знаю, робко ходить вокруг девушки, прежде чем… Да и вообще, как там это у них происходит?

– Ты так говоришь, словно он средневековый человек! И потом Мишка твой не намного младше, и что?

– Да в общем ничего. Хотя специалист по Серебряному веку, это уже… Ладно. А мне все-таки трудно поверить, чтобы у тебя – и повелитель. Как в каком-то турецком сериале.

– Да я тоже не думала, что может так быть. А вот.

– Чего не может быть? – спросил лохматый Ветров, заглянувший к ним.

– Ничего, – ответила Марина. – Собирайся, мы опаздываем.

В институте после первой пары они встретили Абашеву, когда та что-то оживленно рассказывала Ларичеву и Виноградову. У заочников началась сессия, и теперь они встречались во дворе каждый день.

– Что стряслось? – поинтересовался Ветров.

– Климов мне письмо прислал!

– Ромка? Вот ведь! И где он сейчас, что с ним?

– Да вот пишет, что живет в поселке Никольское, ни с кем не общается и зовет в гости.

– В гости? Конечно едем!

– Да, он написал, что всех помнит.

– И девчонок берем, а то он там одичал совсем!

– Тогда я ему напишу, чтобы ждал в субботу, – согласилась Аня.

Роман Климов был их однокурсником с заочки, который пропал после своего разгромного обсуждения в конце первого курса, перестал выходить на связь, и до сегодняшнего дня никто не знал, что с ним. И вот Аня получила письмо, в котором Рома говорил, что соскучился по поэзии, думает снова начать писать и хочет видеть своих старых товарищей.

Утром в субботу друзья встретились на Курском вокзале. С утра Надю мучило легкое беспокойство, словно она забыла сделать что-то важное или у нее есть проблема, требующая срочного решения. Пытаясь понять причину внезапной хандры, она перебирала в голове возможные варианты: может быть, устала или заболевает. Наконец Надя поняла – все дело в Повелителе. Его не было рядом! Раньше она с удовольствием встречалась с друзьями, не думая ни о ком другом. Теперь, без Лялина, жизнь казалась не полной. Она впервые с завистью посмотрела на Марину с Мишей, которые стояли обнявшись.

Дон сегодня тоже пришел один. Они с Ангелиной снова поругались, и, пока он ехал в электричке, сочинял и отправлял жене свои примирительные стихи:

Красивая и молодая,

Но жесточайшая из дев,

Не знаете, как я страдаю,

Вотще Вас мысленно раздев…

– Вот, опять молчит! – расстраивался Репников. – Поль, посмотри, может, стих не очень? Тут рифма неточная… Сейчас другой придумаю.

И через несколько минут показывал следующее.

– Пусть молчит, если сможет!

Всех впереди ждёт гумус,

Прощальный грай грачей.

Зачем я так люблю Вас,

Жестокая, зачем?

– Ну тут с рифмами все в порядке, – заверил его Поль. – Отличный образ, отправляй.

Но и на этот стих Ангелина не ответила. Дон перестал ей писать и полез в рюкзак за водкой. Когда они вышли на станции с красивым названием «Малиновка», он чуть не упал, спускаясь по ступенькам от платформы.

Друзья брели по дороге дачного поселка, отыскивая адрес. Надя первая увидела нужный номер дома, цифру 12, написанную на зеленом заборе желтой краской. После того, как на их стук никто не появился, Виноградов открыл щеколду калитки, и они медленно пошли к дому мимо голых высоких кустов. Должно быть, летом здесь все утопало в зелени. Небольшой деревянный дом синего цвета с белыми наличниками выглядел не новым, но было заметно, что о нем заботятся, краска регулярно обновляется, и казалось, что он простоит еще лет сто без особых проблем.

– А неплохо устроился наш отшельник, – заметил Ларичев. – Я бы тоже из такого гнезда не выходил. Только вас звал в гости. Ну и девушек, конечно.

Не успели они дойти до крыльца, когда дверь открылась и вышел Рома. Можно было сказать, что он совсем не изменился, Климов отпустил бороду, но в целом выглядел как раньше. Одет он был не по-дачному, в светлых джинсах и черной рубашке, словно ожидал особенно важных гостей.

– Здорово… Это вы все… Проходите, – немного растерянно сказал он, приглашая их в дом.

– Ну привет! – Налетел на него Виноградов. – Жутко рад тебя видеть! Не ожидал, что нас так много будет? Ну тут все свои, сейчас я тебя познакомлю…

В прихожей они разулись и теперь ощущали прохладный пол из широких деревянных досок, выкрашенных коричневой краской. В одной из комнат Надя увидела накрытый стол. Было заметно, что внезапно нашедшийся однокурсник тщательно подготовился к приему гостей, точнее – одного гостя. В центре, на белой кружевной скатерти стоял букет из красных роз, рядом – ведерко со льдом, в котором ждала своего часа запотевшая бутылка шампанского, вокруг теснились разнообразные закуски: корзиночки с икрой, соленая рыба, красная и белая, разложенная в хрустальные вазочки, два широких блюда с колбасами и сырами, мисочка с паштетом, овощной салат и большая ваза с фруктами. То, что Роман ожидал лишь одну гостью, подтверждали и две новые свечи в тяжелых подсвечниках на разных концах стола. Скорее всего, Аня сразу поняла, что он приглашает лишь ее, но не захотела ехать одна, поэтому позвала остальных.

– Вот ты подготовился! – присвистнул Ларичев. – А почему бокала только два? – На этих словах Ветров легонько толкнул его в бок.

– Ты чего? Ром, у тебя водка есть?

– Есть! – крикнул Климов из кухни. – В погребе. Достаньте сами, я от мяса отойти не могу.

Пока Антон, позвав на помощь Камышникова, открывал дверь в погреб, Надя села рядом с Мариной на небольшой синий диванчик.

– А хорошо, наверное, здесь жить, за городом.

Прямо в окно смотрели ветки старой яблони, с оставшимися редкими, начинающими темнеть от мороза плодами.

– Я бы очень хотела жить в своем доме, – вздохнула Марина. – И лучше всего у моря. Я обязательно куплю себе домик на берегу, и когда мы состаримся, то вы все будете приезжать ко мне в гости, и мы будем пить вино и смотреть на волны…

– Тащи все! – Услышали они голос Паши, и вслед за этим зазвенели доставаемые из погреба бутылки.

– Опять напьются! – пожала плечами Марина. – Пойду посмотрю.

Пока гости разбирались с погребом и бутылками, Аня сидела на кухне за маленьким столом, наблюдая, как Рома переворачивает мясные ломти на большой закопченной сковороде. За четыре года Климов немного похудел, и его лицо, и раньше будто бы прятавшееся за густыми бровями, теперь получило дополнительное прикрытие в виде широкой бороды. Но когда она смотрела на него, прежде всего замечала глаза, взгляд которых изменился, став каким-то тусклым, словно свет от запыленной лампочки, и даже пробившийся на несколько секунд прежний отчаянный огонь, видимо, связанный с ожиданием Аниного приезда, тут же погас, как горящий уголь, упавший в колодец. На первом курсе у них случился стремительный роман, но Аня прервала эти отношения, потому что хотела семью и детей, а Рома, который тогда был в разводе, заявил, что ни с одной женщиной никогда вместе жить не станет. А потом он и вовсе исчез, и хотя Аня, переживая, пыталась отыскать его через общих знакомых, у нее ничего не вышло. Последней вестью, долетевшей до нее, было сообщение, что Климов жив, но не хочет никого видеть.

– Почему ты написал мне письмо? – спросила она.

– Не знаю. Наверное, устал от одиночества. А еще я разбирал книги, нашел твою подборку, ту, помнишь: «И дом, и улица, и дерево…» У тебя хорошие стихи.

– У тебя тоже. Ничего, что я ребят привезла? Они очень обрадовались, когда я сказала о тебе.

– Ничего, конечно. Рад их видеть. Но может, ты приедешь еще, уже без них?

– А зачем? – она посмотрела в его облачные глаза.

После небольшой паузы Рома отвернулся к плите:

– Знаешь, я немного глупо себя чувствую, тут шипит сковородка, а в комнате, похоже, уже началась пьянка. Может, потом поговорим?

– Понятно, – ответила Аня и вышла из кухни.

За столом действительно уже начали выпивать, стараясь не закусывать – некрасиво было разрушать этот изысканный стол, пока хозяин занимался готовкой.

Когда Рома пришел из кухни со стопкой тарелок в руках, Дон окончательно впал в блаженное безразличие, Руслан с Антоном, сидя на полу возле книжного шкафа, громко спорили о переводах Верлена, а Поль, терзаемый охватившим его алкогольным возбуждением, ходил от окна к окну, предлагая пойти погулять по деревне. Только Паша мирно сидел в углу, листая книгу. Надя с Мариной, уединившись на диване, о чем-то шептались и хихикали. Аня молча смотрела в окно.

Расставляя тарелки, Рома убрал со стола букет и свечи. Достал из ведерка шампанское, которое почти целиком выпила Аня – Надя с Мариной решили не смешивать водку, а мальчиков игристое тоже не интересовало. После скомканного тоста за хозяина, произнесенного Русланом, гости набросились на еду. Угощения из тарелок, блюд и салатников исчезли почти мгновенно – все изрядно проголодались.

– Ну ты нам расскажешь, почему так долго о тебе ничего не слышали? Или, может, ты скрываешься? – жуя, спросил Антон. – Мы тебя не выдадим.

– Да нет… – ответил Рома. – Просто наступил момент, когда я понял, что устал. Не хочу никого видеть и слышать. Снял дом, думал, немного поживу один, приду в себя. А потом мне так понравилось здесь. Сначала перестал ездить в Москву, а теперь – выхожу только в магазин.

– А ты работаешь?

– Нет.

– А деньги?

– Остались из прошлой жизни.

– Хорошая была жизнь, – оценил Поль, цепляя на вилку соленый гриб.

– Разная была жизнь. У меня сейчас какой-то глубокий покой, я словно сам – вот этот пожилой дом. Уже пожил. Уже все видел. Ничего нового не будет. Мне тут хорошо. Да, я читаю, вон, видите, сколько книг. Работаю на огороде, хожу за грибами. Вот только перестал помнить дни недели, но это и неважно теперь.

– Ты пишешь?

– Не пишу. Совсем.

– Давно?

– Давно.

Когда они вышли на улицу, уже стемнело. Возле калитки Аня обернулась. Рома стоял на крыльце и смотрел на них.

– Он, наверное, теперь опять пропадет. Лет на десять, – сказал Ветров.

Щелкнула щеколда, запирающая калитку. Они шли к станции, попадая в хрусткие замороженные лужи.

– Как будто кости, – сказала Марина.

– Или судьбы, – ответила Аня.

Где-то вдалеке лаяли собаки, луна выглядывала из-за неплотных облаков, и вдали уже слышались проезжающие поезда. Все понимали, что Рома не вернется, но до следующего утра им было все равно.

16. Непоправимый рай

Надя сидела на окне «у Сартра», дожидаясь, когда все разойдутся. Перед семинаром Лялин позвонил ей три раза. Сначала спросил, придет ли она сегодня. Потом – брать ли ему «Амбру». В третий раз попросил не убегать сразу после семинара и подождать его. Наде казалось, самого главного он так и не сказал, но в четвертый раз мастер звонить не стал. Она ехала в институт с томительным предчувствием, казалось, именно сегодня должно произойти что-то решающее. Эмоции то взмывали вверх, то со страшной скоростью возвращались к земле, словно на карусели. Сегодня Надя не слушала ни стихи, ни что о них говорят, с нетерпением ожидая окончания занятия, и одновременно желая, чтобы это время, время жгучего интереса и предвкушения, длилось как можно дольше…

Яркие лампы на потолке отражались в большом зеркале, лучась и переливаясь, и Наде казалось, будто она в просторном дворцовом зале: вот-вот заиграет музыка, войдут нарядные гости, и они с Повелителем закружатся в танце на глазах у всех… Услышав шаги, она спрыгнула с подоконника на пол и замерла в ожидании. Надя не ошиблась – это был он.

– Все наши уже ушли? – спросил Лялин.

– Ушли.

Он подошел к ней и, обхватив за талию, притянул к себе.

– Что ты делаешь, сейчас кто-нибудь придет, – Надя попыталась освободиться.

– Все же разошлись.

– Ну и что.

– Я еще не сдал ключ от кафедры.

– Да?

Она посмотрела ему в глаза, чувствуя, как медленный огонь заливает все тело, поднимаясь от живота к сердцу. Они вернулись на третий этаж, ключ громко повернулся в замке, и белая деревянная дверь, загремев, открылась. Закрыв ее изнутри, Лялин вставил ключ в замочную скважину, запирающий механизм повернулся, послушно щелкнув – теперь никто не мог их потревожить.

Во время поцелуя он положил руки Наде на плечи, потом попробовал опустить ладонь ниже, но вырез платья не позволил это сделать. Тогда Лялин сделал шаг назад и начал расстегивать рубашку в красно-синюю полоску.

– Ты что делаешь?

– Не хочешь? А что, дверь закрыта.

– Хочу… А они? – Надя кивнула на портреты классиков на стенах.

– А уважаемые коллеги будут завидовать нам молча.

Когда Надя посмотрела на их одежду, лежащую рядом на полу, то заметила, что полоски его рубашки точно попадают в цвет платья, темно-синего, с пышными рукавами и широким поясом. Лялин смотрел на нее, сидя в небольшом кресле, вытянув ноги и откинувшись на спинку. Она впервые видела его без одежды и очков, и все в нем казалось ей прекрасным. Фигура Лялина была далека от спортивной, но Надя уже заранее влюбилась в каждый изгиб, родинку или складочку, во все телесные красоты и несовершенства, которые ей еще предстояло исследовать. Но самое главное – у него был изумительный запах, и теперь не нужно было мимолетно улавливать его, как она делала во время встреч и недолгих разговоров в коридоре или аудитории.

Надя подошла ближе, протянула руку и погладила его по волосам, Лялин ответил поцелуем в живот, и Надя задохнулась от нежности в ответ на его объятия. То, что случилось дальше, полностью развеяло Надины опасения насчет целомудренности поколения Андрея Мстиславовича.

Когда они уходили, Надя обернулась и с особенной нежностью посмотрела на маленький зеленый диванчик, стоящий в углу. И тут ей пришла в голову мысль, от которой она пришла в ужас: а вдруг в будущем ученые научатся точно определять, что происходило с тем или иным предметом в течение его службы. И то, что только что было здесь, кто-то увидит…

– Не хочешь уходить? – Лялин взял ее за руку. – Понимаю, – смущенно добавил он, – тебе, наверное… Ты к такому не привыкла. То есть нет, прости я какую-то ерунду говорю! Может, зайдем напротив, что-нибудь съедим?

Надя подумала, ей нужно ответить что-то тактичное, она знала, что мальчики могут страшно переживать из-за такого. Но, ничего не придумав, обняла его и поцеловала в подбородок.

Во дворе уже совсем по-зимнему шумели ветки старых тополей. На мгновение Наде показалось, что этот дом – их, они давно живут в этой усадьбе и вот, вечером, спустились на привычную совместную прогулку перед сном, сейчас они вернутся, поужинают и лягут спать…

Надя и Лялин зашли в пиццерию напротив входа в институт, на другой стороне Бронной. Надя никогда там не была, есть или выпивать в таких местах студентам было не по карману. Только сев за столик, она почувствовала, что страшно проголодалась. Они решили съесть по пасте, Надя выбрала с морепродуктами, Лялин – с ветчиной и грибами. Почему-то она точно запомнила, что они ели в тот день вместе. Разговор не складывался, она не могла придумать, о чем говорить, а он, бывший блестящим собеседником в любой ситуации, молчал. Наконец принесли их заказ. Лялин подхватил креветку с ее тарелки, запачкав соусом усы, и Наде страшно захотелось слизнуть эту каплю…

К метро они шли, держась за руки, осторожно ступая по обледеневшему тротуару. Москва утопала в снегу и серой дымке. Деревья склонялись к стенам домов снежными ветвями, с крыш соскальзывал снег, воздух остужал лицо и, смешавшись с дыханием, превращался в облачко пара. И все же Лялин был расстроен. Но именно его смущение привело Надю в неописуемый восторг. Еще бы, ведь сам Лялин как мальчишка переживал, что с ней он оказался не на высоте! Кто бы мог подумать, и на него тоже влияют все эти мужские глупости и предрассудки. Наде всегда казалось, что ее неземной Андрей Мстиславович выше этого и никак не связан с грубыми материями…

Они молчали. Если и были слова, которыми Надя могла описать, о чем хотела говорить – они пока к ней не пришли. Лялин стал ее непоправимым раем. И вся нежность, сила, радость, любовь – все это теперь принадлежало ему вместе с Надиным сердцем.

Дома она задумалась. Почему Повелитель не пригласил ее к себе, неужели друг еще не уехал? Надя была уверена, что сегодня ее ждет настоящее свидание. Или его смутило их сближение в институте? Но ведь именно это означает, что он переживал, волновался из-за нее, из-за их первого раза! Значит, ему не все равно, значит, он любит ее! Больше всего Надю обрадовала именно незавершенность их взаимного обладания. Если бы она могла объяснить ему это! Андрей Мстиславович чувствовал и, может быть, тревожился, как и она, и это означало, что Надя для него важна. Возможно, Повелитель даже боится, что теперь она не захочет с ним встречаться. Ее снова накрыла волна ослепительного восторга. Казалось, весь мир поет и ликует с ней вместе. Она тут же отправила СМС:

– Ты лучшее, что случилось со мной!

– Увы, тайной телесоития не владею, но искренне твой!

Тогда она позвонила ему.

– Тайна ведь тем и хороша, что ее предстоит разгадать?

– Если я могу надеяться…

– А почему же нет? Я… вообще я хотела сказать, что просто в диком восторге от нашего… ну ты понял…

– Да?

– Да! Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую! Я впервые в жизни так счастлива!

– Рад, – с сомнением ответил он. – А знаешь, приезжай ко мне завтра? Приедешь?

– Ты же недавно меня видел.

– Я не успел рассмотреть. Приедешь?

– Приеду.

Надя легла в кровать и немедленно заснула, хотя на часах еще не было одиннадцати.

На следующий день после лекций Надя поехала к Лялину. Когда она вышла из круглого вестибюля метро «Новокузнецкой», он уже ждал ее. С неба летели маленькие круглые снежинки.

– Опять снег, – сказала она, пытаясь поймать их на рукав. – Доставай «Амбру», а то замерзнем.

– Да пора уже, зима, – согласился Лялин, вынимая из сумки флягу:

Серебро, огни и блестки,

Целый мир из серебра!

В жемчугах горят березки,

Черно-голые вчера…

Он открыл крышку и передал ей «Амбру».

Вновь оснежённые колонны,

Елагин мост и два огня…

Хитро прищурилась Надя и дотронулась губами до холодного горлышка.

– Мощный ответ, – оценил Лялин. – Хочешь, где-нибудь посидим, тут много всего, на каждом шагу?

– А что, у тебя нет еды?

– Почему нет, полно.

– Ну вот. Так что идем к тебе!

Они шли по улице, начинающей белеть под ускоряющимся снежным потоком. Мимо гремели трамваи, везущие в стеклах золотые отражения фонарей. Надя почувствовала сильное волнение, словно внутри нее образовалась гулкая пустота, как будто она едет в скоростном лифте и не может вспомнить, кабина летит вверх или вниз. В одном из переулков Надя увидела арку. Вернее, сначала она увидела круглое окно над ней среди других прямоугольных.

– А что там? – спросила она. – Тоже двор-колодец? И почему окно круглое?

– Окно? – переспросил Лялин. – Ты знаешь, я не обращал внимания, если честно. А двор – колодец, угадала.

Они свернули в арку и оказались в окружении кирпичных стен, покрашенных светло-бежевой краской. Разноэтажные дома составляли прямоугольник неправильной формы. Надя подняла голову и посмотрела на белое небо, очерченное стенами. Водопроводные трубы ползли к нему вверх, словно серебристые угри, раскрывшие у подножия крыш свои круглые рты.

– Я ужасно рад, что ты приехала! – выдохнул Лялин и взял Надю за руку. Он потянул ее к неприметной калитке, выводящей на улицу.

– А не боишься, что я сейчас уйду? – Надя остановилась.

– Зачем? – растерялся Лялин.

– Просто так, – заметив его испуг, довольно улыбнулась она.

Обогнув дом с другой стороны, они зашли в подъезд четырехэтажного дома. Вдоль светло-зеленой стены висели голубые почтовые ящики, лестница с резными перилами вела вверх.

– А лифта нет? – Надя наклонилась, рассматривая плитку с черным затейливым узором.

– Лифта нет, но тут недалеко.

Лялин жил в двухкомнатной квартире на третьем этаже. Маленькая комната служила спальней, в большой находился рабочий кабинет, где всю стену занимали высокие шкафы с книгами под потолок. Напротив стоял темный кожаный диван, над ним висела картина с московским пейзажем: солнечный летний день, асфальтовая дорога, взбегающая мимо разноцветных особнячков вверх, к фасаду трехэтажного светло-желтого дома с покатой крышей. Возле окна Надя увидела письменный стол, заваленный бумагами.

– Творческий беспорядок? – она села в большое кожаное кресло с рыжей обивкой. – У меня тоже самое. Не знаю, откуда эти бумажки наползают, словно живые. Только уберешь, все разложишь, рассортируешь, а потом – раз! – и снова надо убираться, так как бумажная гора начинает заслонять монитор. Ну что, я похожа на известного поэта? – Она выпрямилась в кресле, взяла ручку и сделала вид, что пишет гениальное стихотворение.

– Тебе идет! – Лялин подошел ближе и обнял ее за плечи.

Она закрыла глаза, чувствуя, словно летит в восхитительную бездну, и единственное, чего хочет – чтобы их полет длился вечно.

После они долго лежали рядом, Надя прислушивалась к налившемуся тяжестью телу, внутри которого, словно светлячки, рассыпались огненные мурашки. Его рука лежала у нее на животе, поднимаясь и опускаясь вместе с успокаивающимся дыханием.

– Я тебя люблю. – Сказал он.

Надя перевернулась, обхватила его и замерла, словно боясь выдохнуть это счастье.

– Я тебя люблю! – ответила она.

Они пролежали рядом около часа. Ей совсем не хотелось вставать, но она ужасно проголодалась.

– Ты говорил, у тебя есть еда, – наконец вспомнила Надя.

– Хочешь есть?

– Если честно, просто ужасно.

– Ну я тогда пойду достану чего-нибудь.

Он встал и, не одеваясь, вышел из комнаты. Оставаться под одеялом одной Наде не хотелось. Когда она пришла на кухню, Лялин доставал из холодильника коробочки, свертки и пакеты.

– Коньяк или вино? – спросил он.

– Вино.

– А я, с твоего позволения, выпью коньячку.

– А ты не напьешься?

– Да с чего мне напиваться. Так, рюмочку для бодрости.

– Ладно. А что на ужин?

– А что ты хочешь? Есть борщ, отбивная, фаршированный перец, креветки…

– Ура, креветки! А ты что, сам это все готовил? – удивилась Надя.

– Нет, конечно, в кулинарии купил. Тут недалеко есть отличная кулинария.

– Давай все, я жутко голодная! Ух ты, а зачем тебе столько лука?

В углу возле двери стоял большой пластмассовый ящик, из которого выглядывали золотистые головки.

– А я очень люблю лук! В детстве мог съесть целую луковку с солью. Если в доме нет лука, чувствую себя как-то неуютно. Хочешь?

– Пока нет. Но я люблю на него смотреть, это очень красивый овощ.

Пока Лялин раскладывал и подогревал ужин, Надя подошла к окну. Слева, чуть вдали, она увидела церковь.

– Она по утрам звонит?

– Еще как. Завтра услышишь. Ты же останешься?

– Останусь, – ответила она. – Я могу даже опоздать на первую пару. А ты мне напишешь записку, что обсуждал со мной дипломную работу на допзанятиях.

– Обязательно, – ответил Лялин, разрезая большой помидор. – А, кстати, как проект диплома?

– Хочу еще дописать стихов, но вообще уже почти собрала.

– Хорошо. После Нового года время быстро пойдет, оглянуться не успеешь. Сначала проект, а там уже и защита.

– Да, время часто идет быстро. Особенно когда хочется, чтобы оно шло медленно.

Когда они вернулись в постель, Лялин сразу же положил ладонь между бедер, словно проверяя, не исчезло ли тайное место ее тела, которое он открыл для себя, словно древний мореплаватель новый остров.

– У меня от тебя мурашки, – призналась Надя, нежно отодвигаясь, – но я ужасно хочу спать…

– Да я так просто!

– Да уж конечно, я чувствую! – рассмеялась она.

– А ты знаешь, что у тебя невероятная фигура? Особенно здесь! – он погладил и сжал ее ягодицу.

– А ты без одежды красивый. – Надя перевернулась на живот. – Знаешь, есть люди – разденутся и становятся словно личинки. А ты – нет. И глаза у тебя удивительные. Я после семинара часто не могу вспомнить, во что ты был одет, но помню все твои взгляды, честное слово!

– А для кого же я тогда стараюсь?

– А я замечаю, что ты стараешься! Обожаю твои рубашки! Иногда смотрела и очень хотела пуговицы расстегнуть – вместо обсуждения стихов.

– Что ж ты мне не сказала? А вдруг бы я к тебе вообще не подошел?

– Ну конечно! А что бы ты сделал, если бы я начала тебя раздевать? – Надя оседлала лежащего на спине Лялина и уперлась руками ему в грудь. – Неужели мне отказал?

– Никогда!

Лялин притянул ее к себе и начал целовать в губы.

Когда Надя перевернулась на спину, то глухо засмеялась, слыша сквозь зыбкую дремоту тела неузнаваемый голос, звучавший сложно чужой.

– Ты чего смеешься? – удивленно спросил он.

– Мне хорошо. Слишком хорошо.

– Еще бы, целых три раза! – Немного помолчав, Лялин добавил, – А ты всегда?.. У тебя всегда…

– Столько оргазмов? – Надя накрыла лицо его ладонью. – Первый раз в жизни! У меня с тобой все – в первый раз…

Она улыбалась, думая о том, что Повелитель считает ее своей и хочет быть вместе. Надя давно чувствовала это сердцем, но разум заставлял сомневаться в том, что между ними происходит нечто подлинное и настоящее. Но с того момента, как Надя и Лялин стояли рядом обнаженные, впервые рассматривая тела друг друга, когда время замедлилось и потекло иначе, когда они вышли на крыльцо Литинститута так, как выходят на крыльцо своего дома, все опасения исчезли. А теперь и на всей Земле никого не было, кроме них и этой квартиры в Замоскворечье. Надя закрыла глаза, пытаясь вспомнить, в какой момент она оказалась по ту сторону человека, будто бы изначально и навеки соединенная с ним, когда для нее все бесповоротно изменилось. Она вспомнила их первую встречу: «В аудитории только одни часы идут правильно – это часы преподавателя»… «Не может быть», – пробормотала она, перевернулась на другой бок и заснула.

17. Пуховые крылья любви

Надя и Антон пили пиво в «Китайской забегаловке». Сегодня был день его обсуждения. Перед семинаром они встретились и сразу пошли сюда.

– Вот смотри, – Ларичев разложил на столе листы со стихотворениями, – не могу решить, в каком порядке читать. Может, это?

Первым Антон поставил стихотворение «33-летие».

1

не хотелось бы говорить

о середине земного пути

лес так же сумрачен

как предыдущий

просто ещё на шаг

ещё на год

дальше от своего рождения

а смерть это не вопрос времени

что изменилось

не знаю

ещё меньше людей

стало меня любить

ещё больше людей

не принимают меня всерьёз

я пожалуй не меньше считаю себя поэтом

но не больше имею на то оснований

я не больше люблю себя

но не меньше себя прощаю

память уже не вмещает всех поводов

для угрызений совести

было много

недоборов и переборов

перегибов и недогонов

того и другого

пятого и десятого

с грехом пополам

и через пень-колоду

что изменилось не знаю

может быть и не я

2

если уж подводить итоги моей невозможной жизни

признаюсь честно:

среди всевозможной мерзости

необъятной

такой что её и совесть

объять не может

только вы

любовь и стихи

были прекрасны и настоящи

только ты любовь

подарила мне лучшие строки

только вы стихи

не давали мне покончить с собой от любви

а значит признаю честно —

невозможная жизнь

была

хороша

впрочем

я не прощаюсь

с вами

– Или лучше «Сердце»? – он протянул Наде листок.

я небрежно

лежал на столе

доктор вскрыл мне грудную клетку

заглянул в моё сердце

и увидел Тебя

и спросил

что же это такое

ответьте-ка мне студенты

инфаркт сказал первый

рак заявил второй

сифилис не согласился третий

это пуля

воскликнул четвёртый

послужила причиной смерти

нет сказал доктор

вы все тупицы

это вообще не причина смерти

а единственный признак жизни

и все мертвецы исчезли

– Ну не знаю, – рассеянно ответила Надя, – я бы выбрала «Сердце». А про кошелек будешь читать?

– Про кошелек старое. И в подборке его нет.

– Тогда как собрал, так и читай!

– Я уже все поменял. «Сердце» сейчас важнее, чем все остальное. А еще я новые написал, которых в подборке нет…

– Ничего себе работоспособность!

– Это от любви. У меня новая муза. Все осложняется тем, что у нее есть муж.

– А как ее зовут? А ты сам не хочешь на ней жениться?

– Хочу! Но она не хочет. Даша ее зовут.

– А почему не хочет?

– Потому что у нее муж богатый. А я не особо, скорее наоборот. Как-то с ней приехал в гостиницу, а мне денег не хватило. И тогда мы поехали ночью к Виноградову, а у него уже Ветровы и еще какие-то его друзья. Короче, уединиться негде. Еще и Анохина напилась и начала скандалить. Всю ночь не спали, не знаю теперь, придет ли Даша сегодня. Она же нормальная, домашняя.

– Где ты нормальную-то взял? Придет, – успокоила его Надя. – Если любит, придет. А когда это вы у Руслана скандалили, почему не знаю?

– Вот и я думаю, почему? Ты куда-то пропала в последнее время.

– Да? – Надя почувствовала, как на губах расцветает счастливая улыбка.

Последние две недели она действительно мало общалась с друзьями. Почти каждый день после занятий Надя встречалась с Лялиным. Они гуляли по холодной Москве, а когда замерзали, шли в кафе или сразу к нему. В прошлую пятницу, когда она сидела за его столом, раскладывая проект дипломной работы, только что распечатанный на принтере, он подошел к ней, что-то пряча за спиной:

– Дай мне руку, – сказал Повелитель и опустил на ее ладонь синюю коробку с серебристой надписью Swarovski. Над буквами, словно по гребням волн, плыл серебряный лебедь. Надя подняла крышку. На бархатной подложке лежал кулон в виде сердца.

– Красивый! – она подняла украшение за цепочку, и алое сердечко повисло в воздухе, переливаясь кристальным блеском.

– Это мне? Просто так?

– Конечно, тебе! Это твое сердце…

– Нет! – Надя задумчиво покачала цепочку в руке. – Это – твое сердце! – Она подошла к зеркалу, примеряя подарок. – Какое красивое!

И потом, когда они лежали, приходя в себя после ослепительной близости, Надя тихо спросила:

– Слышишь? Чье это сердце, мое или твое?

– Это наше общее сердце, – ответил он.

– Знаешь, а ведь было время, когда мы друг друга не знали. То есть нас как будто бы не было совсем, а потом раз – и мы появились. Словно родились. Теперь могу гладить твой живот… Я в тебе как в большом океане, где единственный звук и признак жизни – твое сердцебиение. Тук-тук-тук… Время останавливается, сжимается, словно пружина, и я не хочу, чтобы она распрямлялась. Так бы лежала и лежала…

– А диплом?

– Ну что диплом? Стыдно признаться, но так не хочется сейчас этим заниматься…

– Я вообще за стол сажусь с отвращением, а что поделать – работа.

– А ко мне идешь как?

– К тебе лечу на пуховых крыльях любви!

– Ты украл мое тело. Оно хочет только тебя. Помнишь, как ты сказал: «И пусть классики обзавидуются!» Я бы на их месте лопнула от зависти, как шар. Представляешь, утром все приходят, а там на кафедре вместо портретов лоскутки, свисающие из рам! Ты даже не представляешь, что я чувствую! Я как будто до краев наполнена чудным восторженным счастьем, оно плещется и живет во мне, переливаясь через край, за пределы меня. И хочется еще и еще…

– Прямо сейчас?

– Ну, можно немного позже.

Надя улыбнулась и взяла его за руку.

– У меня сейчас во всем теле восхитительная тяжесть, как будто небо падает на меня и становится мной. Скажи, человек может умереть от любви и нежности? У меня сердце в мурашках блаженства, вот послушай! – она взяла его руку и положила на левую грудь. Его пальцы погладили кожу возле соска.

– Нет!

Надя убрала его руку.

– Ну хорошо, а то я даже немного испугался. Решил, тебе меня мало. Тогда неси диплом.

Разложив листы на одеяле, они разбирали ее стихи. Лялин советовал, как лучше выстроить разделы дипломной работы, предлагал, какие стихотворения убрать и какие доработать. Надя смотрела на его глаза, бегущие по строкам, на поблескивающие линзы очков, на руку с карандашом, которым он делал пометки, и ей казалось, что лучше этого ничего быть не может.

– Так что с тобой? – повторил Ларичев. – Ты хорошо выглядишь, но какая-то рассеянная.

– Да, ты знаешь – я когда шла к метро, задумалась и налетела на мужскую спину, причем спина сказала: «Извините».

Последнее время Надя замечала, что мужчины, завидев ее, подтягиваются, пропускают вперед, открывают двери и уступают место в метро.

– Хорошо, что не в столб, – кивнул Антон. – Ну как, пойдем?

В аудитории их уже ждали Вадим, Паша, Аня и Поль. Семинары Тарыкина проходили в двадцать четвертой аудитории, находившейся за двадцать третьей, где шли семинары Лялина. Семинар Нади начинался позже, поэтому друзья-заочники часто оставались на нем после своего, чтобы потом вместе погулять по бульварам или посидеть в «Китайской забегаловке».

Антон сел и начал снова нервно листать подборку. На каждого входящего он смотрел с надеждой, но его муза не появлялась. Когда он начал читать стихи, в дверях возник опоздавший Руслан, снова невольно подаривший Антону ложную надежду.

– А где Марина? – шепотом спросила Надя у Вадима.

– Плачет и бегает по бульвару, – прошептал в ответ он.

– Что, опять?

– Не опять, а снова. Ася пошла ее искать.

Во время выступления второго оппонента Надя вышла и спустилась к «Сартру». Там на подоконнике сидела заплаканная Марина. Рядом стояла Ася.

– Надя, ну хоть ты ей скажи! Она хочет идти топиться в пруд!

– Не надо в пруд, он все равно замерз! Пойдем лучше на семинар, там у Антона хорошие стихи.

– Знаю… Я читала. А он там? – всхлипнула Марина, подразумевая Мишу.

– Нет.

– Ненавижу! – ее лицо сморщилось, и она отвернулась к окну.

– Да что у вас опять случилось?

– Да все то же самое! Видеть его не хочу! Я ему изменю.

– Ты что, с ума сошла? Зачем?

– А затем! Женатый любовник – как фейерверк. И каждая встреча – вспышка, на мгновение осветившая темноту. Но этим огнем невозможно согреться, на нем нельзя приготовить еду. А я – голодная!

Марина снова отвернулась. В это время вбежала Аня:

– Марина! С тобой все в порядке? Мы там все волнуемся!

– Вот все волнуются, а он не волнуется. Ему все равно, я знаю! У тебя есть выпить?

– Тебе уже хватит. Хочешь, я Мише позвоню?

– Нет! Раз ему все равно, то и пусть…

Через какое-то время спустился Поль.

– Аня, у вас все в порядке? Ты ушла и не возвращаешься…

– А ты сам не видишь? – она показала на свернувшуюся в углу подоконника Марину.

– Понятно. Ну может, мы все же поднимемся, там к Ларичеву его муза пришла.

– Вот! – подняла голову Марина. – Она – пришла! А этот мерзкий женатый прозаик – нет!

Минут через десять спустился Паша и сказал, что Тарыкин ругается и чтобы все немедленно вернулись на семинар.

Надя внимательно рассмотрела новую музу друга. Даша казалась похожей на светлокудрого ангелочка с полотна эпохи Возрождения. На семинар она пришла с букетом фиолетовых ирисов, которые вручила Антону после обсуждения. Когда стихи хвалили, Даша слушала выступающего с восхищением. Ларичев был счастлив. После обсуждения он хохотал и улыбался, нежно держа букетик в согнутой руке. Сегодня все решили сразу поехать к Наде, не заходя куда-нибудь, и по дороге к метро Антон выпросил у нее обещание отдать кухню в его распоряжение и чтобы им с музой никто не мешал хотя бы пару часов. Марина, выпив еще одну бутылку пива, повеселела, целебный алкогольный наркоз утешил и примирил с действительностью. Когда друзья доехали до дома, подруга уже готова была простить Ветрова. Хотя Надя так и не разобралась, за что точно она на него злилась. Закрывшись в ванной, Марина долго говорила с Мишей по телефону и когда вышла, сияла также, как и Антон.

– Какое-то тайное собрание влюбленных! – заметил Виноградов.

– Кроме меня, – мрачно ответил Вадим, нарезающий огурцы.

– Как быстро все меняется! – посмотрела на него Аня. – А как же твоя Вера?

– Она меня покинула!

– Что-то быстро! Ты режь давай! Все голодные.

– Никакого сочувствия!

– Как же никакого, – Поль начал вытаскивать из пакета и ставить на стол бутылки, – вот сочувствие, вот еще сочувствие, да у нас тут море сочувствия!

– Эх, если бы любовь тоже можно было вот так запросто достать из пакета…

– Но тогда бы она не была любовью, – заметила Надя.

– А что мы вообще знаем о любви? – вздохнула Марина. – Вот скажем, если нужно рассказать о ней человеку, который не знает, что это.

– Я бы сказал, что это Даша, – ответил Антон.

– Это болезнь. Жестокая болезнь, но без нее жить было бы незачем, – сказал Паша.

– А мне кажется, любовь – это как антенна, соединяющая миры двух людей. И когда они вместе, появляется картинка, это и есть любовь, – решила Ася.

– Да ерунда вся эта ваша любовь! – заявил Руслан. – Химические реакции в мозге. Женщина двигается, чтобы остановиться, а мужчина останавливается, чтобы пойти дальше, вот и вся тайна.

– Ну нет, – не согласился Поль. – Любовь – это прекрасно. Когда жить хочется…

– А так тебе не хочется?

– Не особо.

– А еще мне кажется, любовь – это когда сердце не помещается в груди, она становится и тобой, и всем миром, – добавила Надя. – Когда еще до соединения чувствуешь неизбежность вас двоих, когда сходишь с ума от его неслучайных прикосновений. Когда женщина понимает, что она безумна, прекрасна и бессмертна. Когда не можешь от этого отказаться. Когда мир хохочет вместе с тобой, рассыпаясь на золотые крупинки счастья, жгучие и живые…

Так незаметно за обсуждением сначала любви, потом стихов, где не обошлось без упоминания судеб классиков – уж что-что, а их любовные истории часто были не менее выдающимися, чем произведения, прошел вечер. Рыжее зимнее ночное небо появилось в окне, облака провисли словно намокшие ватные одеяла, и снег перестал идти. Деревья отбрасывали неподвижные тени на засыпанной белой улице.

Антона, как всегда, попросили прочитать «Зачем тебе кошелек» – это стихотворение всем нравилось.

первый

мне подарила мама

по случаю окончания

четвёртого класса

через неделю украли

а в нём был только

список матерных выражений

которые я хотел

вызубрить к первому сентября

второй отобрал

троллейбусный контролёр

«зачем тебе кошелёк

если нет на штраф»

ещё один я порезал

на ремешок для часов

и осталось ещё

на заплату на джинсы

последний

я съел

в ленинграде

голодал

вырезал кнопку

вытянул нитки

сварил посолил сжевал

на вкус он был как кошелёк

а сегодня

через шестнадцать лет

подарили новый

пригодится

на всякий случай

на чёрный день

Потом разговор соскользнул на грядущую сессию, после заговорили о будущих книгах стихов, ведь дипломная работа по сути – это и есть собранная книга. Надя смеялась, спорила и шутила вместе со всеми. Единственное, чего ей не хватало – это Повелителя. Очень хотелось, чтобы он разделил ее мир и сейчас тоже сидел за общим столом. «Надо будет пригласить и его», – подумала она, доставая из холодильника новую бутылку вина.

18. Сто грамм белой березы

Сегодня обсуждения не было. На последнем в этом году, предновогоднем семинаре предполагалось круговое чтение стихов и после небольшое празднование. Поэтому каждый принес что-то для общего стола, Вадим – бутылку водки, черный хлеб и шпроты, Ася пришла с бутылкой мартини, бананами и мандаринами, Марина выгрузила на стол хлеб, вино, сыр и колбасу, в сумке у Нади лежал большой кусок красной рыбы, которую она сама засолила, и шампанское, Кизиков принес пряники, несколько шоколадок и коньяк. Из портфеля мастера появились две бутылки – с шампанским и ромом.

– Смотрите, – заметила Ася, – шампанское принесли только Надя и Андрей Мстиславович!

– Родство душ! – отозвался Вадим, уплетая бутерброд с колбасой. – А давайте выпьем за то, чтобы личная жизнь не расходилась с творческой!

– Ура! – крикнул Кизиков, и все подняли стаканы.

– Что еще за тост про личную жизнь? – зашептала Надя, сев рядом с Вадимом и ущипнув его за бок.

– Ай, ты чего как гусыня? Нормальный тост, что в голову пришло, то и сказал. Я вот несчастный, меня девушка бросила… И я тебе про это все рассказал! А ты ходишь счастливая, стихи пишешь хорошие, а я ничего не знаю. А раньше ты все рассказывала!

– Я расскажу, – пообещала Надя. – Ты же придешь ко мне на Новый год?

– Приду, конечно!

– Ну вот, там все и увидишь.

– Что я увижу? Ты не пугай так!

– Да чего пугать, пей давай! Все хорошо.

Надя решила позвать на новогоднюю вечеринку Лялина. Ей давно хотелось познакомить его с друзьями. А почему нет, они же взрослые люди и ничего такого не делают… По крайней мере, на глазах у всех. И потом ей на самом деле не хватало любимого во время их общих дружеских встреч и посиделок.

Когда на следующий день, уже совсем накануне праздника, Надя пришла к Лялину, в комнате на столе стояла ваза с нераспакованными цветами в красной бумажной обертке, перевязанной алой ленточкой.

– Вот это да! – Надя наклонилась к ароматным макушкам цветов. – Это на Новый год?

– Почему на Новый год? Просто так.

– Просто так? Совсем не ждала. Спасибо!

Она погладила красные лепестки одной из роз, вдохнула запах белой лилии, пощекотала мизинцем лепестки хризантем и осторожно расправила запутавшуюся гроздь белых круглых соцветий, которыми обычно украшают большие букеты.

По дороге Надя думала, что сразу скажет Повелителю про приглашение, но сейчас медлила, опасаясь, что тот не захочет отмечать вместе с ее друзьями. Она искала какой-то повод, чтобы рассказать, как ей хотелось бы, чтобы он провел праздник с ними.

– А что это там, твой семейный архив? – Надя показала на верхнюю полку в библиотеке, которую занимали фотоальбомы, начиная с советских, в тяжелых кожаных или бархатных обложках, и заканчивая современными пластиковыми.

– А, это моя коллекция! Маскароны. Помнишь, я тебе рассказывал?

– То, что ты фотографировал? Можно посмотреть?

– Конечно! – не без удовольствия ответил Лялин и достал несколько альбомов.

Надя с интересом переворачивала страницы. Невозмутимость, гнев, любопытство, отчужденность, радость, умиротворение, интерес – казалось, весь спектр эмоций застыл в этих лицах. И даже морды зверей или чудовищ смотрели совершенно по-человечьи.

– Сколько их здесь! Наверное, уже все маскароны Москвы сфотографировал?

– Ты будешь смеяться, но далеко не все. Хотя треть, должно быть, наберется. А может, и половина…

– Ой, смотри! – воскликнула она. – А этот на тебя похож! Вот, по-моему, просто одно лицо, когда ты что-то задумал! – Надя присмотрелась к лукавому маскарону, отмеченному адресом: Вознесенский переулок, 15. – Только тебе бороду нужно отрастить подлиннее.

– И правда, что-то есть, – улыбнулся он.

– А на меня есть похожий?

– На тебя… – задумался Лялин, листая альбом. – Вот, смотри.

– Ой, и правда что-то есть! – засмеялась Надя, глядя на белоснежную девушку, смотрящую немного радостно и чуть удивленно, словно та увидела перед собой нечто прекрасное и не может поверить, что это принадлежит ей.

– Старопанский, 5, – прочитала Надя. – А где это?

– Недалеко от Ильинки. Я тебе покажу.

В тот вечер она так и не решилась сказать Повелителю о том, что хочет встречать Новый год вместе с ним, решив отложить этот разговор на утро.

На следующий день Надя проснулась с ощущением, что вчера произошло нечто необыкновенное, словно действительность обрела новую реальность и мир вокруг стал безусловно прекрасным.

– Так много – и все мне, – прошептала она Лялину.

– Надеюсь, ты это не про букет?

– И про букет тоже.

Надя перевернулась, и, привстав с другой стороны кровати, сделала вид, что подкрадывается.

– Пума! – угадал он.

И Надя, запутавшись в руках и ногах, свалилась на него:

– Пума упала.

– С пумами такое бывает, – улыбнулся Лялин. – Пума попалась! – он крепко схватил ее, прижимая к себе.

– Если я пума, то ты ирбис, – ответила Надя, тщетно пытаясь вырваться. – Знаешь, кто такой ирбис? Такой большой, серый…

– Снежный барс.

– Да, снежный барс. – А ты знаешь, что он может справиться с добычей, в три раза превышающей его вес? – Надя поцеловала его в подбородок.

– Ну тогда снежный барс – это ты. Ты сколько весишь? – Лялин неожиданно разжал объятия.

– Сорок восемь!

– Ну вот, почти в три раза!

– Что ты меня обманываешь? Ты совсем не тяжелый.

– А вот это мы сейчас проверим…

После завтрака она наконец рассказала о своей идее встречать Новый год у нее, вместе со всеми. Как Надя и предполагала, Лялин был против.

– Ну нет, что я там в вашей компании буду делать?

– А что ты на семинаре с нами делаешь?

– Да при чем здесь семинар? Нет, лучше приезжай ко мне, встретим вместе, вдвоем.

– Но я уже всех пригласила.

– Ну не знаю, дай им ключи. Или пусть соберутся у кого-нибудь другого.

– Но я хочу с ними…

– Понятно. Ну если тебе твои молодые поэты так дороги, поезжай.

– А чего ты обиделся? Я договорилась с людьми, почему я должна это менять? И да – я люблю их!

– Вот и поезжай. Хоть сейчас.

– И уеду!

Ее опасения подтвердились: Лялин боится показываться с ней вместе, и на самом деле она для него лишь очередное увлечение, и все, что с ними происходит, на самом деле несерьезно и временно… Надя, одевшись почти мгновенно, выскочила в подъезд и побежала вниз по серым ступеням. На улице она остановилась, застегивая пуховик и одновременно прислушиваясь к телефону. Но Лялин позвонил лишь вечером. Надя не стала брать трубку. Она не отвечала на его звонки и на следующий день. Чувство несправедливой обиды, разрасталось обретая новые оттенки и смыслы. Надя начала сомневаться: если он не хочет встречаться с ее друзьями, то кто же она для него? Минутное увлечение, которое мастер забудет сразу после защиты диплома, а на следующий год подберет себе другую, ей на замену? Надя вытерла слезы, продолжая машинально резать салат. Она была бы рада отключить телефон, и вообще отменить празднование, но ей постоянно звонили и писали друзья, уточняя адрес или спрашивая, что из продуктов привозить.

Сам Новый год Надя запомнила плохо. Она пила бокал за бокалом, и в конце концов Вадим отнес ее на кухню, где Марина организовала напольную постель. Через какое-то время туда же положили Антона, который страшно переживал из-за того, что его муза отмечала праздник с мужем.

Проснувшись в семь утра, Надя поняла, что ей предстоит страдать от тяжкого похмелья. При мысли об алкоголе ее мутило. Она проверила телефон – Повелитель звонил несколько раз. Надя нажала на кнопку выключения и попробовала снова уснуть.

Днем один за другим начали просыпаться ее гости. Паша с Русланом сходили за водкой, а еды осталось достаточно. Все находились в полусонном, но приподнятом расположении духа, кроме Нади, Антона и Марины.

– Вот смотрю я на вас троих и удивляюсь, – сказал им Вадим. – Ну что за прощальное зрелище?

– Почему прощальное?

– Ну вы так выглядите, словно уезжаете в ссылку, а мы тут все веселимся и отмечаем ваш отъезд.

– А я говорил, что от любви ничего хорошего! – убежденно сказал Руслан.

– Ой, оставьте их в покое! – Замахала руками Ася. – Лучше откройте вино, они сразу повеселеют…

Друзья окончательно разъехались утром второго января. Надя попыталась начать уборку, но потом села на диван и включила телефон. От Лялина пришло СМС: «Прости, если я тебя обидел. Пожалуйста, ответь, я волнуюсь». Надя не ответила. Когда стемнело, она оделась и вышла из дома.

На Тверском бульваре гуляли радостные прохожие, москвичи начали приходить в себя после празднования и выходить на улицу. Надя не замечала смех и красочные огоньки вокруг. Она думала о том, чтобы перезвонить, но не могла придумать, что сказать. В какой-то момент она поймала себя на том, что ищет на бульваре его, всматриваясь в силуэты людей, чем-то похожих издалека на Повелителя. Напротив Литературного института она остановилась. Окна не горели, и только Герцен, на которого кто-то надел черный шарф, все так же вглядывался вдаль, освященный фонарным светом. Надя побрела дальше, возле памятника Есенину она свернула и перешла на другую сторону, чтобы дойти до Патриарших. На льду пруда, несмотря на запретительные ленты, гуляли люди, на лавочках продолжала отмечать молодежь, за освещенными стеклами кафе сидели влюбленные пары. «Почему он не захотел встречать Новый год со мной? – продолжала думать Надя. – Как будто он от меня отказывается. Если мы не можем пойти куда-то вместе, зачем вообще все это…» Мысли вертелись по кругу, словно поезд, обреченный ходить одним и тем же маршрутом по закольцованным рельсам.

Надя почувствовала, что замерзла, и вернулась на бульвар. Теперь она отчаянно высматривала его в толпе. Понимая, что Повелитель не может сейчас встретиться ей на одной из расчищенных аллей Тверского бульвара, все равно продолжала искать его. Лялина не было. Окончательно замерзнув, она спустилась в метро. Когда подъехал поезд и двери открылись, Надя подумала, что начинает сходить с ума – ей показалось, что телефон звонит, а главное, она точно знает – это он. Видимо, она слишком много думала о Повелителе, и теперь ей мерещится то, чего нет. Однако звонок шел на самом деле.

– Ты где? – спросил голос Лялина, показавшийся ей странным. – В объятиях юных поэтов?

– Я в метро, на Тверской. Что ты глупости говоришь? Погоди, я отойду, мне не слышно.

– А я иду по Садовому. Давай встретимся возле Маяковского, ты когда там будешь?

– Через пять минут, тут одна станция, – она обрадованно побежала на другую сторону платформы, еще до конца не веря, что он сейчас где-то поблизости.

Надя стояла возле памятника Маяковскому, и чтобы справиться с подступившим волнением, рассматривала украшения на высокой елке, установленной на Триумфальной площади. Она пыталась вспомнить слово из стихотворения «Мама, мама, ваш сын… – дальше она забыла. – Болен». «Безнадежно? – думала она. – Нет, вроде, не безнадежно. Неизбежно? Да нет, при чем здесь неизбежно…» Почувствовав на себе чей-то взгляд, она повернулась и увидела Лялина. Он был без шапки и в осенней расстегнутой куртке.

– Я запил. У меня с собой нет денег. И я хочу в туалет, – медленно, тщательно выговаривая каждое слово, произнес он.

– Что значит запил, почему?!

– Ну ты же решила меня покинуть…

– Конечно, нет! Пойдем сядем где-нибудь, – она взяла его за руку и повела за собой.

Как назло, все ближайшие заведения были заполнены. Им пришлось перейти на Садово-Триумфальную улицу, там они зашли в кафе «Тренто».

– У тебя деньги есть? Тут недешево, потому и нет никого. Я тебе потом возмещу.

– Есть.

– Ты себе закажи что-нибудь. Сто грамм «Белой березы», – сказал Лялин подошедшему официанту.

– Это же водка! – закричала Надя, вырывая у него из рук меню. – Не несите!

– Несите. – повторил Лялин.

– Нет, не несите!

У мальчика-официанта вид становился все растеряннее.

– Несите, несите, – ободряюще кивнул ему Лялин.

– Ну зачем тебе еще сто грамм? – вздохнула Надя, когда официант ушел.

– А вот ты говоришь мне «пошел вон» и потом не отвечаешь…

– Вовсе не говорю я так!

– А все равно обидно.

– А мне тоже обидно! Это, кстати, ты мне сказал уходить!

– А чего ты меня променяла на своих поэтов?

– Андрей, они просто мои друзья! Ты у меня единственный!

Официант поставил на стол маленький графинчик с водкой и две стопки.

– Нам надо быть вместе, надо держаться друг за друга, – продолжил Лялин. – Ты когда ушла, даже не обернулась, я из окна смотрел. И потом не отвечала. И мне так плохо стало, невыносимо от этой безысходности. И я выпил. А потом еще. Давай придумаем сигнал, когда, как бы мы ни разругались, второй все равно выходит на связь?

– Мне плохо, позвони? Если бы ты мне так написал, я бы ответила.

– Может, просто SOS?

– Подходит.

Лялин протянул ей руку, и Надя ответила.

– А помнишь, мы так познакомились? Когда я еще опоздала. Ты тоже дал мне руку.

– Помню. Я просто не люблю шумных компаний, дело вовсе не в том, что там будут твои друзья!

– Да? А я подумала, ты не хочешь, чтобы нас видели вместе.

– Вовсе нет! Но не целоваться же нам во время семинара, верно?

– Ну да…

– А эти шумные отмечания меня раздражают, ну я же живой, мне тоже не хочется через себя переступать. И ты еще сказала, что туда больше хочешь, чем ко мне…

Он протянул руку и стряхнул крошку с ее губ. Наде показалось, в этом было столько любви к ней, сколько она никогда не встречала. Она вообще не знала, что ее может быть так много.

– Мне было так ужасно без тебя, – сказала она. – Я даже забыла пароль к ноутбуку. Подсказка для пароля: счастье. И нет никакого счастья, думала я, набирая «Андрей Лялин». Потом наши годы рождения. Тверской бульвар. Литинститут. Кафедра мастерства. И все было не то. И вдруг я вспомнила: ноябрь 2005. Ты целуешь меня в плечо, а потом… Не знаю, как у тебя, для меня это было счастье.

– Я люблю тебя, – ответил он. – Представляешь, в новогоднюю ночь приснился сон: у меня остановилось сердце. Я хожу, все делаю, просто сердце не слышно. Я тебе говорю – смотри, у меня сердце не ходит. Ты спрашиваешь, как так не ходит, послушала, что-то с ним поделала, понажимала, и оно опять заработало…

– Надо же! Знаешь, я никогда не пила такой вкусной водки, – Надя поставила на стол пустую стопку, – как будто она даже сладкая. Рядом с тобой мир становится другим…

– А как ты вообще здесь оказалась?

– Я искала тебя на бульваре. И я нашла тебя. Запомни: я всегда буду искать тебя на бульваре. Запомнишь? Повтори.

– Запомню. Я всегда буду искать тебя на бульваре.

Они вышли на морозную улицу, и Лялин потянул ее за руку за угол, в арку, и там целовал Надю в губы, лоб и щеки.

Домой к нему они ехали на машине. За окном автомобиля текла Москва, темная высоко в небе, и светлая здесь – возле земли. Все ощущения исчезли, осталась лишь легкая ткань любовного счастья, укрывающая этот мир, словно бинты. Счастье, от которого ломило сердце, и тело становилось упругим и легким, будто бы оно жило своей отдельной жизнью. Слова путались и теряли смысл, из всех букв остались только эти: люблю. Счастье, терпкое как рябина, густое как морской воздух, легкое как тополиный пух. Счастье, от которого Надя задыхалась, теряла дар речи и становилась бессмертной. Счастье, от которого весь мир свернулся и лег у ее ног, словно верный пес. Их общее счастье.

19. В Париж! В Париж!

После примирения Надя и Лялин гуляли по снежным улицам, заходили во дворы, переулки, подолгу сидели в маленьких кафе, не разжимая рук, словно не в силах разъединиться хоть на мгновение. Если бы не сессия, Надя бы так и осталась в доме Лялина. У нее даже появилась своя полка в шкафу, а на полочке в ванной становилось тесно из-за ее кремов, шампуней и прочей косметики. Как и положено влюбленным, они изучали и узнавали друг друга. Надя выяснила, что Андрей Мстиславович был дважды женат – первый брак еле-еле дотянул до года, второй распался через десять лет.

– А почему вы расходились? – поинтересовалась она.

– Девушки не выдерживали… – развел руками Лялин.

Надю поразила эта неловкая беспомощная фраза и особенно слово «девушки». Разве жен называют девушками? Да и что такого можно рядом с ним «выносить»? «Дуры какие-то», – решила она. От второго брака у Лялина была дочь, она с матерью жила в Петербурге.

Домой Надя привезла красную бархатную коробочку – его новогодний подарок. Внутри лежал браслет – изящная серебряная змейка с сапфировыми глазками. Надя сразу в него влюбилась. Она надела браслет на экзамен по истории русской литературы, да и вообще носила подарок почти каждый день, и даже дома, соскучившись, доставала из коробки и подходила к зеркалу, любуясь рукой, обвитой серебристым кольцом. Глядя на эту змейку, она вспоминала сказки Бажова – синюю книгу, подаренную в школе на окончание начальных классов. Хозяйка Медной горы, Огневушка-Поскакушка – в ярких образах тех сказочных женщин, возможно, она уже тогда угадывала великую силу страсти. Еще непонятную для ребенка, но зреющую внутри, словно яйцо мифической птицы, из которого через несколько лет взмоет в небо стихия чудовищной силы и красоты, заполнив и затмив весь мир своим пылающим оперением.

Лялину Надя подарила серебряный гребешок, на ручке с одной стороны был выгравирован Покровский собор, с другой – Спасская башня Московского Кремля.

– Для твоих кудрей, – сказала она ему. – Все не могу забыть, как впервые потрогала твои волосы. Будешь расчесываться, как будто я тебя глажу…

Сессия пролетела быстро, и впервые во время каникул Надя не скучала по семинарам – зачем, ведь мастер и так почти каждый день с ней. Накануне первого семинара в новом семестре Лялин позвонил Наде. В телефонной трубке слышались звуки рояля. «Что за ласковая мелодия?» – спросила она. «Это Моцарт». Лялин предложил встретиться до начала занятия, чтобы купить путевку в Париж – ехать решили в конце марта. Надя согласилась и попыталась представить Повелителя прямо сейчас: в комнате, полной света, город заглядывает в большое светлое окно, он сидит за столом, прижимая телефон к уху, чуть наклонив голову…

Надя и Лялин вышли из метро и, вынырнув из арки на Рождественке, свернули направо. Здесь, возле МАРХИ, на стене светло-голубого дома Лялин показал ей своего первого маскарона – крылатую летучую мышь.

– А вот там, в церкви была студия рисунка.

Он махнул рукой в сторону золотого купола.

– И что вы там делали, просто рисовали, или какие-то задания были?

– Сейчас расскажу. Именно здесь, прости Господи, я первый раз в жизни увидел голую женщину.

– Что ты увидел? – остановилась Надя. – Да не может быть!

– А вот слушай.

Они подошли к желтому храму с белыми пилястрами. Из-под оконных козырьков смотрели белоснежные головки ангелков с крыльями.

– Здесь в то время работала кафедра рисунка. – Продолжил Лялин. – Куполов тогда не было, но само здание оставалось. И занятия курсов проходили здесь. Там внутри был круглый подиум, для нас на него ставили вазу или гипсовую голову. А вот старшекурсники рисовали голую натуру. И кто-то рассказал, что есть щель, в которую можно подсмотреть. Мы после занятий остались в туалете, дождались, а там! Действительно голая девушка с вот такой грудью! – Лялин поднял руки, словно держал перед собой два огромных арбуза. – До сих пор перед глазами стоит…

– Вообще-то ты хотел рассказать про студию рисунка, – недовольно напомнила Надя.

Они вышли за ограду и повернули в сторону Неглинной.

– Про что? А, да, рисунок… А я тебе рассказывал, что еще занимался в Пушкинском музее в кружке юных искусствоведов? Нет? Так вот, очень хорошие были курсы, а потом мне выдали удостоверение с фотографией, по которому я мог бесплатно проходить в музей и проводить…

– Девушек? – подсказала Надя.

– Девушек! Что у тебя в голове, моя юная муза! Экскурсии по музею! Кстати, девушки не очень ходили со мной в музей.

– А почему?

– Потому что у меня были одни брюки и один зеленый свитер. О таком изобилии я мог только мечтать! – он махнул рукой в сторону ближайшей витрины. «А все Кузнецкий мост, и вечные французы», – покачал головой он.

– «Оттуда моды к нам, и авторы, и музы…» – продолжила Надя. – А может, в ЦУМ, купим сумочку вместо Парижа?

– В «Мюр и Мерилиз»? – переспросил Лялин и, не дожидаясь ее вопроса, пояснил. – Раньше он назывался «Мюр и Мерилиз» – по именам основателей, и тогда действительно был универсальным магазином, для всех. Чехов в письме из Ялты просил сестру заказать там для него шапку. А вот мы и добрались.

Они зашли в угловой дом с закругленным фасадом и поднялись на второй этаж. Общение с турагентом было недолгим. Лялин и Надя сели за стол в небольшом кабинете, стены которого украшали яркие виды достопримечательностей разных стран. Надя, заполняя анкету, не могла вспомнить, как пишется «не замужем», слитно или раздельно.

– Можешь писать – в гражданском браке, – подсказал Лялин, когда она попросила его помочь.

– Почему? – стараясь не показать своей радости, ответила она. Было приятно слышать, что Повелитель назвал ее женой, пусть не настоящей, но все же…

– Ты же не работаешь, я все равно должен написать расписку, что все расходы по содержанию беру на себя.

– А! Ну хорошо.

Когда с деньгами и документами было покончено, они сели в первый попавшийся на глаза ресторанчик со смешным названием «Креветки и салфетки». Надя заказала себе большое блюдо с креветками, а к ним салат с тунцом и апельсинами. Лялин выбрал телячьи щеки в горшочке, бутылку шампанского и еще сто граммов водки. Надя немного удивилась, но ничего не сказала. В конце концов, сегодня они имеют полное право напиться хоть до бесчувствия. Правда, бесчувствие все же должно наступить после семинара.

– Ты что, премию получил?

– Почти. О деньгах не волнуйся.

Надя слышала, что зарплаты у преподавателей небольшие. Но Лялин занимался еще репетиторством – готовил школьников к поступлению в МГУ.

– Да я вообще не волнуюсь. Вот только прогулы у меня будут.

– Да, надо было тебе как командировку оформить, от института… – то ли в шутку, то ли всерьез задумался Лялин.

– Вот и оформи! – засмеялась Надя. – А куда мы пойдем в Париже? Я хочу в музей Родена!

– О как! Неожиданно. А я думал – Лувр, Эйфелева башня…

– Ну, конечно, Лувр и башня! И Версаль еще. Но я обязательно хочу к Родену. Все началось с фильма «Камилла Клодель»…

– Это который с Депардье?

– Да! Из-за него я влюбилась во французский язык, и в институте выбрала его с нуля, хотя в школе учила английский.

– Так ты еще и француженка!

– Я русская!

– Но любишь французский язык.

– Люблю. А ты нет?

– Обожаю! И обязательно надо будет сходить в Орсе…

Они увлеклись обсуждением парижских достопримечательностей. Наде хотелось увидеть как можно больше, ведь она впервые ехала в город любви.

– Мы, кстати, уже опаздываем, – первой спохватилась она, когда до начала семинара осталось меньше получаса.

– Без нас не начнут. К тому же мы придем вовремя.

– Ну что, тогда – за Париж!

– За Париж!

Они приехали ровно к началу. Поднимаясь по лестнице, Надя и Лялин столкнулись с Вадимом.

– Здрасьте, Андрей Мстиславович! – обрадовался он. – Я покурить успею?

– Успеешь, успеешь.

– А что вы так улыбаетесь, новую книгу написали? – Вадим остановился и внимательно посмотрел на них.

– Лучше! Я еду в отпуск! Мы с Надей едем в Париж, – Повелитель взял ее за руку.

Вадим перестал улыбаться, открыв рот от удивления.

– Вы вместе едете в Париж?

– Да, едем, – ответила Надя, – иди уже кури!

– Ты что делаешь? – зашептала она Лялину.

– А что, ты меня стесняешься?

– Водка была лишней.

– Это я был лишним. Пока не встретил тебя. Идем.

Семинар шел не очень долго. Сегодня читали стихи по кругу.

Перед тем, как завершить семинар, Лялин призвал своих учеников серьезно задуматься о защите: «Учтите, диплом – это готовый проект будущей книги. Я бы хотел, чтобы каждому, кто читает ваши стихи хотелось писать, творить, двигаться, влюбляться – а иначе это не поэзия. Не нужно держаться за правила, но нельзя допускать и небрежности. Выбросьте из головы, когда вы пишете, любые цели. Творчество – это и есть цель. Забудьте обо всех и обо всем и творите. Помните, как сказал Пушкин: “И забываю мир…” Так что готовьтесь».

На следующий семинар назначили обсуждение Аси, оппонентами вызвались быть Ильин и Анохина. После все отправились в «Китайскую забегаловку». Надя обещала Лялину не пить много и приехать после. Потом однокурсники переместились в Новопушкинский сквер, прихватив несколько бутылок коньяка в ближайшей палатке. Там Марина, потянув Надю за рукав, отошла к неработающему зимой фонтану.

– Ты что, с Лялиным едешь в Париж? – восторженно зашептала она.

– Болтун! – возмутилась Надя и гневно посмотрела на Вадима.

– Да ладно, про вас все уже знают!

– Откуда? Можно подумать, мы танцуем вальс в коридоре!

– Ну слушай, по вам же видно! Особенно по тебе. Я даже боюсь за тебя…

– Почему?

– Потому что все чрезмерное, неземное может закончиться очень печально.

– Да почему чрезмерное? Хотя… Кого я обманываю – помню, как он первый раз сказал мне: «Я тебя люблю!» И как подпрыгнуло сердце, словно желая выскочить из грудной клетки. Знаешь, думаю, в любой из нас есть много разных женщин, и каждый мужчина вызывает в этот мир свою. Повелитель выпустил солнечную принцессу, лесную фею, смеющуюся и бесстрашную. И когда пытается заговорить женщина разумная, которая во мне тоже есть, принцесса лишь хохочет, задирая голову к небу, и хлопает в ладоши, радуясь и ликуя. Моя жизнь очень добра ко мне. Она дарит мне удивительные подарки. Хочется кричать: «Мир, завидуй мне!» Я сама не верю в то, что творю! Как можно так пьянеть на глазах у классиков…

– Каких еще классиков? – подозрительно уставилась на нее Марина. – Вы что там, на кафедре целуетесь? Совсем с ума сошли!

– Наверное. Один раз поцеловались, – Надя счастливо засмеялась, прикрывая рот ладонью. – И вот ведь что удивительно, я не сделала ничего, чтобы попасть в его сердце. Не пыталась быть кем-то другим, как-то подстроиться, подладиться, притвориться своей. Но дверь открылась. Обе двери открылись. Я не знаю, как найти, подобрать слова ко всем оттенкам ласкового безумия, когда я умираю и хочу жить снова и снова… И впервые говорю, чего хочу, что мне нравится, и какое это счастье – видеть в нем нежного соучастника моих идей. Как подобрать слова, как рассказать о том, чего не знала, но чем хочется поделиться – этим мучительно прекрасным, живым, терпким, единственным…

– Да что тут подбирать – есть лишь одно слово. И ты его знаешь, – заключила Марина.

Они вернулись к остальным.

– О чем вы там опять шепчетесь, о Париже? – хитро улыбнулся Вадим.

– Да, о Париже! А что? Ты мерзкий болтун!

– А я думал, это не тайна. Мне же сам…

– Так, хватит! – перебила его Надя.

– То тайна, то не тайна – вас не поймешь. А я тут подумал, давай мы тебе в журнале отсутствия запишем: уехала в Париж с Лялиным.

– Очень смешно!

– А что такого?

– А я вот тебе завидую, – Ася протянула руку в черной перчатке и стряхнула снег со спинки скамейки. – Я бы тоже хотела, чтобы меня отвезли в Париж, а у меня наоборот, мужчины постоянно денег просят, и вообще какой-то кошмар.

– А зачем даешь деньги?

– А как не дать, когда любимый у тебя просит? И потом мне, видимо, важно ощущать свою нужность. Незаменимость. Когда знаешь, что только ты и никто кроме. А когда этого ощущения нет, я начинаю чувствовать себя самозванкой и словно наполняюсь пустотой. А так кажется, меня любят, раз я нужна, раз я незаменима.

– Незаменимых нет, – сказал Кизиков.

– Незаменимых нет? – Ася повернулась к нему. – Леша, оставь это для слабаков. Есть незаменимые! Кто мог быть на месте доктора Живаго, Мастера, Гамлета? Кто мог занять место Анны Тимирёвой, Роксоланы, Дианы де Пуатье? Ты мужчина, ты не понимаешь, что женщине очень важно чувство заполненности. И нечего хихикать, хотя да – и это тоже важно! Думаешь, просто так природа задумала самую важную близость как наполнение женского мужским? Если в женщине нет любви, в сердце приходят рядовые человеческие мерзости, они вгрызаются в него словно черви, чтобы остаться там навсегда, и единственное лекарство, могущее вымыть всех этих тварей – любовь. Единственный признак меня в этом мире. Мое оправдание, мой свет, то, для чего я родилась и упаси бог предложить ее не тому. Кто не увидит, не возьмет, не почувствует, кому нужно другое. Потому как незаменимые – есть.

– А почему же тогда ты все время себя предлагаешь не тому?

– Я не знаю! Может, у меня такая судьба? Я даже стихи писать боюсь, потому что в них постоянно предсказываю какой-то ужас и он сбывается. А у вас бывает, что вы предсказываете в стихах будущее?

– Как Пушкин предсказал метро? – спросила Надя.

– Это где он такое предсказывает? – удивилась Марина.

Шоссе Россию здесь и тут,

Соединив, пересекут.

Мосты чугунные чрез воды

Шагнут широкою дугой,

Раздвинем горы, под водой

Пророем дерзостные своды,

И заведет крещеный мир

На каждой станции трактир.

Процитировала она.

– Под водой? Да это тоннель под Ла-Маншем! – воскликнул Вадим.

– Под водой – это реки Москвы. Думаешь, нет ни одной станции, которая бы проходила под какой-то рекой? А на каждой станции трактир – кто бегает за пирожками в переход?

– Ладно, убедила. Кстати, о трактире – а не отправиться ли нам в него? А то я что-то замерз.

Ночью Наде снилось, что она одна из героинь Достоевского, вокруг вертятся графы и генералы, а потом они с Повелителем едут в поезде под Ла-Маншем, и с ними в купе путешествует Пушкин, и из-за него они не могут насладиться желанной близостью… Это был прекрасный, но и мучительный сон.

20. Весна в Париже

В аэропорту Лялин купил небольшую бутылку коньяка Courvoisier: «Раз уж летим во Францию!»

Наде предстояло увидеть Париж впервые. Кроме «Волхва» Фаулза она взяла в путешествие еще одну книгу – объемный путеводитель. В иллюминаторе Надя видела край крыла, плывущего над белыми облачными кудряшками. «Какой он, Париж?» – думала она. Об этом городе Надя знала из романов Гюго, Дюма, Бальзака, Флобера, Стендаля…

Она немного переживала из-за осенних беспорядков и стычек полиции с мигрантами, тогда помимо всеобщих погромов и поджогов даже был угнан автобус с русскими туристами. Именно в тот период родился анекдот: «Д’Артаньян не смог доставить подвески королеве, потому что в предместье Парижа арабы сожгли его лошадь». Но Лялин убедил ее, что переживать не стоит, единственное, чего можно немного опасаться – это забастовка транспортников, и тогда им придется на некоторое время задержаться во Франции, что не так уж и плохо.

Наде нравилось все: самолет, стюардессы, легкий обед с оранжевой чайной чашкой, похожей на пластмассовые чашки с лимонадом, которые разносили в самолетах ее детства. После аэрообеда, обогащенного несколькими глотками коньяка, Лялин достал книгу в твердом бордовом переплете. «Серебряный век и теософские концепции эпохи», – прочитала Надя.

– Вот это ты подготовился! Хорошая вещь?

– Интересная. Я тебе потом дам. А как тебе «Волхв»?

– Не знаю, я сейчас только начну читать.

– Тогда я пока ничего не буду говорить.

Полет прошел гораздо быстрее, чем она ожидала. Первый день в Париже оказался пасмурным. Небо висело над городом низкими облаками, готовыми вот-вот превратиться в дождливые тучи. Туристический автобус привез их в небольшой отель недалеко от Монмартра. Еще в Москве они решили, что на экскурсии с группой ездить не будут, пробежка по основным достопримечательностям в сопровождении гида равно не заинтересовала их обоих. Надя хотела в музей Родена, Нотр-Дам и подняться на Эйфелеву башню, Лялин планировал посетить Орсе и съездить на Сент-Женевьев-де-Буа – навестить Бунина и Георгия Иванова.

Из их окна сквозь покатые крыши с оранжевыми трубами просматривались белые купола собора Сакре-Кер.

– И хочу еще туда! – запрыгала Надя возле подоконника. – Мы же пойдем сегодня гулять?

– Конечно, пойдем, что за вопрос! Вот только в себя придем немного после перелета.

На улице уже начинало темнеть. Надя и Лялин шли мимо припаркованных машин и мопедов, слившись в одном потоке с туристами и пешеходами и сворачивая наугад.

Ее охватило чувство стихийной свободы – Liberté, Égalité, Fraternité – как сказал Лялин, когда они проходили мимо здания мэрии, то ли из-за того, что окружающие не понимали их язык, то ли от ощущения, что она может сесть в самолет и несколько часов спустя гулять в другом городе, да и вообще в любой точке мира. Или потому, что на неделю можно было забыть про институт, диплом и подготовку к экзаменам. Надя влюбилась в Париж с первого взгляда, ей хотелось идти и идти по улицам, вдыхать запахи, слышать французские слова, наблюдать за старушками, сидящими на лавочке под цветущей магнолией, или на старичков, играющих в петанк. Ей нравились маленькие продуктовые лавки на первых этажах, чьи стены были выкрашены в желтый, синий, зеленый или другие яркие цвета, улицы, текущие вдоль серых домов, светлые стволы платанов, ветки которых начинали окрашиваться в нежную зелень. Лялин и Надя прошли мимо кирпичного собора, мимо кафе с красными навесными крышами, и потом, дойдя до конца какой-то маленькой улочки, увидели перед собой большой парк. Наконец они вышли на улицу, откуда открывался вид на Сакре-Кер. К тому времени уже совсем стемнело, и маленькая карусель с лошадками, стоящая слева от лестницы, ведущей к собору, крутилась, переливаясь цветными огоньками.

– Не знаю, как ты, а я бы чего-нибудь съел. Может, клюнем какой-то французской еды?

– Ужин? Да, можно! Я даже забыла, что хочу есть, тут такое все удивительное!

– Посмотрим! У нас много дней впереди.

Они выбрали кафе с названием Petit fleur. В просторном зале стояли деревянные столы. Одна стена из белого необработанного камня, другие – из красного кирпича. Наде понравился укромный столик в углу. Официант, сразу угадав их национальность, принес меню на русском языке, но Надя попросила для себя французское.

– Что они нам предлагают, я же хочу быть твоим переводчиком! Вот, другое дело! – она развернула широкие глянцевые страницы. – Что ты будешь?

Через какое-то время им принесли большую тарелку с улитками и бутылку вина. Потом на столе появились два горшочка с луковым супом и две хорошие порции говяжьего филе.

– Это точно едят? – засомневалась Надя, разглядывая улиточные раковины, залитые зеленым соусом.

– Еще как едят! – Лялин показал Наде, как их нужно вынимать.

Она пробовала улиток впервые, и они ей понравились с первого укуса, если так можно сказать об этих моллюсках.

По дороге в отель они купили вина и сыра, а потом, не удержавшись от соблазнительных запахов свежей выпечки, заглянули в небольшую пекарню.

– Слушай, я забыла, как по-французски эклер, – задумалась Надя и склонилась над прилавком.

Она немного растерялась от сладкого изобилия, начинавшегося от простых пончиков, присыпанных сахарной пудрой и круассанов всех мастей, до многоэтажных пирожных, украшенными ягодами и шоколадом.

– О, я нашел твое слово! – позвал ее Лялин. – Эклер по-французски – эклер, – засмеялся он.

Наде хотелось купить здесь все, но после сытного ужина пришлось себя сдерживать и ограничиться двумя эклерами.

Утром Лялин рассказал свой сон, будто он переезжает в Париж насовсем и зовет ее, а Надя сомневается, ехать или нет. И он уговаривает, говорит, что знает язык, и там можно будет говорить на нем.

– Это, наверное, из-за вчерашнего меню на русском. – Надя положила голову ему на плечо. – Может, никуда не пойдем?

– Может быть… – заговорщически ответил Лялин и положил ладонь на ее теплый живот.

21. Сердце камня

С вершины холма Монмартр открывался вид на город. Серые крыши домов, отдаляясь, постепенно исчезали в белесой дымке, а здания на границе горизонта сливались с небом, словно большое серое море. Лялин и Надя обошли вокруг белокаменной базилики.

– А ведь ты знаешь несколько слов по-французски, – сказала Надя, рассматривая статую Иисуса в центральной нише напротив главного купола.

Лялин хотел пойти внутрь, но она потянула его на второй круг, желая как следует рассмотреть каждую деталь собора. Две конные статуи из позеленевшей бронзы над главным входом: Жанны д’Арк и Людовика Святого. Купола, будто бы покрытые круглой черепицей, но на самом деле все элементы вырезаны из камня. Над каждым из центральных куполов стояла ротонда с колоннами, однако крест был лишь на главном куполе. Надю поразило разнообразие форм: арки, окошки, барельефы, горгульи, резные украшения разных очертаний и размеров, объединенные симметричным единством. Несмотря на многоликость элементов, во всем ощущались гармония и согласие, полет архитектурной мысли, подчиненный строгому порядку.

– Да, я знаю, как по-французски будет эклер, – ответил Лялин.

– Да нет. Другие. Еще!

– Жалюзи? Авангард? Оливье?

– Ну нет! Романтичное слово! Ну как называется этот собор?

– Сакре-Кер.

– Ну?

– Что ну?

– Ну сердце же! Святое сердце.

– Точно.

– А как по-немецки будет сердце? А я знаю, херц. – Надя снова потянула Лялина за рукав, заворачивая за угол. – А как будет по-немецки «я хочу спать с тобой»?

– Ich will mit dir schlafen.

– Звучит как проклятие.

– А почему ты спрашиваешь? Если что, мы можем вернуться в отель, – он будто бы случайно дотронулся до ее попы.

– Глупости! Мы едем к месье Родену.

– Но внутрь сейчас зайдем?

– Конечно, да!

В соборе Надю сильнее всего заинтересовали витражи, даже больше главной мозаики под потолком с центральной фигурой Христа в белых одеждах. Она с детства любила цветное стекло. Когда была маленькой, среди дворовых друзей самыми ценными считались синие стекла. Однажды она нашла такой осколок – небесного цвета, замурованный в свежеположенный асфальт. Стеклышко заманчиво, словно желая ее подразнить, чуть выступало над поверхностью, но как Надя ни старалась его вытащить, у нее ничего не получилось. Стекло срослось с дорогой навсегда. И тогда она просто запомнила это место и иногда приходила, садилась рядом и любовалась своим доступным, но недостижимым сокровищем. Сейчас то синее стеклышко казалось ей метафорой любви – когда есть другой человек, ты можешь быть с ним, прикасаться к нему, но он не может стать твоим, тем более – навсегда.

Они планировали, что поедут в музей Родена сразу после осмотра базилики, но прогулка по холму затянулась, и перед тем как спуститься в метро, Надя с Лялиным пообедали в небольшом ресторанчике.

Метро, несмотря на свои в основном непримечательные станции, Наде понравилось, особенно – отдельные пластмассовые сиденья вместо лавочек. «Подземка здесь как в кино», – сказала она, сидя на оранжевом кресле. Еще она решила не выбрасывать билеты – небольшие прямоугольники из тонкого картона с коричневой полосой на обороте, чтобы использовать их как книжные закладки. К музею Надя и Лялин шли от станции Concorde, специально выйдя раньше нужной остановки, чтобы немного прогуляться пешком.

Солнце светило со всей своей весенней силы, по ощущениям воздух прогрелся градусов до восемнадцати, если не больше. Когда они подошли к высоким воротам с надписью Musée Rodin, Надя сняла куртку, но оставила на шее зеленый шарф в красный горошек, который лежал поверх желтого платья, словно крылья бабочки на ярком цветке. Прежде чем войти в дом, если можно назвать домом дворец XVIII века, служивший также скульптору мастерской, они прогулялись по саду, где тоже стояли скульптуры. Больше всего туристов собралось возле «Мыслителя», одной из самых известных статуй. Надя медленно, словно ощупывая, рассматривала темную фигуру: движение ума, воплощенное в замершем человеческом теле, неподвижность, но и одновременно напряженная работа мышц, напоминающих сжатую ненадолго пружину. Не меньший интерес у туристов вызывали и «Врата ада», еще одна грандиозная работа мастера.

За мной – мир слез, страданий и мучений,

За мною – скорбь без грани, без конца,

За мной – мир падших душ и привидений.

Я – правосудье высшего Творца,

Могущества и мудрости созданье,

Творение Небесного Отца,

Воздвигнутое раньше мирозданья.

Передо мной – прошел столетий след,

Удел мой – вечность, вечность наказанья…[2]

Читал Лялин, пока Надя, запрокинув голову, рассматривала творение, создававшееся более тридцати лет. Линии и изгибы тел, погруженных в пучину страдания, заломленные руки, искаженные лица, ужас, отчаяние и одновременно смирение и покорность…

– Мы тоже попадем в ад? – задумчиво произнесла она.

– Мы? За что?

– Ну не знаю. За страсти.

– Может быть… Смотри, как сделано, невероятно, здесь каждая линия живая!..

А вот возле скульптуры Бальзака ажиотажа не наблюдалось, и Надя с Лялиным рассматривали его почти наедине.

– Мне все же он кажется странным, – Надя подошла ближе, всматриваясь в серые складки, сковавшие тело писателя. – Хотя, возможно, Роден видел его лучше других.

Возле «Граждан Кале» они задержались надолго. О чем могли думать, что чувствовали люди, идущие на смерть? Роден создал эту работу по заказу мэрии Кале в честь горожан, пожертвовавших собой ради спасения города во время Столетней войны. Тогда король Англии после долгой осады пообещал ее снять, если шесть знатных горожан выйдут к нему без одежды и вынесут ключи от Кале. Вызвались шесть добровольцев, сначала один, за ним – остальные. Супруга короля уговорила оставить пленников в живых, но здесь, в момент, запечатленный скульптором, они этого еще не знают – об этом Надя прочитала в путеводителе. Решимость, отчаяние, гнев, сомнение, растерянность – эмоции, застывшие в каменных лицах и телах так, что, глядя на эти изваяния, Надя начинала думать о каждом, как о живом человеке, стоящем перед ней. «Роден был прав, – размышляла она. – Эта скульптура должна стоять именно так – на земле». Город Кале несколько лет не принимал эту работу, власти посчитали ее недостаточно героической, к тому же скульптор хотел, чтобы композиция была установлена без постамента – небывалое решение для тех времен.

Когда они зашли в музей, Надю удивило отсутствие гардероба. Туристы, осматривавшие скульптуры и картины, ходили в верхней одежде или держали пальто и куртки в руках. «Поцелуй», «Вечная весна», «Собор» и, конечно же, портреты Камиллы Клодель – все работы, которые она видела на фотографиях, находились перед ней.

– Знаешь, теперь, когда я вижу его создания вживую – понимаю, почему он – великий скульптор. На картинках совсем не то. Глаза, выражения лиц, линии рук, бегущие вены, ногти – все живое. Вот как он это сделал? Да, любовь творит с творчеством чудеса. Я читала, что биографы Камиллы даже выделяют в его творчестве «клоделевский» период, и, пожалуй, я с ними соглашусь. Это видно по работам. Неживое становится живым только от любви.

– Гений, что тут скажешь, – согласился Лялин, – в отличие от картин, там иногда, если очень хорошая репродукция, почти те же чувства испытываешь, но, конечно, никакая фотография ощущения от скульптуры не дает, особенно роденовской. Тут такая обработка мрамора – над ней словно дымка белая. Это поразительно – волосы, пальцы, сухожилия! И можно увидеть лишь за счет пластики поверхности, все это перетекание бронзы, чтобы понять.

Работы Камиллы Клодель находились в отдельном зале. Возле бронзового бюста Родена Надя остановилась. Глаза, взгляд, напряженный лоб, морщины, губы и борода – такой портрет можно было создать лишь от великой любви. Это чувствовалось в каждой точке камня, словно материал ожил и у него забилось сердце.

– Как он мог оставить ее? – почти вскрикнула Надя. – Почему не спас, не вернул, как позволил умереть в клинике? Зачем… Ведь она же талантливая, и Роден помогал ей и после разрыва, помогал с творчеством. Могла бы уйти в работу. Или полюбить кого-то еще, выйти замуж. А она сошла с ума.

– Тут он был неправ, – кивнул Лялин. – А могла бы она выбрать иное – не знаю. Не просто так говорят, что любовь не выбирают. И потеря любимого – это как смерть заживо. Не для всех, конечно…

– Il y’a toujours quelque chose d’absent qui me tourmente.

– Что это значит?

– Это из ее письма Родену. На памятной табличке теперь. Если переводить дословно: «Всегда есть что-то отсутствующее, что мучает меня».

– Но мы с тобой не расстанемся никогда! – Лялин обнял ее. – А интересно, у них тут есть отдельный уголок для счастливых влюбленных?..

После музея они еще раз прошли по парку. Аллея деревьев походила на лес, где скульптуры казались застывшими сказочными жителями. Длинные ветвистые тени лежали на траве. Голубые и желтые весенние цветы росли рядом с пупырчатыми, словно в огромных мозолях, корнями. Недалеко от дома цвели яблони. Фонтан не работал, но был заполнен зеленоватой водой. Когда они шли к выходу, Надя заметила вдалеке верхушку ажурной башни.

– А это что?

– Это? Да это же Эйфелева башня, ты что, не узнала?

– Не узнала! Надо же! А когда мы к ней пойдем? Пойдем завтра!

– Завтра, – смеясь, подтвердил Лялин.

Погуляв еще немного по саду, они вышли на улицу.

– Я замерзла, давай зайдем в какой-нибудь бар, – предложила Надя.

– Отличная мысль. И попробуем местный абсент. Это конечно, не тот напиток, что раньше…

– Прекрасно, его сейчас для нас подожгут, огонь – то, что надо! – она застегнула куртку. – Идем!

Им недолго пришлось бродить в поисках нужного заведения, на одной из ближайших улиц Лялин заметил вывеску с надписью Bar и изображением перевернутой бутылки вина, наполняющей бокал. Бар назывался L’eau heureuse. Они вошли в уютный зал с приятным освещением, где красные стены украшали картинки старых плакатов с алкогольными напитками, а в зоне со столиками стояли синие креслица.

Устроившись на высоком стуле, Надя потрогала деревянную стойку бара с прожилками и природными линиями, обработанную так, чтобы была видна структура дерева. К ним подошел бармен, симпатичный молодой человек в белой рубашке с длинными темными волосами, убранными в хвост. Наде он показался приветливым, но несколько серьезным, даже строгим, будто провизор в аптеке, знающий, что от выбора лекарства зависит многое. Она попросила две порции абсента, и бармен, понимающе кивнув, скрылся. Пока они рассматривали бутылки разных форм, расцветок и размеров, стоящие на полках до самого потолка, словно библиотечные книги, в бар зашла компания из четырех человек, видимо, это были местные завсегдатаи. Бармен, выглянув, поприветствовал вошедших. Гости, занимая крайний столик у окна, передали привет некой Софи и попросили принести «как обычно».

Через несколько минут бармен поставил перед Лялиным и Надей нечто, напоминающее старинную настольную лампу. Серебристая фигура обнаженной женщины держала над собой на вытянутых руках стеклянную колбу, наполненную водой и льдом с четырьмя краниками. Сверху емкость была закрыта крышкой с наконечником в форме виноградной грозди.

– Ничего себе! Это абсент? – удивился Лялин.

– Ce n’est pas de l’absinthe, – ответил бармен, поняв его. – Fontaine d’absinthe.

– Фонтан? А где огонь? – спросила Надя, изумленная не меньше.

– Поджигать сахар – чешский метод. Это классический французский способ подачи, – ответил бармен, и Надя перевела его слова Лялину. – Но если вы хотите чешский… – он взял серебряную деву за талию двумя пальцами.

– Нет-нет, оставьте нам это великолепие! – закричала Надя. – Я хочу французский метод!

Бармен кивнул и опять исчез. Через несколько секунд перед Лялиным и Надей появились многогранные бокалы на длинных ножках, в которые молодой человек разлил зеленый напиток, предварительно перелив из бутылки в металлическую рюмку, видимо, служившую мерой. Потом он поставил на каждый из бокалов ложечку с дырками, похожую на крошечную лопатку для торта. Сверху щипцами положил кусочек сахара так, чтобы белый кубик находился точно под краном. После этого повернул вентили и вода медленно закапала в бокалы, растворяя сахарные кусочки. Лялин и Надя зачарованно смотрели, как абсент меняет свой цвет, приобретая мутный белесый оттенок.

– Voilà, – сказал бармен, когда сахар растворился.

– Можно пить, да? – Надя осторожно взяла свой бокал.

– Такое не каждый день увидишь! – сказал с интересом наблюдавший за процессом Лялин, поднимая свой. – Я даже забыл, за что мы хотели пить.

– Давай выпьем за французский метод! Pour la méthode française! – повторила она для бармена.

Бокалы звякнули, и она сделала маленький глоток. На вкус абсент оказался пряным, в меру горьким, с легким травяным привкусом.

– Как думаешь, тут совсем нет полыни? – задумчиво произнесла Надя.

– А ты хочешь галлюцинаций?

– Хочу! Чтобы все как у французской богемы! Полет, вдохновение…

– Безумие… – продолжил Лялин. – Ты, похоже, забыла, какие лица у любителей абсента на полотнах художников. Лотрек, Пикассо, Дега – помнишь его «Абсент»? В Орсе должна быть эта картина. Может, завтра в Орсе?

– А на башню?

– И на башню. Пешком дойдем по набережной.

– И выпьем вина у реки!

– Можно вина, а можно еще что-то традиционное попробовать.

– Я бы этот фонтан унесла!

– А ты спроси у него, какие напитки французские нужно пробовать, он же разбирается.

Пока бармен готовил вторую порцию, он рассказал, что нужно попробовать в Париже. Многих названий Надя никогда не слышала. Арманьяк, вермут «Нойли Прат», монашеский ликер «Бенедиктин», пастис, кальвадос, «Сюз» – травяной ликер на основе горечавки, и, конечно же, было упомянуто вино и шампанское.

– Я хочу попробовать все! – заявила Надя, когда они вышли на улицу и весенняя парижская ночь окружила их звонким ветром, укачивая светом фонарей и небесной синевой. Они медленно шли по маленькой безлюдной улице, и их тени, сливавшиеся в одну, плыли по тротуару.

22. Город любви

Время в Париже летело слишком быстро, дни мелькали один за другим, словно весенние стрижи. Наде очень хотелось его замедлить, может быть, даже остановить – жить на пределе счастья, и бесконечно гулять с Повелителем по улицам города, не расставаясь. Музей Орсе под сводами бывшего железнодорожного вокзала, или бесконечные залы Лувра в стенах замка-крепости, парки, мосты, набережные – все это она могла бы изучать бесконечно.

В Орсе Надя и Лялин долго ходили по залам от картины к картине, внимательно рассматривая холсты. «История мира, застывшая в мазках высохшей краски. Искусство – это тоже бессмертие, – думала Надя, всматриваясь в натюрморт с луком Сезана, – тот же лук, что и сейчас, та же посуда, те же люди. Чем мы отличаемся от них, если точно так же приносим домой и съедаем зеленые луковые перышки…» И тут она поняла, что ей нестерпимо хочется зеленого лука.

– Андрюш, – Надя дотронулась до его руки, – я хочу зеленого лука.

– Прямо сейчас? Вряд ли в музее есть лук… А посмотри, какие блики! – Лялин отошел на несколько шагов от картины. – Я бы еще добавил сала и черного хлеба. И водки!

– Андрей, какая водка! Я серьезно. Ужасно хочу зеленого лука.

– Ну купим, что за проблема.

Однако, как выяснилось вечером, зеленый лук в Париже встречался двух видов: совсем тоненькие ростки, сладковатые, с еле заметной горечью, и мощные, ядреные пучки толстых зеленых побегов, в изобилии лежавшие на прилавках овощных лавок. Зеленый лук, продававшийся в Москве, представлял собой нечто среднее между этими двумя видами. К тому же они не нашли черного хлеба, а соль в ближайшем супермаркете продавалась лишь в килограммовых пачках, но Надю это не смутило. Вечером, закусывая зеленые хрусткие стебли багетом, посыпанным солью, она была на седьмом небе вкусового блаженства. К луку Лялин и Надя купили монашеский ликер «Бенедектин», созданный как эликсир на основе трав, продлевающих жизнь – как сказал им бармен из L’eau heureuse. Лялин разлил янтарный напиток в маленькие фиолетовые рюмки, которые Надя купила в магазине посуды, заметив их в витрине, проходя мимо. У ликера оказался сладкий медовый вкус с еле заметной горчинкой.

– Не уверен, что его нужно закусывать луком, – сказал Лялин, макая в соль маленький пучок нежных зеленых перьев. – Вот водка было бы идеально.

– Никакой водки в Париже! – заявила Надя. – Ликер отличный! Монахи знали толк в маленьких радостях. У меня на языке будто поле со скошенным сеном, которое посыпали пряностями… Стой, ты куда! – закричала она, когда Лялин взялся за ручку входной двери. В номере он почему-то путал вход в ванную комнату и выход, а в первый день даже вышел в коридор голым, Надя не успела его остановить. Его никто не увидел, и они как следует посмеялись, но путать двери Лялин не перестал.

Надя тоже не была уверена, что «Бенедектин» подходит к луку, но пить ликер хотелось до дна, ощущая пряное послевкусие после каждого глотка. Словно самая маленькая его капля была счастливой, добавляя в чувство города особую, неповторимую ноту. Париж, в котором она путешествовала, двигаясь по страницам книг, теперь наконец-то проявлялся, наполняясь вкусом, запахом и цветом. Когда они смотрели на улицы с Эйфелевой башни, городское море под ними двигалось непрерывно: пешеходы, машины, велосипеды… Надя с самого первого дня отметила бесконечное движение горожан: то митинг, то велопробег, то массовый заезд на роликах. Вот и сейчас Лялин и Надя наблюдали внизу большую группу людей, едущих вместе на мопедах и мотоциклах. В целом от парижан у нее остались лишь хорошие впечатления – к кому бы они ни обращались, все им помогали, подсказывали, как пройти, а когда Надя и Лялин немного заблудились, отыскивая кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, местная бабушка чуть ли не за руку вела заплутавших туристов, пока они не пришли к повороту, после которого сбиться с дороги было невозможно. Кладбище произвело на Надю огромное впечатление. Они ходили вдоль могил русских людей, потерявших свой дом и свою страну, тех кто никогда не сможет вернуться в Россию. Ухоженные могилы и тропинки, белые, черные и серые кресты, цветы или небольшой кустарник. На могиле Бунина цвели садовые фиалки и лежал свежий букет гвоздик. У Георгия Иванова, напротив, не было ни одного цветка, но росли небольшие кусты шиповника и сирени. Здесь они открыли бутылку арманьяка – Лялин решил, что виноградное бренди из Гаскони подходящий напиток для такой прогулки. Потом дошли до Мережковского, Гиппиус, Ремизова. Навестили и художников: Коровина, Серебрякову и Сомова. Лялин и Надя и дальше продолжили бродить между знакомыми и неизвестными именами, если бы не начало темнеть, а они хоть и по московским меркам находились недалеко от Парижа, но все же до ближайшей станции метро нужно было ехать на RER около получаса.

На одной из остановок в вагон вошел темнокожий мужчина средних лет с бутылкой виски. Он встал возле двери и, периодически отхлебывая из бутылки, что-то возбужденно говорил, обращаясь к сидящим пассажирам. Через пару остановок он достал сигарету и снова отчаянно заговорил, указывая ей на людей точно указкой.

– Чего он хочет? – спросил у Нади Лялин.

– Он жалуется. Что он обычный трудяга, у него был тяжелый рабочий день, и теперь он хочет выпить виски, и почему кто-то должен делать ему замечания за это, ведь он весь день как собака работал. Он устал. И что он вообще сейчас возьмет и закурит и пусть все идут к черту.

– И нельзя сказать, что парень сильно неправ.

Уставшего мужчину успокоила седая француженка со стильной стрижкой, попросив не курить, так как у нее астма. Он убрал сигарету в карман и замолчал, опустив голову, и вскоре вышел.

Следующий день был посвящен собору Нотр-Дам, и именно здесь Надя полностью и безоговорочно ощутила, что любит этот город всем сердцем. Она не могла объяснить, почему, но разве можно объяснить любовь. Как и кому могла она рассказать про зеленый мох на серых камнях, весну, ледяной ветер и разноцветный свет от витражей, под которыми вдруг налетевшая сердечная тоска становилась счастьем. Про химер, делающих вид, что они – неживые. Про смотрителя, который рассказал им о колоколах, звонящих по большим праздникам. Про то, как Надя фотографировала внутри Нотр-Дама долго, и никто ей это не запрещал. Про деревья в розовых цветах, детскую площадку, лавочку и голубей. Про то, как они стояли на другом берегу Сены, смотрели на серый каркас стен, которые держат небо, и – ее сердце билось иначе. Лишь Повелителю можно было рассказать об этом.

Мощный и одновременно ажурный Нотр-Дам де Пари, чьи строгие линии башен устремлялись в небо, принимал прихожан и туристов. На площади возле западного фасада, где находился главный вход, прогуливались и фотографировались туристические группы и одиночные путешественники. Надя и Лялин по очереди рассмотрели порталы над каждым из входов. Своды над дверями в храм можно было рассматривать бесконечно. В путеводителе Надя прочитала, что это скульптурные панно с разными эпизодами из Евангелия, над центральным входом – изображение Страшного суда. Там же она узнала про галерею ветхозаветных царей, расположенную выше, статуи которых во время Великой Французской революции скинули и обезглавили, приняв за французских королей. Западная роза, чаще всего упоминающаяся в литературных и кино-произведениях, была центральной точкой, соединяющей две башни. Напротив нее стояли скульптуры Святой девы с Младенцем в окружении двух ангелов.

– Когда вода очень холодная, мышцы сводит от холода. А сейчас у меня сводит сердце, я чувствую что-то на грани боли и покоя, это какая-то внеземная, внечеловеческая красота… – пробормотала Надя, и Лялин, нежно прижав к себе, поцеловал ее в макушку.

Когда они зашли внутрь, в соборе шла служба, играл орган. Музыка летела, отталкиваясь от средневековых камней, взмывая под потолочный каркас и падая вниз на каменный пол. Надя запрокинула голову, рассматривая готический свод, каменные ребра собора, опирающиеся на большие колонны. Сквозь витражи высоких стрельчатых окон шел радужный свет, мягко ложившийся на стены и колонны. На металлических подставках горели круглые маленькие свечи. Но крест центрального алтаря, казалось, светился даже ярче этих пламенных плавников, притягивая к себе взгляд каждого. Они медленно пошли вперед, рассматривая картины и статуи, расположенные вдоль стен. Потом по винтовой лестнице с белыми каменными ступенями Надя с Лялиным поднялись на смотровую площадку. В какой-то момент подъем стал очень узким, а размер скошенных ступеней уменьшился, и Надя, шедшая первой, взялась за металлический поручень, видимо, установленный уже в двадцатом веке. Наверху она сразу подошла к краю, дополнительно огороженному сеткой. Перед ними лежал Париж, и рогатая химера с высунутым языком тоже смотрела на город, положив лицо на ладони. Эйфелева башня, зеленоватая лента Сены, пересекаемая мостами, холм Монмартр и Сакре-Кер…

– А где наш отель, давай его найдем! – обрадовалась Надя.

– Вон там! – Лялин махнул рукой куда-то вправо.

– Не вижу. А как думаешь, Гюго здесь был?

– Наверное. Только тогда здесь не было решетки. Да и пускали ли сюда, не знаю. Ведь он своим романом буквально спас собор, который тогда находился в плачевном состоянии, подумывали даже о сносе. А после книги власти обратили внимание и занялись реставрацией…

Спустившись, Лялин и Надя обошли вокруг Нотр-Дама. Наде очень понравились химеры, застывшие будто бы лишь на мгновение, но на самом деле постоянно наблюдающие за миром вокруг, готовые в любую минуту сорваться с места, оттолкнувшись от камня и выпрыгнув из стены.

Собор окружали цветущие вишни – волны розовых цветов, колышущиеся вместе с ветвями, оставляли на земле нежные брызги лепестков, гонимые ветром. Они точно не знали, сакура это или просто вишня.

– Лучше, если это простая вишня, некоторые виды сакуры не плодоносят. А представь, как здесь красиво, когда вырастут красные ягодки. Интересно, их здесь кто-нибудь собирает? Из вишни можно сделать отличную наливку… – размышляла Надя.

– По-моему, нам пора пробовать наш «Нойли Прат», – решил Лялин.

Они сели на лавочку под одним из деревьев, и он открыл бутылку. Пряный, с отдаленным травяным послевкусием, этот первый французский вермут был будто бы специально создан для сегодняшнего дня: солнечный ветер, качающий цветущие деревья возле собора Парижской Богоматери, золотые блики, плывущие по зеленой воде Сены, окружающей остров Сите, ленивые голуби, обступившие их в надежде на кусочек багета.

Когда Лялин и Надя переходили мост, солнце уже начинало садиться. На той стороне Надя обернулась и посмотрела на собор. Из-за реки казалось, что Нотр-Дам соединяет небо и землю – так прочно стоял он на чаше острова, опираясь на нее контрфорсами, и так широко было небо, лежащее на кончиках его шпилей и башен.

23. Зола и персики

Уезжать из Парижа не хотелось. Надя с радостью бы осталась здесь еще на пару месяцев вместе с Повелителем. Она даже немного надеялась, что случится забастовка и это помешает им вылететь вовремя. С другой стороны, Надя немного соскучилась по друзьям, к тому же нужно было заканчивать проект диплома, ведь защиты уже начались. Да и госы не за горами. Так размышляла она по дороге в аэропорт. Лялин читал книгу, которую за время отпуска так и не открыл, да и Надин Фаулз тоже нетронутым пролежал на тумбочке возле кровати.

Автобус доехал быстро. В ожидании регистрации на рейс они открыли бутылочку «Сюза» – ликера на основе горечавки.

– Горечавка звучит грустно, – заключила Надя. – Не знаю, что это за цветок, но для прощания с городом подходит.

– Но мы же можем приехать еще, – ответил Лялин, – не прямо сейчас, может быть, осенью.

Утром в номере они перелили немного ликера, чтобы взять с собой, а то, что осталось в большой узкой бутылке, как следует закрыв и обмотав вещами, упаковали в чемодан, вместе с несколькими другими алкогольными находками. Бархатный запах золотистого «Сюза» напомнил Наде поляну с цветами, которую они видели в Булонском лесу. Лялину же показалось, что больше пахнет чем-то цветочно-цитрусовым, цедрой грейпфрута и ванилью.

После первой пробы Надя закашлялась:

– Горький, как наш отъезд!

– Ну почему же, – Лялин задержал ликер во рту, прежде чем проглотить. – Мы обязательно вернемся. А вкус у него интересный. Как горький леденец. Попробуй еще, – он передал бутылку Наде.

– Горьких леденцов не бывает, – наморщила нос она. – Что-то острое и алкогольное.

– Или, может быть, травы с соленой карамелью, если тебе не нравится леденец? – Лялину «Сюз» явно пришелся по душе.

– Соленая карамель? Еще лучше! – Надя сделала маленький глоток.

– Ну а сейчас? Что осталось после?

– Может быть… – Она прислушалась к ощущениям. – Я бы сказала, как грейпфрутовая сладкая вата. Которая не сладкая.

– Да, грейпфрут здесь точно есть. И еще много чистого лемонграсса.

– Бог ты мой, лемонграсс – это вообще что, фрукт? – воскликнула Надя.

– Это приправа. Лимонная трава. А еще я чувствую золу и персики.

– Зола и персики? – Надя выпила еще. – Ну… может быть. Обожаю, когда ты говоришь о вкусах! – Она поцеловала его в губы. – А от поцелуя бывает послевкусие?

– А как же! Послевкусие счастья!

Регистрация началась вовремя, и попав в дьюти-фри, они какое-то время побродили по магазинчикам вместе, потом разошлись. Надя оставила Лялина в винном отделе, а сама занялась изучением парфюмерных полок. Ей хотелось выбрать духи – как можно улететь из Франции без духов? Она переходила от одного стеллажа к другому, пробуя разные запахи, пока не оказалась перед отделом Chanel. И тут Надя вспомнила, как она, еще называющая Повелителя Андреем Мстиславовичем, пытаясь совладать со страстным наваждением, зашла в торговый центр, где не должно было быть даже намека на книги и литературу, и ничто не напоминало о мастере. И именно там она взяла с полки первый попавшийся флакончик, оказавшийся парфюмом ее учителя. И тогда же она впервые понюхала Chanel № 5. Запах показался ей странным. Он как будто отталкивал, но не отпускал. С тех пор, проходя мимо, Надя всегда подходила к этим духам, пробовала на запястье, так и не понимая, нравятся ей они или нет. И сейчас осознала – это были ее духи. Головокружительная страсть с первой капли. Объятия, которых она страшилась, упоение миром и восторг на краю вселенной. Жизнь, бегущая сквозь пальцы, словно вода, без которой Нади больше не существует. Свет, наполнивший собой все вокруг. Неизбежность грядущего и непоправимый рай произошедшего. Абсолют счастья в простом прямоугольном флаконе, капли чистой страсти, летящие в воздухе… Надя поискала в магазинной толпе серый плащ Лялина. Пройдя немного вперед, она помахала рукой и подошла к нему.

– Ну что, нашла себе что-нибудь хорошее? Я тут купил кучу бутылок, в Москве будем пить. – Лялин показал Наде три больших пакета.

– Нашла. Идем со мной!

Они подошли к стеллажам с надписью Chanel.

– Вот эти, – она показала на заветный флакончик.

– Номер пять! А понюхать не хочешь?

– Я знаю запах. Но давай попробуем, вдруг тебе не понравится?

– Мне на тебе все нравится! – заверил Лялин.

Когда Надя убирала пакетик с духами в сумочку, объявили посадку на их рейс. В самолете она положила голову Повелителю на плечо и закрыла глаза. Она вспоминала Париж. Улицы, дома, мосты и парки, лавочки, каменный берег реки…

– Мы забыли! – крикнула она, резко подняв голову.

– Что забыли? Где? – заволновался Лялин.

– Мы не выпили вина на берегу Сены! Я хочу сидеть на камнях возле воды и пить с тобой вино…

– А… Ну ты меня даже напугала. Мы выпьем. Я обещаю.

Они прилетели в пятницу, а в воскресенье Надя собрала всех у себя – отметить ее поездку. Анохина и Ветров приехали вместе. Пока Надя наслаждалась Парижем, в жизни Марины случился грандиозный поворот: Миша ушел из дома, и они с ним теперь жили вместе в маленькой квартирке возле метро «Новогиреево». И еще она наконец-то ушла с работы – Ветров давно ее уговаривал оставить ночные дежурства в книжном, но Марина не решалась положиться на него полностью. Об этом подруга рассказывала ей по телефону почти два часа. Она говорила про дом, которого у нее никогда не было, про жареную камбалу, которую никто не умеет готовить так, как Миша, про их книги, которые теперь стали общими, и она расставляла их в старом деревянном шкафу.

Про то, как они мыли окна, и какой-то новый свет наполнял старенькую квартирку, прекрасней которой она ничего не видела. Про кровать, развалившуюся в первую ночь и которую потом пришлось выбросить. Что пока нет денег на новую, и они спят на полу, будто кочевники. «Кочевники, поселившиеся в пятиэтажке, – смеялась она. – Ты себе это представляешь? Мы даже новоселье не праздновали, у нас нет элементарного – посуды, стульев, стол крошечный. Теперь еще и кровати нет. Зато есть наша библиотека…» Марина была совершенно счастлива.

А вот Дон приехал один: Ангелина уехала к родителям, как всегда, на что-то обидевшись. Сегодня его послания к жене начинались так:

Пожеланье Вам сугубо личное —

Берегите мышцы ягодичные.

Дальше, как сказал Поль, «автор слишком увлекся любимой темой», и следующий стих получился таким:

Лужи солнечно искрятся.

Звон капели. Щебет птах.

Я хотел бы затеряться

В Ваших ягодных местах.

Третье стихотворение всех насмешило, и его единогласно признали лучшим:

Был сон о ней, мне предназначенной.

Теперь, желанием томим,

Лежу. Хоть груши околачивай

Бессонным либидо моим!

А Наде больше всего понравилось стихотворение про ноутбук, смешное и нежное:

Это худшая из мук —

Разлучение двоих.

Мне б лежать, как ноутбук,

На коленочках твоих…

Однако, когда Ангелина прислала СМС о том, что вернется сегодня, хоть и очень поздно, Дон тут же обрел радостное расположение духа и с удовольствием приступил к распитию бутылки абсента, привезенной из Парижа. Оказалось, никто из Надиных друзей не знает про французский способ подачи напитка, все хотели непременно поджечь сахар. Она не возражала, и через некоторое время комната наполнилась запахом дыма и жженого сахара.

Кроме абсента, Надя поставила на стол бутылку «Сюза».

– Вот это попробуйте. Он горький, но с послевкусием золы и персиков, – добавила она.

– Зола и персики? Ну-ну! А расскажи нам, – попросил захмелевший Вадим, – как вы с Андреем Мстиславовичем съездили в Париж? Чем вы там без нас занимались?

– Они там исследовали творчество французских поэтов-символистов, тебе не понять, – сказала Ася. – Да, Надя?

– Я, мы… Съездили очень хорошо, – медленно произнесла она, чувствуя, как губы будто бы против воли разъезжаются в счастливой улыбке.

Надя рассказала про Родена, Нотр-Дам, музей Орсе и Сент-Женевьев-де-Буа. Про многолюдные и пустынные улицы, про бар L’eau heureuse и фонтан для абсента. Про уток, живущих в Сене, и облака, плывущие по реке.

– А чего он сегодня не пришел? – продолжил Вадим.

– Вадь, чего привязался? Соскучился по Лялину? Во вторник увидишь, – Марина приподнялась из Мишиных объятий, – достал уже с дурацкими вопросами!

– А ничего они не дурацкие! Вот вы, влюбленные, вместе, а Надя одна. А почему?

Все замолчали и посмотрели на Надю.

– У него дела, – ответила она и перестала улыбаться.

На самом деле Лялин сказал, что устал и хочет немного поработать. Ну и что он не любитель тусовок и Надя это знает. И ей опять показалось, что эти слова – неправда.

– Да, Вадь, чего ты, правда? – поддержал Марину Ветров. – У тебя семинар послезавтра, а ты как маленький: где Лялин, где Лялин…

– Просто я соскучился по Наде, – вздохнул Вадим. – Ладно, прости дурака. И дайте мне этот, как там его, с золой и персиками… – Он потянулся к высокой бутылке.

– Между прочим, бутылку «Сюза» написал Пикассо, – вспомнила Надя, – есть у него такой натюрморт.

– А у Ван Гога есть натюрморт с абсентом… – оживился Поль.

В два часа ночи Надя почувствовала, что ужасно хочет спать. Она заснула в кресле, положив голову на мягкий подлокотник, и голоса друзей ей не мешали. Уже на самой границе между сном и реальностью Надя подумала, что нужно будет обязательно убедить Повелителя отметить что-нибудь вместе с ними. Во сне он подарил ей духи Шанель размером с бутылку из-под шампанского. Она взяла огромный тяжелый флакон и сказала, что это слишком много. «На всю жизнь!» – ответил Повелитель. Они пришли на берег Сены и сели на камни. Надя открыла флакон и начала брызгать духи на воду. «Послевкусие поцелуя…» – засмеялся он. По реке плыли утки и облака.

24. В маленькой кровати

Защиту дипломов в Литературном институте можно было бы сравнить с обсуждением, только в роли оппонентов выступали не студенты, а преподаватели, и по итогам дипломной работе ставилась оценка. Как и семинары, защиты проходили открыто. Однокурсники, а иногда и преподаватели приходили поддержать защищающегося. Надя была на защите Барсукова – Толя защитился с отличием. Его дипломная работа называлась «Отель архитектора» – эту повесть Толик потом собирался переделать в роман. Во время своего выступления Барсуков долго и пространно рассуждал о судьбе писателя, больше рассказывая о самом себе, начиная с раннего детства. Он поведал комиссии, как в детском саду полюбил складывать слова из кубиков с буквами, что все хвалили его школьные сочинения, и прочие малоинтересные факты личной биографии. Впрочем, рецензенты отнеслись к его работе благосклонно, отметив большой потенциал, нестандартное мышление и цепкую наблюдательность. О недостатках говорили мало, лишь Овсянникова нежно пожурила Барсукова за пристрастие к избыточному усложнению характеров героев. У остальных дипломы получили оценку «хорошо». В тот же день защитился Ильин. И его защита чуть не закончилась скандалом: в ответ на критику он начал яростно спорить с рецензентами, доказывая, что те неверно поняли его стихи, и лишь когда Лялин пригрозил вывести его за дверь и закончить защиту без него, Вадим затих. Возможно, его чрезмерное возбуждение объяснялось тем, что в тот же день защищалась Вера с семинара Борисова – та самая, которая променяла его на драматурга-четверокурсника. И сейчас она сидела неподалеку, чуть ли не в обнимку с новым избранником. И конечно, Вадим, в свое время посвятивший своей нежной музе более двадцати стихотворений, не мог отнестись спокойно к такому удару судьбы. Но даже если бы он не вступил в спор с рецензентами, защита диплома Ильина, чьи подборки вызывали ожесточенные дебаты на каждом обсуждении, не могла пройти ровно. Особенно стихи Вадима не понравились Овсянниковой – о строчке «Гаер, кувыркаясь, своим рискует задом» – Елена Васильевна долго говорила, что это пошло и неприлично. Но Лялин ответил: «Было время, когда шуты, кувыркаясь, могли упасть и удариться. Я понял это как возможность травмы. А что подумали вы?» Овсянникова, поджав губы, парировала: «Я подумала то, что подумали вы, что подумала я». Тем не менее Вадиму поставили за диплом «отлично». Ильин впал в совершенно детский восторг и еще до начала всеобщего постзащитного праздника выпил полбутылки коньяка, позабыв про Веру и ее драматурга.

Сначала успешно защитившиеся в этот день праздновали своими компаниями, но когда у поэтов закончился алкоголь, хотя осталось много еды, а у прозаиков, наоборот, вышла вся закуска, но многие бутылки стояли неоткрытыми, писатели «сдвинули столы», объединившись в двадцать четвертой аудитории. Через некоторое время тосты начали приобретать особый захмелевший размах, знакомый каждому, хоть раз побывавшему на бурном застолье. Борисов в съехавшем галстуке произнес длинный тост, начинавшийся так: «Дорогие женщины! Красивые и некрасивые! Уходя в могилу, хочу сказать вам, как надо бороться с нами – мужиками. Не стоит бороться с мужчиной на его территории. Там женщина обречена на поражение. Женщина должна быть женственной, ее сила в ее слабости, а муж должен думать, что это он сам подумал, сделал, догадался…» При этом Эмиль Викторович почему-то смотрел на Надю, и как ей показалось, даже подмигнул. После своего выступления Борисов подошел к ней со словами: «А я вас помню. Как ваши дела? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ты сейчас привлекаешь к себе творческих людей. Но не впадай в зависимость от них. Ты должна выговорить себе свободу». И он снова подмигнул ей.

Лялин, видимо, страшно довольный отличной оценкой Ильина, тоже стремительно пьянел. Когда все встали рядом для общей фотографии, он пытался незаметно ущипнуть Надю за попу, и она, стараясь, чтобы другие не заметили, отталкивала любимые ласковые пальцы. Такими их и захватил этот кадр: счастливыми, чуть склонившимися друг к другу, в окружении друзей и коллег.

После они впервые поехали не к нему, а к Наде. Она давно хотела, чтобы Лялин побывал у нее, но теперь, уже почти возле подъезда, Надя засомневалась – а вдруг Повелителю не понравится ее дом. Она вспомнила большую светлую комнату с библиотекой под потолок и посмотрела на него. Но Лялин, казалось, не замечал ни огромных луж под ногами, ни старой панельной застройки. Подул ветер, и вместе с запахом весенней, но еще прохладной ночи они почуяли запах дыма – так обычно пахли загоревшиеся урны для мусора.

– А вы в детстве поджигали пакеты? – спросила Надя.

– Пакеты?

– Да. Надо намотать на палку полиэтиленовый пакет и поджечь. И огонь начнет каплями стекать на землю. Как будто звездопад в моей руке.

– А, понял. Нет, мы не поджигали. Да и пакетов в моем детстве было не очень много. Но зато недалеко от дома стояла церковь, и в подвал вел тайный ход, мы с мальчишками лазили. Когда шли там, по переходам, под ногами у нас хрустели голубиные кости.

– Ужас какой! Покажешь эту церковь?

– Конечно, покажу.

В лифте он положил свой подбородок ей на макушку:

– От тебя всегда очень вкусно пахнет. Шанель номер пять?

– Нет, я сегодня забыла подушиться. Это, наверное, шампунь. Правда нравится?

– Я же говорил, мне на тебе все кажется прекрасным…

Дома она поняла, что зря переживала по поводу своего скромного жилища. Лялин у нее вел себя так же, как и в своей квартире, будто не замечая, что они находятся в другом месте. Ему понравилась маленькая по сравнению с его книжными богатствами библиотека. И лишь когда Надя рассказала, как она с друзьями все лето делала здесь ремонт, Лялин обратил внимание на цвет стен. Он оценил пол на кухне: черно-белая плитка с добавлением ярко-желтой. Надя помнила, как рисовала эти клеточки на бумаге, выбирая нужный вариант будущего узора.

– Тут, наверное, хорошо работается. Невероятно, как ты все это придумала.

– Нравится? Некоторым кажется, что слишком ярко.

– Да ты и сама как райская птичка. У тебя необычный дом. Ты здорово все здесь сделала, как настоящий художник. А пол на кухне – так это вообще фантастика!

Лялин открыл бутылку с вином. Надя смотрела на рубиновую жидкость, льющуюся в бокалы. Наполнившись, они стали похожими на два красных сердца.

– А мне сегодня приснилось, что я ночью встал, а ты у меня на кухне. – Он поднял бокал и попробовал вино. – Я тебя спрашиваю: «А ты почему здесь?» И ты отвечаешь: «А я осталась».

– И что было дальше?

– Дальше я проснулся.

– От ужаса?

– От счастья. Я даже спросонья решил, что ты сегодня у меня и ушла на кухню, чуть не начал звать…

Когда они ложились, Надя впервые пожалела, что выбрала маленькую полуторную кровать, все-таки вдвоем на ней было тесновато. Она думала купить большую, но тогда решила, что будет одиноко спать одной в огромной двуспальной.

– У тебя глаза цвета Москвы-реки, – негромко сказал Лялин, когда они лежали в темноте.

– Ты же их не видишь. И почему сейчас вспомнил про цвет глаз?

– Не знаю. Ты часто меня спрашиваешь, какие они.

– Я почему-то боюсь, что ты забудешь.

– Твои глаза я буду помнить всю жизнь.

– А я твои. Они у тебя цвета неба. А когда злишься, темнеют, как тучи перед бурей.

– И молнии сверкают?

– Иногда, – она взяла его за руку. – Повелит… – впервые она назвала его не по имени.

– Что-что? – не понял Лялин.

– Да ничего, – смутилась Надя. – Поделиться с тобой одеялом? Ну то есть тебе в маленькой кровати нормально?

– С тобой мне все равно где. Кровать замечательная…

Надя перевернулась на живот и почти сразу заснула.

25. Как зверь

В день своей защиты Надя совершенно не волновалась. И только уже в институте, встав за кафедру, она почувствовала нестерпимое, жгучее волнение, мгновенно захватившее ее всю. Дипломы представляли в аудитории их семинара. Надя села на свое привычное место. Она перечитала цитату Достоевского, золотые буквы на синем фоне рядом с портретом писателя: «Когда я усиленно работаю – то болен даже физически. Теперь же подводится итог тому, что три года обдумывалось, составлялось, записывалось… Верите ли, несмотря что уже три года записывалось, – иную главу напишу да и забракую, вновь напишу и вновь напишу. Только вдохновенные места и выходят зараз, залпом, а остальное всё претяжелая работа», и тут же взгляд соскользнул на соседние буквы – строки Пушкина:

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута – и стихи свободно потекут.

Надя посмотрела на Лялина, он еле заметно ободряюще улыбнулся. Она глубоко вдохнула и услышала птицу, поющую за окном. Чив-чив-тили-тили-тили, – выводила трели неведомая птаха. И Надя начала говорить.

«Когда я впервые здесь читала свои стихи, помню, стены плыли перед глазами, так волновалась. Теперь волнуюсь примерно с той же силой, но сейчас стены остаются на месте. Они поддерживают меня, словно родные, и я могу сказать, за время учебы Литинститут стал для меня домом. Каждый день, проведенный здесь – счастливый. Сюда мне хочется возвращаться, и немного грустно, что учеба заканчивается. На семинаре я впервые себя почувствовала частью чего-то целого, единого мира творчества и поэзии. Все, что говорили во время моих обсуждений я запоминала, прислушивалась к советам. Я очень благодарна моему мастеру, – Надя снова посмотрела на Лялина, – слова, которые Андрей Мстиславович говорил о моих стихах – это именно те, что были мне нужны, важные, необходимые слова, и я очень их ценю. Без него, без поддержки моего мастера диплом был бы другим. Однажды Андрей Мстиславович спросил, зачем я пишу стихи. И я подумала, а действительно, зачем? Что будет, если перестану писать, жизнь остановится, или земля перевернется, нет – ничего этого не случится. Но человек пишущий и человек ничего не создающий – разные люди, и если перестану писать – то буду уже не я. А я не хочу себя терять».

После Нади говорил Лялин. Она не знала, каким будет его выступление. Как ни просила показать ей отзыв, он оставался непреклонным. «Иначе это будет не настоящая защита. Ты сама потом будешь жалеть», – уверял он.

Андрей Мстиславович говорил о стихах долго, начав с художественных достоинств, и потом, сосредоточившись на отдельных моментах, он словно расшифровывал творческий метод Надежды Милютиной для рецензентов и комиссии. Это была подробная, очень благожелательная рецензия, где мастер упомянул и о стремительном творческом прорыве, случившемся этой осенью, и о необычных, точно построенных образах, и о самобытном лирическом мире Надиных стихов, из которых в качестве примеров он выбрал самые сильные стихотворения. Во время его выступления Надя, давно научившаяся узнавать его тревогу по легкому дрожанию рук и вздувшейся вене возле виска, заметила, что Повелитель, несмотря на кажущееся спокойствие, тоже волнуется. Слушая, она не сводила с него глаз, сидя неподвижно, боясь пропустить хоть одно слово. И только когда Лялин произнес: «Считаю, что дипломная работа отвечает всем требованиям и заслуживает самой высокой оценки», Надя глубоко вздохнула и села поудобнее.

Первым рецензентом была Татьяна Калинкина, ведущая семинар драматургии. Она говорила в основном доброжелательные вещи, хорошо отзываясь о Надином дипломе. А вот второй рецензент, Евгений Фролов, мастер семинара критики, высказался резко отрицательно. Евгений Александрович настаивал на том, что стихи слабые, художественный мир недостоверен, и он никаких ярких находок здесь не видит и в целом удивлен столь восторженными отзывами своих коллег. Лялин, молча слушавший его, после начал говорить, разбирая каждый пример выступавшего, доказывая его неправоту. «Конечно, можно сделать так: в одной руке Розенталь, в другой – Гаспаров, и – вперед, камня на камне не оставить. Но мне бы хотелось услышать не какие-то общие слова о строчках, невпопад выдернутых из стиха, а личную оценку, желательно, подкрепленную точными примерами…» Фролов в ответ продолжал настаивать на своем, однако на фоне доказательств Лялина его слова выглядели вялыми и неубедительными. Весин, который был сегодня председателем комиссии, с интересом следил за их пикировкой: «У нас уже перебранка между преподавателями, замечательно», – наконец произнес он и открыл Надину дипломную работу, чтобы самому изучить предмет спора.

После защиты, ожидая, пока комиссия совещается, выставляя оценки, Надя в страшном волнении ходила по лестничной площадке вдоль окна.

– Почему так долго? Я больше не могу!

– Ну не переживай так, – успокаивала Марина – она пришла поддержать Надю и Асю с Кизиковым, которые тоже защищались сегодня. – Какая разница, что они там поставят? Это же ничего не значит.

– Нет, значит! Если защищусь не на «отлично» – это как будто я его подведу, понимаешь…

– Ты, кстати, так вдохновенно говорила о любви к Литу, что я подумала, сейчас признаешься в любви к Лялину.

– Ну и признаюсь! Кто мне запретит!

– Я не знаю, чего Фролов так к тебе привязался, – заметил Кизиков, – он вообще зануда.

– Мне кажется, тебе поставят пять, а всем нам четыре, – предположила Ася. – Не переживай. Скоро все будет ясно.

Когда Весин произнес: «Надежда Милютина. Хорошие стихи. Защищено с оценкой «отлично». Поздравляю!», у Нади перехватило дыхание и земля снова уплыла из-под ног точно так, как на первом курсе, когда она начинала читать свои стихи на семинарах. Ася оказалась права, все остальные получили за дипломы «хорошо». Но это однокурсников не слишком расстроило, а праздник, развернувшийся на сдвинутых столах словно на скатерти-самобранке, примирил с действительностью даже Фролова, который, обидевшись на Лялина, вначале сидел отдельно, надувшись словно сыч. Было поднято много тостов за творческий путь, литературу и поэзию, все поздравляли друг друга и радовались.

Весин, собравшийся уходить раньше всех, подозвал Надю к себе: «А Лялин бился за тебя как зверь, – сказал он, внимательно оглядев ее с головы до ног, – хотели тебе четыре вкатить – не дал. Ну, деточка, не подведи его. А стихи правда хорошие, молодец».

От того дня у Нади осталось чувство оглушительного счастья, похожего на разряд тока, после которого остановившееся сердце снова начинает биться. Лялин тоже не скрывал своего радостного торжества. После слов Весина она почувствовала некоторое смятение – получается, ее оценка столь высока только из-за вмешательства мастера. С другой стороны, он защищал Надю, ее работу – от этого в груди разливалось стремительное тепло, дарующее уверенность в том, что в этом мире она не одна. Есть человек, на которого Надя может положиться, и это главное.

Она решила сейчас ни о чем его не спрашивать. Теперь Надя понимала, почему Повелитель не дал прочитать свой отзыв о дипломе. Поймав взгляд Лялина, она благодарно улыбнулась и подставила свой стаканчик под разливаемое шампанское.

26. В поздней юности

Через несколько дней после защиты Надя встретилась с Барсуковым, когда шла в библиотеку. Он сказал, что должен сообщить ей нечто важное, и отошел с ней к окну.

– Я долго думал, говорить тебе или нет, но потом все же решил, что промолчать было бы подло, – Толя сделал паузу и продолжил. – Я случайно, совершенно случайно услышал, как твой Лялин говорил с Весиным. Они говорили о тебе…

Кафедра литературного мастерства имела два входа – центральный со стороны лестницы, и второй, выходящий в дальний коридор другого крыла. Отсюда, если стоять рядом, ожидая начала лекции в соседней аудитории, можно было услышать находившихся внутри.

– Ты совсем охренел? – кричал Весин. – Какой Париж! Спецкурс по поэтам-эмигрантам? Что ты тут устроил? Андрей, заканчивай это, у меня институт, а не дом свиданий…

– Ну при чем тут… – начал Лялин.

– Кто целовался под лестницей?! – вскрикнул ректор. – Что ты смеешься? Ты же уже седой! Мои тетки шипят, словно гусыни. Весь институт вас обсуждает, а им хоть бы хны. И я, как всегда, все узнаю последним!

– Ну не весь еще седой. Ну да, увлекся. Да, молодая. Но трагедии не вижу – не мы первые, в конце концов. Вот, обрел в поздней юности…

– Дурак, – отрезал Весин. – Вот кто угодно мог бы такое вычудить, но только не ты.

– Да она без пяти минут выпускница, вон уже май на дворе!

– Этот май чародей, этот май озорник… – ехидно пропел ректор. – В общем, чтобы никто вас тут не видел! Хоть женись, но чтобы здесь я об этом больше не слышал! Это ж надо…

– Хорошо, вы об этом больше не услышите, – ответил Андрей Мстиславович.

– Твой Лялин, – повторил Барсуков, напирая на «твой», – пообещал Весину тебя бросить. Сказал, у него таких, как ты, еще сколько угодно будет. Что это не те отношения. Вот и вся любовь. – Рассказывая, Толик тяжело дышал и смотрел не на нее, а куда-то в даль коридора.

– Что за бред ты несешь? – возмутилась Надя. – Да быть такого не может! Ты совсем со своей фантастикой рехнулся!

Она, не оглядываясь, пошла вперед. Но все ее сомнения снова ожили.

На майские праздники Аня звала всех к себе на дачу – и Повелитель снова не поехал, сославшись на этот раз на какую-то срочную работу. Надя тогда заподозрила, что он ее обманывает – ведь раньше говорил, будто не любит шумных компаний, а теперь вроде бы не против, но не может. Но самое главное, она вспомнила – на конференцию по Твардовскому в музей Лялин не поехал, сославшись на то, что его друг детства попал в аварию, и нужно срочно ехать к нему в больницу. Теперь Надя поняла: на конференции был Весин, ректор еще тогда у нее спросил: «А где же твой бесстрашный рыцарь?», – и она ответила, что не знает. А вечером по телефону Повелитель сказал – оказалось, с другом все в порядке, можно было и не ездить. Тогда Надя не обратила на это внимания, но теперь, если предположить, что слова Барсукова – правда – все сходилось. Лялин не поехал в музей, чтобы Весин не видел их вместе. Ведь зачем Барсукову врать – он же знает, что сам он Наде никогда не нравился, и даже если бы Лялина не было, она могла быть с кем угодно, но не с ним. Но с другой стороны совершенно не укладывалось в голове – если Повелителю на самом деле она не важна, зачем он звонит ей каждый день, ведет себя как влюбленный, зачем помогает со стихами, почему дарит книги, и уж точно с проходной женщиной он обошелся бы без Парижа. Или это все тоже для него несерьезно, всего лишь часть необременительного удовольствия, от которого можно вот так легко отказаться, а завтра подобрать себе кого-то другого? Но он же сам сказал Вадиму про Париж, сам защищал ее диплом, сам вел себя иногда так, что ей казалось, Лялин хочет, чтобы все видели: она – его женщина. Нет, то, что рассказал Барсуков, не может быть правдой.

Почти весь май они не виделись – сначала Лялин говорил, что у него срочная работа, а потом уехал в командировку. Да и у Нади времени оставалось не так уж много – приближались государственные экзамены, и все дни уходили на подготовку. В Литературном институте было два госэкзамена, но по сути студенты сдавали экзамены по четырем дисциплинам: «русская словесность, куда входили вопросы по всей литературе и стилистике, и философия и эстетика. Все боялись русской словесности, вернее русской литературы – где можно было получить неуд от Короткова и отправиться на пересдачу на следующий год. Вместе с Надиным курсом в этом году сдавали пять человек, провалившиеся прошлой весной. Надя тоже боялась не сдать. В последнюю неделю перед экзаменом она почти безвылазно сидела дома, обложившись лекциями, книгами и учебниками.

В день экзамена, дожидаясь своей очереди, Надя и ее однокурсники стояли возле окна, спешно перелистывая лекции или рассказывая друг другу сюжеты произведений, которые не успели прочитать. На двери аудитории висел прикрепленный скотчем лист бумаги с крупно напечатанными буквами: «Тихо! Идет государственный экзамен».

За окном ласково млел жаркий майский полдень, это был один из тех дней, когда хочется лежать в мягкой траве под деревом, неспешно и с наслаждением читая или просто наблюдая за облаками. Но студентам сегодня было не до облаков. Многие не спали всю ночь, отчаянно запоминая то, что не успели выучить. Чаще всего нужно было вспоминать не какое-то большое или выдающееся, или редкое произведение – забывались простые вещи, пройденные еще в школе, вроде «Горя от ума» или «Вишневого сада». В ночь перед экзаменом Надя ничего не перечитывала – она успела повторить все темы накануне и теперь лишь слушала, что рассказывают другие. Вечером она говорила с Лялиным по телефону, тот пожелал ей удачи и сказал, что не сомневается – она блестяще справится с экзаменом.

В билете было три вопроса, два по литературе и один по стилистике. Надя потянула длинную прямоугольную бумажку. Ей повезло: первый вопрос был о творчестве Достоевского, второй – русский авангард – это по литературе, и организация языковых единиц в текстах – по стилистике. Вытянуть на госэкзамене вопрос о любимом писателе – для этого действительно нужно быть счастливчиком.

Вскоре Надя уже рассказывала про авангард – ответ по Достоевскому слушали недолго, сразу поняв, студентка хорошо ориентируется в теме. Наде даже стало немного обидно, но тут какая-то незнакомая женщина из комиссии, представляющая другой вуз, спросила: «Ну, про авангард в литературе, музыке и изобразительном искусстве вы рассказали. А вот как обстоят дела с авангардом в архитектуре? Назовите здания в Москве в стиле авангард». И Надя от неожиданности так растерялась, что забыла какие здания вообще в Москве существуют. Она попыталась вспомнить хоть какой-нибудь дом, но в голове не было ничего кроме темноты. Пауза затянулась, и тут из этой тьмы в воображении выплыли контуры Покровского собора. Надя мрачно произнесла: «Собор Василия Блаженного – не авангард!» Коротков смеялся так, что ему пришлось снять и протереть очки. Комиссия тоже развеселилась. Наконец Валерий Федорович сказал растерявшейся Наде: «Идите. У вас отлично».

За дверями аудитории Надю тут же обступили однокурсники, засыпав ее вопросами. Счастливая, она рассказывала, как отвечала и какой вытянула билет, радуясь, что самый страшный экзамен для нее позади.

Через несколько дней все, сдав последний экзамен, эстетику и философию, отмечали окончание учебы на бульваре. Надя одновременно с радостью ощущала легкую печаль. В этом теплом, позднемайском дне, пахнущем сиренью, мир будто бы преломлялся, перерождаясь в инобытие, словно лето, вытесняющее весну. Говорили о грядущем выпускном, о будущих книгах, работе, об аспирантуре. Первой заплакала Ася. За ней, словно в кино, появились слезы и у других девочек. Прощаться с Литом никому не хотелось. Время, проведенное в этом доме, теперь, ставшее счастливым воспоминанием – его не хотелось отпускать. Надя вспомнила осень, семинары, как она шла в институт и как сладко сжималось сердце, замирая и начиная идти вновь, предвкушая встречу с Андреем Мстиславовичем. Тогда не было ни сомнений, ни страха, ни размышлений о будущем. Не было ничего, кроме них двоих. Неужели тогда она ошибалась?

– Надя, о чем ты так печально задумалась? – Вадим сел перед ней на корточки. – Я вот себе комнату до сих пор не нашел и то не грущу.

– Я не хочу отсюда уходить.

– А чего грустить – последний экзамен в нашей жизни! – радостно сказала Марина.

– Ну почему последний, мы вот собираемся в аспирантуру, – ответила Ира Вербицкая, сдавшая все экзамены на пятерки – она получала красный диплом.

– Хорошо, может, и не последний, – согласилась Марина. – Но таких экзаменов как в Литинституте больше не будет…

– Да тебя просто Весин не хочет далеко от себя отпускать, вдруг ты без него плохо писать начнешь, – ответила Вербицкой Валя Киреева, – а вот драматурги никому не нужны.

– Это еще Чехов отметил, – Петя Сипченко прищурился, вспоминая цитату, – как там он говорил, бабы с пьесами размножаются не по дням, а по часам и зазвать бы их всех в магазин Мюр и Мерилиз и магазин сжечь.

– Я тебе сейчас покажу бабу с пьесой!

– А при чем тут я? Все вопросы к Чехову…

– Не надо ругаться, – примирительно сказал Кизиков, – я совсем не представляю, как теперь буду жить без института.

– Я тоже, – вздохнула Надя. – И я, кстати, студенческий свой сдавать не буду, оставлю на память.

– Это как?

– А так – еще зимой сказала, что потеряла и мне дубликат выдали. А свой сохраню. Хоть что-то мое навсегда, – похвасталась она.

– А по-моему, все мы здесь навсегда. Даже если на самом деле нас в Лите не будет, – Марина положила голову Наде на плечо.

– Девочки, прекратите, а то я снова заплачу! – попросила Ася.

– Я тоже сейчас с вами заплачу, – пробурчал Вадим, – давайте лучше обсудим что-нибудь веселое, например, вручение дипломов…

Так заканчивался этот день. Светило солнце. Мимо них по бульвару шли по своим делам пешеходы. Оглушительно пахло сиренью.

27. Не те отношения

На столе, за которым обычно сидел Лялин, стояли пакеты с овощами, фруктами, колбасой и прочей снедью, которую нужно было нарезать и разложить до того, как начнется вручение дипломов. Нарядные выпускники готовили праздничное угощение. Надино платье из шелка и переливающейся органзы, меняющей цвет от светло-зеленого и нежно-красного до бирюзово-лиловых оттенков, длинное, облегающее фигуру, сразу оказалось в центре внимания. Однокурсницы дружно решили, что платье восхитительное. Ася, выбравшая для вручения дипломов короткое черное платье, открывающее плечи, сказала Наде, что она похожа на принцессу. А вот Вадим наряда не оценил:

– Ты как выпускница института благородных девиц, – засмеялся он, обнимая ее при встрече.

– Можно подумать, ты видел, какой там выпускной. На себя посмотри! – обиделась Надя.

– А что я? – Вадим примиряюще улыбнулся. – Я новые носки купил. Хочешь посмотреть?

– Вот еще! Иди лучше, помоги девочкам, – ответила Надя.

Она вернулась к тарелкам, взяла нож, и в воздухе резко запахло апельсинами, перебившими ароматы колбасы и свежих огурцов.

Однокурсники в основном пришли в тех же рубашках или футболках, в которых обычно ходили на лекции. Только Сигурд надел костюм с галстуком, а Барсуков добавил к рубашке и джинсам пиджак и синюю бабочку. А вот их сокурсницы к выбору одежды подошли более творчески. Марина пришла в коричневом льняном сарафане с вышитыми на нем голубыми цветами, Валя Киреева, получавшая красный диплом, надела брючный костюм того же цвета – победного алого. А вот праздничный выбор Лены Ермолиной, пышная юбка, блузка и пиджак, оказался невероятного поросячьего цвета, но выглядела она в своем наряде очень мило. Даже Ира Вербицкая сменила свой вечный свитер на зеленую блузку, и все решили, что ей очень идет.

День вручения дипломов совпал с днем рождения Пушкина – шестогоиюня. Отмечать предполагалось здесь же, в Надиной родной двадцать третьей аудитории. Лялин вернулся из командировки вчера поздно вечером, и хотя они каждый день созванивались или переписывались, Надя сильно соскучилась, ощущая его отсутствие почти физически. Когда они не виделись, жизнь словно обретала привкус чего-то пресного и горького, не хватало их общих слов, взглядов, прикосновений. Особенно прикосновений – от воспоминаний о взаимных нежностях в теле появлялась томительная ломота, от которой избавить Надю мог только один человек – Повелитель.

– Наденька, зачем ты так долго мучаешь этот апельсин, давай помогу, – подошел к ней Ильин, – а то ты как Золушка, которая вместо бала осталась у злой мачехи.

– Да, дорежь, – рассеянно ответила она. – Я пока на кафедру схожу.

– Зачем на кафедру? – удивился Вадим, но Надя уже вышла.

Ей повезло – дверь оказалась открытой и внутри никого не было. Она прошла вперед и села на тот самый диван. И сразу вспомнила их поцелуй, похожий на ожог, от которого все тело вспыхнуло, рассыпаясь на сотни крошечных искр, превращаясь в пунцовый цветок пламени. Надя посмотрела по сторонам, внимательно разглядывая каждый предмет, будто бы хотела запомнить все до последней детали: стол, стопки бумаг, стул, шкаф, книги, портреты писателей… Перед тем, как уйти, она подошла к окну: любимый дворик по-летнему утопал в зелени, и казалось, тропинка, ведущая к Герцену, утыкается не в ограду, а идет далеко-далеко по дорогам и тропам таинственного сада, и Надя с Лялиным смогут идти по ней бесконечно.

В большом зале, где всегда вручали дипломы, ее мастера не было. Звонить Надя не стала и, сев рядом с Мариной и Мишей, перестала оборачиваться на входящих людей. Рассеянно выслушав напутственные пожелания и поздравления, дождавшись, когда объявят ее имя, она, как и все, вышла к сцене за дипломом. Но, принимая из рук ректора синюю твердую корочку с выступающим за края голубым вкладышем с оценками, Надя на несколько секунд забыла о Лялине, да и вообще обо всем, кроме того, что теперь она – выпускница Литературного института, и это – навсегда. Возвращаясь на свое место, на последнем ряду возле окна она наконец увидела его. Надя радостно улыбнулась, и все неразрешимые сомнения, терзающие ее последнее время, исчезли. Теперь она нетерпеливо ждала окончания вручения, чтобы можно было подойти к Лялину.

– Поздравляю! – Повелитель протянул ей руку. – Прости, опоздал!

В ответ Надя сделала шаг вперед, чтобы обнять его, но он, отстраняясь, отступил назад. «Лялин сказал, это не те отношения», – вспомнила она слова Барсукова. Она резко повернулась и пошла к друзьям. По красной ковровой дорожке с узорами, лежащей в проходе между кресел, Надя вернулась к сцене, где царила веселая неразбериха – преподаватели поздравляли своих теперь уже бывших учеников, все улыбались, рассматривали дипломы и фотографировались.

– Надя, иди к нам! – крикнул Вадим, втягивая ее в центр общей фотографии с Весиным.

– Николай Сергеевич сегодня просто красавец! – зашептала ей Ася, когда снимок был сделан и все снова рассыпались по залу, обмениваясь объятьями и поздравлениями.

Ректор казался немного усталым. В бордовой рубашке и темном пиджаке он сегодня как никогда походил на писателя, маститого прозаика, которого даже далекий от литературного мира прохожий выхватывает взглядом в толпе, отделяя от остальных.

– А где твой Лялин? – продолжила Ася. – Я его видела.

– А тебе что за дело? – разозлилась Надя. – Тебе он нужен? Иди и ищи!

Оставив изумленную Асю, она выскочила из зала и поднялась в аудиторию, где уже начали собираться преподаватели и ученики. Вдруг, в один миг, после нескольких лет учебы, семинаров и экзаменов, они как будто стали друг другу еще ближе, перешагнув рубеж преподавательско-студенческих отношений. Некоторые уже приступили к застолью. На длинном столе стояли банки с пивом, бутылки с водкой и пакеты с соком и вином. На пивных банках лежали коробки с пиццей, ниже в пластиковых тарелках: салаты, бутерброды, соленья, фрукты и овощи.

За столом Лялин сел напротив и Надя снова засомневалась – может быть, ей показалось, что он от нее отстранился?.. Зачем она себя мучает, когда вокруг все счастливы? Даже вечно мрачный Сипченко улыбался. Рядом с ним профессор Вершков подливал в рюмку Косте Дудину, графоману, с горем пополам закончившему учебу. Возле окна весело щебетали Киреева, Токмакова и Ермолина, посматривая на мужчин, словно молоденькие графини, впервые выехавшие на бал. Все они сейчас будто бы находились на одинаковой высоте, на одной волне любви, в непостижимом пространстве Литинститута. И каждый из них знал тайну Литинститутского дворика – уйти отсюда невозможно. Если однажды вошел – то останешься здесь навсегда.

Через несколько часов счастливого застолья кто-то принес маленький радиомагнитофон, и двадцать третью аудиторию заполнила музыка. Сначала танцевали только студенты, но вскоре почти весь преподавательский состав поддержал молодых.

– Пойдем танцевать? – Надя сама подошла к Лялину.

– Нет, я этого не люблю. Ты иди, развлекайся.

– Развлекаться? – вспыхнула она.

Надя подошла к Вадиму, выхватила из его руки стаканчик с водкой, залпом проглотила содержимое и, не говоря ни слова потянула его к танцующим. То, что случилось дальше, она помнила смутно, будто перед ней разверзлась черная дыра и затянула ее вместе со всей жизнью бывшей до этого. В какой-то момент Надя заметила, что Лялин, стоя возле окна, о чем-то говорит с Асей.

– Значит, с ней тебе говорить можно? – подскочила к ним она.

– Надя, я не понимаю… – начала Ася.

– А тебя я вообще не спрашиваю! – закричала Надя. – Хотя нет, – хочешь Лялина? Забирай! Я тебе его дарю! Довольна? Что ты так смотришь, тебе же всегда он нравился…

Надя почувствовала, как Вадим осторожно захватывает ее в охапку, точно большой букет. Он что-то говорил, но она не понимала его слов. Когда Надя обернулась, Повелителя в аудитории не было.

28. Под небом Москвы

Вот уже неделю они не разговаривали. Сначала Лялин не отвечал на ее звонки, потом Надя сама заблокировала его почту и телефонный номер. Но почти сразу же захотела немедленно все исправить, чтобы у них все стало как раньше, и снова начала сомневаться. Ведь если она ему не нужна, то зачем продолжать? Зачем же тогда он говорил, что любит? Надя уже ничего не понимала.

Когда зазвонил домашний телефон, она сразу поняла – это он.

– Откуда у тебя этот номер? – спросила Надя.

– В ректорате узнал.

– В ректорате? Значит, сейчас уже можно?

– Можно что?

– Говорить со мной.

– А почему мне нельзя было говорить с тобой?

– А почему ты не пошел со мной танцевать?

– Погоди, ты не хочешь со мной общаться, потому что я не люблю танцевать?

– И с друзьями моими встречаться тоже не любишь.

– Не люблю. И никогда этого не скрывал.

– Давай тогда не будем больше встречаться, – Надя почувствовала нестерпимую обиду, перерастающую в боль, и ей захотелось, чтобы ему стало также больно.

– Ты серьезно? Из-за твоих друзей? Ну раз ты считаешь, что все кончено…

Наде показалось, будто в его голосе проскользнуло облегчение. Пронзительная мысль ошеломила своей окончательной определенностью: Лялин сам хотел с ней расстаться. Ему был интересен роман со студенткой – но не именно с ней – на месте Нади могла быть любая. Та же Ася.

– Да, я считаю. Пока. – Проговорила она и положила трубку.

Потом Надя села на пол и заплакала.

То лето слилось для нее в один бесконечный тоскливый день, когда, просыпаясь, человек не понимает, для чего нужно его пережить. Если только чтобы дотянуть до ночи, когда добрый Морфей подарит драгоценное забытье, несущее облегчение. Надя часто ездила на Тверской бульвар, и когда проходила мимо Литинститута, сердце ломило от счастья пополам с болью. Она не могла до конца поверить, что их разрыв произошел на самом деле.

Уже в сентябре, когда Надя брела по бульвару, шепча стихи, от которых сердце наполнялось дождем и отчаянием, она снова посмотрела туда, где за черной оградой по-прежнему стоял дом Герцена. И тут Надя заметила на траве каштан. Взяв в руку холодный плод, она увидела, что светло-коричневая сердцевина у него в виде сердца, и оно почти точная копия того сердечка, которое подарил Повелитель. Сама не понимая почему, она продолжала носить этот кулон, снимая его лишь на ночь. Этим вечером домой Надя не поехала. Она купила бутылку вина, потом еще одну. Надя ходила по бульвару, потом сворачивала к Патриаршим, и снова возвращалась к Литинституту. После первой бутылки она уже точно не могла ответить на вопрос, почему не уходит. Из той ночи она запомнила лишь тени, похожие на людей, двух охранников какого-то банка, столик в кафе, горячий кофе, закрытые ворота Лита и забор – черная ограда, через которую она перелезла. Оказавшись рядом с Герценом, Надя сначала села, а потом легла на землю рядом с невысокими кустами. Отсюда ей было видно главное здание – под портиком с каменными музами горело одно окно. То ли забыли погасить свет, то ли охранник устроил ночные посиделки, а может, это проделки духов умерших писателей. Надя смотрела на свет, совершенно не ощущая холода. Она подумала, что можно было бы оставить письмо здесь. Надя написала его на следующий день после их последнего телефонного разговора. Сначала она думала отправить на электронную почту, но потом решила – обязательно нужно передать лично, чтобы быть уверенной в том, что Повелитель его прочитает. Но письмо так и осталось у нее. Сегодня этот листок бумаги тоже лежал в ее сумочке:

«Дорогой мой человек!

Сердце мое разрывается, и я не знаю, чем заглушить эту боль.

Когда я думала о том, что тебя не увижу и больше никогда не смогу заговорить, дотронуться до тебя, с каждым вдохом и выдохом жизнь как будто уходила из меня. Я не понимала слов людей, говорящих со мной, не помнила, куда мне нужно идти, зачем мне нужно идти…

Мне по утрам глаза открывать не хочется, но, знаешь, я до сих пор не верю, что ты со мной расстался. Это все оттого, что человеческие сердца неумны и слепы и способны только любить и верить в человека, что бы ни случилось. И если бы у меня был выбор, чтобы снова все стало как раньше – я выбираю тебя. По крайней мере, теперь я знаю, насколько рядом с человеком может быть хорошо.

Ты лучшее, что случилось со мной. Береги себя. Мне нужно знать, что я дышу вместе с тобой. Видеть тебя, говорить с тобой, дышать рядом с тобой, знать, что ты есть. Сердце мое, мое солнце. Я все могу, но мысль, что мы больше не увидим друг друга приводит меня в отчаяние. Разве возможно, что нас больше нет? Ты единственный. У меня больше никогда и ничего. Сейчас – не поверишь. Но я найду тебя на любом свете, чтобы спросить: “Теперь ты веришь, что ты – единственный? ”

Чувствую в себе что-то большое и сильное и с каждым днем оно растет, захватывая во мне все новые клетки, и я меняюсь и живу вместе с этой силой. Милый, единственный, если бы я могла что-то сделать, чтобы тебе было хорошо. Если бы для этого мне нужно было уйти навсегда – я бы смогла. Но так не будет лучше. И потому я с тобой. Просыпаясь, я вспоминаю, почему открыла глаза – потому, что могу ждать. Месяц, год, всю жизнь. Пока ты есть. Когда мы говорили по телефону, на самом деле я хотела сказать: ты лучшее, что случилось со мной. Как бы ты ко мне ни относился, я продолжаю тебя любить. Невозможно покинуть желанных. Прощай».

Надя плакала и смотрела на свой дом. Дом, в который она никогда не сможет вернуться. А действительно, стоит ли просыпаться? Она повернулась на спину и закрыла глаза. Но даже сквозь закрытые веки Надя продолжала видеть небо, склонившееся над ней. Это было небо Литинститута, в тот день укрывшее Надю, словно цветок, от холода и посторонних глаз.

Когда она проснулась, было еще темно. Надя не могла понять, где она находится, перед глазами была сухая трава – почему, откуда взялись эти увядшие стебли? И только разглядев темные контуры Литинститута, Надя вспомнила все, провалившись в реальность, словно в бездну. Жизнь, в которой нет Повелителя, продолжалась. Зачем? Этого Надя не знала. Она поднялась, прошла через двор и побрела к метро.

Часть вторая

29. Странная жизнь

«Сапсан» вез Надю в Петербург. На этих выходных она ехала в другой город, надеясь, что если это путешествие не вернет ее к жизни, то хотя бы немного развлечет. В последнее время ей становилось все хуже и хуже. Словно она – осенний лист, упавший в реку, спина еще чувствует холод, а живот уже не ощущает ничего. Будто она умерла, а тело ее продолжает ходить по улицам, есть, пить, встречаться с друзьями. Просыпаться не хотелось. По утрам трудно было встать, дойти до ванной, одеться, а поездка в метро казалась экскурсией в ад. Даже любимая работа превратилась в трудновыносимую повинность.

В издательство «Шифр» Надя попала пару лет спустя после окончания института. Ей помогла Аня, работающая там редактором – требовался сотрудник для приема рукописей. К этому времени Надя успела поработать редактором новостей, оператором базы данных магазина одежды и корректором журнала «Банковское дело». Но занятия, не связанные с литературой, действовали на нее угнетающе. Коллеги казались скучными, а ее работа – бессмысленной, и даже зарплата не приносила ни удовольствия, ни удовлетворения. Этот мир после Литинститута казался ей чужим, и Надя ощущала себя в нем случайным пришельцем. Поэтому на Анино предложение работать в издательстве она согласилась с радостью.

Сначала Надя всего лишь принимала и регистрировала поступающие рукописи. Она застала еще те времена, когда будущие романы и сборники нужно было приносить на бумажных листах в двух экземплярах. Авторы, особенно мужчины, часто вместе с рукописью приносили кто блокнотик, кто шоколадку, а однажды пожилой сочинитель, похожий на доктора Айболита, пытался вместе с шоколадкой вручить Наде красненькую пятитысячную бумажку, и лишь когда она заявила, что не примет у него рукопись вообще, обиженно спрятал деньги в карман. Айболит-взяточник принес сборник плохих рассказов, Надя специально спрашивала у редакторов, взяли ли их. Ему отказали. За время работы по приемке Надя поняла одно: чем активнее хвалит себя автор, тем хуже оказывается текст. Если кто-то с порога заявляет, что принес гениальный роман – рукопись можно сразу бросать в корзину, не читая. Конечно, так Надя никогда не делала. Хотя когда сама перешла на должность редактора, жалела, что нет первичного отбора, отсеивающего откровенно негодные тексты. Работать в «Шифре» ей нравилось. Это было небольшое издательство с устоявшимся кругом известных авторов. Надя радовалась книгам, выходившим при ее участии, и ей было интересно работать с писателями. Она любила своих коллег и даже подружилась с Леной Тагиевой – редактором фантастической литературы из соседнего отдела. Лена, как и Надя, окончила Литинститут, только на несколько лет раньше. Она училась на прозе, но сейчас ничего не писала.

Иногда по работе приходилось задержаться подольше, но Надю это не смущало. Если нужно закончить дело, она готова была остаться в издательстве хоть на всю ночь. В прежних организациях иногда тоже нужно было остаться после окончания рабочего дня. Но какая это была мука! Каждая минута казалась Наде чуть ли не годом бесцельно потраченного времени, жизнью, выброшенной впустую. Здесь же все было по-другому. Словно она наконец нашла место, предназначавшееся именно ей, и пять лет на этой работе казались драгоценным подарком судьбы.

С главным редактором «Шифра» Виктором Григорьевичем Кубениным, темноволосым высоким мужчиной, недавно отметившим пятидесятилетний юбилей, Надя встречалась лишь на регулярных планерках. Начальник ей нравился. Говорили, в юности он очень хотел стать поэтом, но талант стихотворца оказался несравнимо хуже организаторских способностей, которые он использовал для создания собственного издательства. Как раз в эту пятницу Виктор Григорьевич, возможно, вспомнив свое поэтическое прошлое, задал сотрудникам задачу: найти специалиста для создания новой антологии.

– Коллеги, нужен профессионал. У кого есть выходы на спеца по Серебряному веку? Только мне нужен лучший!

– У меня есть контакт Бутова, – предложила редактор худлита, Татьяна Зубкова.

– Ну нет, – махнул рукой Кубенин. – Он, конечно, неплох, но пишет не для людей. Его статьи читать невозможно, если ты не узкий спец. Кто еще?

– Гагаров? – спросил Славик Гибин из отдела поэзии.

Славик получил образование химика, кроме того окончил ВЛК Литинститута. За это коллеги звали его Ломоносовым. А Надя за глаза называла Мальком. Славик был прозрачным блондином со светлыми ресницами – надо же, какой, подумала она при встрече. Ну вылитый малек! Надя Мальку-Ломоносову нравилась, и они даже как-то сходили в кино. Она замечала, что Славик добрый и неглупый, но второй раз идти с ним в кино ей не хотелось. Однако коллега не терял надежды и каждую пятницу нависал над ее столом с очередным приглашением, это даже стало своего рода игрой.

– Гагаров? – переспросил Виктор Григорьевич. – Ну вы что, простите меня, совсем? При чем здесь Серебряный век? Может быть, раньше он мог бы, сейчас – нет. Ну, кто еще? Предлагайте, я жду. Что, ни у кого нет хорошего литературоведа?

– Есть. – Тихо сказала Надя. – Андрей Лялин.

Все посмотрели на нее.

– Лялин? – задумался Кубенин. – А, это же тот самый, он еще преподаватель. Точно, как же я сам не вспомнил! Так что же вы сидите! Идите звоните ему!

Надя долго смотрела на серый кнопочный телефон, не решаясь набрать номер. Она могла бы позвонить с мобильного, но не была уверена, что Лялин ответит на звонок от нее. И что сказать? «Здравствуй, это я»? Или позвонить, представившись сотрудником издательства? А если он ее не узнает? Надя поняла, если будет медлить, никогда не решится. Она подняла трубку. Слушая гудки, Надя начала рисовать на краю листа то ли дерево, то ли цветок, но успела вывести лишь несколько линий, когда услышала его голос.

– Здравствуйте. Это я… Надя… Надежда Милютина из издательства «Шифр». Мы ищем специалиста для создания новой антологии по Серебряному веку, вы могли бы… Ты бы мог… Ты меня слышишь?

– Да-да. Вот это… неожиданный звонок. Я сейчас иду, погоди, перейду дорогу, тут шумно. Не понимаю, какое издательство, что за антология?

Кубенин стукнул кофейной чашкой по столу.

– Ну так кто же, я жду? Что, никто не знает какого-нибудь отличного литературоведа? Нет? Хорошо, идите работайте. Жду от вас результат к следующей планерке.

Вечером, заметив подходящего к ней Славика, Надя почувствовала страшное раздражение, словно именно он был виноват в том, что разговор с Лялиным случился лишь в ее воображении. Впрочем… Она могла позвонить на самом деле. Что ей мешает?

– Как насчет сегодня?

Малек-Ломоносов склонился над монитором.

– Хочешь в театр Моссовета? Пешком дойдем, прогуляемся. Или просто посидим где-нибудь. Устроим дружескую планерку…

– Сегодня как всегда! – буркнула Надя и выключила компьютер.

Издательство находилось на Покровке – примерно на одном расстоянии от Курского вокзала и Чистых прудов. Наде удобнее было ехать от «Тургеневской», но когда она разведывала дорогу впервые, сначала попала в Лялин переулок, а когда попыталась найти другой маршрут, вышла на площадь Лялина. Поэтому она всегда ходила до Курской.

Надя посмотрела в окно поезда. Печальные некрасивые домики, заброшенные неработающие заводы, мертвые трубы, подпирающие низкое небо. Ее поразила некрасота окружающего пейзажа. Должно быть, страшно жить в ней, видеть ее каждый день. Но еще страшнее – не замечать уродство вокруг. Примириться, принять и срастись с ним, словно древесный гриб с мертвым деревом. Надя придвинулась ближе к стеклу, словно боялась пропустить что-то важное. Поезд проехал мимо сгоревшего дома, печь на пепелище – все, что осталось от жилого места. Печь – сердце дома. И она уцелела. Иногда человек умирает, но душа будто бы остается здесь, с живыми, со всей своей любовью…

Мысли текли медленно, словно шестеренки давно работающего дряхлеющего механизма. Надя пыталась понять, от чего ей так плохо и как она может это исправить. Как будто после окончания Литинститута что-то сломалось, и она точно знала – восстановлению не подлежит. Это была странная, невозможная жизнь, жизнь без будущего, почти без надежды, жизнь ради самой жизни. Это была выносимая жизнь. Говорят, Бог дает испытание по силам. И Надя свое – выносила.

По утрам перед работой она писала стихи. Время от времени думала о том, чтобы бросить, а иногда очень хотелось верить, что все строчки написаны не напрасно. И Надя садилась за стол. Вгрызалась и пробиралась сквозь текст. Дышала вместе с ритмом, искала нужные слова. Чувствовала боль. Будто бы через всю нее проходил стотысячный разряд, и она не умирала лишь потому, что писала. И стоило ей остановиться – сердце бы перестало стучать.

Днем время и гнетущие мысли растворялись в работе. А по вечерам Надя ходила на поэтические вечера. Вчера она была в Чеховке – так называли библиотеку имени Чехова на Страстном бульваре, где проходили встречи поэтов. Ей больше хотелось остаться дома, отдохнуть и собрать вещи, но ее очень звал Ларичев – это был его вечер вместе с Лидой Устиновой. Они назвали его «Ничего общего», Лида и Антон писали совершенно разные стихи, и именно различие стало основой вечера.

По дороге Надя свернула на Тверской бульвар, все равно ни один из поэтических вечеров не начинался вовремя. Облетевшие листья царапали плитку пешеходных дорожек, по краям подмигивали разноцветные лампы фонарей, от которых деревья становились красными, зелеными, синими. Она прошла мимо больших стендов с очередной фотовыставкой и остановилась возле облетающих кустов сирени. Здесь они любили сидеть после занятий, прямо на траве. Надя посмотрела на темный пустой газон. Жизнь изменилась, хотя и друзья, и поэзия по-прежнему были рядом. Именно сейчас, на этом месте она почувствовала инобытие, время, которое никогда не станет прежним. Это явственно ощущалось, сквозило в воздухе, мерцало в свете фонарей, гудело потоком машин. «Это значит, что больше ни с кем, никогда, как с тобой», – прошептала Надя строчку, несколько дней крутившуюся в голове, но не желавшую становиться стихотворением. Она развернулась и пошла обратно. С другой стороны улицы на нее смотрел бронзовый Пушкин, за ним темнели окна «Известий». Справа горела вывеска и витрины ресторана «Армения». На последнем этаже «дома под юбкой», давно потерявшего свою балерину, светилось одно окно, можно было рассмотреть на подоконнике пышный цветок и большую круглую люстру под потолком. Надя подошла к светофору. Рядом прямо на зебре заглох автобусик с надписью «Дорожная служба». Громко смеясь и переговариваясь, его толкали шестеро гастарбайтеров в ярко-оранжевых жилетках. Она перешла дорогу и спустилась в переход, чтобы выйти к библиотеке.

Когда Надя вошла в зал, свободных мест почти не осталось. Ей помахал рукой Антон, и Надя подошла к маленьким черным диванчикам, где расположилась вся их компания. Сцены отсюда не было видно, зато здесь можно спокойно общаться. Рядом с Лидой пили коньяк ее коллеги и друзья из газеты «Книжный знак», Егор Лаврин и Миша Куликов.

Надя села рядом с Полем и Доном. С тех пор как они вместе ходили на семинары Поль совершенно не изменился – это был все тот же русоволосый мальчик-поэт, чаще печальный чем веселый. Репников казался спокойным, но его выдавали нервные порывистые движения и прибавившаяся седина. С тех пор, как они с Ангелиной развелись, он за один месяц как будто стал старше лет на десять, перестал писать смешные стихи, много пил и часто говорил о смерти. Причина расставания оказалась проста: его ненаглядная предпочла своему мужу молодого хваткого режиссера. Надя сильно беспокоилась о друге и старалась звонить или видеться с ним как можно чаще, советуясь по поводу ее новых стихов или приглашая на прогулку.

На отдельном диване сидели жена Ларичева Юля и муж Устиновой Кирилл. Юля работала реставратором, а познакомились они на квартирнике. Это была невысокая темноволосая девушка с лисьей улыбкой. Ларичев жену любил и хотел написать завещание в ее пользу на свою квартиру в Чистом переулке. Жилплощадь досталась ему от отца, который был похоронен на Новодевичьем кладбище, и Антон иногда водил на могилу друзей, хвастаясь и одновременно примериваясь к месту своего будущего упокоения.

– А это правда, что издать тысячу экземпляров в «Секунде» стоит сто тысяч? – спросила Юля. – У Тоши вечер, а книги новой нет.

– Да у него книг больше, чем у всех нас, – ответил Камышников. – К тому же мы готовим. К весне должна выйти.

– А что, сто тысяч – много? «Секунда» же давнее издательство, во всех магазинах есть, – присоединился к разговору муж Лиды.

Кирилл работал экскурсоводом, но старался приходить на все вечера, на которых появлялась Лида. Надины друзья добродушно посмеивались, что Кирилл опасается, вдруг его жену уведет какой-нибудь молодой поэт.

– Можно, думаю, и бесплатно там издаться. Но это особый путь, – сказал Паша.

– Путь самурая? А какой особый путь чтобы издаться в «Вьюмеге»? – спросила Надя.

– Писать хорошие стихи. А у тебя вообще-то уже презентация назначена. Или ты новую написала?

– Конечно, нет!

– Все, тихо! Пора, – поднялся Ларичев.

Вечер начался. Слушая стихи друзей, Надя размышляла о внешней, форменной несхожести их стихов. И о равной силе чувств, о которых говорили поэты, каждый по-своему.

Первой читала Лида. Она выбрала для выступления черное платье с короткой бархатной юбкой. Читала Устинова всегда ярко и выразительно, двигаясь по сцене и помогая себе взмахами рук. Голос звучал уверенно, в такт ее движениям дрожали бархатные оборки, а стекла очков блестели, словно вспыхивающие глаза мифической птицы. Это стихотворение называлось «Синьково».

Пришло – не затоптать, не вымарать,

Не вычеркнуть заветных строк:

Трава, как волосы кикиморы,

И сердца голубиный ворк,

И мокрость веточки рябиновой,

Дрожащей прямо возле глаз,

И слой земли раскисшей, глиновой,

Что под ногами запеклась,

И тихий, мерный ход истории,

Где редкий дождь и блёклый свет,

Где даль в глаза течёт, как море, и

Тебя самой – как будто нет.

Ну, и дорога – грусть заплечная,

В овраге шина у мостка…

И, как смола, густая, вечная,

Непреходящая тоска.

Антон же, хоть и немного потолстел, но выглядел хорошо. В темно-зеленой рубашке, кожаной жилетке и шляпе он читал, опершись одной рукой о рояль, демонстративно бросая листок с прочитанным стихотворением на пол.

если запах тополиной гари

просочился меж оконных рам,

если не хватило божьей твари

верных ста пятидесяти грамм —

вечных ста пятидесяти граммов,

наступил загаданный июнь:

тёпленькой закапало из кранов.

на дорожку на дорожку плюнь.

до свиданья, друг мой, до свиданья,

я запомнил с молодых ногтей:

летом ремонтируются зданья,

летняя москва – не для детей.

если улучшается погода,

сразу рассыпается игра.

именно цветение природы —

самая прощальная пора.

Следующее Ларичев написал недавно.

напока позабывшие слово скорее

коченеют в особом осеннем тепле

запоздалые дети бульварных скамеек

фокусируя взгляд на ближайшем

стекле и всё то что уходит уходит уходит

не вернётся а просто никак не уйдёт

я отдал свою честь алкогольной пехоте

ты отдал свой последний как новенький год

мы бледнеем в ночи меж бутылок початых

что цепляют судьбу безнадёжней блесны

марианские хроники с детских площадок

большинство но не все доживём до весны

Эти стихотворения Антона Надя любила. Вот и сейчас, в поезде, она вспомнила знакомые строки. И начала жалеть, что поехала одна. Лучше было остаться дома, зазвать к себе друзей и устроить маленький праздник. Она снова вспомнила вчерашний вечер. Как после Чеховки сидели на Страстном бульваре. Листья падали и шуршали, деревья, подсвеченные цветными фонарями, светились синим, красным, или зеленым, а небо разделилось надвое: белое со стороны большой тучи и синее там, куда облака еще не дошли.

Надя снова посмотрела в окно. Промелькнули желтые цветы, растущие на болоте. «Сапсан» летел мимо топи, черной воды, мертвых деревьев. Начался дождь, и по стеклу побежали струйки, не вверх, а вбок, наверное, из-за скорости. Ехать осталось всего полчаса.

30. Задачи нет

На следующий день Надя вышла в город без цели и брела по улицам наугад, сворачивая на ту или иную улицу. Она прошла Исаакиевский собор, потом, заметив плотное серое полотно над шпилем Адмиралтейства, поспешила к нему, опасаясь, что еще немного, и все исчезнет в бесцветном сумраке. Погода менялась стремительно, то рассыпаясь белоснежным пухом мелких облачков, то густо нависая плотными чернильными тучами. Но когда Надя подошла к фонтану у главного здания, небо снова сменило узор, став ярко-синим с белыми перистыми прожилками.

На пути к Эрмитажу она заметила школьный класс, переходящий дорогу. Учительница стояла посередине с красным флажком в вытянутой руке, пока дети шли на другую сторону. Надя вспомнила детство – она с одноклассниками, как и эти дети, переходит дорогу, а их первая учительница Нонна Федоровна останавливается и поднимает правую руку. Автомобили послушно тормозят и ждут. И маленькая Надя идет медленнее, зачарованно глядя на свою учительницу, остановившую дорожное движение одним взмахом руки.

Рядом с Эрмитажем Надя заметила неработающий фонтан. Шланги из чаши были спущены в водосток, видимо, для слива воды. На одной из скамеек двое рабочих в синих комбинезонах приглядывали за процессом. Поминутно из облезлого портфельчика одного из них появлялась маленькая бутылка водки и, словно дрессированная прозрачная рыбка, поочередно коснувшись губ хозяев, ныряла обратно в кожаное нутро. Работники обсуждали футбол и опасались, не нагрянет ли нежданно начальство. Соседнюю скамейку занимала стая громко говорящих китайских туристов. На другой кормил голубей худенький старый бомжик в окружении четырех больших сумок.

В Эрмитаж Надя решила не ходить – пока погода сносная, хотелось погулять по городу. Просто идти и ни о чем не думать, словно выигрывая время перед решающей внутренней битвой. Пройдя через Петропавловскую крепость, она остановилась, чтобы подкрепиться вареной кукурузой с лотка. Перед ней иностранец пытался купить черный кофе. «Черного нет, только милк! – Продавщица трясла в воздухе кофейным пакетиком “три в одном”. – Закрыть вам крышкой? А, не понимаете. Закрою».

Горячий початок обжигал пальцы несмотря на салфетку. Откусывая на ходу сладкие зерна, посыпанные солью, она вышла на Невскую крутину – полутораметровую насыпь у крепостной стены перед рекой. На берегу, наслаждаясь осенним солнцем, сидели люди. Нева ласково терлась о камни, и Надя подошла ближе к воде. «Как можно найти решение для того, у чего нет задачи?» – размышляла она, бросая прилетевшим к ней воробьям кукурузные зерна. Сегодня ей приснился Повелитель. Из того сна Надя почти ничего не запомнила, лишь это: они шли вместе по улице и ей было хорошо – так же как раньше. Со дня их разрыва прошло немало времени, но Наде казалось, будто ее заживо заморозили и она навсегда осталась в том дне, когда видела его в последний раз. Во время воспоминаний все чувства оживали, словно это произошло вчера. Поэтому она старалась о Лялине не думать.

Когда Надя дошла до Фонтанки, пошел дождь. Оливковое небо оттеняли светлые дома вдоль воды. «Этот город можно очень сильно любить», – подумала она, решив вернуться в гостиницу. Только по дороге стоит зайти на рынок, Поль говорил, что свежая корюшка продается на Сенном. Как и было обещано, вожделенная рыбка оказалась свежей, то есть сырой. Надя хотела купить копченой, но такая продавалась лишь в одной палатке и выглядела хуже осетрины второй свежести. Надя пошла вдоль фруктово-овощных рядов, солений, мяса, рыбы, молока, сыров и сладостей. Она уже собиралась уходить, когда появились цыгане. Они никогда не приходят – появляются ниоткуда, только что не было и вдруг целая толпа. Женщины в пестрых блестящих одеждах несли на себе маленьких детей в разноцветных платках, повязанных наподобие слинга. Тех кто был постарше, вели за руку. О чем-то быстро посовещавшись, цыгане разделились и пошли по рядам. Возле витрин с едой дети начинали падать и пронзительно плакать, даже совсем маленькие, трех-четырехлетние. Неужели их так научили – удивилась Надя. Взрослые цыганки тут же налетали на упавших детей с руганью, а сами в это время, одновременно с бранью, поглядывали по сторонам. Жалостливые продавщицы протягивали сверху кто булочку, кто яблоко, кто длинные стебельки соленой черемши. Цыганки что-то прятали в карманы, что-то давали детям. Плакавший недалеко от Нади черноглазый мальчуган лет трех мгновенно успокоился и начал сосредоточенно сосать соленый помидор, крепко вцепившись в подарок. Похоже, они здесь – привычная картина. В некоторых местах им давали целые пакеты с едой. У каких-то палаток цыганки останавливались надолго, отпугивая покупателей. Все это прекратилось зычным окликом вышедшего таджика, узбека или китайца, одним словом, хозяина: «А ну-ка быстро отсюда шагом марш!» И еще несколько слов на незнакомом Наде языке. Цыгане исчезли так же быстро, как и появились.

Она же пошла дальше по Гражданской улице, удивляясь, почему петербуржцы так страшно спешат. Должны же горожане хотя бы где-то и когда-то прогуливаться – как написано в классике. Стоило ей даже не остановиться – притормозить, заглядевшись на какой-нибудь дом или пытаясь сориентироваться, на Надю тут же кто-нибудь налетал. Обычно жители других городов жалуются на спешащую столицу, но здесь люди бежали гораздо быстрее, чем в Москве.

Она прошла мимо старого дома, когда-то бывшего очень красивым – в окне, облокотившись о подоконник, курил растрепанный седой человек в растянутой синей майке. Двумя этажами выше стояла грузная женщина, привалившись к деревянной раме, глядя то на улицу, то на курящего соседа. Под крышей возле верхних окон отвалилась штукатурка, обнажив темные кирпичи. Следующий дом тоже когда-то был красивым. Через несколько зданий Надя увидела фасад с мемориальной доской: «Дом Раскольникова. Трагические судьбы людей этой местности Петербурга послужили Достоевскому основой его страстной проповеди добра для всего человечества».

Ее невеселая прогулка подходила к концу. За день она устала, но сразу попасть в гостиницу не удалось – улица оказалась перекрытой, по Львиному мосту пройти нельзя, там снимали кино. Пришлось ждать вместе с другими прохожими, пока закончится сцена. Пара актеров, одетых как в 1990-е, прогуливалась, беседуя, вдоль улицы. Женщина из съемочной группы в зеленом дождевике просила не шуметь. Полицейский, преграждающий путь пешеходам, успокаивал граждан, обещая, что после дубля всех пропустит и тоже просил не шуметь. Тем временем у мостика двое других актеров закончили диалог, один из них впрыгнул в черный «Мерседес», и, под отчаянную жестикуляцию дамы в целлофановом дождевике, машина круто рванула с места – насколько это было возможно на огороженном пятачке. Автомобиль взревел и скакнул в сторону ожидающих пешеходов и охраняющего съемочное пространство так, что первым рядам пришлось отскочить. И тут, несмотря на шиканье и шипение кинодамы, жаждущей тишины, толпа фыркнула и расхохоталась вместе с полицейским. Наконец путь был свободен.

В номере, устало вытянувшись под одеялом, Надя думала о том, где сейчас тот дедушка, что кормил голубей у фонтана Зимнего. Почему у него нет дома? Возможно, когда-то был. А он был молодым и любил девушку. Дарил ей цветы. Почему-то, вспоминая его сухую фигуру, голубей и темные пакеты, Надя думала о любви.

И куда ушли те цыгане? Где они живут? Откуда берут свою одежду, ведь у них она особенная, и Надя ничего не слышала о магазинах цыганского платья. Шьют вручную? И где отцы этих детей? Хотелось бы этим женщинам жить по-другому?

«А мне? Мне хотелось бы жить по-другому?» – подумала она и открыла бутылку вина.

На следующий день Надя поехала на Черную речку. Выйдя из метро, она свернула в ближайший двор. В пространстве, окруженном домами, оказалось спокойно и тихо, словно в пригороде. В нескольких окнах серых кирпичных пятиэтажек Надя заметила хрустальные советские люстры. Здесь же она нашла старую детскую площадку – точно такую, какая была в ее детстве. Горбатые лесенки, конструкция для лазания с кругами, железные турники.

К месту дуэли Надя решила дойти пешком. Она перешла железнодорожные пути, где вдоль насыпи и между рельсами росли одуванчиковые кусты. Слева от небольшого парка с памятным знаком проходила автомобильная эстакада, справа выстроились жилые дома. Рядом с памятником росло несколько берез. Надя подошла к гранитному обелиску с барельефом поэта и надписью: «Место дуэли А. С. Пушкина». Она оглянулась на скамейки, стоящие вокруг. Мимо проезжали велосипедисты, гуляли собачники, чуть дальше компании жарили шашлыки. Надино внимание привлекла бабуля с пакетом, бродящая вдоль железнодорожных путей – она выдергивала одуванчиковые кусты и отрывала корни. Те, у которых корень обломился, она бросала на землю. Надя подошла к одному из брошенных цветков: из мощного обломка тек белый сок. «А кровь – красная, – подумала Надя. – Одно мгновение – до смерти. И у цветов, и у людей».

Ей стало жалко этот вырванный куст, и одновременно появилась мысль: «Как ты можешь жалеть какой-то цветок, когда здесь убили Пушкина…» «Убили Пушкина», – вслух повторила Надя и растерянно посмотрела по сторонам. Она вспомнила одну из картин дуэли: снег, черные плащи, пистолеты. Как непохоже на это место. Дым от костра донес отвратительный запах шашлыка. Мимо проехал ребенок на самокате. Млечный сок, застывая, блестел на выглянувшем солнце. Березы качали желтыми ветками. Наде стало совсем грустно. А если завтра она умрет и больше никогда не увидит Лялина? И тут же, рассердившись на себя за то, что опять вспомнила Повелителя, зашагала прочь. Она приехала в Петербург, надеясь перестать думать о нем, а вместо этого здесь вспоминала его постоянно. Они не были в Петербурге, но Лялин хотел съездить туда с ней, говорил, здесь много маскаронов… Эти противные маскароны теперь словно преследовали ее, смотрели со всех домов и шептались о том, почему она здесь одна. Почему так долго одна. Зачем вообще думать о нем, если это делает ее несчастной? Почему она не может просто его забыть, словно ничего и не было?

Надя еще несколько часов бесцельно побродила по городу, дожидаясь поезда. Поездка в Петербург ей нисколько не помогла. Наоборот, здесь она думала о Лялине постоянно. Что это, всего лишь облачко, шепот вселенной, эхо вечности? Глупость? Безумие? Любовь? Ответа не было.

31. Тонкие осы

Дверь Морозовского сада была открыта. Надя с Мариной приехали сюда, чтобы пофотографировать друг друга в осенних красках.

– Когда еду в этот садик, всегда немного волнуюсь, – призналась Марина, когда они проходили через черную железную калитку в высокой серой стене, – а вдруг закрыт. Хотя за все время, что мы с ним знакомы, не получилось войти только один раз.

– А почему его закрывают?

– Ну потому, что хозяева вон того особнячка вообще сначала никого сюда не пускали. Но сад – территория города и местные жители настояли, чтобы его открыли. Но иногда не войдешь, якобы профилактические работы или что-то вроде того. Закрываются, наверное, на какие-нибудь свои тусовки.

Марина открыла сумку и достала фотоаппарат. С тех пор, как она увлеклась фотоискусством, у ее друзей появились замечательные портреты. «Я выберу Маринин снимок для надгробного памятника», – любил повторять Антон.

Пока подруга настраивала технику, Надя осмотрелась. Высокие серые стены прятали ухоженный сад с кирпичными тропинками, поднимавшимися в гору. Ограду с внутренней стороны обвивал декоративный виноград, его красные листья, подсвеченные солнцем, переливались словно драгоценные камни. В клумбах из кирпича, составляющих округлый узор, росли подстриженные кипарисы, красные кусты и цветы с широкими листьями, названий которых Надя не знала. Возле правой стены царственно разросся шиповник, увешанный крупными красными ягодами. Часть садика пряталась в тени из-за высоких кленов и каштанов. Надя подобрала большой желтый лист, похожий на растопыренную ладонь.

– Ну что, пойдем наверх? Я готова, – сказала Марина, разобравшись с техникой.

Сверху открывался вид на Хохловский переулок и Ивановский монастырь. Сад окружала старая застройка, совсем рядом с зеленым домом Морозова стоял желтый трехэтажный особнячок, его верхний этаж и покатые крыши были почти на одном уровне с верхней площадкой сада. Отсюда хорошо просматривались ветшающие красно-белые палаты Украинцева, чей полукруглый фасад бережно повторял изгиб переулка.

Погода стояла совсем летняя, и если бы не желтые листья, обсыпавшие улицы, можно было подумать, что сейчас нежаркий августовский день. Надя любила московские осенние краски, пронзительные березы, огненные клены и прозрачные липы. Марина выбрала место рядом с оградой, в гуще красных листьев. Сделав несколько фотографий, подруги поменялись местами, теперь фотоаппарат держала в руках Надя. Через несколько кадров, глядя в объектив, она заметила мелких насекомых, которых становилось все больше. «Какие-то мушки вокруг тебя», – сказала Надя, отрываясь от видоискателя. И увидела, как снизу, из-под Марининых ног поднимаются тонкие осы. «Осы! Бежим!» – Надя разом вспомнила все страшные истории о потревоженных осиных гнездах. Побросав букеты из листьев, они помчались в нижнюю часть сада.

– Кто бы мог подумать, что в центре Москвы в октябре мы попадем в осиное гнездо, – засмеялась Марина, когда стало ясно, что опасность миновала и насекомые за ними не гонятся.

– Да, это было неожиданно, – согласилась Надя. – Мне не понравилось. Хорошо, что они сонные.

Когда подруги устали от позирования, они сели на широкий, нагретый осенним солнцем бортик одной из клумб.

– Как будто первое сентября, – Надя повернула лицо к солнцу и зажмурилась, – помнишь?

– Да, хорошее было время, – отозвалась Марина, листающая снимки на экране фотоаппарата. – Ты про Вадима ничего не слышала?

– Ничего нового.

– Жалко его. Мы когда еще с Мишкой ездили к нему – такая тоска.

После того, как Анохина рассталась с Ветровым, она, пытаясь спастись от неразделенного чувства, почти сразу же вышла замуж за одноклассника, но после года совместной жизни бежала из семейного гнезда с намерением больше никогда не вступать в брак. Однако клятву свою нарушила, но не сразу – за своего второго мужа Марина согласилась выйти, лишь когда их сыну Марату исполнился год. С будущим отцом своего ребенка Стасом Марина познакомилась в ТАССе, где работала корректором, а он корреспондентом. Тогда же она снова начала общаться с Ветровым. Надя даже некоторое время подозревала, что ребенок все-таки Мишин, но – нет, Марат был маленькой копией мужа подруги. Зато теперь Миша и Марина при встрече вели себя как старые друзья, и посторонний вряд ли бы догадался, что их связывает нечто большее, чем просто дружба, печальная тайна, известная только им двоим, тайна, раны от которой уже перестали болеть, но все равно не исчезли.

– Все эти домишки, магазин, безлюдье какое-то кругом. – продолжала Марина. – Что там еще делать, кроме как пить? Вроде и хочется Ваде помочь, а как…

– Не надо было ему уезжать, – Надя подобрала сухой скрученный лист. – Лучше бы Барсуков уехал.

– И не говори. А чего ты его вспомнила?

– Не знаю. Я с тех пор о нем ничего не слышала.

– Ой, да хоть бы вообще пропал, не жалко. Занял у тебя десять тысяч и забанил, нет, ну он вообще нормальный?

– А по-моему, очень даже. Неплохая месть, разве нет?

– За твой отказ? Интересно, долго ли думал, фантаст хренов. Ну и пусть сидит себе один, как дурак…

– Кстати, Ася тоже исчезла.

– Да она просто ушла из тусовки. И писать перестала. Устроилась продавцом в цветочный магазин, собирает букеты и счастлива.

– Может, еще вернется?

– Может, и вернется. Скажи лучше, как твоя книга?

– В типографии. Паша обещал, на той неделе можно будет забрать.

– Здорово. Я тоже начала свою составлять, может быть, к весне выйдет. Слушай, а вот эта как здорово получилась! Можно взять на обложку, – Марина склонилась над фотоаппаратом. – Жаль, у нас в Лите не было таких фотиков… Ты чего?

Надя вспомнила, что у нее осталась лишь одна фотография с Повелителем, где они стоят рядом – общая, после защиты дипломов. Они много фотографировали друг друга в Париже, но вот попросить кого-то запечатлеть их вместе не пришло в голову. Общее фото Надя несколько лет держала в ящике стола, потом достала и поставила на полку с книгами. Но даже сейчас старалась на него не смотреть.

– Ничего. Задумалась просто.

Когда Надя с Мариной вышли из Морозовского сада, они поднялись вверх по переулку, потом прошли по узкой лестнице между двух домов, сделали несколько кадров возле большого дуба, качавшего под солнцем золотыми и зелеными листьями, и вышли на Покровский бульвар. Фонари казались прозрачными, переулки, залитые солнцем, светились, отражая лучи. Наде казалось, что прохожие специально замедляют шаг, чтобы дольше побыть на осеннем тепле.

На Хитровской площади они сели на почти теплую лавочку. Марина убрала фотоаппарат в сумку.

– Как там у Фета?

…А голос лета прожитого

Яснее понимаем мы.

– Почитай мне что-нибудь про осень.

– Свое или классику?

– Все, что вспомнишь.

И они стали читать, сначала Надя, потом Марина. У них даже появились слушатели, сперва на лавочку ближе к ним пересела старушка в темном плаще, потом подошла девушка с коляской, за ней молодая пара.

– Надо будет в другой раз деньги за выступление собирать, – смеялась Марина, когда они шли к метро.

– И книги продавать!

Надя несла желтый кленовый лист. Москва улыбалась и поворачивалась к солнцу всеми улицами, переулками и площадями.

32. Глаза-колокольчики

Поднявшись из метро, Надя посмотрела по сторонам, перешла трамвайные пути и повернула налево, к ярко-розовому особнячку. Она шла делать татуировку, иногда останавливаясь, чтобы прочитать Маринины подбадривающие сообщения. Надя уже точно не помнила, что именно привело ее к этому решению, но через несколько часов у нее на плече должны были появиться два маскарона – те самые, в которых они с Повелителем увидели лица друг друга. Поднимаясь по Лефортовскому переулку, Надя замедлила шаг – еще не поздно передумать. Если сейчас развернуться и уйти, ничего не изменится. Она остановилась и глубоко вдохнула ноябрьский воздух. Тату-мастер прислала ей готовый эскиз точно в день рождения Лялина, и Надя посчитала – это не случайно. Хотя и не очень верила, что татуировка может как-то повлиять на жизнь, тем не менее, это совпадение привело к окончательному решению. Надя посмотрела на часы и пошла вперед.

Салон находился на первом этаже жилого дома. Железная дверь вела в небольшой коридор, в конце которого стояла полукруглая черная стойка. Надя сняла пальто и села на красный бархатный диванчик, ожидая Агнессу. Через несколько минут к ней вышла девушка среднего роста с рыжими дредами, большими голубыми глазами и сильным голосом. На ее обеих руках и по шее вились цветные татуировки. Когда Надя села в кресло, Агнесса взяла трансферный лист и перевела рисунок на кожу.

– Иди смотри как? – сказала она.

Надя подошла к большому зеркалу и повернулась боком. Два маскарона таинственно улыбались, готовясь к своему воплощению. Именно из-за этой едва ощутимой улыбки, будто бы одной на двоих, она выбрала рисунок Агнессы. Эскизы, предлагаемые другими мастерами, Наде не нравились, неживые и больше подходящие для иллюстрации книги об истории маскаронов, но не для ее татуировки. А эти – влюбленные счастливые лица – это был именно тот рисунок, который она искала.

– Ну что, все нормально? Учти, тату навсегда, свести не получится, этот цвет лазер не возьмет.

– Это уже навсегда, – ответила Надя и вернулась в кресло.

Работа началась. Пока она смотрелась в зеркало, Агнесса достала нужные краски, и открытые баночки стояли на столике рядом с ней. Тату-машинка, похожая на толстый карандаш, застрекотав, сделала свой первый укол.

– Ой, – вздрогнула Надя.

– А ты как хотела, – отозвалась Агнесса. – У нас впереди ой-ой-ой!

Боль оказалась терпимой, но весьма чувствительной. В зале кроме нее и Агнессы работали еще два человека: накаченный молодой человек с пирсингом, что-то рисующий за компьютером, и девушка – розоволосая мастерица добивала рисунок на руке высокой клиентки с фиолетовыми волосами. От боли Надю отвлекали разговоры татуировщиков. Этот салон они выкупили у предыдущих хозяев, своими силами сделали ремонт. Как раз в это время в коридоре трое ребят вешали большую новую люстру. Они говорили о тату-конкурсах, вечеринках, о том, как кто-то отвозил девочек домой на «гелике», словом, это были новые, непривычные разговоры. Надя вспомнила, что почти никогда не была на вечеринках и дискотеках, если только на квартирниках с чтением стихов.

– А у меня вчера новая девушка была, – как бы невзначай проговорился татуировщик за компьютером.

– Федя, у тебя каждый день девушка! Врешь, небось! – откликнулась Агнесса.

– Да чего вру-то! Вот поделиться с вами ничем нельзя!

– Поделиться можно. Радостью. Но не воображаемой. Кстати, о радости: эй, вы там скоро люстру повесите? – громко крикнула она.

– Хочешь помочь? – ответили из коридора.

– Я работаю!

– Мы подождем, когда ты закончишь.

– А когда я закончу, то поеду с подругой в «Джонджоли» есть лагман. Там офигенный лагман, лучший в Москве!

– Агнес, как это повернуть, так или так? – к ней подошла розоволосая татуировщица вместе со своей клиенткой и приложила эскиз к руке.

– Так! – мельком взглянув, повернула рисунок Агнесса. – И никак иначе! Вообще самое странное расположение, которое я помню, это единорог на бедре, летящий к жопе. Ты помнишь единорога?

– Да, она еще спрашивала, как это можно исправить.

– А как такое исправишь!

– Агнесс, люстра не горит! – снова крикнули из коридора.

– Что значит «не горит»? Почему?

– Мы не знаем, сломана, может. Ты ее проверяла?

– Нет, конечно. Как я ее проверю, я на «Авито» покупала.

– А надо было в магазине!

– В магазине в два раза дороже! Она новая, должна работать! Хозяйка клялась, что все в порядке!

– Маленькие горят, большая нет.

– Чините! Федя, посмотри мой телефон, мне подруга не пишет? Ужасно хочется съесть лагман…

– Никто тебе не пишет. А что такое лагман?

– Лагман? Ты не знаешь, что такое лагман! Это офигенная вещь из баранины!

– Баранина воняет!

– Да сам ты воняешь! Просто барана нужно правильного выбирать. У меня отец как-то купил баранину, ему на рынке клялись, что животина кастрирована. Начал готовить – пошла вонь. Он прям казан с плиты схватил, меня в охапку, приехал на рынок, и вывалил это на прилавок…

– А продавец что? – спросила Надя.

– А что продавец, другое мясо дал.

– Крутой у тебя отец.

– Ха! Все подруги помнят мой день рождения, когда папенька решил нас научить, как правильно резать мясо. Закрыл всех на кухне и давай тесаком размахивать: «Это надо резать так! А не вот так!» Теперь, когда собираемся, каждый раз вспоминаем. Эй, как там люстра?

– Не горит!

– Ну она у меня получит! Если эта тетка думает, что я не дождусь ее возле подъезда, она ошибается! Люстра из-за которой я чуть не лишилась мочевого пузыря! Застряла в пробке по дороге в Красногорск, думала, умру – ни выйти, ни остановиться. Потом какое-то кафе увидела, вбежала с криками, где у вас туалет. Потом бутер с кофе у них купила, неудобно было. Ну я ей покажу, как негорящую люстру продавать! Слушайте, а может, она и была такая, после магазина? А точно нельзя починить? Красивая люстра!

Агнесса остановилась и посмотрела на татуировку. Надя повернула голову. Женский маскарон пока проявился лишь контуром, а вот мужской уже обрел загадочную полуулыбку.

– Хорошо, – кивнула она, и рука с машинкой замерла над красками. Окунувшись в колпачок с пигментом, тату-аппарат, словно пчела, набравшая меда, вернулся к Надиной руке, чтобы оставить на ней жалящие микроуколы, образующие рисунок.

– Ай! – не выдержала Надя.

– Что, вонзаки-боляки? – поинтересовался Федя.

– Вонзаки-боляки! – хмыкнула Агнесса. – Да, вот так здесь бывает, а что делать. Ну хочешь, отдохнешь немного через пять минут?

Во время перерыва Надя пошла в туалет. Когда она включила свет, то вздрогнула: возле стены в углу стоял полуголый мужчина, на самом деле оказавшийся искусственным.

– У вас там манекен, я даже испугалась!

Надя плюхнулась в свое кресло.

– А, это Герман, – ответила Агнесса. – У нас с ним случай был. Свет в туалете не работал, и клиентка пошла туда с фонариком… Короче, такого визга я давно не слышала, она подумала, что там мужик живой стоит.

– Я тоже сначала подумала, что живой.

Надя посмотрела на свое плечо: женский маскарон тоже начинал улыбаться.

– Какая самая странная татуировка, которую ты делала? – спросила она у Агнессы, чтобы отвлечься.

С каждым прикосновением машинки боль усиливалась.

– Странная? – Агнесса задумалась. – А! Это осьминог, у которого на концах щупалец были мертвые птичьи головы. Ее делала женщина лет пятидесяти. Она весь сеанс выносила мне мозг на тему, что у нее дочь сумасшедшая с диагнозом. А потом мне муж, он врач, сказал, что это заболевание по наследству передается… Вообще психологи – странные люди. Мужа наша кошка голая боится, хотя он ее не бил, даже не орал особо. Он ей только скажет «Пш!» – и уже несется эта голая кучка, пахнущая грибами. Вы знаете, что голые кошки пахнут грибами?

– А у меня самой странной татуировкой была коза, – вспомнил Федя.

– Коза?

– Да, коза. Черная крупная морда.

– Действительно странно. У козы глаза как колокольчики, я их боюсь.

– Не зря же их сатанисты всякие любят.

– Вы что, уже все? – спросила Агнесса, когда фиолетоволосая девушка подошла к зеркалу.

– Нет, у нас перерыв.

– Посмотри, пожалуйста, мой телефон, мне подруга не написала?

Татуировщица с розовыми волосами взяла телефон.

– Написала. Пишет, что Витю с собой возьмет. Кто такой Витя, симпатичный?

– Что? – вскипела Агнесса. – Ребенка? Ребенка в мой бежевый салон? Ни за что!

– Так и писать?

– Да! Нет! Ничего не пиши, потом отвечу.

Надя посмотрела на свою тату – оба маскарона улыбались одной улыбкой.

– Я ужасно долго твой эскиз рисовала, – Агнесса заметила Надин взгляд. – Ты не представляешь, как я мучилась! Нужно было, чтобы он был объемным и с живыми лицами, и вот этого никак не получалось…

– А почему ты решила стать тату-мастером?

– Ну, я сначала хотела стать архитектором. В детстве ходила в кружок Академии Андрияки. Потом увлеклась фотографией. В пятом классе освоила фотошоп, попросила у мамы денег на курсы, а она никогда мне не отказывала, если речь шла об обучении. Ну вот, а потом я захотела татуировку. Но меня не устраивало, как делают другие, ну я и научилась сама. Сама себе делаю, где могу достать, мы когда с мужем съехали от родителей, я себе двух капибар на ноге набила в честь того, что у нас свой дом появился.

– Ты знаешь, а я в пятом классе, кажется, еще компьютера не видела. Или была информатика с ЭВМ. Система Бейсик… И интернета не было.

– Как же вы, бедные, жили, – вздохнула Агнесса и зажужжала над фоном.

Надя закрыла глаза, стараясь отвлечься от боли.

– Ну все! – торжественно объявила Агнесса через полчаса. – Готовы твои красавчики!

Надя слезла с кресла и подошла к зеркалу. Два маскарона таинственно улыбались, словно знали что-то, о чем не ведала она.

«И только маскароны сквозь камень улыбаются тебе», – вспомнилось стихотворение Лялина. «Это все, что у меня осталось», – подумала она, почувствовав подступающие слезы и какое-то непроглядное бессилие.

Когда Надя вышла из салона, ее охватил страх, ощущение чего-то неизбежного, необратимого, окончательного. Как будто в ее судьбе только что, сейчас, была поставлена точка. И что за ней, какая новая пустота ждет ее впереди?..

Об этом размышляла она, когда шла к метро по темному городу, оберегая руку, словно раненое крыло.

33. Здесь навсегда

Татуировка успела зажить к дню презентации. Надя специально искала платье, чтобы все видели ее маскаронов. Свою первую книгу стихов Надя назвала «Холодно крылу в рукаве». Когда она впервые взяла ее в руки и начала перелистывать страницы, листы показались ей теплыми. Это была радость, но и легкая горечь завершенности: вот она, ее лучшая жизнь, поместившаяся на пятидесяти восьми страницах…

Дома Надя готовилась к вечеру, читая вслух, она начинала плакать на некоторых стихах и перечитывала снова и снова. И потому сейчас нервно ходила по еще пустому залу Чеховки, настраиваясь на выступление. Первым появился Антон, почти сразу вслед за ним вошел Поль – он принес букет оранжевых гербер. Потом Надя заметила Аню, приехала Марина, зрителей становилось все больше. Когда пришел Паша, Надя будто и вовсе перестала волноваться. Ее книга вышла во «Вьюмеге», и когда Камышников открывал вечер, Надя вспоминала их разговор: дворик Литинститута, снег, мысли о будущем издательстве. Тогда она сомневалась, что эта идея осуществится. И совершенно напрасно – за несколько лет работы «Вьюмега» выпустила более ста книг современных поэтов.

Надя читала главные для нее стихи наизусть, остальные с листа. По памяти – самые дорогие. «Возможно, книгу и нужно составлять лишь из тех, что не можешь забыть», – успела подумать она во время паузы. Читая, Надя смотрела в зал, на своих друзей, на зрителей, слушающих ее. Почти сразу она нащупала ту нить, то дыхание, за которое нужно держаться во время выступления. Надя читала, и ей казалось, будто у нее появились крылья и она парит над полом – невысоко, так, что никому не заметно. Надя знала: на самом деле она над землей и ее держит главное и лучшее в ее жизни.

Рубашка пахнет мёдом и вином,

И сходит свет с берёз на подоконник.

И мы по дому бродим босиком,

Где деревянный пол и рукомойник.

Стучит рябина пригоршней в стекло,

Плоды красны, как звёздочки из детства.

Меня в иное время занесло,

Где ты рубашку дал свою – согреться.

И, шлёпая по доскам ледяным,

Я поняла: всё может быть иначе.

Деревья, травы и осенний дым

На полутёмной и холодной даче.

Я продевала руки в рукава,

Сплетённые как будто из крапивы,

Как будто жизнь, что молодость, прошла,

А мы бессмертны и – наверно – живы.

Это стихотворение Надя читала наизусть. Где-то на середине книги она почувствовала усталость, и потому, прочитав все, что хотела, с радостью перешла к автограф-сессии. Теперь напряжение, не отпускавшее с начала вечера, спало. Надя подписывала книги, принимала подарки и поздравления. Марина вручила ей белого фарфорового голубка со словами, что ей нравится, как она рада ее первому успеху с книгой. Надю эти слова немного удивили, ведь ей самой казалось, что сейчас наоборот все течет само собой, без ее участия. Но в целом она ощущала терпкую радость, какой давно у нее не было.

Во время фуршета, после отзвучавших первых тостов, Надя отошла немного в сторону, чтобы понаблюдать за своими друзьями. Поль о чем-то спорил с Ветровым, Виноградов рассказывал Ане, Марине и Дону что-то, как всегда, невероятно увлекательное, Лида торопливо листала Надину книгу, словно хотела срочно найти цитату в ближайший номер «Книжного знака». Ларичев, яростно жестикулируя, что-то говорил Паше – наверняка про свою книгу, догадалась Надя. Кизиков о чем-то спорил с Мишей Куликовым. Леша нечасто появлялся на поэтических вечерах, хотя они общались по интернету. После института Кизиков нашел работу в усадьбе Кусково и сейчас трудился там редактором сайта.

«А что было бы, если со мной не случился Литинститут?» – вдруг подумала Надя. И вся жизнь, связанная с Литом, исчезла, словно ее никогда не было. Единственное, что бы осталось – школьная экскурсия по Булгакову, когда ее классу показывали дом МАССОЛИТа. В тот день Надя впервые вошла в тот дворик – и осталась в нем навсегда. «Так поражает молния, так поражает финский нож» – именно тогда она впервые ощутила, что это не просто слова. Надя вспомнила, как смотрела на студентов, и они казались ей небожителями, еще бы – их взяли учиться в Литературный институт. Куда ей с жалкими тетрадками, исписанными словами – призраками грядущих стихотворений!

Исчезли бы лекции, на которых перехватывало дыхание и настоящее меркло и отступало перед словами блестящих профессоров. Исчезли бы семинары: щемящая дрожь в подреберье от мира, окружающего словами, поэзией, всеми возможными и неизведанными чувствами и смыслами. Их споры о мироздании, предназначении, строфах, символах. Разговоры о классиках, так, словно они были лично знакомы. Шутки, понятные только им. Когда там, за пределами литинститутского мира, еще не оправившись от девяностых, Надины одноклассники встраивались и вкручивались в эту жизнь, она ее отпускала. Так ей тогда казалось. На самом деле именно тогда Надя обретала свою жизнь. Если бы всего этого не произошло! Все самые счастливые и горькие воспоминания – ничего бы не случилось. В ее жизни не было бы Лялина.

Надя представила, как сначала со страниц исчезают стихотворения, оставляя пустые белые листы, потом растворяется ее книга, за ней этот зал, друзья, которые сейчас смеются рядом с ней. Кем бы тогда была она? Была бы она вообще?

Надя прислушалась к тостам и поздравлениям, окончательно убеждаясь в том, что эти прекрасные неповторимые люди вовсе не собираются исчезать. Что она – живая и настоящая. На всякий случай Надя взяла свою книгу, удостоверяясь: стихи из нее не исчезли. Да, она не часто радуется жизни. Но и любит страстно – именно эту.

– Ты чего тут одна бродишь? – к Наде подошел Антон. – Хочешь? – он протянул ей свой стаканчик.

– Хочу, – Надя выпила оставшуюся водку, – на вас смотрю. Подумала, а если бы я не поступила в Литинститут и не было бы всего этого…

– Всего это ужаса?

– Ну почему ужаса? Нашей жизни.

– Ну так. Жизнь разная бывает.

– Тебе разве сейчас плохо?

– Сейчас нет. Я же женился недавно! Но не думаю, что это надолго.

– Ты просто депрессивный.

– Не без этого. Как вообще твои дела? Татуировку сделала, одобряю.

– Сделала. А что дальше делать, не знаю.

– Писать. Что нам еще остается.

После презентации они малой компанией отправились в «Рюмочную». Надя давно не чувствовала себя такой счастливой. Марина попросила ее почитать еще. Читая, Надя махнула рукой и уронила рюмку, и мерцающие осколки сияли словно алмазы, пока их не смела сухим веником пожилая уборщица. Надю слушали не только друзья, голоса за соседними столиками стали тише, когда звучали ее слова:

Зато есть улицы и снег,

И снег летит за ворот.

Зима. И будущего нет,

Но есть метель и город.

Одна рука лежит в другой,

Снег падает и льётся.

Слова подхвачены рекой

На дне двора-колодца.

– Пойдём на Горького, пойдём!

– Куда? Идём, не важно!

И вот мы на Тверской вдвоём.

За холодом бумажным

Не видно лиц, дорог, машин,

Снег падает и тает.

Прозрачен мир и невредим

От края и до края.

И здесь ее держали крылья, те, что появились, когда она читала стихи в зале – легкая, счастливая, так похожая на ту, впервые вошедшую в дворик Литинститута. Тогда Надя точно так же улыбалась, потому что знала: она останется здесь навсегда.

34. Ягоды, сосны, река

В одну из последних предновогодних суббот Надя с друзьями решили навестить Пастернака на Переделкинском кладбище. Идея родилась спонтанно во время встречи на каком-то поэтическом вечере, и никто из участников уже не помнил, кто это придумал, хотя Марина утверждала, что она. Собралась компания из восьми человек, но Абашева в последний момент отказалась, сославшись на срочные семейные дела, что неудивительно, когда сыну всего два года. К тому же Аня жаловалась на мужа, что он хоть и помогает, но все равно многое с ребенком приходится делать самой. Марина же, наоборот, всегда с радостью оставляла Марата на попечение Стасу, отправляясь на вечера или прогулки. Она вообще очень редко говорила о сыне или муже, и те, кто ее мало знал, никогда бы не догадались, что у Марины есть семья. Во время своих творческих вылазок подруга преображалась, становясь той юной восторженной девушкой, с которой можно бесконечно говорить о любви, литературе и жизни. Надя была уверена, если лишить Марину этих встреч, творческих вечеров, выступлений и прочих незатейливых богемных удовольствий, она или умрет, или сойдет с ума.

В электричке Руслан со своей новой девушкой Настей сели отдельно. Все заметили, с тех пор как они познакомились, Виноградов начал вести себя словно влюбленный, чего раньше с ним не бывало. Вот и сейчас они держались за руки, и Руслан что-то вдохновенно рассказывал своей подруге. Они даже оделись одинаково – оба в синих куртках и вязаных шапках-ушанках, Настя в оранжевой, Руслан в зеленой. Избранница Виноградова играла на флейте в фолк-группе «Прялка», на концерте которой они и познакомились.

– Он, наверное, женится, – посмотрев в их сторону, сказал Ларичев.

– Думаешь? – засомневалась Марина.

– Готов поспорить на свою шляпу!

– А мне тоже кажется, что женится, – согласилась с Антоном Надя. – Я Руслана таким никогда не видела.

– Думаю, Виноградов страшно влюбился. Эй, мы тут вас обсуждаем! – Поль помахал рукой Руслану и Насте.

– Это же отлично! – отозвался Виноградов. – Потом нам расскажете.

– Вы бы поосторожней, – захихикала Марина, – а то вдруг еще на дуэль тебя вызовет.

Недавно между двумя поэтами Антоном Пуштаевым и Максимом Вотиным чуть не случилась настоящая дуэль. Началось с обычного фейсбучного скандала, в финале которого поэты перешли на личности, слово за слово, Пуштаев оскорбил поэтессу Киру Малыкову. Антон и Кира несколько лет жили вместе, но недавно она его отвергла и теперь встречалась с Вотиным. Разумеется, это не давало покоя Пуштаеву. Поэты долго договаривались о месте встречи, подбирали оружие и секундантов. Для них даже раздобыли два травматических пистолета. Дуэль закончилась, так и не начавшись – ни один из стреляющихся не приехал. Малыкову несостоявшийся поединок сильно огорчил, и она, публично обозвав бывшего и настоящего избранников придурками, забанила обоих.

Надя посмотрела в окно и вспомнила, как по той же дороге ехала с Мариной в Переделкино на совещание молодых писателей. Словно это было сто лет назад, в какой-то другой жизни. Что за странная штука – молодость. В двадцать лет человек словно взбирается на большую гору в надежде: когда поднимется и окинет взглядом горизонт, то наконец увидит, насколько велик и бескраен мир. Но когда добирается до первых высоких точек, вместо этого понимает: эта земля конечна. И там, в будущем, не прекрасное далеко, а смертный холод. А тогда у них, двадцатилетних, еще целая жизнь была впереди… Надя представила холодные коридоры Дома творчества, номера с умывальниками, бесконечные разговоры о поэзии и литературе, ночной лай поселковых собак и меланхоличный шум сосен. Как они с Мариной обсуждали свою то счастливую, то несчастную любовь. Иногда Наде казалось, сильнее, чем Ветрова, подруга никого не любила. И от этого еще нелепее казалось их расставание. Да, Миша был женат, и Марина несколько раз пыталась уйти от него, по ее словам, «то в монастырь, то замуж за дурака» – безуспешно. О своих страданиях она рассказывала Наде, об этом же писала стихи – и неплохие. О каких только терзаниях подруги ни говорили, когда плакали и ходили по бульварам, в основном по Твербулю, конечно. И однажды, когда никто не ожидал, особенно Маринин возлюбленный, разрыв произошел на самом деле. Роковое расставание писателей случилось в новогоднюю ночь. Миша уехал на новогодние праздники к семье, и Марина, чтобы чем-то заглушить отчаяние, подобрала первого попавшегося поэта, в объятиях которого и встретила наступивший новый год. И когда Ветров ей позвонил, торжествующе поведала ему об этом, и даже передала трубку поэту. Как выяснилось позже, ее несчастный возлюбленный в ту ночь наконец решил развестись с женой и связать свою жизнь с Мариной. Словно киногерой, он стоял под окнами ее дома с двумя пакетами, в одном были книги, в другом какие-то вещи, предвкушая радость своей избранницы, и вечное блаженное счастье влюбленных. Но увы, в тот день судьба отвернулась от него. Вместо того, чтобы навсегда остаться у Марины, Миша поехал к Виноградову и запил. С женой он все равно развелся, но и Марине измену простить не смог. Через несколько месяцев Ветров уехал на север в какой-то город за полярным кругом, и работал там редактором научных текстов. Через год вернулся, написав за время добровольной ссылки неплохую повесть, ее без правок и сокращений сразу опубликовали в журнале «Москва». Но с любовью было покончено.

Ехать пришлось недолго. Возле церкви с разноцветными куполами Поль спросил прохожего: «Как пройти на кладбище к Пастернаку?» «Не знаю», – ответил незнакомец и перешел на другую сторону улицы.

«Храм Святого Игоря Черниговского», – прочитала Надя на табличке, когда они подошли ближе. Над стенами мягко-розового цвета стояли фарфоровые купола, каждый сложенный из разноцветных изразцов. Недалеко от входа экскурсионная группа слушала гида – женщина в оранжевой вязаной шапке вещала в маленький микрофон: «Работа по созданию куполов из фарфора не имеет аналогов, выполнена петербургской мастерской “Гильдия мастеров”. Центральный купол – ярко-синий, рядом поменьше, с желтыми, красными, голубыми цветами. Над колокольней и приделом – по маленькому золотому куполу. Напротив нового храма, достроенного в 2012 году – резиденция патриарха Московского и всея Руси, находящаяся здесь с 1952 года, когда правительство выделило Московской патриархии территорию бывшей усадьбы Колычевых, с прилегающим храмом Преображения Господня. А вот об этом храме первые упоминания отслеживаются в 1646 году, каменное же здание построено в 1815 году. Храм не закрывался никогда»… Немного послушав, компания направилась дальше, к Патриаршему подворью. «Смотрите, какая красота!» – обрадовалась Марина и принялась фотографировать изображения цветов и птиц на стене. Сразу за воротами она снова остановилась возле синих и зеленых изразцовых колонн с проступающим виноградом: темные гроздья, золотые листья и светло-зеленые стебли обвивали каждую, словно живые. Впереди виднелось желто-белое здание подворья, похожее на сказочный терем. Побродив по территории, друзья пошли к своей цели. Марина первой заметила очертания кладбища, где сквозь сплетение зимних ветвей белели стены небольшого храма. Вокруг было тихо и безлюдно, могилы огибали крепкие снежные тропинки. В направлениях, ведущих, скорее всего, к классикам – уверенные и широкие, или же робкие, исчезающие в снегу тропы, созданные, возможно, даже не родственниками усопших, а путниками, подобными Наде и ее друзьям, заплутавшими в поисках могилы Пастернака или Чуковского.

Надя думала о том, что судьбы в литературе тоже похожи на такие тропинки к могилам – кто-то обласкан читателями, премиями и наградами, а кто-то с не меньшим, а то и большим талантом прозябает на малоизвестной обочине литературного мира. Впрочем, после перехода писателя в лучший мир судьба его произведений может развернуться на сто восемьдесят градусов.

Дойдя до захоронений Чуковских, здесь, на лавочке, достали и разложили припасы: несколько бутылок вина, коньяк, яблоки, помидоры и сыр. Лучше всех подготовилась жена Ларичева, у заботливой Юли в рюкзаке оказалось несколько контейнеров бутербродов с колбасой, рыбой и салом. Кроме того, Юля принесла соленые огурцы и несколько апельсинов. «Закуска “Зимняя”!» – объявила она.

Выпивая, друзья беседовали с Корнеем Ивановичем. Надя поинтересовалась, не скучно ли классику здесь, а Марина сообщила, что современные литераторы почти такие же, как и в его время. Рядом с могилой шевелил ветками куст с красными ягодами, наверху деревья соприкасались тонкими кронами, изредка какая-то птица перелетала с ветки на ветку. Снежный воздух сплетался с дыханием и растворялся в зимнем небе невидимыми легкими облачками.

– Как тебе Новый год в Булгаковском? – спросила Марина у Юли.

В Доме-музее Булгакова поэтические вечера проходили в литературном салоне, которым заведовал поэт Артур Кадашов. В Булгаковском доме Новый год отмечали литературно-поэтическим капустником. Писатели играли в спектакле, читали стихи, пели песни, в общем, развлекались, как могли. Происходило все в большом нижнем зале со сценой. Зал был хорош тем, что, помимо сцены и зрительных мест, вдоль него проходил длинный коридор с лестницами, ведущими наверх. Там можно было общаться, не мешая выступающим, попивая коньяк, предусмотрительно припасенным каким-нибудь поэтом. Иногда зрители выходили в коридор из зала с красными креслами, где шло какое-то выступление, чтобы поприветствовать старых знакомых, обсудить последние новости и вернуться обратно.

– Ой, девочки, вы такие молодцы! – заулыбалась Юля. – Это прям праздник какой-то! Очень смешно было! И вы такие красивые! И банкет прекрасный, там такие разговоры у вас, про журналы, публикации… Эх, жаль, я только диссертацию написала! А если бы могла стихи… Или прозу…

Юля поддела серым носком ботинка снег и подбросила вверх.

– Да не дай бог! – обнял жену Ларичев. – В моем доме – никаких поэтов. Кроме меня.

– А прозаиков?

– Прозаиков тем более. И вообще, чем ты недовольна? У тебя прекрасная, благородная профессия, ты возвращаешь предметам жизнь.

– Да я довольна!

– Вот и хорошо.

– А я как прочитала, нормально? – спросила Марина у Нади.

– Да отлично все, а почему ты сомневаешься?

– Потому что Надя с Маришей почти залпом уговорили две бутылки шампанского в гримерке, пока остальные репетировали, – подключился к разговору Поль.

– Во-первых, не две, а полторы. И вовсе не залпом. А во-вторых…

– А во-вторых, это был не чистый спирт, а всего лишь шампанское!

– Вот именно! Да и зачем нам репетировать? Мы же в хоре не пели, а свой текст знаем.

– А вы читали пост про новый журнал? У Шабанского. – спросила Марина.

– Ой, ну он графоман твой Шабанский, – сморщился Ларичев.

– И вовсе нет!

Марине стихи Олега Шабанского нравились, но Наде они казались литературной фальсификацией, вроде бы и сделано все гладко, придраться не к чему, но и восхититься тоже нельзя.

– Ну не знаю. Их уже несколько, новых журналов появилось, – сказала Надя. – Знаете, у меня такое ощущение, что сейчас возникает какая-то новая активность, насыщение. Молодые писатели будто бы долго жили в полудреме, а сейчас проснулись и давай создавать журналы и проекты. К тому же если в начале двадцатого века, когда замысливали издание, сразу нужно было думать, а кто будет спонсором, чтобы были деньги на печать. А сейчас можно обойтись интернетом. А это и неплохо. Поль, нальешь мне? – она протянула Аполлону стаканчик.

– А вы знаете, что у Шабанского спонсор как раз есть, – ответил он, после того, как разлил оставшееся вино. – Потому журнал и в печатном виде выходит, а еще Олег хочет на этой базе фестиваль сделать…

– Международный, небось?

– Само собой. Венеция там, Париж…

– Эх, зря мы Шабанского с собой не взяли, – пошутил Ларичев. – А вообще я считаю, новые журналы – это хорошо. А то вот старые начнут умирать, где печататься будем?

– А я вообще считаю, что ничего этого не нужно, – заявил Виноградов.

– Тебе сейчас, конечно, ничего не нужно, – хмыкнул Антон, глядя, как друг обнимает Настю.

– Да нужен нам кто-то, мы сами сделаем, – решила Надя. – И без спонсора! Учредим премию имени… имени кого? Нужен же кто-то мертвый?

– Да тут их полно! – отозвался Поль. – И один из них совсем рядом. Хотя премия Чуковского уже есть.

– Да, лучше другого, – согласилась Надя. – И потом, я недавно читала его дневники, ну какое занудство! Нельзя же так.

Она поставила пустой стаканчик на ледяную скамейку.

– Вот когда читала Достоевского, или Чехова – не оторваться. А у Корнея Ивановича, уж простите меня, ужасная скука, текст словно неопасное, но не очень приятное болотце, из которого хочется выбраться. Так что давайте премию имени кого-то другого.

– Ты смотри! – Поль поднял указательный палец вверх. – Чуковский все слышал. Чего доброго, захочет отомстить!

– Но ты же меня спасешь? По старой дружбе?

– Спасу, куда ж я денусь.

Когда открытое вино закончилось, они попрощались, и немного побродив вокруг, поднялись на холм, к могиле Пастернака. И снова пошли тосты и разговоры, кроме того, поэты решили почитать Борису Леонидовичу его стихи.

– Ему же тут, наверное, одиноко, – заметила Марина.

– А они все здесь, жена, сыновья, вот там, где вы стоите, – мимо проходили двое мужчин, и один произнес это, глядя ей под ноги. – А мы Ивинскую ищем, – продолжил он, когда Марина осторожно перешла на другое место. – Розовое надгробие, не видали?..

Руслан загорелся идеей отыскать могилу Ольги Всеволодовны, и еще около часа друзья бродили по кладбищу, забираясь в непролазные тупики, но безуспешно. Начинались сумерки, и Надя предложила дойти до дома-музея Пастернака. Они перешли по мостику реку, чья темная вода, казавшаяся зеленоватой, текла вдоль снежных берегов. На другой стороне оказалась улица с современными особняками. Напрямую пройти не получилось – проход был перегорожен чьим-то участком. Пришлось возвращаться. Когда Надя увидела ворота Дома творчества, то опять вспомнила долгие разговоры, запах столовой, длинные ночи, зимний воздух и сосны, раскачивающиеся и вздыхающие где-то там, наверху. Хотя вспоминать сосны не было нужно – она видела их сейчас, и деревья казались точно такими же, что и тогда.

Друзья подошли к музею, когда небо начало густеть сумерками. Надя была рада попасть в теплое помещение, она немного замерзла, и потому ей хотелось подольше побыть в этих комнатах, рассматривая обстановку, фотографии и особенно – книги. Поль сразу подошел к книжному шкафу и вытащил светло-зеленый томик в потрепанной обложке. Открыв книгу наугад, он жадно прилип к странице, медленно проводя рукой по затылку.

– Поль, ты не в библиотеке, положи, нас сейчас выгонят! – зашептала ему Марина.

– Не выгонят, – ответил Аполлон и перевернул страницу.

– Ну и как знаешь! Если что, я не с тобой! – она прошла в другой угол комнаты, где висела одежда Пастернака.

– Словно хозяин дома вышел, но скоро вернется, сядет за письменный стол и продолжит работу… – задумчиво сказала Юля, рассматривая серое пальто, висящее на деревянной вешалке.

– Все так выйдем, – подошел к ней Антон. – Но не у всех дом станет музеем.

– А ты бы, конечно, хотел, чтобы твоя квартира стала мемориальной? – обернулся Руслан.

– А ты бы нет?

– А мне как-то все равно.

– Понятно все с тобой. Ладно, я на воздух пошел.

– Ты курить? Я тоже, – сказала Надя, которая успела согреться, и теперь ей казалось, что в комнатах душно.

Спускаясь со второго этажа следом за Антоном, она вдруг, поскользнувшись, начала падать с лестницы и неожиданно съехала до самого низа. «Все падения так и происходят – внезапно и непредвиденно». – подумала она, сидя на полу. «Я в порядке», – Надя поспешила успокоить бросившихся к ней на помощь перепуганных музейных бабушек.

– Мощный заезд, а? Не обошлось без Чуковского, – обиженно сказала она Антону, помогавшему ей подняться.

– А не надо было ругать его дневники возле могилы!

– Надь, ты жива? – сверху крикнула Марина.

– Нормально, просто бахилы скользкие.

После музея друзья спустились к роднику. Там, под шум воды, допили оставшееся вино. Совсем стемнело, и вдоль улиц поселка зажглись фонари. Мирное журчание иногда прерывал отдаленный собачий лай.

Уже в электричке Надя почувствовала, что очень устала. Через несколько станций Марина заснула у Поля на плече. Он всю дорогу до Москвы сидел, повернувшись к окну, словно хотел увидеть там что-то важное. Юля с Настей рассматривали фотографии на маленьком экране фотоаппарата. В электричке было довольно безлюдно, и Антон с Русланом, не прячась, распивали водку, добытую в околостанционном магазинчике. Надя тоже отпила из бутылки и закрыла глаза. Она представляла, что вместе с ними в Москву едут снежный свет, красные ягоды, сосны, река и журчание родника.

35. На бульваре

Надя поднялась и стряхнула снег с колен. Может, ей просто пора повзрослеть, и нет там, внизу, подо льдом Патриаршего пруда никаких невиданных рыб, а уж тем более – слов о любви. Сегодня был один из тех дней, когда казалось, нет никакого будущего, лишь настоящее – серое, непонятно зачем и куда текущее, словно все лучшее уже с ней случилось и впереди лишь старость и смерть. Прошедшие новогодние праздники только усилили это ощущение, и ничто не могло его развеять. У Нади только что вышла первая книга, на работе обещали прибавление зарплаты, встречи с друзьями не давали скучать, но пустота, растущая внутри, незаметно разрослась и затопила собой весь мир. Наде казалось – она находится на дне огромной стеклянной банки, всех оттуда видит, но не может позвать на помощь, потому что ее слова не услышат…

Она не заметила, как дошла до бульвара. После памятника Есенину Надя свернула на крайнюю дорожку, чтобы подойти ближе к Литинституту. На голове и плечах Герцена лежал снег, а клумбу, в которой Надя однажды провела ночь, полностью замело, словно ее и не было. Иногда ей казалось, будто все эти семь лет она не просыпалась и до сих пор спит там, во дворике, под снегом, где запах сухой травы перебивает запах земли. «Лучше бы Лялина вообще не было!» – подумала она. Бездна отчаяния, захватившая ее после расставания, с каждым днем становилась все меньше, буря стихла, и теперь Надя лежала на дне этой пропасти, как самолет, упавший в океан. Что бы она ни делала, то чувство непоправимости, с которым Надя проснулась в первую ночь после их разлуки, не уходило. Она научилась лишь ненадолго забывать о нем. Словно вместе с Повелителем из ее жизни исчезла какая-то жизненно важная деталь, которую Надя так и не смогла заменить.

Она повернулась и посмотрела вперед, раздумывая, идти к метро или побродить еще немного. Зачем она так мучает себя? Марина за это время успела второй раз выйти замуж, а ведь тоже любила своего Ветрова. И ничего, пережила. И она переживет.

После Лялина Надя оставалась одна. Она пробовала найти кого-то, но мужчины, вроде бы неплохие, на свиданиях ее раздражали, или ей становилось за них стыдно, и каждый раз она неизменно ловила себя на мысли: что я здесь делаю, с этим человеком? Сейчас впервые она ощутила почти смертельное желание влюбиться и снова почувствовать себя живой…

Надя решила идти к метро. Она дошла до середины бульвара, когда человек, идущий на нее, показался ей знакомым. Надя вздрогнула, но сперва не обратила внимания – такое часто случалось, особенно поначалу, сразу после их разрыва. Если раньше она безошибочно угадывала вдали Повелителя, отличая от прочих крошечных силуэтов, то после расставания Надя начала видеть его в чужих людях, немного походящих на него ростом, одеждой или сложением. Но в этот раз человек, похожий на Лялина, по мере приближения не обретал собственные черты, а оставался Повелителем. Надя медленно шла, все еще не веря в происходящее. Теперь Надя точно знала – это он. Лялин медленно шел ей навстречу.

Надя подумала, что она успеет развернуться и убежать. Но Повелитель подошел слишком близко и уже заметил ее. Бежать было поздно, да и как-то глупо. Наде стало немного стыдно за свои раздумья, в кого она могла бы влюбиться, словно Лялин мог подслушать ее мысли.

«Я всегда буду искать тебя на бульваре», – вспомнила Надя свои слова и по-настоящему испугалась. Искала ли она его сегодня? Искала ли его каждый день, или наоборот, сделала все возможное, чтобы перестать ждать эту встречу?

– Здравствуй, – сказал Лялин.

– Здравствуй, – не сразу ответила Надя.

– Не думал, что увижу тебя… так нескоро. Ты здесь работаешь недалеко?

– Нет, не здесь. Я в «Шифре» работаю…

– В «Шифре» – это хорошо. Они где-то в районе Покровки сидят?

– Да, на Покровке, – ответила Надя, вспомнив, как попала на площадь Лялина и после этого перестала ходить той дорогой, чтобы не вспоминать о нем. И вот теперь они стоят на бульваре и говорят о какой-то ерунде.

С момента их последней встречи Повелитель почти не изменился, разве что немного похудел и на лбу появилась новая морщина, которую Надя раньше не замечала.

– Я сегодня освободилась уже. А ты?

– А я, не поверишь, преподаю литературное мастерство в Литературном институте.

– Литературное в литературном? – Надя улыбнулась.

– Пожалуй, что так.

– И как, студентки симпатичные есть?

– Симпатичные есть, – перестал улыбаться Лялин. – Талантливых мало.

– Это почему?

– А талант вообще штучный экземпляр… А вот ты – не перестала писать?

Надя ответила не сразу. Ей вдруг захотелось сказать, что она давно не пишет и вообще считает это странным занятием, и на самом деле стихи никому не нужны, но тут же передумала.

– Пишу. Книга недавно вышла.

– Книга? Поздравляю! Подаришь?

– Подарю. Она даже в нашей лавке есть. Ты не видел?

– Нет, я давно не заходил. А пойдем купим сейчас? Ты мне подпишешь. У тебя время есть?

– А как же семинар?

– Ты же помнишь, во сколько начало? Время не изменилось.

– Помню. Пойдем, – ответила она.

– Как вообще твои дела? – спросил Лялин, когда они шли по бульвару.

Надя тысячу раз представляла их встречу.

А сейчас ощущала себя так, словно все ее чувства находятся под каким-то странным наркозом, словно между ней и этим человеком никогда ничего не происходило. Не возникало чувства единства и завершенности мира, как тогда, раньше, когда они вместе шли по бульвару, и жизнь Нади становилась такой, какой и должна была быть. Ей стало страшно: если она сейчас ничего не чувствует, может, она вообще никогда ничего не сможет испытать? Как будто она уже умерла…

– Дела? Вроде бы… Наверное, хорошо.

«Мне невыносимо. Я каждый день надеюсь не проснуться, но все равно утром открываю глаза», – этого Надя говорить не стала.

– Хорошо? – недоверчиво переспросил Лялин. – Точно ничего не случилось? У тебя сейчас такое выражение лица, словно произошло что-то ужасное. Я могу помочь.

– Выражение? У меня ноги замерзли.

– Ноги? – Он посмотрел вниз, на ее лаковые ботинки. – Конечно, холодно в таких башмачках. Может, зайдешь на кафедру, я тебе чая налью?

Они прошли через желтые ворота, и Надя, сделав несколько шагов, остановилась. Каждый раз, когда она заходила сюда, ей хотелось замереть и как следует почувствовать этот мир, не упустив ни одной детали. Надя часто думала, как странно, что она ни разу не увидела в их дворике Лялина…

Осенью она встретила здесь Весина. Бывший ректор сидел на лавочке, сложив руки на груди. По его взгляду было видно – Николай Сергеевич не замечает происходящего вокруг. Нового ректора выбрали спустя два года после того, как Надя закончила учебу. Весин продолжал руководить кафедрой творчества и казалось, потеря руководящей должности его нисколько не тяготит.

– А… Это же… вы? – произнес он, когда Надя подошла ближе. – Помню-помню. Садись, посидим. Стихи пишешь?

– Пишу.

– Молодец. А что с работой?

Надя рассказала про издательство.

– Это хорошее место. А как начальник? Трудно, наверное, с Кубениным? Мы раньше часто пересекались…

Весин снова задумался, потом, словно что-то вспомнив, резко встал со скамейки.

– Пойду. До свиданья, роковая женщина.

– Почему роковая?

– А как же? За что ты нашего Лялина обидела? Он на тебе жениться хотел, а ты исчезла. Или он, подлец, все же тебя обманул?

Надя удивленно посмотрела на Весина.

– Жениться? Он? Нет… Это все я…

Николай Сергеевич покачал головой и повернул к корпусу заочного отделения. Надя смотрела на фигуру уходящего ректора, чувствуя странное оцепенение, пронзившее ее от головы до ног. У нее даже появилась мысль подняться на кафедру, найти Лялина. Но тогда она просто вышла за ворота. С тех пор во двор Надя не заходила.

Она посмотрела вокруг. Возле крыльца весело переговаривались и курили озябшие студенты, молодой человек в серой куртке читал книгу, стоя возле памятника Герцену. Мимо, не замечая их, прошел озабоченный Кручинин в своей неизменной синей шапочке.

– Ну вот, ты улыбнулась, – повернулся к ней Лялин.

– Мне здесь хорошо, – ответила Надя.

В книжной лавке ничего не изменилось. Та же дверь, коридорчик, ступеньки. Лялин подошел к полке с современной поэзией.

– Что-то я не вижу. А, вот, Милютина. Значит, фамилия у тебя та же, или это псевдоним?

– Та же, а почему должна быть другая?

– Ну мало ли… «Холодно крылу в рукаве»? Ничего, хорошее название.

– Это строчка из стихотворения.

– Подпишешь?

– Конечно.

На кафедре никого не было. Лялин нажал кнопку белого чайника, и скоро комната наполнилась скрежетанием закипающей воды. Когда он снял куртку, Надя увидела на нем синий свитер с колосками, который она любила раньше.

– Ты что так смотришь?

– Да вот, это же тот свитер или новый такой же?

– Тот. Не люблю менять вещи, я к ним привыкаю. А тебе в джинсах не холодно? – он протянул руку к ее талии.

– Холодно, – ответила она, отодвигаясь.

– А что же, любовь юных поклонников не согревает?

– Ты хочешь поговорить о моих поклонниках?

– Я пошутил.

– Шутка не удалась.

– Старею.

Лялин разлил закипевшую воду по чашкам.

– Но к чаю только конфеты есть, я же не знал, что ты придешь. Хотя я могу на кафедре литературы спросить, у них кажется остались соленые огурцы.

– Узнаю родной Лит! – улыбнулась Надя. – Обойдемся конфетами. А у тебя как дела?

– У меня тоже скоро выйдет книга. Исследование поэтов второго ряда начала века.

– Двадцать первого?

– Двадцатого, конечно. Все никак не привыкну к новому времени.

– Я, если честно, тоже, это я так…

– Пошутила?

– Пошутила.

Когда Надя собралась уходить, она написала в своей книге: «Дорогому мастеру с любовью».

– Вот, только прочитай потом, хорошо?

– Хорошо.

Лялин положил книгу в карман куртки.

– Чтобы не потерять. Я провожу тебя до метро.

– Нет. Проводи меня до ворот. Ты останешься здесь, а я пойду дальше.

– Думаешь, так будет лучше?

Надя не ответила и толкнула дверь кафедры. Когда они спустились во дворик, уже стемнело. Возле ворот Надя повернулась к нему:

– Ну пока?

– До свиданья, – ответил он.

Надя вышла на Бронную. Ярко горели фонари, мимо, разбрызгивая снег, проехала машина. Она медленно шла вдоль ограды, не оборачиваясь. Внутри нее словно зажегся какой-то новый огонь, но она еще не понимала, это пламя несет боль или тепло. На ближайшем перекрестке Лялин догнал ее.

– Ты что, так и уйдешь? Когда мы наконец встретились? Но почему? Дай мне хотя бы свой телефон!

– У меня старый телефон. Или ты его потерял?

– Я его помню. Ты же меня заблокировала.

– Да. На старом телефоне. Тот еще кнопочный был…

– Скажи, если ты так хочешь уйти, или – у тебя кто-то есть, наверное, да? – он с отчаяньем посмотрел ей в лицо.

– Нет.

– Да? Ну, может, ты бы тогда… Ко мне придешь? Или посидим где-нибудь? Ну скажи мне, если тебе все равно, почему у тебя такое лицо?

– Какое еще лицо?

– Как будто тебя кто-то обидел.

– Я приеду в субботу, – бросила Надя и пошла вперед.

– А адрес? – крикнул Лялин.

– Я помню, – обернулась она.

36. Лучшие времена

Надя попросила Лялина, чтобы он ее не встречал, ей хотелось дойти до дома одной. В Замоскворечье шел сильный снег. К метро спешили пешеходы, норовившие побыстрее укрыться в вестибюле, войдя, они топали и отряхивали пуховики, шубы и пальто. Наде же наоборот хотелось поскорее выйти на воздух, в метель. После расставания она старалась обходить их места, но воспоминания приходили будто бы сами собой, проводя ее знакомыми улицами, переулками и дворами. Запах листьев, воды или свежеиспеченного хлеба, колокольный звон, громыхание трамвая, все это оживало в памяти, словно они гуляли здесь только вчера.

Накануне ночью Надя проснулась и долго думала об их встрече на бульваре, о разрыве. Память, словно кинопроектор, показывала все слова и детали, которые она сумела сохранить. Может быть, не стоит идти к нему? Надя никому не рассказала, что встретила Лялина, даже Марине.

Заснув под утро беспокойным сном, она проснулась около полудня, когда времени на раздумья уже не осталось. Утром Надя ясно поняла, что ужасно хочет его видеть. Впервые она призналась себе в этом. Ведь столько раз пыталась убедить себя, что их отношения – лишь болезненная случайность, морок, подобный тяжелой простуде, переболев которой, человек обретает пожизненные антитела. Все ее защиты и убеждения рассыпались в пыль от его голоса и легкого прикосновения.

Надя подошла к подъезду и набрала код. Дверь открылась, и она снова увидела плитку на полу и ведущие вверх ступени. Дверь в квартиру была приоткрыта.

– Проходи, – Лялин шагнул назад, пропуская Надю.

– А вот и я, – ответила она, вдыхая знакомый запах квартиры.

В комнатах ничего не изменилось, разве что книг стало больше.

– Ты что будешь – чай, кофе, вино?

– А ты как думаешь?

– Понятно. Иду за штопором.

Надя отметила, что сегодня Повелитель был одет не по-домашнему, в темных джинсах и рубашке.

Они сели за стол, и Лялин разлил вино.

– Зачем ты меня пригласил?

– Просто так.

– Просто так?

– Нет, ну конечно, не просто.

– А зачем?

– Ну как зачем? Мы же встретились! Я так рад тебя видеть. И что же, опять расставаться?

– А ты разве не хотел со мной расстаться?

– Я хотел на тебе жениться!

Лялин взмахнул руками и опрокинул свой бокал. Они, не двигаясь, смотрели, как красный ручеек разливается по скатерти, падает через край и растекается по полу алым пятном с рваными краями.

– Салфетка есть? – первой очнулась Надя. – Ты сейчас серьезно? Про это… Не обманываешь?

– Да почему обманываю?

– А мне Барсуков сказал, что ты…

– Что я? Кто такой Барсуков?

– А вино все капает, как будто там не бокал, а целое море… Это однокурсник. Он сказал, что подслушал, как ты говорил с Весиным. Говорил про нас. И что ты пообещал ему меня бросить, потому что про нас все знают.

– Что? Постой, Весин, Барсуков, ерунда какая-то! Мы-то с тобой здесь при чем? Так, погоди, тебе кто-то что-то про меня наврал, и поэтому ты от меня ушла? И ты хочешь, чтобы я в это поверил?

– Все же наврал! Еще тогда знала, что он сволочь! – Надя хлопнула салфеткой по винному ручейку.

– Что-то я не пойму, кто кого обманывает.

Лялин сбросил мокрый бумажный комок со стола.

– Давай еще раз – кто такой Барсуков?

– Да при чем здесь Барсуков!

– А, у вас что-то было! Я так и знал!

– Ты прекратишь или нет! Единственные отношения с Барсуковым, которые у меня были – это исключительно экономические и не в мою пользу.

– В каком смысле?

– Он денег у меня занял, не вернул и перестал общаться.

– Вот же козел! – Лялин бросил на стол несколько чистых салфеток.

– Согласна. А все же, что на самом деле ты сказал Весину? Ведь разговор какой-то был?

– Ну был. Он говорил, что мы совсем от любви спятили, неприлично. Ну я и сказал, что хочу жениться сразу после экзаменов. И что больше не буду целоваться с тобой под лестницей. А при чем тут это?

Надя потерла лоб, словно пыталась решить трудную математическую задачу.

– Но тогда почему ты не стал мне возражать? Как ты мог промолчать! Я же была уверена, что тебе вообще все равно – я или другая, и что ты потом из первокурсниц кого-нибудь подберешь вместо…

– Ты с ума сошла! – Лялин налил себе вина и подлил Наде. – Я правда похож на такого мужчину?

– Не похож. Но именно это не дало мне тебе позвонить. А почему ты ничего не сделал?

– Сначала подумал, ты это не всерьез. А потом – ты же отказывалась со мной общаться. И я решил, что тебе надоел, и зачем я буду навязываться молодой девушке, у тебя после института появились занятия поинтереснее, чем общение со старым профессором.

– Серьезно? А я что, похожа на такую женщину?

Лялин выпил свое вино, поставил бокал на стол, встал и достал из холодильника бутылку с водкой.

– Не похожа.

– И что теперь делать?

– А что ты хочешь?

Надя встала, подошла к окну и снова вернулась за стол.

– Получается, то, что произошло – не настоящее, не на самом деле? Какой-то воображаемый мир…

Надя допила свой бокал и подвинула его к бутылке.

– Творческие натуры, – ответил Лялин, наливая ей.

– Творческие натуры! Это все, что ты можешь мне сказать?

– Не все. Мне жаль, что я дал тебе уйти. Я должен был тебя найти. Но ты же сама запретила тебе звонить!

– Я виновата?

– Нет, я.

– Да нет, наверное, я. Эти танцы дурацкие на выпускном… Пойдешь к друзьям, не пойдешь к друзьям… Да какая разница!

Надя встала, сняла кофту и бросила ее на стул.

– Я, между прочим…

– Что это у тебя? – удивился Лялин, глядя на ее руку. – Это же… – Он встал и подошел к ней. – Это что, маскароны?

– Да.

– Это наклейка такая?

– Это татуировка.

– И она же смывается?

– Нет, это навсегда. Ты не любишь татуировки?

– Ну… Очень люблю. А ты можешь ее целиком показать?

Надя попробовала поднять выше рукав платья, но у нее не получилось из-за слишком плотной ткани. Тогда она сняла платье через голову и бросила на пол. Ей вдруг захотелось наброситься на Лялина и начать срывать с него одежду, словно в дешевом кино. Желание пришло внезапно, словно большая волна, подкараулившая неосторожного купальщика у кромки берега. Надя почувствовала, что у нее дрожат руки и дыхание стало тяжелым, словно воздух поднимался не из легких, а из живота. Лялин посмотрел на пол, на ее платье, потом на Надю и начал расстегивать пуговицы на рубашке.

Его прикосновения казались горячими, эти ожоги поднимали из тела пламя, дающее призрачную уверенность полного обладания любимым. Надя будто бы хотела сейчас, немедленно восполнить семь лет одиночества, и Лялин должен был возместить каждый день. Она требовала, иногда почти переставая дышать и падая вместе с ним в мягкую темноту…

Надя лежала неподвижно, не чувствуя сил, чтобы перевернуться и обнять его.

– А знаешь, чего не хватает твоей татуировке? – сказал Лялин, гладя ее по бедру.

– Чего? – глухим голосом отозвалась Надя.

– Основы. Я бы внизу под ними вписал деталь в стиле модерна, представляешь? Чтобы она их объединила, а то сейчас висят словно в воздухе…

– А где мы возьмем деталь? – она медленно перевернулась и положила голову ему на плечо.

– Ну как же, сейчас. У меня альбом, кажется, как раз здесь был.

– Ты сейчас пойдешь искать деталь?

– Если ты меня отпустишь.

– Не отпущу.

– Как скажешь.

– А еды у тебя тут нет?

– На кухне. Принести?

– Ладно, принеси. И покажи заодно деталь.

Лялин поднялся, встал на стул и начал перебирать книги на верхних полках.

– Не упади. Ты вообще что-нибудь в темноте видишь?

– Да я помню, он большой такой, выступает… А, вот!

Он спустился с большой тяжелой книгой и включил свет. Альбом назывался «Модерн Москвы». На обложке Надя узнала фотографию дома Рябушинского.

– Сейчас поищем…

Надя смотрела, как Лялин перелистывает страницы.

– Слушай, откуда в тебе столько энергии? Я вот даже пошевелиться не могу.

– Ну я же всегда был более умерен в аппетитах… Зато ты – даже не припомню тебя такой в наши лучшие времена…

– А может, лучшие времена сейчас? Пойдешь со мной в тату-салон?

– Пойду.

Лялин сидел рядом с Надей, положив книгу на колени. Иногда он останавливался на какой-то фотографии, смотрел на ее плечо и снова начинал листать.

– Я утром посмотрю, что ты выберешь, – сказала она, закрыла глаза и уснула почти мгновенно, при включенном свете, под шелест переворачиваемых страниц.

37. Без лимузина

Добрый и безмятежный мир окутал Надю, словно мягкий плед, укрывающий человека после долгой холодной прогулки. Точно кто-то неведомый сомкнул края небесной дыры, сквозь которую в край земной поступали все скорби, беды и катастрофы, и теперь пришло время мира и покоя. Она не могла и подумать, что это будет так легко, да что там, Надя почти перестала верить в их встречу. И вот сейчас они опять вместе, словно времени, проведенного порознь, никогда и не было. Будто Надя и Лялин не расставались. Связь оставалась, даже когда они не разговаривали и не видели друг друга. Именно ее Надя пыталась избыть из своего сердца, потому что жизнь без Лялина оказалась хоть и выносима, но тосклива и мучительна, и никто и ничто не могло этого изменить.

Марине Надя рассказала, что встретила Лялина и они снова вместе, лишь через несколько недель, когда все друзья собрались на свадьбе Руслана и Насти. О бракосочетании Виноградов сообщил за две недели до предстоящего события. В загс влюбленные отправились вместе на метро, так дешевле и удобней. На свадьбу они пригласили только друзей, без родственников. Со стороны невесты приехала Настина подруга и четверо музыкантов из ее группы. В качестве свадебного наряда будущая жена Руслана выбрала джинсы и серую кофту с блестками, голову украшал ободок с черной фатой. Руслан где-то раздобыл серый цилиндр. На нем были черные джинсы и полосатый свитер в стиле Фредди Крюгера. Однако из дверей загса Руслан вынес Настю на руках, правда, она в этот момент наигрывала на флейте похоронный марш.

– Мы хотели сначала надеть мешки на голову, как смертники перед казнью, но мешки как-то сложно оказалось найти, они больше оптовыми партиями продаются, – рассказывала Настя, когда первая порция шампанского за новый союз была выпита. – А потом я увидела этот цилиндр и поняла – вот то, что нам надо!

– А если меня уволят, ты будешь играть, а я в него собирать деньги, – подхватил Руслан.

Они выбрали Дворец бракосочетания № 1, возле Чистых прудов, потому что родители и Руслана, и Насти женились именно здесь. К тому же отсюда можно было пешком дойти до «Рюмочной» на Никитской, заодно и прогуляться. Именно когда они шли к ней по снежным бульварам, Надя наконец рассказала подруге про ее встречу с Лялиным.

– Что, правда? Повелитель? Прямо на бульваре? Не может быть! – восклицала Марина. – Да ты смеешься надо мной!

– Вовсе нет! Я же говорю – мы встретились. Случайно.

– А почему мне ничего не сказала?

– Не хотела по телефону.

– И что, что теперь?

– И все…

Надя захватила из сугроба снежный комок, он был мягкий и тут же послушно сложился в плотный шар.

– В каком смысле «все»?

– В том самом.

– Ты с ума сошла!

Марина остановилась и посмотрела на Надю. Снег падал крупными хлопьями, снежинки, исчезавшие на щеках, оставались в каштановых волосах, которые Марина перестала красить в рыжий.

– Почему с ума? – удивилась Надя.

– Да потому! Ты в тот раз год как живой мертвец ходила, и вообще! А сейчас это все опять? Тебе зачем?

– А почему сейчас будет опять?

– Да потому! Второго раза не бывает! Я так и знала, ты не просто молчишь, с тобой что-то происходит! А он вообще как? Ему-то что нужно?

– Да что ты причитаешь, как бабка! – возмутилась Надя. – Тебе не нравится, что я опять счастлива?

– Мне нравится, что ты счастлива. Мне не нравится, что будет потом. Я боюсь за тебя.

– А почему ты думаешь, что потом будет что-то плохое?

Надя нежно запустила в Марину своим снежком.

– Иногда мне кажется, любовь – это такой особенный вид ранения – по касательной, навылет, в упор. Думаешь – не переживу, а нет – одолела. Выходишь из новой себя, словно из больницы, с удивлением смотришь на этот мир – как в первый раз. Можно жить без руки, ноги, даже без себя самого – того, что был раньше. Которого больше никогда не будет. Но можно, ведь не в упор – по касательной или навылет. Или осколок застрял где-то внутри тебя, того, которого больше нет, и ничего больше нет, но ты все же просыпаешься каждый день, и у тебя – болит. Думаешь, лучше бы в упор?

Марина сняла красную варежку и тоже слепила снежный комок.

– Я не знаю. Может, ты и права.

Они пошли быстрее, чтобы догнать друзей, остановившихся на привал на одной из лавочек Страстного бульвара.

– Мы так до «Рюмочной» не дойдем, – заметил Ветров, когда Марина залепила ему в лицо снежком. – Ты чего?

Он поднял руки, выбирая снег из-под воротника.

– Ничего. Извини. Так тебе и надо!

Она подошла к нему, помогая отряхнуться.

– Ребята, как же я вас всех люблю, – Поль раскрыл руки и обнял их обоих. – Только, пожалуйста, никогда, никогда не женитесь…

– Ему бы чая, – заметила Аня. – Ребята, у кого-нибудь есть чай?

– У меня есть, – отозвался Антон. – Но он с коньяком.

– Ну хотя бы вода! Воду же покупали. Поль, пойдем, я тебе воды налью.

– Анечка! Ты как пушистый ангел сегодня, – Аполлон отпустил Мишу с Мариной и начал гладить белый рукав Аниной шубы.

– Ну вот, а ведь впереди еще и «Рюмочная»! – развел руками Паша.

– Еще не дойдет! – поддержала мужа Оля.

– Камышников, не ворчи, лучше выпей! – Руслан протянул ему стаканчик. – Мы сегодня все здесь исключительно пьяные и счастливые.

– И вечно молодые, угу, угу, – закивал Ларичев. – А водка еще осталась?

– А может, тебе тоже воды? – заметила Юля.

– А может, сразу лечь и умереть? – ухмыльнулся Антон.

– Ребята, не ссорьтесь, – Поль наконец отпустил Аню, – давайте выпьем водки…

Когда они дошли до конца Тверского бульвара, уже стемнело.

– Ну что, направо пойдем – в ЦДЛ попадем, налево – в «Рюмочную», – сказал Дон, изображая Илью Муромца с картины Васнецова.

– И зачем нам ЦДЛ, смотреть на сушеных пенсионеров? – пожала плечами Марина. – Идем, как собирались.

– А давайте залезем в институт! – крикнула Надя. – Выпьем с Герценом!

– В институт! – очнулся Поль, который вроде бы успокоился и молча шел позади всех. Он схватил Аню за руку, потянув за собой.

– Хочу к Герцену с пушистым ангелом…

– Поль, прекрати! – выдернула руку Аня. – И давайте уже дойдем до «Рюмочной», а то кто-то из нас тут останется.

– Ну извините, мы без лимузина, – сказал Виноградов, отводя Поля от Ани.

– Зато у нас есть колбаса! – вспомнила Настя. – Предлагаю ее прикончить здесь!

– И допьем все! – Поль оттолкнул Виноградова и, шатаясь, встал рядом с Аней.

Снег падал медленно, словно каждая из снежинок задумалась о чем-то важном. Оставаясь на одежде, шапках и волосах, он словно художник менял цвета, закрашивая белилами серый цилиндр Руслана, красный пуховик Насти, черную куртку Антона, клетчатое пальто Марины, синий мех Надиного пальто. Даже белая Анина шубка становилась будто бы светлее. Словно их укрывало одно небесное одеяло, общее для всех, и сквозь него мир уже не казался таким холодным.

Задумчивый снег продолжал идти, когда друзья добрались до «Рюмочной». Он заглядывал в окна, наблюдая, как они отряхивают свою одежду. Через какое-то время мокрый пол высох, а испарившаяся вода смешалась с запахами тушеной капусты и жареных котлет, будто бы вовсе не она несколько часов назад падала на них холодным снегом, медленно спускавшимся с неба.

38. В тату-салоне

Лялин опаздывал. Он предупредил, что выступает с докладом на конференции по Гаршину, и они договорились встретиться уже на месте. Надя решила дополнить татуировку объединяющей основой, как он предлагал, это был фрагмент лестницы Шехтеля из особняка Рябушинского, позднее ставшего домом-музеем Горького.

Кроме нее и Агнессы, в зале работал Федя, обсуждающий с клиентом татуировку с черепами.

– Слушай, ну борода и трубка, такого полно! – убеждал он. – Давай ему лучше усы, цилиндр и дым из глаза пустим, типа он опий курит, или что там курили?

– Откуда в глазу дым, если нет трубки? – сомневался клиент.

– Он у тебя что, моряк?

– А твой что, типа горит? Зачем дым из глаза?

– А откуда?

– Из трубки!

– Да я ж как лучше хочу!

– Ой, еще скажи, я художник, я так вижу! – повернулась к ним Агнесса, расставляющая краски на своем столике. – Давай валяй, что хочет клиент, и не жужжи.

– Да я что, против? Я варианты предлагаю.

– Знаю я твои варианты. Себе вон набей.

– Давай тебе набью?

– Череп? Не, он мне старость напоминает.

– Череп – это вечность, какая старость? – возмутился Федя.

– Да я лучше феникса себе набью!

– Попса.

– Сам ты попса! Рисуй вон свою трубку лучше…

Агнесса достала из ящика три флакона с краской – голубой, серый и зеленый.

– Зажила отлично, прям огонь! – она брызнула на салфетку антисептиком.

– Ой! – Надя вздрогнула от холодного прикосновения.

– Ничего, сегодня потерпеть надо будет совсем чуть-чуть. – Агнесса набрала серой краски, и машинка утробно зарычала.

Когда в салоне прозвучал звонок, рядом с Надиными маскаронами успел появиться первый лихой завиток.

– Федь, открой, пжлста! – сквозь зубы попросила Агнесса, не отрываясь от работы.

Федя вышел, почти сразу вернулся и, встав в дверях, показывал Агнессе отчаянные знаки бровями.

– Что еще? – недовольно спросила она. – Это к нам сопровождающий, я разрешила.

– Здравствуйте!

В кабинет зашел Лялин в бахилах, и Надя перестала чувствовать боль от прикосновений иглы к коже.

– Вот, значит, как это происходит, – он наклонился и поцеловал Надю.

– Ой какой у вас замечательный костюм-тройка! Я обожаю тройки! – радостно завопила Агнесса. – Была б моя воля, муж бы только в них и ходил, а он, собака, не хочет!

– Это он зря. Я купил этот костюм в парижском секонд-хенде лет двадцать назад, до сих пор как новый, – ответил Лялин. – А как вы относитесь к заплаткам на рукавах? – он поднял руку, где на зеленом сукне красовалась темно-коричневая кожаная заплатка.

– Ох, это вообще! – выдохнула Агнесса. – Вы садитесь. Музыка не мешает?

– Ничего, нормально.

– Быстро нашел? – спросила Надя.

– Да, я же знаю этот переулок. Тут был пивной ларек, мы после института ходили. А если не хватало, бегали в «Кристалл», догоняться.

– Куда бегали? – не поняла Агнесса.

– Завод «Кристалл». Водочный.

– А, теперь ясно.

– Слушай, надо же было тебе вина захватить, в качестве наркоза. Я торопился, но давай сейчас схожу…

– Ни-ка-ко-го вина! – злорадно произнесла Агнесса.

– Да, мне же пить нельзя.

– Как, совсем?

– Пока не заживет.

– Ну, в крайнем случае, можно один бокал, – разрешила Агнесса.

– Лучше тогда вообще не пить, – вздохнула Надя. – Пусть спокойно заживает.

– Я однажды полгода не пил.

– Полгода? – удивилась Надя. – Ты мне не рассказывал. Почему?

– Из-за бешенства. Вернее, уколов от него.

– Тебя кто-то укусил?

– Хуже. Меня лизнул ежик.

– Что сделал ежик? – засмеялась Агнесса.

– А между прочим, ничего смешного. Я был у друга на даче, там дети ежа притащили. Ну еж и еж, пусть себе ходит. В общем, когда спал, у меня рука с кровати к полу свесилась. И проснулся я от того, что этот звереныш лижет меня за палец. Что он там нашел, ума не приложу. Ну я с похмелья внимания не обратил. А потом вспомнил, что как раз вчера порезался.

– А, и слюна могла попасть в рану? – догадалась Агнесса.

– Ну да! Сначала подумал, ерунда, да и еж вроде на бешеного не похож был. Но решил на всякий случай проконсультироваться с врачом. Приехал в травмпункт, врач говорит – я бы сделал укол. Тем более, сейчас не сорок и не в живот, а бешенство, знаете, такая штука – от него еще никто не выздоравливал. Я говорю – ладно, раз так. Но тут он говорит: есть, правда, три ограничения.

– Какие? – спрашиваю.

– Во-первых, нельзя плавать.

Я расстроился, у меня абонемент в бассейн.

Врач отвечает:

– Ну, что значит нельзя. Нельзя одному и на глубину, может ноги свести. А если в бассейне под присмотром, ничего страшного. Дальше: нельзя загорать.

– То есть если я сейчас поеду в теплые страны, мне в номере сидеть?

– Ну зачем же так радикально, – успокаивает он. – Нельзя часами лежать на пляже, а если в меру, погреться, почему нет.

– Я уже согласен, – говорю, – а третье что?

– А третье – нельзя пить.

– Нельзя пить так же, как плавать и загорать? – обрадовался я.

Тут он как-то погрустнел и отвечает:

– Нет. Пить нельзя совсем. Сердце может остановиться.

Тут и я погрустнел и решаю:

– Тогда – не надо, хрен с этим ежиком! С виду на нормального был похож.

Встаю, иду к двери, и тут медсестра, похожая на страстного ангела – весь наш разговор она бумаги какие-то заполняла – поднимает голову и нежно так говорит: «Вы только учтите, смерть – это навсегда». И опять в свои бумаги уткнулась. И тут представил я, как меня хоронят… Сел обратно:

– Доктор, колите!

– Ниче се ежик, – подал голос Федя.

Надя заметила – с тех пор как пришел Лялин, в салоне стало тише, а сейчас разговоры смолкли совсем, и Федя даже приглушил музыку. Бесстрашные татуировщики, только что резвящиеся, словно щенки на лужайке, как будто старались вести себя хорошо.

– Я вообще не знал, что они бывают бешеные.

– Бешеными бывают даже лисички, – уточнила Агнесса. – Я, когда разбогатею, куплю бар и назову его «Слюна бешеной лисички».

– Фу, я бы не пошел, – поморщился Федя.

– А я бы пошла, – сказала Надя.

– Вот, люди понимают! – обрадовалась Агнесса.

– А это все цвета, или еще есть? – спросил Лялин, рассматривая флаконы с краской.

– Да полно разных! – Агнесса отодвинула ящик.

– Серьезно! – покачал головой Лялин. – А я помню, купил себе акварельную палитру. Стоила около семи рублей, шесть с чем-то. Там было где-то пятьдесят цветов, пятьдесят два, кажется.

– Так это много! Она большая была?

– Как здоровая плитка шоколада. В ней пять или семь оттенков синего, зеленого, четыре желтого, красного – штук семь. Это профессиональная палитра, в обычных магазинах не продавалась, а только для художников. На всю Москву было пять-шесть художественных салонов, на Октябрьской был, на Кузнецком мосту, на улице Горького. Хотя нет, с десяток все же было… В таком художественном салоне, кроме картин, в отделе «Все для художников», продавались краски масляные, акварель, кисточки. Колонковые кисти, беличьи, редкие виды кистей и красок продавались по предъявлению билета художественного фонда.

– Ничего себе трудности! – удивилась Агнесса. – Хорошо сейчас ничего такого не надо!

– А вы где краски для эскизов покупаете?

– А я уже не покупаю – все на планшете. Там что не понравилось, можно стереть сразу, а с красками я бы убилась от ярости, и вся квартира была бы в рваных листах и пятнах.

– Но мою палитру можно было купить без билета, помню, я долго на нее копил, – вспомнил Лялин. – Хороший фирменный ватман тоже продавался по билету…

– А чем хороший отличался от простого? – спросила Надя.

– Ну ты на обычном, например, пару раз смыл краску, и уже стала бумага стираться, появлялись заусенцы… А этот – можно было несколько раз смывать – ничего не менялось.

– А наносить легче было?

– Конечно! Хороший ватман не сразу впитывал, можно корректировать цвет, а на обычном – раз и все, краска впиталась.

– Чудеса какие!

Надя повернула голову к своему плечу. Рисунок был готов примерно наполовину.

– Интересный прибор, – Лялин посмотрел на тату-машинку в руке Агнессы. – Похожа на толстую ручку с проводом. А раньше это иглой делалось…

– Так игла внутри, – ответила она.

– Да? А так и не скажешь.

– Зато чувствуешь! – всхлипнула Надя.

– Больно? – Лялин взял ее свободную руку.

– Больно. Но ты отвлекай меня разговорами. Как там Гаршин?

…И что обманут я мечтой своею,

Что я уже напрасно в мире тлею,

Я только в этот скорбный миг постиг…

Процитировал Лялин.

– Что, так все печально?

– Да нет, на самом деле неплохая конференция, это я так… Язык у него прекрасный, много про это говорили, студенты все мне понравились, хорошие доклады. Мало его обсуждают…

– Но он и мало успел. Он во сколько с собой покончил?

– В тридцать три.

– Ой, вы, наверное, решите, что я тупая, но кто такой Гаршин? – спросила Агнесса, оторвав машинку от Надиного плеча.

– Да вы знаете, кто такой Гаршин! – заверил ее Лялин. – Вот сказку «Лягушка-путешественница» помните?

– Где ее какие-то гуси на палках несли?

– Утки несли, – поправила Надя.

– Да, она, – подтвердил Лялин, – ее написал русский писатель Всеволод Гаршин.

– Ух ты! А он с собой покончил? Класс!

– Бросился в пролет лестницы.

– Ух ты, круто! Ну то есть не круто. Я иногда тоже хочу в окно выйти, а потом хоба – и вместо этого новую тату себе набью! Когда начинаешь, чувствуешь боль, и сразу как-то легче, а к концу вроде уже и попустило. А почему он себя убил?

– Он страдал психическим расстройством. Тут трудно себя не убить.

– Мне кажется, объяснять самоубийство тем, кто не понимает, зачем – бессмысленно, а тем, кто примеривал на себя варианты – не нужно.

– Во у вас там мрачняк пошел, – пробурчал Федя. – У меня аж клиент сбежал.

– Фи, у нас мрачняк! Чел, который хочет череп с усами, испугался, как же! На чем сговорились в итоге?

– Я его уломал.

– Отлично! И дым из глаза?

– Кроме дыма.

– Так я и думала! А расскажите мне что-нибудь еще про писателя, который бросился с лестницы!

– Про Гаршина? – сказал Лялин. – Например, он позировал Репину для сына Ивана Грозного и для картины «Не ждали».

– О, эту я знаю! – обрадовалась Агнесса. – Какой же он был изможденный, даже жалко.

– У него рассказ есть о безумии, «Красный цветок» называется. Очень ясно сумасшествие описано, если можно так сказать. Такими резкими, болезненными мазками, если представить текст как живопись.

– А вы художник или писатель, я не поняла? – уточнила Агнесса.

– Ни то ни другое. Я литературовед. А писатель у нас Надежда. Поэт. Ты книгу свою не принесла?

– Конечно, принесла.

– Ой, подарочки! – обрадовалась Агнесса. – Люблю подарки. Слышь, Федь, мне тут книгу стихов подарят. Со стихами.

– Круто, – вяло отозвался Федя.

– Не завидуй!

Агнесса набрала в машинку зеленую краску.

– Слушайте, а хотите, я вам тоже тату сделаю? – повернулась она к Лялину. – Вы любите тату?

– Вообще к татуировкам очень спокойно отношусь. Но если делать, я бы сделал профиль Бунина. Вы могли бы сделать мне Бунина?

– Да, вполне. Я делала портрет Бена Аффлека, – похвасталась она.

– Ну до таких высот нам далеко…

– В общем, подумайте. Если что, я готова.

На какое-то время в зале наступила тишина, слышалось лишь жужжание машинки, продолжающей наполнять цветом контуры и линии. Надя улыбалась, представляя на руке у Лялина тату с Буниным и как он показывает ее Весину и другим коллегам в институте.

39. Картина маслом

К концу февраля Надя снова ощущала смутное беспокойство, объяснить которое она не могла. Вот и сегодня, едва проснувшись, сразу же поняла – это будет день, когда ничего не хочется, а мир кажется одиноким, чужим и враждебным. Теперь, после их соединения, вместе с радостью, которая возвращалась медленно, будто бы нехотя, пришел новый страх – Надя боялась опять потерять Повелителя. Ей казалось, однажды она проснется, а его не будет, и теперь уже навсегда.

Когда позвонил Лялин, то сразу же понял, что с ней.

– Вас посетил Дон Депрессио?

– Как ты догадался?

– По голосу.

– Я старалась, чтобы ты не заметил.

– Зачем? Хочешь, никуда сегодня не пойдем? Или наоборот, погуляем?

– Я бы сходила в ту галерею, помнишь, на Покровке, со странным названием.

– «Акростих»? Давай. А потом клюнем что-нибудь вкусное.

– Как птички?

– Да.

Они договорились встретиться вечером возле метро «Чистые пруды». Надя отпросилась на работе уйти пораньше, никаких срочных дел не было, к тому же не хотелось встречаться со Славиком, которого после встречи с Повелителем она и вовсе перестала замечать, а еженедельные приглашения сходить куда-нибудь раздражали ее все сильнее.

Надя приехала первой, но Лялин почти тут же подошел к ней.

– О, что я вижу! Вы привели с собой Дона Депрессио! Какой удар! Стреляться! Немедленно! Через платок!

– Что, так заметно? – улыбнулась Надя.

– Еще как заметно! Очень меняется лицо, когда тебе плохо. У тебя очень живые глаза, губы, а тут все черты замирают, и предо мной другой человек. Помнишь, когда я привез украшения из Якутии, а ты их еще так медленно перебирала, словно тебе тяжело.

– Я испугалась, что ты опять… как будто пропал.

– Ну я же говорил, это короткая командировка, всего три дня. А когда вернулся, ты даже не улыбнулась. Как будто на самом деле рада, но что-то эту радость держит внутри. Это как рука после перелома – человек знает, что умеет ее поднимать и махать в разные стороны – но пока не может. Вот и ты иногда временно не можешь радоваться. Но это не страшно!

Лялин обнял Надю, и они пошли к пешеходному переходу. Она чувствовала тепло сквозь синий рукав его куртки и начинала жалеть, что не согласилась на предложение остаться дома. Наверное, лучше было бы просто побыть вместе, а не бродить по холодным улицам. К тому же они никак не могли найти галерею, хотя она точно должна была быть в каком-то из этих дворов. Начался снегопад, очень быстро превратившийся в настоящую снежную бурю, и Лялин с Надей зашли в ближайшее кафе, чтобы переждать его. Но внезапный буран и не думал стихать, наоборот, он становился все сильнее, быстро падая вниз, полностью захватывая улицы. Устав ждать, они вернулись к поиску. Брови и борода Лялина стали белыми, Надя чувствовала, что ее ресницы также облеплены крупными снежинками. Они зашли во двор, который пропустили в начале, но и там галереи не оказалось.

– Где же она? – спросила Надя, закрываясь рукой от снега.

– Должна быть здесь. Может, мы просто дверь не замечаем?

Надя посмотрела по сторонам и увидела, что к ним приближается длинноволосый бородатый мужчина. Рядом с прохожим трусила большая белая собака.

– Что вы ищете, молодые люди? – спросил незнакомец.

Он переложил поводок из одной руки в другую, и под фонарным светом сверкнул большой перстень. Надя удивилась, как ему не холодно без перчаток.

– Галерея «Акростих», найти не можем, – ответил Лялин.

– А, так ее все ищут. А тут еще снег. Вот смотрите, выйдете, направо, в арку, еще раз направо и чуть вперед – там она.

Он поднялся на снежные ступеньки, открыл дверь, и они с собакой исчезли в теплом проеме подъезда.

Галерея выглядела небольшой, но уютной. Это был светлый зал, заполненный картинами. Те, что не поместились на стенах, стояли на полу, легкие рисунки на бумаге лежали, сложенными друг на друга на длинном столе возле окна. У одной из стен висела подвешенная к потолку настоящая деревянная лодка. В углу за низким столиком, на котором стояла открытая бутылка вина, что-то негромко обсуждали несколько человек.

Художники почти сразу узнали Лялина. С тех пор как он стал ведущим передачи «Час культуры», к нему иногда подходили незнакомые люди – кто-то просто здоровался, кто-то задавал вопрос, некоторые просили в следующей передаче поговорить на определенную тему. Если предложения оказывались интересными, Лялин выполнял просьбу.

– Представляешь, я бы увидела тебя по телевизору! – воскликнула Надя, когда Лялин рассказал ей, что он теперь ведет передачу.

– И запустила бы в экран чем-нибудь тяжелым?

– Конечно, бутылкой вина!

– Что, правда бы запустила?

– В тебя – нет. Да и потом – у меня же нет телевизора.

– А жаль, может быть, мы тогда встретились бы раньше.

– Или вообще никогда.

– Да что ты такое говоришь!

Вот и сейчас, стоило Лялину снять кепку, к нему подошли знакомиться.

– Вы Андрей Лялин? – Протянул ему руку седобородый мужчина в синем свитере. – Очень рад, Федор Буданин.

– Лучший портретист наших дней, – добавил молодой человек в желтых очках и голубой рубашке в горошек.

– Отрадно слышать такое от лучшего анималиста. Разрешите представить, Александр Анихин.

Лучший анималист тоже протянул руку Лялину.

– А вот эта прекрасная дама – Анна Елетова, – продолжал Буданин, кивнув в сторону девушки в длинной оранжевой юбке.

На голове у нее был лихо накручен голубой платок наподобие чалмы или тюрбана.

– Великолепный пейзажист, я бы сказал, певец нашего города.

– Тогда я должен познакомить вас с Надеждой Милютиной, – ответил Лялин, – она тоже своего рода певец, только в другом жанре – она поэт. Ты с собой книгу случайно не взяла?

– Нет, не взяла. Возьму в следующий раз, у вас же здесь постоянно проходят выставки? К тому же, – она еще раз посмотрела на зал, – можно было бы устроить здесь поэтический вечер…

– Да, это были бы очень интересные вечера! – подхватил Лялин. – «Любите живопись, поэты!» – все мы помним это стихотворение Заболоцкого. И название у вас поэтическое. Потом можно будет сделать тематическую передачу…

– Катя, ты слышала? Как тебе идея? – Буданин повернулся к девушке в зеленом свитере. – Это Катерина Архипова, наш галерист, хозяйка этого прекрасного места…

Пока Надя обсуждала с владелицей галереи предстоящие вечера поэзии, на столе появились еще два бокала и новая бутылка вина.

Из «Акростиха» они вышли с двумя картинами: Надя выбрала работу Анны Елетовой, Котельнический переулок с видом на высотку. Лялин купил подмосковный зимний пейзаж Буданина – река, маленькие домики, монастырь. За это время снег прекратился, и о недавнем буйстве холодной стихии напоминали лишь обильные сугробы на дорогах, которые уже начали сгребать дворники. Надино настроение переменилось, теперь она ощущала себя одной из снежинок, радостно парящей в том сумасшедшем вихре, под которым они искали эту галерею.

– Я смотрю, Дон Депрессио покинул вас? – улыбнулся Лялин.

– Бежал с позором.

– В какой момент? Когда был приобретен роскошный московский пейзаж?

– Нет, когда ты сказал про передачу и они согласились на поэтический вечер. Но я теперь боюсь, как все это организовывать…

– Не бойся. У тебя хорошие организаторские способности.

– Ты серьезно?

– Конечно! Все, что ты делаешь – замечательно.

– Это моя первая картина маслом. – Надя осторожно приподняла пейзаж, замотанный в пленку.

– С первым приобретением, будущий Третьяков!

– Спасибо! Знаешь, когда в детстве первый раз услышала выражение «картина маслом», то очень удивлялась, ведь масло-то едят!

– А ты и не ошиблась. Я когда был маленький, и мне нужно было развести краску, а масло специальное кончилось – взял в баночке из-под съеденных шпрот. Потом дорисовал картину, но вся комната пропахла рыбой. Родители гадали, откуда такой неистребимый запах. Думали, что кот притащил какую-то рыбу.

– И так и не нашли?

– Почему, нашли и картину выбросили.

– Жалко! А что там было?

– Да я уже и не помню. Вот баночку из-под шпрот помню, словно сейчас ее вижу, а что рисовал – нет. Наверное, какой-то пейзаж.

– Или портрет девочки?

– Да нет, какая девочка, что ты!

– Да? Ну ладно, – рассмеялась Надя.

Она потянулась к нему и поцеловала в теплые губы. Когда они шли по переулку, Наде казалось, что и окна, и снег, и фонари, и прозрачный воздух вокруг – весь мир улыбается вместе с ней.

40. Дом Брюсова

Надя и Марина шептались возле большого окна. Внизу, перемигиваясь огнями, неспешно ехали автомобили. Это мнимое спокойствие прерывали нервные выкрики сигналов, когда водители не выдерживали черепашьего хода московских ежевечерних заторов. Иногда сквозь плотные ряды потока, включив сирену и мигалку, чуть быстрее прочих пробиралась скорая, освобожденное пространство за ней тут же смыкалось, и дорога снова обретала прежний вид лениво плывущих огоньков.

Надя осторожно достала бутылку пива, чтобы не задеть стоящий рядом старинный экспонат – массивный письменный стол с зеленым сукном. Сегодня в Музее Серебряного века, или, как они его называли, Доме Брюсова, проходила презентация второй книги Поля.

Небольшой особнячок в стиле модерн на Проспекте Мира был одной из площадок, на которой проходили поэтические вечера. Обычно Надя, поднявшись на крыльцо, открывала тяжелую дверь, направляясь мимо охраны по узкому коридору в гардеробную комнату, там оставляла на крючке пальто и возвращалась назад, к широкой лестнице.

Перед тем, как подняться в зал, где напротив большого полукруглого окна выставляли черные складные стулья для зрителей, Надя обязательно останавливалась перед большим зеркалом, и только потом шла наверх. Она не ощущала, что дом Брюсова – это музей с застывшими во времени экспонатами. Книги, картины, рукописи, мебель стали живой частью этого пространства, снова наполнявшегося стихами. Однако это ощущение жизни не мешало поэтам даже во время неформального общения бережно относиться к стеклянным витринам, а если кто-то об этом забывал – тут же раздавался окрик бдительного Вирова о бережном отношении к предметам XIX века. Дмитрий Виров вместе с Георгием Ореховым был одним из основателей проекта «Слово искусства», известного организацией литературных вечеров Москвы и прочих культурных мероприятий.

Сегодня Надя с Мариной, раскланявшись с общими знакомыми и крепко обняв Поля, вышли в соседний зал.

– У меня идея, – поделилась с подругой Надя и, оглянувшись, передала бутылку Марине. – А давай создадим литературный альманах. Будем всех наших печатать и иногда еще каких-нибудь хороших авторов.

– А деньги где возьмем? На печать? – Марина вернула бутылку Наде.

– А можно и без печати. Сделаем интернет-альманах.

Марина задумалась.

– Ты знаешь, мне в последнее время кажется – все, что мы делаем, на самом деле никому не нужно. Никто, кроме нас самих, современную поэзию не читает.

– Думаешь?

– А что тут думать? Ты вон в зал посмотри, там есть хоть один настоящий зритель? Если только какой-нибудь родственник или знакомый автора.

– А девушка в горжетке? Которая приходила на вечер декадентской поэзии и влюбленно смотрела на Кириленко! Она его тайная поклонница!

– И с тех пор ее никто не видел. Я, конечно, за альманах, но ты смотри. Сейчас, когда и телевизор, и интернет, кинотеатры, и все доступно в один клик – ну кто и где будет искать эту современную поэзию? В крайнем случае почитают Пушкина или Есенина.

– Ну и что теперь, ничего не делать, лечь и умереть?

– Вовсе нет. Но надо подумать, как можно сделать, чтобы читатель наконец появился. А то сами пишем, сами читаем, сами ходим друг на друга…

– И сами издаем. Кстати, где Паша?

– Вроде я его видела.

– Хорошо, а то Поль волнуется.

– У него отличная книга!

– Знаю-знаю! Тоже прочитала уже.

– Ладно, допивай, пойдем. Скоро начнется.

Марина протянула Наде бутылку.

Зрителей, хоть в основном и пишущих, сегодня было много. Кочкин писал хорошие стихи. Он не занимался самопиаром и не стремился задружиться с нужными людьми или как-то продвинуть свои публикации. Но его подборки регулярно выходили в толстых журналах, хотя Надя считала, публикаций могло быть больше. Она посмотрела на Пашу, сидящего в соседнем ряду – сегодня Камышников выглядел довольным. «У Паши сегодня хорошее настроение», – наклонилась Надя к подруге. «Тшшш!» – ответила ей Марина.

Поль читал медленно и негромко, однако каждое слово звучало ясно. Надя подумала, что сегодня он бледнее, чем обычно, но возможно, ей показалось из-за светло-серого свитера, в котором Поль пришел. После многих стихов начинались аплодисменты, и когда Аполлон дочитал все, что хотел до конца, из зала послышались крики с требованием читать еще.

– А я новых не помню, – немного растерялся Поль.

– Потому что ты – еврей! – крикнул с задних рядов Егор Лаврин.

К подобным фирменным озорным выкрикам Лаврина все давно привыкли, и никто не обращал на них особенного внимания. Егора Лаврина знали все, но кроме близких друзей никто не мог рассказать каких-то подробностей о его жизни. Лаврин писал живые, порой едкие стихи обо всем, от мировых политических событий до интересных случаев, происходящих с его друзьями. Надя особенно любила его стихи, посвященные Москве, где в каждой строчке различалась любовь поэта к своему городу.

Зимой Лаврин ездил в Красногорск на хоккей с мячом болеть за «Зоркий»-Красногорск. Надя однажды присоединилась к одному из матчей, в тот день собралась особенно большая компания. В маленьком магазинчике они купили пива и рыбы – золотистые ломтики закуски, посыпанные солью, перцем или кунжутом. И потом на открытом стадионе, подливая в пиво водку и переминаясь с ноги на ногу, поддерживали любимую команду Лаврина. В тот день победил «Зоркий» со счетом 6:4 и потом, уже в темноте, в каком-то дворике они отмечали победу с местными болельщиками.

Также Лаврин был известен организацией Большого Тушинского ледового похода, который начинался возле торгового центра «Каледойскоп», где писатели поминали кинотеатр «Балтика», снесенный ради этого торгового центра, потом шли к Химкинскому водохранилищу, подходили по льду к подводной лодке – музейному экспонату под открытым небом, и дальше шли на другую сторону, к речному вокзалу, стараясь не угодить в руки властей или спасателей.

Летом же вместе с Лавриным ходили на знаменитые Тушинские водопады – плотину на реке Сходня сразу за МКАДом. От метро добирались до ближайшего поселка, выглядевшего так, будто они попали в восьмидесятые, с деревянными домами или двухэтажными многоквартирниками, снаружи обросшими кондиционерами и телевизионными тарелками, словно старые деревья, покрывшиеся грибными наростами. Литераторы шли по старому асфальту, минуя низкие одноэтажные магазинчики, маленькие дворики и белье, сохнущее на улицах. Чтобы попасть к плотине, нужно было перебраться через Сходню – или вброд, или по огромной круглой трубе, и потом шли через заросли крапивы, кусты и поваленные деревья. К плотине во время купания подплывали, самые смелые проходили внутрь сквозь падающие сверху водяные струи. Лиза – поэтесса, подруга Лаврина, рассказывала Наде, как однажды чуть не захлебнулась там, слишком сильно вода придавливала ко дну.

«Лизонька! – обычно звал Лаврин на каком-нибудь из творческих вечеров. – Я хочу домой». Обычно в ответ его изящная подруга ловко подхватывала Егора, забрасывая его руку на плечо, словно горжетку, и вела его до такси или уезжала вместе с ним.

– Не бей меня! – просил Егор, когда Лиза подходила на его зов.

– Повадился! – нежно отвечала она и начинала прощаться с остальными.

Что касается провокационных возгласов Лаврина – свои их любили, а вот незнакомцы пугались, принимая всерьез и начиная выяснять отношения.

– Только не говори, что не взял новых стихов! – прокричала следом за Егором Лида.

– Почему, взял, – улыбнулся Поль.

Не будет мне дано иного знака —

Увижу старый деревянный дом,

А мёртвая, любимая собака

Мне улыбнётся и вильнёт хвостом.

Мы соберёмся все в резной беседке

И радиолу выставим в окно.

Найдётся место дворнику, соседке,

А с музыкой в саду не так темно.

Ночь дышит влажной свежестью в затылок,

Шаги и смех несутся со двора,

Огонь блестит на горлышках бутылок…

Мы разучились ссориться вчера.

Войдёт отец, обнимет крепко-крепко,

До хруста сладкого, и скажет: «Здравствуй, сын!»

И счастье будет цельное, как репка,

А не по долькам, словно апельсин.

Это стихотворение Надя читала в журнале «Корабль». А вот следующее еще не слышала.

Давай я напишу тебе письмо.

Оно – смотри! – отправится само

По воздуху тягучему, ночному,

Как рыба подо льдом – над самым дном,

Письмо вплывет, покачиваясь, в дом

И к подлокотнику прильнет ручному,

И ты уже не отвернешься, нет, —

Но бережно возьмешь листок на свет:

Вот я вернулся, как ты и просила.

И все. И все. И плакать позабудь.

Ну, может, нарисую что-нибудь…

Обратный адрес не имеет силы,

Что ж, почты геометрия проста:

Разлука запечатает уста,

Мой голос станет точкою морозной.

Лишь форточку открой, вдохни, вглядись:

Я улыбаюсь всей судьбой беззвездной…

Но только ты, смотри, не простудись.

Пока Поль подписывал книги, Надя спустилась вниз, в зал, где проходило общение после вечеров. Там, в окружении стеклянных витрин с экспонатами, автора и зрителей уже поджидал накрытый стол: водка, вино, пара пакетов сока, бутерброды, соленые огурцы, порезанные яблоки и прочая незатейливая закуска. Здесь на стенах висели плакаты – афиши творческих встреч в Политехническом музее начала двадцатого века: «Диспут на тему: Искусство, взирающее на современность», «Чтение о современной поэзии», «Лекция “Поэзия и революция», «Вечер всех поэтических школ и групп» и прочее.

«Интересно, а как они выступали?», – подумала Надя и взяла со стола кусок яблока.

– Отличная презентация! – к Наде подошли Лида с Куликовым.

– А где Лаврин?

– Придет, куда он денется! К нему сейчас какой-то зритель обиженный подошел и говорит – вот что вы так про евреев, я и сам еврей…

– А Лаврин к нему повернулся и говорит: ты – не настоящий еврей!

– Прекрасно! – засмеялась Лида. – Ой, какое у тебя колье! – она дотронулась до Лидиного массивного серебряного украшения с фиолетовым камнем.

– А у тебя волшебные розочки, – Лида погладила кожаные цветы на Надиной шее.

– Ты прекрасна! – бухнул Куликов, глядя в розочки.

– А я? – кокетливо повернулась Лида.

– А с тобой я работаю! Но и ты, конечно, прекрасна!

– А я вот что думаю, – Надя надкусила яблочную дольку, – как у них проходили вечера? – она кивнула в сторону плакатов.

– Ве-чер по-э-тесс, – по слогам прочитал Куликов. – Я думаю, так же.

– А по-моему, было немного иначе, – не согласилась Лида. – Мне кажется, то время, оно и на них сказывалось… В общем, им хотелось больше наслаждаться жизнью из-за того, что жить было сложнее, чем сейчас. Вот взять хотя бы быт…

– Ага, квартирный вопрос, – подсказал Куликов.

– Да даже не это, вот кухня там, керосинки, где одежду стирать, чем гладить, а если дети, так это пеленки и вообще ужас…

– «Я люблю, когда в доме есть дети и когда по ночам они плачут», – засмеялась Надя, и все засмеялись вместе с ней.

– Вот за что я вас люблю! – она обняла Лиду и Куликова. – Вам можно сказать про детей, и никто не смотрит на меня как на ненормальную! А то я недавно процитировала среди одноклассников, ведь самое простое, хрестоматийное: «О закрой свои бледные ноги!» – так люди не считали цитату, это для них просто набор странных слов, представляете…

– Что набор странных слов? – к ним подошел Ларичев.

– Недотыкомка серая!

– Антон, мы обсуждаем нормальных людей, – ответила Лида.

– А, это отличная сплетня. Нормальные люди! Все мы слышали о них, – Антон поднял указательный палец вверх.

– Отличный браслет! – Лида приподняла очки и взяла Ларичева за руку, чтобы лучше рассмотреть серебряные черепа.

– А мне футболка нравится. Где ты такую одежду находишь? – Надя потрогала мягкую белую ткань с черными завитками и оранжевыми черепами.

– Чем-то напоминает русские узоры, – заметила Лида.

– Да, есть немного, – согласился Антон.

– А где ты, такой красивый, жену потерял? – поинтересовалась Надя.

– Не знаю. Они сами все время теряются. Кстати, предлагаю переместиться ближе к столу.

И действительно, Виров уже начал разливать водку.

– Друзья! – сказал он. – Я предлагаю выпить за замечательного поэта и его книгу, которая вышла в издательстве «Вьюмега», чему все мы очень рады. Пожелать удачи, процветания издательству и его авторам. Чтобы этот тираж и все остальные тиражи разошлись как можно быстрее… Павел Камышников! Издатель! Мы пьем вообще-то за тебя!

Паша, увлеченно о чем-то говоривший с Ларичевым, замолчал и повернулся к Вирову. Тот продолжил свой тост.

– Чтобы мы с вами еще много раз могли вот так собраться на презентации замечательных стихов, а стихи в «Вьюмеге» выходят исключительно замечательные, все это знают. Аполлон, у тебя прекрасные стихи, я надеюсь, у тебя будет еще много книг, в общем, ура!

Маленький прозрачный глоток побежал вниз по телу, отзываясь крошечными, еле заметными искорками грядущего удовольствия, которое вскоре, поднимаясь из неведомых недр тела к сердцу, вспыхнет ярким цветком счастья, красочным и недолгим. Надя взяла бутерброд с колбасой и подошла к Руслану и Насте, которые о чем-то спорили.

– Ты представляешь, – взмахнул руками Руслан, – ей нравится «Красота» в переводе Кобылинского! Настя, это же чистая попса!

– А тебе какой нравится?

– Ну Бальмонт, конечно!

– А Брюсов? Он неплохо переводил Бодлера, нет?

– Ну Брюсов, на мой взгляд, не очень. Ему не хватает самостийности.

– Чего не хватает? – спросила Настя.

– О господи, на ком я женился! – воскликнул Руслан. – Насть, ты куда? Ну вот, обиделась.

– От тебя, Виноградов, так все женщины разбегутся, – заметила Надя.

– Да я уже привык.

– Хорошая же девушка. Вы же женаты всего ничего, а она уже убегает.

– Ну что я могу сделать, вот такой я прекрасный! – улыбнулся Руслан. – А она вернется. Они сначала всегда возвращаются.

– У всех налито? – перекрывая гул неформального общения, прозвучал громкий голос Вирова. – Кому водки?

Поэты потянулись к столу, протягивая свои стаканчики, словно цветы, распускающие листья и бутоны перед солнечными лучами после дождя.

41. Тайные двери

Когда Надя пришла сюда с Лялиным, Дом Брюсова показался ей другим, словно она попала в незнакомое место. Возможно, сыграло свою роль время, как будто днем дом, в котором жил поэт, существовал под видом степенного старичка-музея, вечером же наступало время иных сил, открывающих для писателей другие двери, ведущие в измененное пространство. Она сама захотела сходить сюда с ним в субботу, чтобы отвлечься от ужасного случая на работе, случившегося по ее вине.

В редакции давно привыкли, что на Надю можно полностью положиться, она всегда соблюдала сроки и находила общий язык даже с самыми капризными авторами. Ее непосредственная руководительница, Клавдия Матвеевна, особо в Надину работу не вникала, доверяя ей как специалисту. И тут совершенно неожиданно для всех и особенно для нее самой случилось то, чего она невероятно боялась, когда только начинала работать редактором. Надя забыла отправить на верстку файл с последними правками автора, и книга ушла в печать без них. Все бы ничего, если бы это не была работа Карловича – худого въедливого историка на пенсии, дружившего с Кубениным. На самом деле его звали Карл Алексеевич, но в редакции называли Карлович, никто уже не помнил почему. От работы с его книгами старались отказаться, потому что он постоянно правил свой текст и жутко скандалил, если что-то упускали. Книга «Забытые тайны Гражданской войны» ушла в печать. Надя, потерявшая голову от вернувшейся любви, не вспомнила об этом злосчастном файле, даже когда книгу привезли из типографии. Обнаружилось это так. Клавдию Матвеевну срочно вызвал к себе Кубенин, из его кабинета она вернулась малинового цвета, и только когда начальница, задыхаясь от возмущения, выговаривала Наде, та с ужасом вспомнила о своей ошибке. На пятничную планерку она шла как на казнь, однако все обошлось, Виктор Григорьевич лишь призвал всех быть внимательнее в работе с авторским текстом.

Надя и Лялин прошли мимо лестницы и большого зеркала в гардероб.

– Я сто лет тут не был, – сказал Лялин, помогая Наде снять желтую шубку из искусственного меха.

– И что тут раньше было интересного?

– Ну как – музей. Кто бы мог подумать, что после пожара я приду сюда только сейчас. Да еще и не один…

– А что за пожар?

– Был пожар. Его хорошо потушили, но все, как ты понимаешь, залили водой. И вот мы, старшеклассники, помогали спасать книги. Я тогда у мамы попросил, помню, холщовые мешки, трудно было достать большую тару, а она работала на хлебозаводе. И в эти мешки грузили книги и вывозили.

– Ничего себе! Не знала про это. А сейчас все восстановили, как было раньше?

– Нет, раньше музеем был только первый этаж, и то не весь. На втором, по-моему, библиотека, а на третьем, мансардном, сидело правление Московского отделения Союза журналистов, вот у них-то и загорелось. Говорили, пожар от маленькой плитки случился, такие спиральные плитки, представляешь? Они иногда коротили.

Надя сначала представила каменную стенную плитку в виде спирали, которая никак не могла загореться. Но сразу же вспомнила, как в старших классах ездила к однокласснику на дачу и там видела маленькую электрическую, со спиральными конфорками.

– Да, представляю. А зачем им плитки?

– Ну как, чай вскипятить, суп подогреть.

– Представляю, как журналисты греют суп. Курили, небось!

– Может, и курили.

Лялин достал из внутреннего кармана темно-коричневый кошелек, собираясь расплатиться за билеты.

– Не надо, не надо! – почти подбежала к нему, неожиданно появившись из глубины зала, женщина в черном платье с короткими седыми волосами. – Я вас узнала, вы – Андрей Лялин.

Она поправила белую вязаную шаль на плечах.

– Пойдемте, я вам все покажу. Меня зовут Екатерина Рудольфовна. Рада видеть вас, – она внимательно посмотрела на Надю, – и вашу спутницу в нашем музее. Предлагаю начать осмотр с кабинета.

Втроем они вошли в комнату, где обычно поэты общались после мероприятий. Высокие белые двери, которые по вечерам были закрыты, и Надя никогда не обращала на них внимания, оказались входом в рабочий кабинет Брюсова. Кабинет писателя походил на многие другие – письменный стол с зеленым сукном, чернильница, листки рукописей, шкафы с книгами, бюсты и статуэтки.

– Извините, я вас на минуту покину, – сказала их сопровождающая и вышла, оставив Лялина и Надю наедине. Когда стук ее каблучков стих, Надя, обняв его за шею, подняла голову для поцелуя.

– Ты представляешь, я здесь никогда не была! Тысячу раз приходила, а вот в кабинете – впервые! Интересно, а может, они тут где-то еще и спальню прячут…

– Сейчас мы спросим, – рассмеялся Лялин, – меня сюда как-то друг привел к Чудецкой, он тогда писал диссертацию по Брюсову. Мы пришли на какое-то заседание, и я чуть с дуба не рухнул – там была дочь Бальмонта! Ну вот, тогда Чудецкая Елена Владимировна рассказала нам много интересного. Жена Брюсова ей говорила, он предложил замужество, но при условии, что с его стороны это будет свободный брак – музы нужны ему для творчества. Иоанна всю ночь проплакала и согласилась. Под окнами росли густые кусты сирени, Брюсов закрывался на ключ, говорил, что работает, и к нему в кабинет через окошко, этими кустами пробиралась очередная муза…

– Я бы в жизни не согласилась!

– А я и не сомневаюсь, – Лялин обнял Надю, но тут же отпустил – они услышали приближающийся стук каблучков смотрительницы.

Пока Екатерина Рудольфовна рассказывала про экспонаты, Надя представляла сиреневые кусты, пройдя через которые, здесь, в объятиях поэта оказывались горячие женские тела, от которых пахло цветами… О чем думала его жена в это время, плакала, злилась, или когда-то ей стало все равно? И так странно, что все эти люди сейчас мертвы, и теперь все страсти будто бы не важны…

– Пойдемте на второй этаж, – Надя услышала голос Екатерины Рудольфовны, и они пошли за их проводницей. Смотрительница была счастлива, что встретила Лялина, оказалось, она знает и любит его работы. Улыбаясь, хранительница музейных сокровищ любовно рассказывала о коллекции. Книги, рукописи, бюсты, портреты, рисунки, подлинные автографы писателей. Следуя за ней из зала в зал, Надю не покидало чувство, что она в каком-то незнакомом месте. И даже там, где они обычно читали или слушали стихи, все выглядело как-то иначе, словно музей открыл для них с Повелителем тайные двери, которые окажутся запертыми, когда Надя вернется сюда одна.

– А как вообще музей сейчас поживает, может, помощь какая-то нужна? Я многого не обещаю, но телевидение все еще великая вещь, как вы понимаете.

– Да все в порядке, спасибо, – ответила Екатерина Рудольфовна, восхищенно наблюдавшая, как Лялин переходит от стенда к стенду.

На третий этаж она не пошла, сказав, если им что-то понадобится – она рядом. На последний этаж Надя тоже никогда не поднималась. Ей даже не приходило в голову пойти по этой лестнице выше. Зачем – если вечера проходят на втором.

Помещения мансарды оказались небольшими – там проходила выставка детских рисунков, видимо, одной из секций музея. Когда они вернулись на лестницу, Надя остановилась.

– Представляешь, никогда здесь не была. А вот с тобой – все посмотрела. Иногда у меня появляется ощущение, что мы из параллельных вселенных, которые никогда не пересекутся.

– Но как же, вот мы вместе стоим, – Лялин обнял ее.

– Сейчас вместе. А вечером? Это твой мир! А где же наш?

– Надик, мы всего лишь видим разные стороны одного мира. Ведь мы же оба писатели. А как мы на лыжах ходим, это чей мир?

Этой зимой Надя с Лялиным начали кататься в Измайловском парке. Они вместе выбрали для нее лыжи, а заодно красную куртку и теплые спортивные штаны в «Спортмастере» рядом с Арбатом. Надя обнаружила, что штаны для зимнего отдыха, которые в ее детстве назывались болоньевыми, сейчас стали гораздо удобнее, с высокой талией, или даже с лямками, перекидывающимися через спину. В таких падать на снег не страшно, внутрь ничего не попадало. Надя неоднократно это проверила, скатываясь с небольших горок. Однажды, когда они заехали особенно далеко, почти до МКАДа, встретили настоящего глухаря. Это был один из теплых дней последнего времени зимы, когда весна, еще несколько недель назад робко напоминавшая о себе будто бы случайно, теперь явственно заявляла о неотвратимости своего прихода. Снег, еще вчера бывший высоким и пушистым, будто бы сдулся и к утру покрылся хрусткой нетвердой корочкой. До проталин дело еще не дошло, но почки, до того времени замершие, казались ожившими, словно крохотные жучки, нетерпеливо ожидающие, когда можно будет разъять коричневый панцирь и раскрыть нежные зеленые крылышки.

– Смотри, кто там?

Надя первой заметила крупную черную птицу на березе.

– Да это тетерев! – ответил Лялин.

– Или глухарь?

– А может, и глухарь, – согласился он. – Отсюда не видно.

– Не знала, что они сидят на деревьях. Какой огромный!

Надя высунула язык, чтобы поймать падающие снежинки:

– А вы так делали?

– А как же! Бежишь, ловишь, открыв рот, кажется, будет полный рот воды – а там ничего нет, какая-то холодная искра.

– Вот так и с любовью, – представила Надя, – гонишься за человеком, кажется, сейчас начнется жизнь, полная счастья – а там ничего нет.

– Ты не боишься, что я похищу у тебя этот образ?

– Хороший образ?

– Отличный!

– И напишешь стихотворение?

– А почему нет.

– У тебя хорошие стихи. А сейчас ты так и не пишешь?

– Нет. Наверное, мои книги всю творческую энергию забирают.

Тетерев или глухарь начал ходить по ветке туда-сюда.

– Надо же, – удивилась Надя, – он как будто нас подслушал. Неужели у них уже весна? Он, наверное, свою самочку ждет. Давай к нему подъедем?

– Он улетит.

– А может, не улетит.

Они свернули в глубокий снег и начали медленно пробираться к березе. Надя шла первой. Темноперая птица слетела с ветки, когда до дерева оставалось порядка десяти метров.

– Улетел, – Надя обернулась назад и обнаружила, что Лялина рядом нет. Она сразу же заметила его серую куртку, выглядывающую из-за большого дерева неподалеку. Надя решила ему подыграть.

– Андрей! – громко крикнула она, но серая куртка за деревом не пошевелилась. – Андрей Мстиславович! – снова позвала она, и из ветвей ели неохотно вылетела птица, похожая на сороку. – Ну где ты! – нетерпеливо позвала она и довольный своим удачным розыгрышем Лялин, улыбаясь, вышел из-за дерева.

Надя поднялась на одну ступеньку вверх.

– А как думаешь, может быть сразу несколько миров – наш, твой, мой?

– Думаю, может.

– Сколько же миров было у Брюсова?

– О! – засмеялся Лялин. – Полагаю, много, и некоторые из них параллельные.

– А я когда-то думала, что в то время женщины были все как из института благородных девиц.

– А знаешь анекдот?

– Рассказывай!

– Ученицы института благородных девиц собрались на вечернее чаепитие. Они разговаривали, делились секретами, смеялись, гадали на суженого-ряженого… Утром из шкафа выпал мертвый от стыда поручик Ржевский.

Надя рассмеялась.

– А давай нашей проводнице расскажем?

– Да, пойдем найдем ее, поблагодарим за экскурсию.

Они спустились по лестнице, и когда Надя заглянула в большое зеркало, ей показалось, что в нем странным образам отражаются сразу три мира: ее, Повелителя и их общий.

42. Пока есть плавленый сырок

Небольшое похолодание принесло в Москву снег. Он шел весь день и всю ночь, и это субботнее утро больше походило на начало декабря, а не марта. Надя, выглянув в окно, поняла, этот день именно такой, который был ей нужен для сегодняшнего похода – к памятнику плавленому сырку «Дружба» возле завода сыров «Карат». Как выяснилось накануне поездки, совсем недавно он со своего места исчез. Надю с друзьями это не остановило и, переименовав Поход к памятнику сырку «Дружба» в Поход памяти памятнику сырку «Дружба», они встретились на станции метро «Марьина Роща».

– Куда ты пойдешь в понедельник? – спросила Марина, когда они поднимались на эскалаторе. – У Чувинина презентация в Булгаковском, у Желядиной в Чеховке, а в ЦДЛе Сологубовский вечер.

– Они как будто сговорились, все одновременно!

– Как обычно.

– Не знаю, может, в ЦДЛ? Сто лет там не была.

– Понабегут пенсионеры.

– Ну и что. Я у них в прошлый раз рюмку украла, на юбилее Ковчигина.

Именно с этой рюмки и началась Надина коллекция украденных стопок и бокалов. Тогда ей просто захотелось взять из Центрального дома литераторов безделицу на память. Рядом с ней сидел какой-то мутный тип, бывший секретарем чего-то там одного из писательских союзов – Надя не запомнила, какого именно. Он весь вечер подливал ей водку и подкладывал еду с дальних краев стола, но когда она похвасталась украденной рюмкой, пробормотал что-то о том, как это нехорошо, а вскоре и вовсе отсел. С тех пор ее коллекция разрослась и занимала целую полку. Особенно Наде нравилось говорить о своей проделке мужчинам и следить за реакцией. Некоторые, как секретарь из ЦДЛа, считали, что так нельзя, кто-то пугался, другие хвастались своими кражами, а кое-кто был готов украсть рюмку для нее немедленно.

– А давай украдем рюмку! – сказала Надя Лялину, когда они сидели в небольшом грузинском ресторанчике на Мясницкой.

– Ты хочешь рюмку? Давай я куплю тебе…

– Нет. Я хочу украсть рюмку.

– Зачем тебе?

– Я хочу.

Лялин посмотрел по сторонам, убеждаясь, что поблизости нет официантов.

– Забирай, – скомандовал он.

Надя накрыла стеклянную стопку широким рукавом платья, потом подтолкнула ее в рукав и расхохоталась.

– А я, может, к Желядиной пойду, не знаю еще. Можно, конечно, и в ЦДЛ, – согласилась Марина.

– Вот это дело, – одобрила Надя.

– Ты заметила, что сегодня я одна в шапке, если не считать Поля и Руслана, – Марина достала из сумки и надела желтую шапочку с помпоном. – У вас что, шляпная вечеринка, о которой я не знаю?

– Нет, случайно, – ответила Надя. – Зато Ларичев единственный мужчина в шляпе.

– Да он вообще красавчик!

Надя посмотрела на Антона в черном котелке и с деревянной тростью, ехавшего впереди. Рядом с ним стояла Юля в длинном коричневом пальто с меховым воротником и кожаной коричневой шляпке. Лида пришла в черной короткой шубе из песца и широкополой шляпе. Надя к своей желтой шубке подобрала фиолетовую шляпку с небольшими полями, в стиле двадцатых годов начала прошлого века.

– А ведь и правда, шляпная вечеринка, – улыбнулась она.

К заводу они подошли не сразу – по пути зашли в магазин – Виноградов оказался неподготовленным, и тут же устроили маленький привал неподалеку.

– А Настя где? – спросил его Антон.

– Дома оставил. Сказала, холодно.

– А по-моему, тепло.

– По-моему, тоже.

Было пасмурно, но без снегопада. Возле завода работал фирменный магазин. Памятника и правда не было. Его изображали персонажи из басни Крылова «Ворона и лисица» – звери сидели в обнимку и держали огромный сырок «Дружба», который однажды попытались похитить, но далеко не унесли – двухсоткилограммовый сырок нашли в соседнем дворе.

– А давайте памятник слепим, – предложил Поль. – Картинка у нас есть, сырок тоже, снега полно.

– Поль, ты гений! – обрадовалась Надя.

Не прошло и получаса, как из снега появились ворона с лисицей, держащие настоящий сырок «Дружба». Антон накрыл композицию платком и под аплодисменты тут же поднял, представив торжественное открытие памятника. Открыв припасенные бутылки, друзья начали читать стихи, посвященные сырку и сыру, свои или чужие. А Надя, приехавшая без стихов, внезапно сочинила экспромт:

Зачем, поэт, ты взвел курок?

Спрячь суицид свой в ножны.

Пока есть плавленый сырок

И водка – жизнь возможна.

Пока звучали стихи и тосты, образовалось некоторое количество слушателей из случайных прохожих. Несколько полицейских машин, останавливавшихся на светофоре напротив них, тоже интересовались происходящим, но, разглядев снежный памятник с сырком, только смеялись и ехали дальше.

– Слушайте, а ведь здесь где-то недалеко общежитие? – вспомнила Марина.

– Правильно говорить не общежитие, а общага, – поправил ее Руслан.

– Правильно говорить, как я говорю, отстань.

– А давайте дойдем! – поддержал Марину Антон.

Они пошли вдоль завода. На козырьке проходной светились неоновые буквы «Карат 1934». На стене рядом растянулась следующая надпись: «Московский завод плавленых сыров».

– А он правда с тридцать четвертого года? – спросила Юля.

– Правда, – ответила Лида. – Я подготовилась и изучила историю. Это первый завод по производству плавленых сыров в Советском Союзе.

– Небось еще и заметку напишешь? – заинтересовался Ларичев.

– Может быть. А что, интересный перформанс получился!

Свернув во дворы, они наткнулись на теннисный стол, который тут же заняли Антон с Русланом и начали перекидываться снежками. Здесь сделали еще один привал. Пройдя мимо гаражей, расписанных граффити с видами старой Москвы, они вышли на дорогу, ведущую к общежитию, и по ней подошли к зданию с тыла.

– А вот по этому дереву залезали и вылезали через окно, – Поль махнул рукой в сторону ветвистого ствола, росшего возле стены. – Хотя я никогда не лазил, не знаю.

– Жалко, Вадим уехал, – сказала Марина. – Он бы сейчас показал, как залезать в окно…

– Да, жаль. Может, мы как-нибудь съездим к нему? – предложила Надя.

– Лучше бы сюда его вытащить…

– А кто такой Вадим? – спросила Юля.

– Наш однокурсник. Хороший поэт. – ответила Надя. – Пойдем дальше.

Теперь они шли наугад. Следующую остановку сделали возле розового двухэтажного дома. Здесь, во дворе, рядом с песочницей, они нашли пластмассовый игрушечный самосвал с красным кузовом, и рядом маленький детский домик из фанеры. Пока друзья ходили вокруг и светили внутрь фонариком, из дома вышла бабушка, сначала настроенная весьма воинственно против чужаков в ее дворе, но, услышав слово «писатели», смягчилась и рассказала, что раньше этот дом был детским садом, а теперь в нем живут люди.

Побродив еще немного, они вышли в большой двор, в центре которого обнаружили детскую площадку.

– Я хочу съехать с горки! – закричала Лида. – Подержи! – она сбросила на руки мужа шубу и шляпу и мигом взлетела наверх.

– Я тоже хочу! – обрадовалась Надя, когда Лида, хихикая, съехала в сугроб. – Поль, подержи!

Освободившись от шубы, она скатилась вниз.

– Тогда и я, чего уж. Возьмите кто-нибудь трость!

Антон пошел к горке, но его опередил Руслан, обогнав перед лестницей.

Пока они катались, совсем стемнело. Когда друзья пришли в какой-то парк, кроме них там никого не было, только редкие собачники прогуливали своих питомцев.

– А что, сырки кончились? – спросила Марина.

– Но водка осталась? – забеспокоился Антон.

– Есть даже бутылка вина, – успокоил его Руслан, – но закуски больше нет.

– А вот и есть! – Юля хитро улыбнулась и сняла свой рюкзак.

На лавочке появились контейнеры, в которых оказался холодец, салат, заливная рыба и даже вареные креветки.

– Это ты, Антон, удачно женился, – заметил Кирилл, закусывая холодцом. – А горчицы нет?

– А ты, значит, неудачно?

Лида повернулась к мужу.

– И я удачно. А тут магазина поблизости нет?

– Мне кажется, есть, – вспомнил Поль. – Я не уверен, но, по-моему, вон на той стороне есть магазин. Но тогда нам придется форсировать железнодорожные пути.

– Да ерунда! – обрадовался Руслан. – Я люблю форсировать!

Когда они вышли из парка, Лида запела «Призрачно все в этом мире бушующем…». У нее был красивый сильный голос, и вскоре все пели вместе с ней. Спускаясь с насыпи, на словах «Чем дорожу, чем рискую на свете я – мигом одним – только мигом одним…» Антон поскользнулся, и следом за ним Юля, Надя, Лида, Марина и Поль скатились к рельсам.

– Вы там живы? – крикнул Руслан, стоящий уже на той стороне путей.

– Я караулю поезд, – сказал Лидин муж, оглядываясь по сторонам.

– Ларичев, ты мне ногу отдавил, – пробурчал Поль, помогая Марине подняться.

– Ну извини! Призрачно все в этом мире бушующем, – улыбнулся Антон.

После магазина они сделали последнюю остановку – в небольшом сквере, окруженном высокими домами. Здесь по очереди включали музыку на своих телефонах. Первыми пошли танцевать Юля и Антон, за ним Лида с Андреем. Марина вытащила Руслана. Надя с Полем остались возле лавочки, служившей столом.

– Какие вы все классные, – пробормотал Поль, подливая Наде вина. – Я вас всех люблю!

– Я тоже, – ответила Надя и посмотрела наверх.

Ей казалось, дома наклонились над сквером, чтобы никто не потревожил ее друзей. Надя вспомнила о Лялине и впервые не почувствовала грусти из-за того, что его сейчас здесь нет. Может быть, это и неплохо, что у нее есть свой, отдельный мир, где дома склоняются над скверами, и можно съехать с горки и слепить памятник сырку из снега…

43. Устрицы

В полумраке их комнаты сквозь тишину проступал холодный шум мартовского дождя. Лялин обнимал Надю, бережно прижимая к себе, словно она была такой же хрупкой, как прозрачная серебряная балерина на елке. Они нарядили ее в феврале, вскоре после их встречи и воссоединения. И потому, несмотря на календарную весну, новогодняя елка стояла возле окна, мигая огоньками и напоминая о праздниках.

В тот день Надя, сидя на кровати, внимательно смотрела на пол возле книжного шкафа.

– Знаешь, чего бы мне хотелось? – спросила она, прищурившись.

– Чего ты хочешь?

– Скажи сначала, тебе в ближайшее время понадобятся книги с нижних полок?

– А что, ты решила их выбросить?

– Конечно, нет!

– А что тогда?

– Я хочу елку.

– Елку? Сейчас? Уже весна скоро!

– Да, сейчас! У нас же никогда не было Нового года. Я хочу елку! Хочу наряжать ее с тобой. И место даже нашла.

– А, вот почему ты про книги спросила. Ну, давай купим елку, какие проблемы. Только живых уже, наверное, нет…

– Я хочу белую елку. Искусственную. И на нее повесить игрушки в виде фруктов и овощей, и все, других не надо. Я давно думала о такой, но каждый раз решала, что могу обойтись. А разве жизнь для того, чтобы обходиться без чего-то?

– А они еще продаются?

– В интернете, думаю, есть все. И скидки, наверное, уже. Давай ноутбук!

Через два часа Надя выбрала большую белую ель, а к ней два набора игрушек, которые будто бы сделали специально, чтобы воплотить ее мечту. В одной коробке лежал зеленый кочан капусты на прищепке, рядом глянцевый лиловый баклажан, золотистая кукуруза и огненная морковка. Мерцал позолоченным бочком алый перец, мирно зеленели огурец и гороховый стручок, и, почти сливаясь с белой подкладкой, в самом углу прятался чеснок. Во фруктовой коробке ждали своего часа мерцающий гранат, прозрачные вишни, нежно-желтые бананы, медовая груша, яростно-красные арбуз и клубника, фиолетовый виноград и сияющий, словно корона, золотой ананас.

Еще они купили несколько других елочных украшений: коричневую печатную машинку, стопку книг с чернильницей, большой желтый торт, часы с кукушкой, золотой орех, два мухомора, арфу, карету, ангела, бокал с шампанским и маленькую белочку.

– Это будет самая странная елка в мире! – радовалась Надя. – Но знаешь, чего не хватает?

– Дождика?

– Ой, дождик… Сейчас дозакажем. Но не хватает макушки. Хочу эту! – Надя ткнула пальцем в серебристую голову оленя с развесистыми рогами.

– Он какой-то странный, – задумался Лялин, – а может, звезду?

– Я хочу оленя! – надула губы Надя.

– Как скажешь, – согласился он.

– Ура! – крикнула она и поцеловала его в нос.

Кроме того, когда Лялин пошел ставить чайник, Надя добавила в корзину хрустальную серебряную балерину, которая потом ему очень понравилась. Да и в целом елку Лялин одобрил, хотя и привык к обычным зеленым веткам, украшенным шарами и зверушками. И даже олень на макушке перестал казаться странным.

– Знаешь, я сначала не понял, зачем ты выбрала эту страшную голову. А он на этой елке как влитой!

– Вот, я же говорила!

– Если хочешь, на следующий год можно будет купить зеленую, – предложила Надя и поменяла местами ангела с арфой.

– По-моему, ты переоцениваешь размеры моего скромного жилища…

– Нет, я думала не вместе их тогда ставить, а только зеленую, по очереди. Хотя… Если эту в ту комнату, сюда зеленую…

– На кухню желтую…

– О, точно! В коридор красную…

– А в ванную – фиолетовую!

– Вот ты смеешься, а я бы хотела елки всех цветов! Ну как тебе?

Надя отошла и погасила свет. Белые ветви, подсвеченные гирляндой, засияли всеми цветами, и елка стала похожа на огромный драгоценный камень.

– Это самая изумительная елка, которую я видел.

– И я…

Надя перевернулась и положила голову на грудь Лялина.

– Ты знаешь, что у тебя внутри океан?

– Нет.

– А я его слышу. Пока мы здесь думаем, чувствуем, разговариваем, в теле происходит своя фантастичная жизнь. А ты меня не разлюбишь?

– Вот глупости в такой умной талантливой голове!

– Наверное. Мне иногда сложно сказать тебе что-то простое, вот как про елку. Кажется слишком глупым… А когда говорю, будто шагаю в пропасть, и не знаю, как и куда приземлюсь.

– И как же приземлилась?

– Я словно перышко, которое опустилось на мягкий теплый песок…

– Хороший образ. Запиши.

Лялин сел на кровати и спустил ноги на пол.

– А может, куда-нибудь сходим, поужинаем? Хочешь клюнуть чего-нибудь вкусного? Устриц, например…

Надя прислушалась к стихающему дождю.

– Можно. Я недавно проснулась ночью и поняла, что мне ужасно хочется устриц.

– Вот! А помнишь, не хотела?

– Ты не забыл, как я пробовала первый раз?

– Я все о тебе помню. Это юной красавице ни к чему помнить каких-то устриц и стареющего литературоведа…

– Ты опять? Что за ерунда! Я тебя никогда не забывала. Даже когда очень хотелось.

Немного помолчав, она добавила:

– И как раз тот день я помню очень хорошо.

Надя попробовала устриц еще до их расставания, в рыбном ресторанчике возле Чистых прудов. Это была одна из прогулок во время зимних каникул. Они вышли из метро и попали в сильный снегопад. И даже через несколько лет Надя видела, словно сейчас, как они стоят возле памятника Кириллу и Мефодию, снежная стена ласково струится вниз, и пока Повелитель рассказывает, почему колокольня Храма Всех Святых на Кулишках падает, словно Пизанская башня, Надя тайком высовывает язык, чтобы поймать снежинку. Дальше они прошли Солянку, заглянули в Ивановский монастырь и поднялись по Хохловскому к Морозовскому саду. Снег продолжал идти. С верхней точки сада они снова увидели монастырь, нежно светившийся желтым светом сквозь белую пелену. А очертания высотки на Котельнической угадывались еле заметным проступающим силуэтом. Надя и Лялин решили дойти до бульвара, они вышли из сада и свернули в Малый Трехсвятительский переулок. Там, не доходя до красно-белой церкви с темными чешуйчатыми куполами, Лялин, взяв ее за руку, потянул за собой направо, и они оказались в закрытом со всех сторон безлюдном дворике. Целуясь, Надя обжигалась о снег, таявший от прикосновения их лиц.

– Я тебя люблю. – Сказал ей Лялин.

И Наде показалось, вместе с прозвучавшими словами на небе что-то переменилось и снег теперь падал, как в замедленной съемке.

– Я тебя люблю, – ответила она.

Прошлой зимой Надя приходила туда. Их дворик оказался огороженным высоким забором, за которым начиналось какое-то строительство, и по безлюдному проходу сновали рабочие и проезжали машины. «Словно и не было ничего», – подумала она. Тогда, как и сейчас, Надя вспомнила тот день, словно он был всего лишь вчера, а не в ее прошлой жизни, которую она хотела забыть. В тот день они шли мимо замерзшего пруда, по которому катались на коньках, а с берега дети съезжали с горки. По бульвару гуляли влюбленные, на одной из лавочек пенсионеры играли в шахматы на доске, ставшей от снега совершенно белой. Здесь Надя сказала Лялину, что замерзла, и тогда они перешли трамвайные пути и углубились в переулки, чтобы найти какое-нибудь местечко, где можно согреться. И там, пройдя совсем немного, увидели морской ресторанчик, который назывался «Жемчужная чешуя». «А давай зайдем, – предложил Лялин, – отметим твою сессию». Там он предложил попробовать устриц.

Когда принесли большое блюдо, где на льду вперемежку с желтыми лимонными дольками лежали раскрытые раковины, Надя подумала, что ей совсем не хочется это есть. Она взяла одну и, как ей показал Лялин, поддела маленькой вилкой глянцевую мякоть.

– Какие они страшненькие, – заметила Надя, оттягивая момент дегустации, – и пахнут морем.

– Значит, свежие, – ответил Лялин, успевший расправиться с половиной дюжины.

Он брал раковину, поливал ее лимонным соком, поддевал устрицу вилкой, и еще одна опустевшая створка ложилась на тарелку.

– Не бойся, – подбодрил он, – не понравится, ну значит, не твое.

– Я и не боюсь, – ответила она и поднесла к губам свою.

Надя ощутила во рту что-то странное, скользкое, чуть солоноватое. Она не могла понять, понравилось ей или нет.

– Ну как? – спросил Лялин.

– Не поняла. Вкус странный.

Надя взяла еще одну и на этот раз полила устрицу красным соусом.

– Не знаю даже, на что похоже. Наверное, я больше не буду.

В следующий раз, когда они отмечали защиту диплома, Надя ела устрицы, не останавливаясь, пока большое блюдо не опустело. Сравнив горки из раковин в своей тарелке и Лялина, она заметила, что он отдал ей большую часть…

Надя отвернулась от елки и обняла его.

– Да, с первого раза я их не распробовала. Зато потом!

Она замолчала, глядя, как на стене отражается мигание елочных огоньков.

– Я сейчас подумала, та первая устрица была непохожа на все остальные. Она была единственной, понимаешь? Как первый поцелуй. Я же люблю устрицы, но что я почувствовала тогда – никогда больше не ощущала. Странно. Как будто у нее был особенный, единственный вкус.

– У первого всегда особенный вкус.

Лялин повернулся к ней.

– Ну что, куда пойдем?

– А давай, где мы были в прошлый раз?

В прошлый раз они случайно наткнулись на кафе «Винная устрица» в Варсонофьевском переулке. Правда, тогда Надя с Лялиным остались без устриц. Кроме пары салатов, он заказал блюдо с названием «Большое плато», и им принесли просто огромный поднос с креветками. Устриц они в тот день точно бы не осилили, поэтому ограничились креветками. В той же «Винной устрице» Надя пустилась в отчаянное плаванье по морю российских вин. Она любила пробовать что-то новое, но с отечественными виноделами в тот раз ей не повезло. Вино, которое, по словам официанта, должно было быть «с легкой кислинкой», оказалось откровенной кислятиной, а «необычный строгий привкус» другого походил на выстиранные носки. Зато креветки оказались хороши!

– Да, давай туда, – согласился Лялин. – Надо же узнать, какими устрицами они там кормят.

После дождя улицы выглядели безлюдно, и в «Винной устрице» кроме них никого не было. В этот раз они заказали правильно: креветки, устрицы, вино и шампанское. На столе появились розовые ракообразные, выложенные по кругу на колотом льду, в центре которого красовались сочно-желтые дольки лимона. Рядом поставили блюдо с устрицами, неровные раскрытые раковины с нежной начинкой лоснились под лампами. Надя начала с устриц, попеременно запивая их то вином, то шампанским, в этот раз – французским.

– Мне нравится, как ты ешь.

Она улыбнулась, глядя, как Лялин высасывает содержимое очередной раковины.

– И я люблю есть вместе с тобой.

– Я тоже, – ответил он.

На улице снова пошел дождь. «Скоро настоящая весна», – подумала Надя, заглядывая в окно.

– Это так странно, – сказала она. – Несколько месяцев назад я и подумать не могла, что мы с тобой будем вместе есть устрицы, как будто ничего и не было.

– В каком смысле не было?

– Да ни в каком!

Надя вдруг захотела рассказать о том, как ей было плохо без него, но тут же решила, что поговорит об этом после.

К ним подошел официант и зажег маленькую свечку в прозрачном стаканчике. Пламя испуганно замерцало, но потом, словно убедившись в надежности этого мира, вытянулось и стало почти неподвижным, освещая их столик маленьким теплым огнем.

44. Любите живопись, поэты

Надя опаздывала. В «Акростихе» вот-вот должен был начаться поэтический вечер, о котором она договаривалась. Катерина, хозяйка галереи, прислала ей несколько сообщений, что почти все уже собрались.

Утром Наде хотелось спрятаться дома и никуда не ходить. Лялин уехал в Петербург на Гумилевскую конференцию.

– Ты что, специально? – обиделась она. – Мы же вместе придумывали этот вечер!

– Ну я не мог отказаться! Меня Весин просил, чтобы я был.

– И почему ты говоришь об этом только сейчас?

– Не хотел тебя расстраивать.

– Отлично. Весину привет, – и Надя положила трубку.

Ей вдруг показалось, что он нарочно все это придумал, чтобы ее обидеть. И даже когда они познакомились с художниками, Лялин сказал про свою передачу, чтобы они согласились. И теперь сообщил, что уезжает накануне вечера, чтобы… Чтобы что?..

Наде не в первый раз представлялось, будто происходящее с ней не случайно, кто-то или что-то намеренно делает так, чтобы, например, именно к ней подошел прохожий с каким-нибудь странным вопросом. Она понимала – это странно, и это ее пугало, но Надя успокаивала себя: пока она понимает, что такие мысли не совсем ненормальны – все в порядке. Сильнее этих странных ощущений она боялась лишь голосов в голове. Иногда Наде снилось, как они говорят с ней, и тогда она в ужасе просыпалась. Об этом Надя не рассказывала никому, кроме Лялина.

Она остановилась перед серой дверью и глубоко вздохнула. Меньше всего на свете ей хотелось сейчас вести поэтический вечер. Но ничего не поделаешь – люди же не виноваты в ее настроении. К тому же Надя так хотела, чтобы он состоялся. И может быть, командировку на самом деле нельзя было пропустить…

Надя открыла дверь и вошла. К ней тут же, улыбаясь, подошла Катерина.

– Наконец-то вы пришли! Проходите! А мне уже ваши товарищи рассказали, что у поэтов никогда вовремя вечера не начинаются.

– Да, мы привыкли к такому… но минут через пять буду готова.

Когда Надя вышла в центр зала и произнесла первые слова, объятия тоски и боли, разомкнувшись, упали на пол, словно высохшая оболочка, ставшая ненужной. Ее авторы по очереди читали стихи, и зал встречал каждого по-своему. Надя заметила, что художники – чуткие зрители, отмечающие аплодисментами сильные стихотворения, безошибочно отделяя их от прочих. Когда позже она поделилась своим наблюдением с Катериной, та поинтересовалась, а как можно отличить сильное от слабого. Вообще после официальной части вечера они услышали много непривычных вопросов. Например, рыжеволосая девушка в сером платье спросила у Нади, профессиональный ли она поэт.

– Она да, очень профессиональный, – ответил за нее Антон, услышавший вопрос. – Купите у нее книгу. Или у меня – мою.

Он, словно контрабандист, показывающий запрещенный товар, достал из внутреннего кармана кожаной куртки свой последний сборник.

– Сегодня скидка. Двести рублей.

– А давайте, – решила девушка и открыла сумочку.

– Сейчас она вернется, мы ей еще твою продадим! – зашептал Наде Ларичев. – Где она?

– Да вон на столике лежит, со всеми.

– И что-то не особо покупают. Стесняются, наверное.

– Ну мы тоже картины как бы не особо покупаем.

– А зачем? Нам и так подарили.

Пока поэты выступали, Катерина успела нарисовать каждому по портрету. Несмотря на скорость создания карандашных рисунков, в каждом угадывалось настроение владельца. Они рассматривали и показывали друг другу листы, с которых на них смотрели: улыбающаяся, но немного печальная Надя, таинственный Антон, беззаботный Руслан, невозмутимая Анна, задумчивый Поль, серьезный Паша, веселая Лида.

– Ты хотя бы Катерине подари свою книгу, – подсказала Надя Антону.

– А где она? А, вон, вижу ее прекрасное платье.

– Ты тоже заметил?

Надя с удивлением обнаружила, что кроме хозяйки галереи и выступающих, остальные представительницы прекрасного пола были одеты в какие-то темные штаны и кофты, как будто сегодня утром достали из коробки одежду для дачи или прогулки с собакой и так пришли на открытие выставки. Конечно, это удобно, но Наде показалось странным, что художницы равнодушны к своей внешности. Возможно, они встречаются с прекрасным лишь во время работы? Все же поэтессы, да и поэты чаще внимательны к внешнему виду, чем наоборот. А студенты Лита – их Надя безошибочно выхватывала из толпы, когда шла по Большой Бронной. Все эти странные пальто, шляпы, цветные колготки, немыслимые сочетания цветов и фактур, неуловимый стиль, который она узнавала издалека. Здесь же лишь Катерина выглядела особенно – в изумрудном платье с красными птицами, на шее желтый шарф, алые туфли и колготки цвета фуксии. Даже Буданин сегодня пришел в бордовом свитере, из-под которого выглядывал фиолетовый воротник рубашки. Федор Сергеевич оказался благодарным слушателем – после выступления поэтесс он подарил каждой по веточке хризантемы.

Внимания и комплиментов от художников в тот вечер было немало, что неудивительно. Особенно досталось Надиному темно-синему бархатному платью в крупный серебряный горох. На руке у нее сидел массивный браслет в виде черного скорпиона с красными глазками – она купила его давно, когда они с Лялиным еще даже не целовались, но Надя уже знала, что по знаку зодиака он Скорпион. И сегодня утром она несколько раз надевала его, а потом снимала – сердясь за его отъезд, но в конце концов оставила браслет на руке. Лида пришла в коротком серебряном платье, переливающемся на свету, как голограмма, Аня была в обтягивающем черном наряде с рукавами «летучая мышь», Марина в длинной клетчатой юбке, красной блузке и жилетке с искусственным мехом. У Антона из-под кожаной куртки виднелась футболка с изображением горящего пламени. Надо сказать, этот огонь, словно мотыльков, заинтересовал нескольких молодых художниц, и они подходили к Антону с вопросами, а настоящее ли пламя и можно ли потрогать. Юля смотрела на это равнодушно, но пристально. Даже Поль и Паша, не сговариваясь, пришли в белых свитерах, и Наде показалось, что сегодня они выглядят моложе. Только Руслан в своей серой толстовке сразу же слился с компанией художников. Он почти тут же нашел новых знакомых с которыми обсуждал судьбу Берты Моризо.

– Ты как? – спросила у Марины Надя.

– На меня тут наскочил какой-то старый хрен, похожий на полинявшую копию Пьера Ришара! «Я художник!» – произнес он с придыханием и подбоченился, – начала рассказывать подруга.

– От такого начала добра не жди!

– Вот-вот! Потом долго и нудно говорил на тему фотографии, хотел меня фотографировать. Ага, как же. Голой, бесплатно и в какой-то дыре замкадной. Прогнала. Потом нарисовался другой. Он приносил мне шампанское и мандарины. И этот был самым нормальным, кстати. А вот сейчас ты меня спасла от вон того типа, который не решается подойти, видишь, у лодки стоит? А ты знаешь, откуда тут эта лодка?

– Мне Катерина рассказала. Они долго с мужем ее искали – старую, ненужную. Ехали вдоль берега Волги, высматривали, спрашивали, не хотят ли им продать. И когда уже отчаялись, недалеко от Кимр увидели эту. Тут же сговорились с хозяином, привезли в Москву… О, смотри, твой тип куда-то уходит.

– Наконец-то! Он мне долго и нудно рассказывал что-то о живописи, кажется, теорию. А потом перешел на рассуждения об инопланетянах. Но это, по-моему, не художники, а какие-то странные зрители, пришли поучаствовать в фуршете. А вообще мне все нравится! Надь, я так рада, что ты меня позвала! Так уютно, и картины прекрасные вокруг! Катерина замечательная, по-домашнему всех нас встретила! Пойду с ней выпью.

Надя оглянулась и увидела, что к ней пробирается Лида с двумя бокалами.

– Как здесь здорово! Хочу с тобой выпить. Спасибо тебе за праздник! По-моему, все поэты в восторге, и художникам тоже понравилось, надеюсь, мы их не напугали.

– Ну мы вроде мирно общаемся пока. Как я вела вечер?

– Ты – отлично! Видно было, что волновалась, но так, немного. Ты как будто и сейчас продолжаешь волноваться.

– Чуть-чуть. На самом деле мне и страшно, и радостно. Я часто боюсь чувствовать – мне кажется, если эмоции станут хоть немного сильнее, это меня убьет или я сойду с ума. Из-за этого бывает трудно делать обыкновенные вещи: выходить из дома, разговаривать, проводить вечер…

– Ничего себе, обыкновенная вещь!

– Ну, для некоторых – обыкновенная.

– Надя, замри, дай я тебя сфотографирую! – Лида подняла маленький фотоаппарат.

– Покажи, что получилось! – попросила Надя.

На снимке она то ли падала, то ли летела, за плечом виднелся маленький парусник, стоящий на полке, а в большое окно заглядывала Москва.

– Хороший кадр.

– У тебя платье невероятное!

– Ты знаешь, если бы я в детстве увидела этот серебряный горох, то сразу бы решила – это платье из будущего.

– А вон, смотри – к нам идет наше настоящее! – Лида кивнула головой.

Катерина вынесла в зал поднос с новыми бокалами. Стеклянные фужеры, отражая свет, сияли, словно сказочное чудо. Надя вспомнила, как они с Повелителем впервые пришли сюда, и улыбнулась.

45. Любимый ангел

Надя ждала Лялина возле метро «Третьяковская». Она освободилась пораньше, и они решили сходить в музей Островского – оба были в доме драматурга очень давно. Сегодняшнее небо мрачно плыло над городом, время от времени проливаясь на землю несильным дождем. Через какое-то время Надя увидела сквозь стекло вестибюля человека, которого всегда угадывала, даже когда он был лишь маленькой точкой вдали. Она не могла понять, как ей удается каждый раз, издалека, безошибочно выхватывать силуэт из толпы, когда еще неразличимы ни лицо, ни походка, ни одежда. Лялин выглядел расстроенным.

– Представляешь, потерял свою кепку. Куда дел, непонятно. Уходил из института в ней, приехал – без. А она удобная была…

Наде ужасно захотелось ему помочь, немедленно исправить, вернуть потерянное, найти пропажу, где бы она ни была.

– Может, найдется, вдруг на кафедре оставил? А если не найдется, я тебе новую куплю… – Надя обняла его, прижавшись к темно-синей куртке.

– Спасибо тебе, друг мой.

Он обнял ее в ответ.

– Я еще то ли заболеваю, то ли просто устал. Непонятно.

– Давай тогда не пойдем? Просто в кафе посидим?

– Да нет, раз уж пришли…

– Наверное, в вагоне уронил. Что читал?

– А откуда ты знаешь, что я читал?

– Потому что когда у тебя есть книга, все остальное исчезает.

– Но ты же не исчезаешь!

Надя улыбнулась.

– Потому что я с тобой – навсегда. Хочешь, зайдем домой, возьмешь другую? Сегодня холодно, – она поправила свою зеленую шляпку.

– Да нет, не надо. У тебя отличное пальто. Новое? – Лялин погладил фиолетовый рукав.

– Да нет, не новое. Просто ты его не видел.

– А какие ботинки!

– Нравятся? – Надя подняла правую ногу. – Ты заметил, что у них бархатные шнурки? Это мои любимые весенние ботинки.

– А почему они черные? Весна же время светлого?

– Потому что они – для ранней весны. Когда грачи прилетели. И потом – шнурки же алые!

– А, ну тогда понятно, – засмеялся Лялин.

– А у тебя куртка… Похожа на твою куртку. Которая раньше была.

– А это и есть та куртка. Не такой уж я и модник.

– Мне нравится, как ты одеваешься. И я люблю эту куртку! Помню, как ты в ней идешь по нашему дворику, а я на крыльце…

– А вокруг молодые поэты…

– А ты бы хотел, чтобы вокруг были старые поэты?

– Нет!

– Как там сейчас?

– В Лите? Да вроде все нормально.

– А какие сейчас студенты?

– Не сочти старым брюзгой, но мне кажется, ваше поколение было лучше. Даже не знаю, как это точно сформулировать. Как будто сейчас возможностей больше, а качественный результат хуже. Не знаю, почему так получается. Хотя есть и самородки. Вот, например, Архангельский Витя – очень талантливый мальчик. А ты не хочешь прийти на семинар как современный поэт?

– Я? – удивилась Надя.

– Да, а что. Ты уже состоявшийся писатель. Приходи сама, или с друзьями, поговорите с молодежью.

– А я, значит, уже не молодежь?

– Ты прекрасная юная поэтесса. Но с опытом.

– С каким еще опытом?

– Творческим. У тебя хорошие стихи. Я серьезно. Подумай, о чем бы ты хотела поговорить на семинаре.

– Подумаю.

Они свернули к серому деревянному дому и вошли во двор музея. Рядом с небольшим особнячком в два этажа на клумбах поднимали головы белые и синие первоцветы. Пока они осматривали экспозицию на первом, смотрительница, узнавшая Лялина – так показалось Наде, рассказывала, какие вещи принадлежали Островскому – комод, книги, клавесин. «А печная топка находится на втором этаже… А вот за этим роялем любил играть Шаляпин, когда приходил сюда», – рассказывала женщина, похожая на постаревшую Натали Портман с короткой стрижкой. Надя остановилась возле гравюры с изображением Воскресенской площади.

– Я почему-то не узнаю это место, – прошептала она Лялину.

– Но как же, вот площадь Революции, вот Иверские ворота, там Красная площадь. Теперь узнаешь? – показал он.

– Все равно не очень.

На второй этаж они поднялись по деревянным ступеням, выкрашенным коричневой краской. Наверху экспозиция посвящалась театральным постановкам. «Гроза», «Бесприданница», «Поздняя любовь», «Женитьба Бальзаминова», «Снегурочка»… Здесь Надя нашла еще одну большую гравюру Москвы – панорамный вид сверху.

– Смотри, как пусто, – сказала она, – невысокие домики, над ними – купола церквей. И нет ничего выше…

– Да, сейчас панорама другая, – согласился Лялин, – но вот этот дом сохранился, вон тот. Этот храм, мы в него ходили, помнишь?

К ним подошла их смотрительница, все это время стоявшая неподалеку.

– Скажите, пожалуйста, вы от телевидения или, может быть, из какого-то журнала или газеты пришли?

– Нет, мы сами по себе, – ответил Лялин.

– Да… – разочарованно протянула она и повернулась к Наде. – А ваш спутник очень похож… на одного ведущего… или нет, журналиста… простите, я забыла, – она вопросительно посмотрела на нее.

– Это он и есть, – успокоила ее Надя.

– Да? – обрадовалась та. – Ой, как хорошо! Я согласна со всеми вашими выступлениями! – просияла она, глядя на Лялина. – А знаете, как я вас узнала? Видела ваш портрет у Шилова, когда там работала.

– Я же совсем не похож!

– Похожи, похожи! Рада видеть вас в нашем музее! Если что-нибудь понадобится, или какие-то вопросы – зовите. Меня Ольга Анатольевна зовут.

Когда Лялин и Надя листали альбомы с актерами в образе и декорациями спектаклей тех лет, к ним подошла смотрительница с этого этажа. У нее были длинные светлые волосы, собранные в пучок, в ушах сережки, блестевшие как бриллианты под ярким светом музейных ламп. Она рассказала им про спектакли, возле витрины с вещами показала личную табакерку хозяина дома.

– Для нюхательного табака, – пояснила хранительница музея и сережки сверкнули яркой вспышкой, будто бы подтверждая ее слова.

– При советской власти тоже были разные табаки, – вспомнил Лялин, – трубочный, дорогой – «Золотое руно» и попроще «Капитанский». А был и нюхательный. Мы однажды с мальчишками, когда курить уже пробовали, решили и табак тоже купить и нанюхались так, что долго потом с распухшими носами ходили – будто аллергия или пчелы покусали…

Надя подошла к предмету, название которого никак не могла вспомнить. «Столик? Нет, не столик, – подумала она, – какие-то ручки, наверное, что-то для рукоделия? Или нет? Для чего же эта штука… Верстак!» – вспомнила Надя.

– Смотри, я нашла верстак! – Она подвела к нему Лялина. – Представляешь, не могла вспомнить, как называется.

– Но это же верстак.

– Вот именно! Так странно – есть предметы, которые постепенно перестаешь узнавать. Я не помню, видела ли я его когда-то вживую. Точно – на картинках в детских книгах, но там были простые, из досок, а этот смотри какой – резной, красивый. Больше похож на предмет роскоши, чем на рабочую мебель. Он словно большое породистое животное…

– А сверху – смотри какой деревянный резной нож для страниц. Написано – сделанный Островским…

Когда они вышли из музея, начинало темнеть. Алый, лиловый и розовато-красный закат оттенял по-врубелевски синее небо.

– Давай зайдем? – предложил Лялин, когда они проходили мимо храма Климента Папы Римского.

– Давай. Никогда внутри не была.

Отреставрированный храм мог показаться построенным недавно. Наде, хотя она и понимала, что ремонт зданию необходим, больше нравилось, как он выглядел раньше. Трещины, облетевшая краска, облезлые колонны, почти полностью утратившие белый цвет. Ей казалось, эти несовершенные стены несут в себе лицо времени, одновременно отражавшее вечную жизнь и неизбежную ветхость всего земного.

Пятикупольный красно-белый храм с трапезной и колокольней стоял в Климентовском переулке, между Пятницкой и Большой Ордынкой. Здесь всегда было многолюдно, люди спешили в или из метро, здесь же ходили рекламщики и зазывалы в ближайшие кафе, чья музыка слышалась и на улице. Но стоило зайти за ограду, как все стихало.

– Удивительно, – пробормотала Надя и подняла голову вверх.

Главный купол был золотым, остальные – синими с золочеными звездами.

– Это же барокко?

– Конечно, барокко. Вон, смотри, лепнина, колонны на световом барабане, – ответил Лялин.

– На каком барабане? – переспросила Надя.

– Смотри, сразу под куполом. На котором он будто стоит. И если есть окна, значит – световой.

– А мне еще очень ангелочки нравятся, прекрасные головки с крылышками!

– Внутри тоже есть. Хочешь, выберем твоего любимого ангела?

– А так можно?

– Почему же нет. Пойдем, посмотрим.

Внутри негромко играла музыка, возле икон горели свечи, и казалось, не только их пламя – все вокруг огненно-золотое. Светились лики святых, горели люстры, сиял резной иконостас. Здесь тоже Надя увидела ангелочков, белых и золотых, не только вылепленные лики, но и в полный рост. Но ее заинтересовали изображения на стенах основной части храма. Росписи отличались не только цветом крыльев: белые, нежно-розовые и голубые или переходящие в алый, темно-рубиновый оттенок, но и выражением лиц. Кто-то казался мирно задумавшимся, белокрылый ангелок смотрел вверх, а глаза ангела с правой стороны были прикрыты, будто он дремал, а возможно, внимательно смотрел на землю с небес. Когда Надя проходила мимо ангела с крыльями медово-розового цвета, ей показалось, он смотрит прямо на нее.

Она взяла Лялина за руку:

– Идем! Я нашла!

Они подошли к стене, и Надя указала наверх. Ее ангел выглядел строгим, почти сердитым, он скрестил кончики крыльев, словно два меча, будто бы готовясь отразить нападение. Глаза казались печальными и одновременно в них проступала решимость.

– Я выбираю этого, – сказала Надя.

– Ух ты какой! Защитник.

– Да. Давай побудем здесь еще?

Надя почувствовала согревающую радость, ей нравилось все: звуки музыки, иконы, ангелы, даже золотые шарики на столбиках с цепочками ограждений, окружающих две большие центральные конструкции, уходящие под купол храма. Можно было бы сказать, что это две огромные четырехугольные колонны с росписями и иконами. Надя долго стояла возле иконы «Страшный суд». Никогда раньше она ничего подобного не видела. Это была большая икона с многосюжетной композицией. Надя узнала Бога и Иисуса, еще здесь находился огромный змей с красной головой и черным телом, святые, ангелы, странные животные с крыльями, одно из которых было трехглавым. С крыльями были и черти, летящие в огне. «Надо будет почитать про эту икону», – подумала Надя и, постояв рядом еще немного, двинулась дальше.

На одной из росписей она увидела человека с закрытыми глазами и ангелов с лестницей, идущей в небо.

– А кто это? Он умер? – спросила она Лялина.

– Нет. Это Иаков. Ему снится сон. Если я ничего не путаю, лестница символизирует приход Христа на землю.

– А… – протянула Надя. – Давай еще посмотрим!

Чувствуя радостное волнение, она переходила от одного изображения к другому.

– А не хочешь приложиться к иконе?

– Я, если честно, боюсь.

– Ты можешь не губами прикладываться, а лбом, я всегда так делаю. Пойдем, я тебе покажу.

Они подошли к иконе Климента Папы Римского, стоящей по центру перед алтарем.

– Тут даже есть частица мощей, – сказал Лялин. – Вот, смотри.

Он перекрестился и, наклонившись, дотронулся лбом до стекла.

– Вот как можно? – задумалась Надя. – Тогда я тоже хочу. А говорить что-нибудь нужно?

– Думаю, что хочешь.

Она заглянула в лицо святого. Ей показалось, Климент смотрит на и одновременно сквозь нее, различая не только зал храма за ней, но и весь мир, непостижимые, заоблачные выси, недоступные простому смертному.

«Спасибо за этот день, – прошептала Надя и почувствовала холодное прикосновение стекла. – И за этот храм», – быстро добавила она, поднимая голову.

Когда они вышли, на улице совсем стемнело.

– Как же там здорово! – выдохнула Надя и прижалась к Лялину. – Храм необыкновенный.

– А я смотрю, ты выходить не хочешь, – он посмотрел на нее и улыбнулся. – И лицо у тебя стало счастливое.

– Да, впервые так себя чувствую в церкви! Я там вообще нечасто бываю. И дома никогда не праздновали ничего, только бабушка, помню, на Пасху пекла кулич и красила яйца. Как сейчас вижу коричневые яйца в тарелочке и рассада на окне, оно открыто и занавеска летает. Воздух холодный, но понятно, что весна. И бабушка радостная, а я не понимаю почему.

– Ты почти ничего не рассказываешь о детстве.

– А я почти ничего и не помню.

– Ясно. Хочешь перекусить?

– Только давай дома. Я немного устала. Вино есть у тебя?

– Сейчас купим.

Они шли по улице мимо невысоких особнячков, подсвеченных горящими фонарями. И Наде казалось, этот воздух точно такой, что был у бабушки на Пасху, когда дрожали зеленые ростки саженцев и парила белая занавеска.

46. Загробный фейсбук

В мае Наде захотелось навестить Булгакова, незадолго до его дня рождения. На праздники друзья разъехались кто куда, поэтому на Новодевичье с Надей поехали Лида, Антон, Поль и Аня. Светлая и холодная весна будто бы нехотя проталкивала солнечные лучи сквозь занавесь прозрачных облаков. Недалеко от красно-белых стен некрополя они остановились в деревянной беседке, рядом с новостройками, между детской и спортивной площадками. Поль открыл вино, и алый ручеек разбежался по прозрачным стаканчикам.

– Так, чьи могилы мы еще хотим посетить? – задумалась Лида. – Чехов, Гоголь…

– А Чехов здесь разве? – усомнился Поль.

– А где же еще?

– Ну не знаю. Я думал, он, может быть, на Ваганьковском.

– Да нет, Чехов точно здесь, – не согласился Антон.

– Ой, смотрите – чайка! – Аня махнула рукой в небо. – Это знак от Чехова!

– Вот это да! Летит, – удивилась Надя. – Может, умершие уже знают, что мы пришли? А что, если каждое слово звучит и отзывается в каких-нибудь неведомых формах бытия, связанных с нашим миром, но пока нам не известных? Как думаете?

– Я бы на твоем месте не обольщался, – сказал Антон.

– Почему это?

– А на фига мы классикам?

– А почему нет, – поддержала Надю Лида. – Мы живые молодые литераторы…

– А некоторые симпатичные, – добавил Ларичев. – Ладно, там разберемся.

– А я бы к Заболоцкому подошел, – задумчиво протянул Поль.

– Товарищи, мы все идем к Маяковскому! – заявила Аня.

– Мы все идем к Булгакову! – напомнила Надя.

По железнодорожным путям, идущим параллельно автодороге, проезжали составы, редкие прохожие шли в сторону кладбища и монастыря, весенние птицы, пролетая, оставляли в воздухе пронзительные ноты. В зазеленевшей, но еще невысокой траве редкие одуванчики качали желтыми головами, ветер немного потеплел, облака разошлись, и теплый свет залил улицу. У Нади зазвонил телефон, и она тут же нажала кнопку ответить, чтобы услышать голос, звучащий как музыка, голос, у которого она знала все оттенки и интонации. Иногда ей казалось, только его она различает во всей полифонии этого мира. Она отошла от беседки, чтобы поговорить с Лялиным. Ехать на кладбище он наотрез отказался, но Надю это не огорчило. Когда она вернулась в беседку, вторая бутылка подходила к концу.

– Ну что, пойдем? – предложила она. – А то у нас для Михаила Афанасьевича ничего не останется.

– У меня есть бутылка коньяка, – похвасталась Лида.

– А у меня водки, – подхватил Антон.

– А вы подготовились!

Выйдя из беседки, друзья пошли вдоль дороги. К входу на кладбище вел пешеходный переход. За воротами было многолюдно, недалеко от схемы захоронений стоял серый киоск с надписью «Экскурсии, сувениры». Кроме биографических книг известных личностей, покоящихся здесь, продавались значки с их портретами. Тут же рядом стояла девушка – высокая блондинка с прозрачными глазами, предлагающая экскурсии по кладбищу.

– Так, кто нам нужен? – Надя подошла к схеме. – Булгаков здесь, Гоголь, Чехов…

– Маяковский! Заболоцкий! Багрицкий! Ой, Шаляпин, давайте к нему! Шухов! Хочу к Шухову! – подсказывали ей.

Почти все нужные им места находились на втором участке. Они прошли мимо могилы Юрия Никулина. Актер сидел, задумавшись, на каменном бортике. Рядом, опустив морду на лапы, лежала его собака, ризеншнауцер. Перед ее носом кто-то положил несколько шоколадных конфет в красных обертках.

– Вот второй, – Лида махнула рукой в сторону таблички с обозначением участка. – Идем искать.

Они неспешно бродили вдоль рядов, читая имена. Кресты, могильные камни, фотографии. Скромные надписи без фото или памятники в полный рост за высокой оградой. Все эти различия существовали здесь, в этом мире, а там, под слоем земли, все становилось одинаковым, лишенным привычных человеку знаков отличия.

– И все-таки странная штука смерть, – произнесла Надя, останавливаясь возле низкой старенькой оградки. – Если все закончится здесь, то для чего вообще делать что-то? Чтобы на твоем надгробном камне вывели слово «писатель» или «художник»?

– Между прочим, немало, – отозвался Ларичев.

– Думаешь?

– А что, на наших могилах должны, по-твоему, написать – «начальник цеха» или «пескоструйщица»?

– Да я же не об этом.

– А по-моему, все связано – жизнь, что ты делаешь и что потом напишут на надгробии, – сказала Аня. – Вот мне сейчас все равно, что на моем напишут. А на самом деле – как знать, что после?..

На могилах цвели тюльпаны, в воздухе сплетались запахи вишен, черемух и лип. Каштан расправлял молодые листья, разжимая крупные кулачки почек. Птицы перекликались, перелетая с дерева на дерево. Жизнь словно говорила: «Я здесь и я во всем». А внизу, под деревьями, безмолвно смотрели на этот мир могильные камни, даты и имена.

– Смотрите, сколько китайцев, – заметил Поль.

Через несколько рядов от них вслед за гидом с красным флажком тянулась длинная китайская экскурсия. Возле одной из могил они остановились, окружив ее.

– Давайте тоже посмотрим, когда они уйдут, – предложил Антон. – Наверняка там один из тех, кто нам нужен.

Туристы осматривали могилу Гоголя. Светлый бронзовый крест стоял на сером камне в изголовье каменного саркофага. На нем лежали свежие и увядающие цветы, алые розы, красные гвоздики, белые хризантемы. Поль, наклонившись над массивной чугунной оградой, прочитал надпись в торце саркофага: «Горькимъ словомъ моимъ посмѣюся Iеремiи, Гл. 20, ст. 8.».

– Вот так. Надеюсь, хотя бы здесь ему спокойно.

– Вот да. История с перезахоронением просто ужасна, – согласилась Аня.

– Это про литераторов, которые утащили из могилы кто сюртук, кто кость, а потом начали умирать? Ну-ну, – ухмыльнулся Антон.

– Та самая. Но там же была еще одна история, что пропала голова, то есть череп?

– Да, и потом Булгаков использовал это в «Мастере и Маргарите» про голову Берлиоза, – вспомнила Надя.

– Ну он же считал его своим учителем, – сказал Поль. – И потом, Елена Сергеевна взяла камень с первой могилы Гоголя, «голгофу», который, по легенде, Аксаков привез из Крыма.

– Голгофу, почему так назывался? – спросила Лида.

– Он по форме напоминал место казни Христа. Так вот, камень, когда Гоголя перенесли на Новодевичье, оказался не нужен, и вдова установила его на могиле Булгакова.

– А почему не нужен?

Лида наклонилась над оградой, фотографируя крест.

– Не знаю. Вроде он просто валялся тут где-то, она его и увидела. Потом у Гоголя же еще памятник стоял какое-то время, – ответил Поль. – Бюст, по-моему, к столетию его установили.

– А сейчас почему нет?

– Ну так Гоголь же завещал памятников на его могиле не ставить. Потомки одумались и крест вернули, не так давно, году в восьмом-девятом.

– Так, я запуталась! А сначала Гоголь где лежал?

– В Даниловском монастыре. Там…

– Голова! – перебив их, воскликнула Надя. – Это же тот самый фильм, что снимали в подворье! Когда мы с Повелителем первый раз туда пришли!..

Надя вспомнила, что недавно наткнулась на фильм, где центром сюжета была пропавшая голова классика, разыскиваемая советскими следователями в 1930-х годах. И только сейчас она поняла – именно про этот фильм рассказывала ей и Лялину жительница дома, во двор которого они забрели во время их первого свидания. Там они целовались возле колонн, на дне двора-колодца…

– Чего-чего? С каким Повелителем? – не поняла Лида.

– Что? – повернулась к ней Надя.

– Ты сейчас что-то странное говорила.

О воссоединении Нади и Лялина друзьям было известно, но что она называет его Повелителем, знала только Марина.

– Да? Я вспомнила фильм о пропавшей голове Гоголя. Современный. Средненький, но посмотреть можно.

– Пропавшая голова – вполне в его стиле, – заметил Поль. – Давайте, что ли, выпьем с Николаем Васильевичем…

Они достали стаканчики и открыли бутылку вина.

– Надя! О чем ты опять странно задумалась? – спросил Антон.

– Я вспоминаю его книги, какие-то строчки…

Надя посмотрела на могилу.

– Как странно, что центр всего этого – здесь. Финал, точка, хотя какое может быть окончание у книг Гоголя? Они вечны.

Она протянула пустой стаканчик Полю.

– Идите сюда! – крикнула им Аня, отошедшая от них на несколько метров.

– Ты нашла Булгакова?

– Нет, Чехова.

Могилу Антона Павловича окружала кружевная черная ограда. Рядом с серой плитой стояла небольшая белая часовенка с тремя маленькими крестами на остроконечных главках.

– А вот шампанское мы не взяли… – задумчиво произнесла Надя.

– Я бы тоже хотела так умереть, – поделилась Лида. – Ich sterbe, выпить шампанского, и все.

– Неплохая смерть, – согласился Антон.

– А мне больше нравится, что его привезли в вагоне для устриц. – Поль положил руку на ограду.

– Ну а как тело везти? А там холодильники. Ну, давайте выпьем с Антоном Павловичем хотя бы вина.

– Как думаете, он нас слышит? – спросила Надя.

– Конечно, – ответил Антон.

– Думаешь, там что-то есть?

– Может быть. Если я умру первым, вы тоже ко мне так придете.

– Да ну тебя!

Надя отошла от друзей, прошла немного вперед и сразу увидела могилу Булгакова. Она остановилась возле. Вместо ограды по краю шел низкий бордюр из серого гранита. На земле лежал камень – та самая «голгофа» с могилы Гоголя, к которому крепилась табличка с именами писателя и его жены. Рядом стояли красные и желтые лампадки и лежали цветы.

– Здравствуйте, – негромко произнесла Надя и тут же подумала: «А можно ли здороваться с мертвыми? Им же здоровье вроде бы уже ни к чему. Но как тогда их приветствовать? Говорить добрый день?»

– Ты нашла Булгакова? – К ней незаметно подошел Антон. – Я так и знал, что это будешь ты.

– Почему я?

– Не знаю, – развел руками он.

Здесь они открыли еще одну бутылку.

– Знаете, мне кажется странной, почти невозможной мысль: Булгаков умер. А как же все его произведения, слова, звучащие в голове у каждого, открывшего книгу?

Надя посмотрела на камень с именами.

«Смерти нет», – послышалось ей, и, словно отвечая на ее вопрос, рядом с могилой села крупная серая птица.

– Смотрите, – обрадовалась она, – прилетела птица и обошла вокруг нас! Это знак!

– Какой знак? – спросил Поль.

– Что смерти нет!

– Ага, конечно, – пробурчал Антон.

– Но мы же не знаем, – ответила ему Лида. – А я бы с удовольствием взяла у Михаила Афанасьевича интервью. Представляете, если бы была какая-то связь между тем миром и этим, и в газете был специальный раздел для интервью с упокоившимися.

– Главное, чтобы фото были прижизненными, – засмеялся Антон. – И еще важно было бы не спрашивать о дальнейших творческих планах…

– А что бы ты у него спросила? – сказала Надя.

– Ну я бы спросила, как он жил, работал. Про их писательское сообщество…

– Ага, а у них бы там был местный загробный фейсбук, и туда можно было бы отправлять публикацию… – обрадовалась Аня.

– А что, – задумалась Надя. – Звучит неплохо. Тогда умерший первым делом на том фейсбуке создавал бы мероприятие, что-то вроде: «В пятницу мои похороны». И его друзья, тоже покойные, лайкали и писали: «Ура, наконец-то! В среду идем смотреть на Ванины похороны». И все хорошо.

– Как-то грустно, – заметил Антон.

– Да чего уж веселого, – согласилась Аня. – Мы мерим земным, а чем же еще нам пока мерить?

– А давайте почитаем какие-нибудь цитаты Булгакова? – предложила Лида. – Кто помнит?

– Я, – сразу вспомнила Надя. – «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!»

– Не ожидал от тебя, – заметил Антон. – Булгаков, конечно, велик, но это – нет.

– Ты ничего не понимаешь! И не любишь Булгакова.

– Да, я не люблю Булгакова! И цитат от меня не будет!

– Кто еще помнит? – спросила Лида. – Мне что-то ничего в голову не приходит.

– А возможно, Надя права, – предположила Аня. – И на самом деле – это его лучшая цитата. Давайте оставим сегодня только ее.

Гуляя между могил, они останавливались, чтобы прочитать стихи у надгробий Заболоцкого, Брюсова и Багрицкого, вспоминали об истории галереи рядом с Третьяковыми, о картинах рядом с Серовым, Левитаном, Грабарем и Дейнекой, об архитектуре – с Шуховым, о Москве – с Гиляровским. Возле могилы Шаляпина с большим белым памятником в полный рост Надя нашла в телефоне его песни. «Вдоль по Питерской…» – разлилось по кладбищу, и проходящие мимо, различив слова, начинали улыбаться. Продолжили слушать музыку рядом со Скрябиным и Свиридовым.

Надя отстала от остальных возле памятника Александру Бакулеву, сердечно-сосудистому хирургу. Над плитой возвышались две руки, поднимающие на ладонях красный кристалл сердца. Ее восхищали люди, спорящие со смертью, отвоевывавшие у нее время. Скольким великий хирург продлил их земной срок?

Друзей она догнала возле Маяковского, красно-черного обелиска с бюстом-головой поэта на высоком гранитном пьедестале. Пока по очереди читали его стихи, допили последнее.

– Я сейчас понимаю, – поделилась Надя, – у меня есть острое желание поговорить с этими людьми. Словно у умерших есть какое-то особое сверхзнание о жизни, нам пока недоступное.

– А если им известно лишь то, что никакого знания нет? – предположила Лида.

– Не знаю. В любом случае, все мы там будем. И возможно, когда-нибудь запишем в своем загробном фейсбуке: «Приходили живые. Смеялись. Пили вино. Хотели узнать у нас что-то важное. Ха-ха-ха».

Солнце начинало садиться, когда они подошли к выходу. За кладбищенскими воротами пенилась и переливалась под закатными лучами городская жизнь. Люди, машины, дома, птицы, трава, деревья, каждая часть этого мира жила, не ведая о своем земном сроке.

47. Балерина

Надя сидела на бульваре напротив Рождественского монастыря. Она согрелась на солнце, и когда тень от дерева набегала на нее, отодвигалась в сторону. Надя злилась на Лялина. Сегодня они собирались идти на выставку Поленова, но он позвонил и сказал, что заболел. А когда она хотела к нему приехать, то признался, что вчера злоупотребил на выпускном в Литинституте. Больше всего Надю возмутила попытка ее обмануть. Зачем, почему сразу не рассказать все, как есть? Она представила, что вчера Лялин вернулся не один, а с какой-нибудь мерзкой выпускницей со своего семинара. И хотя эта мысль сперва показалась болезненным бредом, но тут же Надя вспомнила, что мужчины устроены иначе. И к тому же Лялин напился…

На край ее лавочки сел голубь. Серые лапы с белыми когтями схватились за перила, потом птица склонила голову набок и шагнула к ней. У голубей, бродящих рядом по земле, когти были черными. Надя вспомнила, что у Лялина даже зимой кожа темнее, чем у нее, и ногти казались белыми, почти перламутровыми. Особенно на ногах. Однажды Надя заметила, что они отросли слишком сильно, и предложила их подстричь. Потом купила инструменты: ножницы, пилки и щипчики, и теперь Лялин сам просил сделать ему педикюр. Хотя когда она в первый раз принесла в комнату тазик с водой и сказала поставить туда ноги, он сопротивлялся.

– Да мне просто подстричь…

– Педикюр надо делать правильно, а иначе какой смысл! Тебе, кстати, кто-нибудь делал педикюр?

– Никогда. А тазик зачем?

– Сейчас увидишь.

– А может, не надо?

– Бери книгу и ставь ноги в таз!

Надя повернулась к голубю. Кончики крыльев у него тоже были светлыми. Значит, в роду встретилась белоперая птица, оставившая такое наследство.

В монастыре зазвонили. На лавочку напротив села девушка с двумя детьми примерно шести и пяти лет. Она смотрела на птиц, дети лопотали о чем-то своем, голуби косились на сидящих и склевывали что-то с земли и веточек подорожника, пробившегося между плит. «Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…» – услышала Надя детские голоса. «Dix-neuf – девятнадцать», – вспомнила она сцену из фильма «Чистый лист», в котором Депардье и старушка тоже пересчитывали голубей. Надя почувствовала подступающие слезы. Она вспомнила Литинститут. Кому и как могла бы она объяснить монастырь, белые когти, голубей, Депардье, лето, ее красное платье… Вот Надя стоит в зале возле большого зеркала, примеряя новый наряд, и уже тогда думает, понравится ли она Повелителю. А Лялин еще не знает, что он Повелитель, и она не знает, и, встречаясь в коридоре, они здороваются так же, как и другие. Или уже нет?

И сейчас у нее есть это воспоминание, и платье тоже есть. А еще есть другое – когда она осталась одна, и тоже было лето, ночь, бутылка вина и голуби, которых в фильме считала французская старушка. И она задыхалась от слез и нежности и не понимала почему. Как и кому можно объяснить такое?

Только Повелителю.

«А если он и правда там не один?» – подумала Надя и резко встала. Голуби, шумно всплеснув крыльями, взлетели в небо, словно серое облачко, отскочившее от земли…

Лялин открыл дверь не сразу. Надя начала думать, что его нет дома, когда услышала звук открывающегося замка.

– Это ты? – он выглядел растерянным.

– Не рад меня видеть?

– Я подумал, ты обиделась.

– А я и обиделась.

Надя зашла и протянула ему свою маленькую фиолетовую сумочку на цепочке.

– Что ты на меня так смотришь? – тревожно спросил он.

Лялин стоял перед ней босиком в сером плюшевом халате. Она протянула руку и пригладила волосы, вздыбленные после сна.

– Любуюсь.

– Издеваешься?

– Вовсе нет! Я же тебе говорила, что люблю тебя любого. Ты один?

– А с кем я должен быть?

– Когда ты выпиваешь, твой голос становится немолодым.

– Нам время тлеть, а вам цвести…

Уголки губ его опустились, и выражение лица стало напоминать обиженного Пьеро.

– Андрей, что ты несешь!

Надя прошла на кухню, заглянула в ванную и потом заглянула в комнату.

Лялин шел за ней, не выпуская ее сумку из рук.

– Ты уйдешь от меня, я знаю, – пробормотал он.

– А я знаю, что всегда буду с тобой, – повернулась к нему Надя.

– Да?

Он недоверчиво посмотрел ей в лицо.

– Навсегда – это слишком много. Давай ты будешь со мной до маразма?

– До какого еще маразма? Ты сколько вчера выпил? Тебе нельзя пить без меня, ты потом каждый раз несешь невесть что!

– Нет, ты скажи, что обещаешь? – он сильно сжал ее руку.

– Обещаю. Теперь тебе лучше?

– Да.

– Тогда скажи, почему ты меня сегодня не позвал? И еще и наврал, что заболел?

– Я просто не хотел, чтобы ты меня видела в таком виде.

– Откуда вдруг такая застенчивость!

– Ну не сердись. Ты что-то ищешь?

– Если ты мне изменишь, я с тобой не останусь ни одного дня! И положи уже мою сумку, что ты ее носишь по квартире!

– И станешь моим врагом?

– Нет.

Надя остановилась и повернулась к нему.

– Если любовь переливается во вражду – значит, это была не она.

Она села в кресло возле стола.

– Есть у тебя что-нибудь выпить?

– Водка. Что вообще за странные мысли про измену?

– Давай.

После нескольких рюмок Лялин окончательно пришел в себя, на щеках появился румянец, а в глазах зажегся лукавый огонь. Надя любила это лицо. Выпив, Лялин не становился другим человеком, но алкоголь сбрасывал с его плеч мир, который он ежедневно привычно держал, словно один из атлантов, поддерживающих крышу особняка. Когда привычная ноша исчезала, что-то радостное и беспечное появлялось в его словах и улыбке.

Вот и сейчас он стал целовать Надю, почему-то начав со лба и постепенно спускаясь к губам.

– Вот еще! – фыркнула она.

– Почему? – удивился Лялин.

– А вдруг получится ребенок? А мы пьяные. Будет дурочка какая-нибудь.

– Почему получится ребенок? – вконец растерялся он.

– Потому что ты мужчина, а я женщина. Ты маленький, что ли? – рассмеялась она. – Ну ладно, я пошутила.

– А знаешь анекдот?

– Какой?

– Приходит мужик к врачу. «Доктор, помогите, страдаю от онанизма, никак не могу справиться. Жена приходит с работы позже меня, не могу дотерпеть и до ее прихода уже успеваю все сам… А потом мне уже не хочется. Спасите, брак рушится!»

«Ну хорошо, – говорит доктор. – Вам когда в следующий раз до прихода жены захочется, подумайте, что из семени, которое вы просто так сливаете, мог бы родиться гениальный архитектор, талантливая балерина, известный художник… Поняли?»

«Да, все понял, спасибо, доктор».

На следующий день мужчина ждет жену, ходит по комнате, думает про великих людей, которые родятся от него… Через несколько минут заходит в ванную: «Ну и хрен с тобой, гениальный художник!»

– Смешной, – засмеялась Надя. – Хорошо. А давай ты завтра сделаешь мне балерину?

– И что же мы с ней делать будем?

– Выращивать. Что, не хочешь?

– Ну почему… Хочу.

– Правда хочешь? От меня?

– Конечно!

– А почему ты раньше не говорил?

– А ты раньше не спрашивала.

Надя не совсем понимала, серьезно они говорят или нет, но впервые в жизни мысль о ребенке ее не пугала.

– Я вот как думаю, – сказала она, – изначально было задумано, что дети случаются от радости, а не от секса. Людям становится так хорошо, что хочется этим счастьем поделиться, и вот они целуют и обнимают друг друга… Да подожди, послушай! Я бы хотела, чтобы балерина была похожа на тебя. Ты такой красивый. И умный. Ты же это передашь своим детям?

– О, а их у нас будет много? Я даже готов сейчас показать, как буду передавать!

– Вижу! А лучше, наверное, не балерина, а архитектор.

– Почему архитектор?

– Потому что у меня будет мальчик! Такой же прекрасный, как ты. Но если балерина, ладно – я тоже буду ее любить.

Надя села к нему на колени.

– Твои волосы вкусно пахнут. Не пойму только чем. Облаком.

– Да?

– Да. Я сегодня вспоминала, как в тебя влюбилась. Что странно – не могу найти начало. Как будто всегда тебя любила. Словно небо склонилось и поцеловало меня в сердце, и все вокруг стало любовью. И с тех пор я всегда ощущала, что ты рядом со мной. Даже когда мы не виделись.

Лялин обнял ее, прижимая к себе.

– Давай завтра сходим на Поленова и сделаем балерину?

– Что, прямо в Третьяковке?

– Да нет, зачем. После…

Засыпая, Надя положила ладонь Лялину на затылок, спрятав пальцы в волосах. Ей хотелось подольше не засыпать, чтобы еще побыть с ним, но через несколько минут сон победил.

В ту ночь Наде приснилось, будто рядом с ней лежит младенец, похожий на детские фотографии Лялина, и ей так хорошо, как раньше никогда не бывало.

48. Мурашки в голове

Они проспали почти до полудня. Надя встала первая. Она подошла к окну и, открыв его шире, впустила грядущую нежность летнего дня, когда воздух обещает быть теплым, не переливаясь в изнуряющую жару.

– Сонечка, просыпайся! – позвала Лялина Надя.

– Что, на выставку? Я уже не сплю.

Он перевернулся на спину и протянул руку, нащупывая очки.

– Не хочу на выставку. Смотри, какой день! Давай сегодня просто погуляем, а в музей потом? Притворимся туристами, побродим по Москве… Соглашайся!

– Я согласен. Я на все согласен. Особенно, – он надел очки, – если ты не будешь одеваться.

– Мы же так не дойдем до прудов. – Надя села на край кровати. – Меня арестуют за нахождение в общественном месте в каком-то там виде…

– У тебя прекрасный вид!

– Друг мой! В твоем поколении все такие?

– Какие?

– Вот такие! Прекрати, щекотно! Я подругам скажу, а то они выбрали кого-то не того и теперь страдают. Я не пойму, мы идем гулять или делаем балерину?

Лялин чуть ослабил свои объятия, сделав вид, что задумался.

– Конечно, балерину!

Он обнял Надю сильнее.

– Ай, пусти, мы не успеем на пруд.

– Мы все успеем.

Он наклонился к ее лицу, и Надя почувствовала на щеке колкие прикосновения недавно подстриженной бороды…

До Патриарших Надя и Лялин поехали на метро.

– Ах, какие золотые кеды! – сказал он, посмотрев вниз, когда они поднимались на эскалаторе. – Ты вчера меня так напугала, что я даже не заметил.

– А вот так тебе и надо! Не будешь пить с молодыми студентками!

– Да какие студентки, о чем ты! Мы сидели с кафедрой литературы, никто нас не трогал…

– Ну ладно, верю. – Надя погладила его по руке. – А эти кеды мне тоже нравятся. Люблю цветную обувь. И золотой цвет – особенно. У бабушки был золоченый сундучок. Я в детстве попросила, и она подарила его мне. Когда смотрю на него – улыбаюсь. Еще у нее в серванте лежали круглые карамельки медового цвета, по-моему, так и назывались «Золотистые». Хотя точно не помню. А у тебя пиджак красивый, – Надя зажала светлую пуговицу на сером рукаве в мелкую клетку.

– Я знал, что тебе нравится этот пиджак! Он молодежный!

– Молодежный? Почему молодежный?

– Укороченный.

Надя спустилась на несколько ступенек вниз и посмотрела на Лялина сзади.

– Что-то ты последнее время часто тревожишься о какой-то молодости.

– Я? Ничуть.

На улице стояло настоящее летнее тепло. Они прошли мимо Литинститута и свернули в Большой Козихинский переулок. Надя остановилась возле одной из витрин – это был парфюмерный магазин, и за стеклом стояли разноцветные флаконы, усыпанные лепестками роз, то ли искусственными, то ли настоящими.

– А давай тебе духи купим? – предложил Лялин. – В качестве окончательного примирения.

– А мы разве ссорились?

– Нет, но я же обещал вчера выставку, а сам обманул тебя.

– Но они же здесь дорогие!

– Идем, посмотрим.

Они зашли в небольшой магазин. Их радостно поприветствовали две консультантки, рыжая и блондинка. Казалось, они только что выиграли конкурс «Мисс совершенство», поделив между собой первое место. В центре зала стоял круглый стеклянный стол с бутылочками и баночками, стены занимали полочки с флаконами и коробками.

– Я такие даже никогда не видел, – сказал Лялин, взяв в руки черный остроконечный флакон с кисточкой.

– Потому что это нишевая парфюмерия, – подсказала Надя.

– А что значит «нишевая»?

– Думаю, прямое значение – ниша, что-то недоступное, спрятанное. То, что в обычных магазинах не купить. Вон, смотри, какой бархатный флакончик!

Надя потянулась к лазурному пузырьку с золотой крышкой.

– Хотите попробовать аромат? – рядом появилась рыжеволосая девушка.

Она открыла флакон и брызнула на полоску из белой плотной бумаги.

– Erba pura, аромат шлейфовый, роскошный, это истинный итальянец, верхние ноты: апельсин, цитрусы, бергамот, ноты сердца: фрукты, базовые: амбра, белый мускус и ваниль с Мадагаскара.

– Ты слышал – амбра? – обрадовалась Надя. – Давно ты ее не делал. Почему?

– Сделаю.

Надя вдохнула пряный, чуть сладковатый запах. И снова почувствовала, как где-то в голове появляются мурашки – так однажды случилось с Шанелью номер пять, и вот теперь появился еще один запах, которым ей хотелось дышать вместо воздуха.

– Нравится? – спросил Лялин.

– Да, – ответила она. – Я хочу попробовать на руке.

Надя повернулась к девушке и подняла руку запястьем вверх.

– Крышечка к кедам подходит, – улыбнулся Лялин.

– Точно! А давай еще что-нибудь понюхаем! Я хочу вон те, с единорогом на коробке!

Рыжеволосая фея снова брызнула на бумажку, теперь из розового флакона.

– Это легкий фруктовый аромат, бал, праздник, любовь… – она начала рассказывать про духи.

– А есть что-нибудь с апельсином? – перебила ее Надя.

– Конечно. – Девушка взяла пузырек терпкого зеленого цвета. – Здесь солнце, апельсиновый сад, восточные пряности…

– А как называются бумажки, на которые вы брызгаете?

– Это блоттер.

– Блоттер, – повторила Надя, пробуя новое слово на вкус. – А что у вас есть мужское? Только не очень сладкое…

Когда они вышли из магазина, Лялин нес большой фирменный пакет, а Надя букет ароматных блоттеров.

– Вот, понюхай, – она протягивала ему то одну, то другую надушенную бумажку.

Надя выбрала самый первый лазурный бархатный флакон.

– Не понимаю, зачем такую бутылочку упаковывать в коробку размером с два пакета молока? – пожал плечами Лялин.

– Ты что! Там же амбра! И что-то там с Мадагаскара.

– А, ну тогда понятно!

– Веди меня к пруду!

Надя широко улыбалась, ей хотелось прыгать, петь, смеяться и обнимать Лялина.

Возле пруда одна из золотых ручек развязалась и выпала, и Надя взяла пакет, пока он вдевал и завязывал золотой шнурок.

– Я так никогда не завяжу, перестань кусать мои пальцы! – рассмеялся Лялин.

– Я не кусаю, я целую! Все, не буду.

Они шли вдоль воды, и солнце мягко обнимало их, деревья, улицы, как будто решило подарить весь свой свет. Под его лучами светились Надины золотые кеды, блестели ручки пакета с лазурным бархатным флаконом внутри, сияли блики Патриаршего пруда, словно кто-то рассыпал на его глади золотые монеты, медленно уходящие под воду.

– Ну что, куда пойдем? – спросил Лялин. – Не хочешь где-нибудь посидеть?

– Можно. Только давай еще погуляем. А пойдем по бульварам? И по дороге что-нибудь выберем.

На Тверском, недалеко от Есенина, Надя остановилась возле клумбы с геранью.

– Ты любишь герань? Я люблю. У бабушки на окне росла. Правда, у нее была белая. А красная – помнишь, мы в Париже видели, там много на балконах и окнах… Слушай! Давай украдем герань!

– Да я куплю тебе, ты какую хочешь?

– Нет! Я хочу эту! С бульвара. Посмотри, полиции нет?

Лялин посмотрел по сторонам и встал так, чтобы заслонить Надю.

– Кажется, у меня был пакет, – он открыл сумку.

В это время Надя аккуратно вынула кустик вместе с комом земли.

– Надо платок намочить, обмотать корни, – подсказал Лялин и достал из кармана синий клетчатый платок.

– А тебе платок не жалко?

Надя достала из сумочки маленькую бутылку с водой.

– Мне для тебя ничего не жалко.

– Ладно, я потом постираю. Вот, лей.

Они обернули корни мокрым платком и положили цветок в пакет.

– Может, тогда не пойдем гулять, поедим и поедем? – задумалась Надя.

– А я говорил!

– Ну я же не знала, что мы найдем герань.

– И украдем герань. Давай тогда вернемся в переулки, там на углу я видел какой-то морской ресторанчик.

Когда они сели на мягкий диван возле окна, Надя поняла, что устала.

– Выбери что-нибудь для меня, – попросила она.

– Есть крабовая колбаса с манго. Ты же любишь крабов?

– Годится! А овощи какие-нибудь есть?

– Картошка, цветная капуста с сыром, запеченное ассорти… – прочитал Лялин.

– Давай капусту. А ты что будешь?

– А я съем обыкновенного палтуса.

– Тоже хорошо. Ой, смотри, какие здесь вилки! – оживилась Надя, заметив, что ручки у приборов золотого цвета, да еще и закручиваются на манер улитки. – А давай…

– Нет. Вилку мы красть не будем.

– Ну и ладно. – Надя нарисовала на запотевшем бокале сердечко, сквозь которое заблестело вино, яркое и прозрачное.

– Может, попросим для герани вазу? – предложил Лялин.

– Лучше горшок и землю. И лопатку!

Они засмеялись, и Надя подумала – как бы сделать так, чтобы этот день замер, остановился, или хотя бы остался в памяти целиком, до последней детали. Их утро, солнечный свет, запах духов, цвет вина, красные лепестки и синий клетчатый платок, которым они укрывали корни.

– Поселим герань пока у тебя, ты не против?

– Конечно, нет. Только купим по дороге горшок, я знаю один магазин недалеко.

Перед сном они долго лежали рядом. Надя особенно любила это безмятежное молчание, переходящее в сон. Их блаженное беспамятство. Она не знала, о чем думает Повелитель, и не была уверена, думает ли она сама о чем-нибудь, но эта блаженная близость, чувствовать любимого человека рядом – что могло быть лучше…

– Мне кажется, я лежу на пуховом облаке, – наконец произнесла она.

– А я на шерстяном. – Лялин положил ладонь ей ниже живота.

– А не колется?

– Приятно покалывает.

– А у тебя борода колется, когда только подстрижена.

– Сильно?

– Приятно.

– А я тебе вот что хотел сказать. Ты меня слушаешь?

– Да.

– Я хочу написать новую книгу. Биографию Анненского. Чтобы сразу складывалась картина: его жизнь, произведения, что происходило в стране в это время…

Надя смотрела, как менялось лицо Лялина во время его рассказа: сомнение, уверенность, а сейчас он говорит о главном и сам пока еще не чувствует, насколько это прекрасно. Она даже стала медленнее дышать, вслушиваясь в его слова, счастливая тем, что он впустил ее в свою мастерскую. И когда работа выйдет, Надя будет самой счастливой поклонницей – ведь она знала, как книга начиналась. Как будто временные пласты остановились, чтобы навсегда оставить этот миг не только в ее, но и во вселенской памяти: писатель рассказывает женщине о своей новой книге. И они словно две песчинки, застывшие в этом времени, и потом, когда их не будет, останутся книги, и вот это: их глаза и лица, когда Надя смотрела, как рождается чудо, до конца не веря, что именно она свидетель происходящего. Слезы подступили к глазам, но Надя не отвернулась, она хотела запомнить его лицо: немного бледное, взволнованное, бесконечно живое…

49. На колокольне

День рождения Ларичева отмечали во дворе его дома, за широким деревянным столом. Когда Надя подошла, вся компания уже собралась. Она давно не видела друзей, в последнее время Надя все вечера после работы, да и выходные проводила с Лялиным, и ей казалось, кроме него больше никто не нужен. Но сегодня она поняла, что соскучилась.

– Надя, садись!

Марина подвинулась, освобождая для нее место.

– Сейчас, только расцелую именинника!

Пьяный Ларичев был веселым. Поль наливал водку Руслану и Насте, Аня резала помидоры, Дон откручивал штопором винную пробку, Лида рассказывала Паше, как она съездила на поэтический фестиваль. Вскоре подошел Миша и, заметив возле ближайшего дома груду выброшенной мебели, выбрал из нее табуретку и сел рядом.

– А где Юля? – спросила Надя у Антона.

– Пошла за краковской колбасой.

Под столом и рядом ходили голуби, выклянчивая крошки. На спортивной площадке неподалеку дети играли в мяч. Мимо прошла высокая блондинка в сером спортивном костюме с капюшоном, с недоумением оглядев сидящих за столом.

– Ларичев, где тут у тебя кустики, чтобы пописать? – спросила Настя.

– У меня дома, – ответил Антон. – Тебе прям сейчас надо?

– Я знаю, как писать везде! – сказала Марина. – Меня Лаврин научил. Нужно говорить, что беременна, и тогда можно делать это где угодно. А что, я иногда пользуюсь!

– И кому ты говоришь, что беременна, окружающим? – засмеялся Антон.

– Вселенной!

Когда засобирался дождь, они переместились к Ларичеву домой. Во дворе Антон показал собственноручно изготовленную табличку: «В жопу себе окурки запихивайте». Он всерьез занялся благоустройством двора, Поль даже подарил ему цветочный газон. Марина принесла солонку в виде черепа, внутрь положила деньги.

– А там нет запрещенных веществ? – с надеждой заглянул в череп Антон.

– Только разрешенные.

– Ничего, деньги – это прекрасно!

– Значит, моя шляпа тебе не понравилась, она же не деньги? – возмутилась Юля.

– Твоя шляпа гениальна! Буду носить ее каждый день.

Ларичев жил на третьем этаже. Почти всю его комнату занимала большая кровать, остальное пространство поделили небольшой шкаф, письменный стол и горы книг.

– А почему у тебя здесь Антон Павлович? – спросил Дон.

Возле зеркала рядом с кроватью стоял фотомакет Чехова в шляпе в полный рост.

– Я его украл из Чеховки для Жанны, – признался Ларичев. – И не надо на меня так смотреть, это еще до тебя было!

Он повернулся к Юле.

– А почему он тогда у тебя стоит?

– Да она так и не забрала. А я чуть не умер, когда добывал! Он там стоял на входе, вот я просто взял и понес мимо охранника, в ужасе обливаясь по́том. А потом бегом бежал до метро, не оглядываясь. А в метро люди со мной и Чеховым фотографировались, спрашивали, что за акция.

Надя сидела на краю кровати со стаканом вина. Если бы она могла, то каждого из своих друзей сделала бы счастливым. Она иногда думала, если дать все, что нужно для счастья, что бы это могло быть: любовь, слава, деньги? Надя чувствовала себя счастливой, когда они с Лялиным вместе ужинали жареной картошкой…

Ларичев рассказывал свою хрестоматийную историю, как однажды проснулся от того, что ему в лицо милиционер светил фонариком, стоя на пожарной лестнице за окном. В это время Марина увидела на той самой пожарной лестнице за окном полицейского.

– Смотрите, полиция! Живой, настоящий, с бляшкой! Вон, лезет.

Она замахала руками в сторону окна. Ларичев подошел к окну и сложил пальцы, делая вид, что целится, как из пистолета.

– Не позорься, – сказал ему полицейский и полез выше.

Больше празднованию никто не мешал.

Когда они вышли на улицу, начинались сумерки. Дон и Поль пошли в магазин, а Надя позвонила Лялину, сегодня она захотела поехать к нему. Они сидели на лавочке, вспоминая семинары в Литинституте. Надя смотрела на друзей, думая, что единственная подлинная ценность жизни – это близость, тепло любви, которое каждый момент может исчезнуть. И единственное, что люди могут – это быть рядом как можно чаще, когда исчезает граница между сердцем и сердцем.

Как они разъезжались, Надя не очень запомнила. В голове отложилось лишь то, как Паша диктовал ее адрес таксисту, а она говорила, что это неправильно, а ей нужно ехать в Замоскворечье. Тем не менее утром она обнаружила себя в доме Лялина. Пробравшись на кухню и выпив немного вина, Надя пришла в себя и, почувствовав прилив сил, решила приготовить на завтрак что-нибудь вкусное.

Лялин проснулся и услышал, что в квартире пахнет блинами. Он пошел на кухню и замер в дверях: Надя стояла у плиты голая. Она перевернула блин и повернулась к нему.

– Тебе тоже кажется это глупым?

– Что, блины?

– Нет, что я без одежды. Как в каком-нибудь дурацком романе. Футболку искать лень, а рубашку жалко.

Она сняла со сковородки блин и налила новое тесто.

– Понятно. У тебя голова не болит?

– Уже нет. Я нашла твое вино.

– Я так и подумал. Ты мне вчера долго рассказывала, как вы здорово посидели.

– Да? И что же, ты ревнуешь? – засмеялась она.

– Еще как! – Лялин положил руку ниже поясницы.

– Так, руками не трогать! – Надя отодвинулась. – У меня сложный кулинарный процесс. Скажи лучше, у нас есть колбасьон?

– Колбасьона нет. – Лялин послушно сел за стол. – Есть сыр.

– Да, его я тоже нашла. Ну ладно. А знаешь, куда мы могли бы сходить?

– В музей?

– В музей – да. Но может, сегодня попробуем на колокольню? Ты хочешь подняться на колокольню?

Надя рассказала про экскурсию в Кадаши, во время которой можно подняться на колокольню.

– Там для индивидуальных посетителей тоже есть, чтобы с группой не ходить.

– А позвони им, – согласился Лялин. – вдруг сегодня есть время.

Время для них действительно было. По телефону гид сказал, что сейчас начинается групповая экскурсия, а через три часа он сможет взять их.

– Ура! – обрадовалась Надя. – Мы идем на колокольню!

– Как ты только это все находишь?

– Ну ты же здесь живешь! Как можно все вокруг не обследовать?

– Да я вот только с тобой и начал. А так все мимо ходил. Хотя в юности тоже много гулял по Москве, да и когда маскаронов фотографировал. А потом как-то перестал…

Надя с Лялиным медленно шли по Кадашевскому переулку, ожидая начала экскурсии. Сегодняшний день оказался жарче, чем вчерашний.

– Гляди, толстый желудь, – наклонилась к асфальту Надя, подбирая прошлогодний плод. – Откуда он тут взялся, на асфальте?

– Это орех, – сказал Лялин, рассматривая находку.

– Точно орех? – засомневалась Надя. – А похож на толстый желудь. Откуда он все-таки взялся?..

Она повернулась к высокой решетке забора небольшого особнячка, на крыльцо которого вышел покурить охранник. Что внутри – неизвестно, вывески не было. Надя и Лялин посмотрели наверх, но над ними висели неподвижные ветки клена и липы.

– Откуда взяться ореху или желудю, не понятно. Да еще и прошлогоднему. Вряд ли он висел на дереве.

– Дождем, наверное, вынесло. Вот только откуда?

– А вон, смотри, дерево дальнее с острыми листочками. – Надя махнула рукой в сторону.

– Да это дуб! – рассмотрел дерево Лялин. – Только не обычный, а дальневосточный, может быть. Возьми желудь, потом посадим. Вдруг вырастет?

Они пошли дальше по переулку и свернули к воротам, ведущим на территорию храма. Светлые квадраты плиток были усыпаны нежной зеленью крылатых лопастей, падающих кленовых семян.

– А вы делали носики?

Лялин поднял со скамейки одно из крылышек.

– Нужно было послюнить и прислонить.

Он лизнул семена и, согнув, посадил на нос.

– Вот, теперь не свалится!

Он покрутил головой.

– Я тоже хочу! – обрадовалась Надя. – Только ты сам мне прислони.

Она протянула ему зеленое семечко.

– Моим слюням ты больше доверяешь?

Лялин прижал мокрые лопасти к Надиному носу.

– И правда, не падает! – рассмеялась она. – Давай сделаем селфи!

Во дворе росли яблони и рябины, окруженные цветочными клумбами. Было заметно, что за растениями хорошо ухаживают. «Храм Воскресения Христова в Кадашах» – прочитала Надя табличку на стене оранжево-белой церкви с золотыми куполами.

– А вот куда мы сейчас поднимемся! – она махнула рукой в сторону шатровой колокольни. – Как здорово, что ты тоже хочешь!

– Я хочу. Я с тобой все хочу, – Лялин поднял голову вверх. – Интересно, сколько там ступенек…

Надя позвонила гиду, и через несколько минут к ним вышел молодой человек похожий на гимназиста начала прошлого века, и даже современные брюки с рубашкой не могли исправить это впечатление. Его звали Николай. Худой, невысокий, из-под густой челки живые внимательные глаза. Надя с интересом рассматривала их нового знакомого, пытаясь определить, сколько ему лет. Экскурсию Николай начал со слов: «Первое упоминание храма относится к одна тысяча четыреста девяносто третьему году…», и Надя уже приготовилась к тому, что перед тем, как подняться наверх, придется прослушать энциклопедические сведения об этом храме. Но когда Николай заговорил о вариантах происхождения наименования «Кадаши», она перестала рассматривать клумбу и прислушалась к словам. Версий оказалось четыре: здесь жили бондари, изготавливавшие кади – бочки; от древнетюркского слова «кадаш», означающего товарищ, свободный человек, ведь слобода – это поселение вольных людей; от татарских судей «кади», живущих неподалеку; и вариант, которого придерживался Николай: здесь жили ткачи, производящие ткани для государева двора и занимавшиеся катанием полотна. Так Каташи превратились в Кадаши. Потом он рассказал о смешении архитектурных стилей, о неудачной реставрации, после которой храм затопило и появилась черная плесень там, где ее отродясь не было. О том, что раньше цвет стен был красным и виднелся кирпич, а несколько лет назад перекрасили в оранжевый.

– А почему так сделали реставрацию? – спросила Надя гида-гимназиста.

– У меня дипломная работа была по теме «Рубль за квадратный метр – цена аренды объектов культурного наследия при условии их реставрации», знаете такую программу? – ответил Николай. – Я тогда молодой был, наивный, думал – это благо. А оказалось, для полноценной реставрации нужны огромные деньги, и даже такая стоимость аренды их никогда не отобьет. И в итоге реставрацию делают плохо, для галочки, а страдают исторические ценности.

– Вы архитектор? – догадалась Надя.

– Я экономист-строитель, – ответил Николай. – Но давайте не будем о грустном, пройдем в храм.

Внутри он показал им двери, ведущие в центральную часть, на узорах которых нет ни одного повторяющего цветка. Но перед тем как зайти, Николай открыл неприметную дверцу в стене – заглянув в которую, Надя и Лялин увидели широкий балкон. Николай рассказал про резные колонны и версию, что на них изображен языческий бог леса.

– А можно выйти? – попросила Надя.

– Ну вообще нежелательно.

– А мы осторожно! – заверила она. – Только чуть-чуть посмотрим.

И, потянув Лялина за рукав, она шагнула на балкон. Надя смотрела на дома и крыши, людей внизу, на воздух, дрожащий и переливающийся, рассыпающийся чем-то прозрачным и звонким.

– Я забыла, как правильно называется этот балкон, – говорила она, заглядывая вниз, – как же здесь здорово! А Николай такой милый! Смотри, он на нас смотрит? Нет? Поцелуемся!

– Ай! – возмутилась она, почувствовав, как Лялин ловко ухватил ее за попу. – Ты в божьем храме!

– А кто хотел целоваться?

– Ну ты сравнил! Пойдем обратно.

Когда они вернулись, Николай рассказал о росписях, чугунном поле, иконах. Долго говорил об иконе святых Новомучеников и Исповедников Российских как о собирательном образе подвига, совершенного Русской церковью в двадцатом веке.

Надя внимательно рассмотрела сцену, где солдаты, похожие на красноармейцев, сбрасывали в шахту великую княгиню Елизавету Федоровну – основательницу Марфо-Мариинской обители – и ее келейницу Варвару вместе с великим князем Сергеем Михайловичем, князем Владимиром Палеем, еще тремя князьями и слугами.

– Буденовки на тех, кто сбрасывает, – заметила она. – А погон нет. Кто же они? Кто эти солдаты? На каждой картине они кого-то мучают и убивают. Зачем, почему, для чего это все произошло? Почему люди так легко отказались от Бога? Им было очень плохо, или хотелось, чтобы стало хорошо? А разве можно так писать икону?

– Написано по канону, – ответил Николай.

– Они в богатырках, – сказал Лялин. – Это потом их стали называть буденовками, а изначально были богатырки. Их придумал Васнецов для победного марша русских солдат в Берлине в семнадцатом году, и солдаты должны были походить на русских богатырей.

– Васнецов? – переспросил Николай. – Этого я не знал.

– Виктор, конечно, – добавил Лялин.

Дальше Николай подвел их к иконе преподобного Иова, игумена Почаевского, Почаевской иконе Божией Матери. Рассказал, что она замироточила во время службы в день смерти царской семьи.

– А я никогда не видела, чтобы икона мироточила, – вспомнила Надя.

– Да? – оживился Николай. – А вот сейчас мироточит Троеручица в Храме Успения Пресвятой Богородицы, на Гончарной. Сходите!

– Сходим?

Она повернулась к Лялину.

– Сходим, – ответил он.

– Пойдемте, я покажу вам образ святого царя-мученика Николая Второго, – продолжил Николай, подводя их к одному из окон храма. – Этот образ написан на кирпиче, который отец Александр привез из разрушенного дома Ипатьева в Екатеринбурге, где царская семья была расстреляна. Отец Александр очень чтит эту святыню…

Когда они вернулись обратно через цветочные двери, Николай подошел к еще одной маленькой дверце в стене и открыл замок. Они поднялись по узкой белой лестнице с высокими ступенями, миновав небольшую светлую комнатку, и вышли, точнее, выбрались на колокольню через низкий проем. Надя и Лялин сразу почувствовали солнечный ветер – не такой, как внизу. Москва окружила их со всех сторон. Вон белая свеча колокольни Ивана Великого, краснобашенный Кремль, там – высотка на Котельнической, а почти рядом красно-белые купола храма Климента. Зеленые шапки деревьев, покатые крыши домов, серые заводские трубы. Надя прищуривалась от яркого солнца, рассматривая город.

Николай рассказывал о линейном строительстве колоколен, об очередности звона и о звоне на четыре стороны света. И что их колокольня звонила второй – после Ивана Великого. О гениальном звонаре Константине Сараджеве, который мог исполнить на колоколах больше ста классических симфоний. Сын дирижера Сараджева и дочери Нила Филатова, основавшего русскую педиатрическую школу – это его имя сейчас носит Филатовская больница. Об этом уникальном виртуозе Анастасия Цветаева написала «Сказ о звонаре московском». Надя слушала гида и думала о затейливых узорах судьбы, соединяющей жизни великих людей. Случайны ли эти связи? И кто из них останется, сумеет пройти сквозь века, а кто станет одним из публикующих воспоминания о великих? Лялин взял ее за руку, и она прижалась к нему, спрятавшись от ветра.

Во время спуска, когда они снова проходили мимо маленькой комнатки, Николай рассказал, что это комната звонаря и здесь в тридцатые годы был задушен подушкой протоиерей Димитрий Карнеев. Убийц так и не нашли.

– Ужас какой! – громко сказала Надя.

Она спускалась второй – впереди шел Лялин, замыкающим – Николай. Лестница была узкой, они разговаривали, но не видели друг друга, перед собой Надя различала крутые изгибы белой стены и деревянные перильца, за которые крепко держалась, спускаясь с одной ступени на другую.

– Как бы нас ни закрыли в храме, уже поздно, – услышала она голос Николая.

Но дверь оказалась открыта.

– А в нижний храм войти можно? – спросил Лялин.

Николай ненадолго исчез за черной дверью, потом вернулся и позвал их. В нижнем храме шла работа, женщины, стоящие на лесах, реставрировали иконы. Здесь же находился вход в детскую школу. Надя и Лялин прошли по кругу и вернулись на улицу.

Перед тем как идти в музей и усыпальницу, они сели на лавочку. Здесь Николай рассказал им про колокол, который не хочет возвращать церкви Большой театр, про новое здание, выделенное министром культуры для реставрационных мастерских после того, как он сам посетил храм, про «битву за Кадаши» в 2004 году, когда реставраторы не хотели покидать это здание, а тогдашний министр культуры Швыдкой заявил, что «священник захватил храм». И все же храм передали приходу, а реставрационному центру Грабаря выделили новые помещения. Узнав об этом, главный реставратор якобы от злости ударил кулаком по иконе, она упала и раскололась.

– Не берусь утверждать, но, возможно, пожар в выделенных помещениях неслучаен, – заключил Николай.

– Это пожар, когда торфяники горели? – уточнил Лялин.

– Да. Жара стояла страшная…

В усыпальнице оказалось тихо и прохладно. Вдоль стен стояли длинные деревянные ящики со стеклянными крышками, в них раздельно лежали черепа и кости.

– Это останки москвичей, а также монахов, переданные для перезахоронения храму Воскресения Христова в Кадашах из разных храмов, – пояснил Николай.

– А вот, – он показал на белый саркофаг, – уникальная находка, в нем был отдельный женский скелет. Правда, археологи зачем-то перемешали ее кости с остальными, – Николай кивнул в сторону ящиков со стеклянными крышками.

– А как же они незахороненные тут лежат? – спросил Лялин.

– А все просто, – ответил Николай. – Усыпальница находится ниже уровня земли, следовательно, считается захоронением.

Последней частью экскурсии стал музей. В первой комнате находились археологические находки, а также предметы крестьянского быта. Николай показал древнюю книгу, принадлежащую храму, крест, подаренный жителем Замоскворечья – в советское время местные подбирали какие-то предметы и потом, когда храм снова открылся, многие возвращали сохраненное. Изразцы, иконы, кресты из коллекции архитектора Барановского. Возле изразцов Николай рассказал, что отец настоятеля, Александр Борисович Салтыков, восстанавливал Гжельский промысел.

Надя подошла к столу, где стояли крынки, горшки, самовар, ткацкий станок – вещи того времени.

– А это кадка! – обрадовалась она, указав на что-то округлое, накрытое льняным полотенцем.

– Нет, не кадка, – ответил ей Лялин.

Оказалось, под полотенцем стоял жернов.

– Жернов? – переспросила Надя, уставившись на каменный кругляш размером с два хороших ноутбука.

– Вот так муку ты бы помолола и испекла… испекла… колобок! – нашел Лялин нужное слово.

– Или блины, – засмеялась Надя.

Николай подошел к следующей полке и снял бубенцы для лошадиной упряжки.

– А вы можете дать послушать, пожалуйста! – попросила Надя.

Николай встряхнул рукой, и старинные бубенцы нежно зазвенели.

– Как в кино! – обрадовалась Надя. – То есть в кино как здесь. Она пошла дальше, заметив какой-то странный предмет – коробку, похожую на хлебницу, с лопастями внутри.

– Это маслобойка, – объяснил Лялин. – Вот колобок ты испекла, теперь можно масло сбивать, – и они с Николаем снова засмеялись.

– Масло сбивать, вот еще! А ты что будешь делать?

– Я буду есть твой колобок с маслом…

Надя пожала плечами и пошла дальше. На отдельной стене, под картиной «Изгнание священника из дома» стоял стенд с вещами, «попавшими в храм с божьей помощью». В нем лежало «Наставление для прихожан» – лист бумаги, который дворник когда-то не выбросил, а теперь отнес действующему настоятелю. Серебряный поднос, вывезенный из Америки без документов, не обративший на себя внимания таможенных служб. Николай говорил спокойно, но вдохновенно, словно совсем не устал за три часа, проведенные с ними.

Уже на выходе он рассказал о портрете над дверью, Николая Григорьева – мясного короля, владельца колбасной фабрики на территории Кадашей. Крестьянин по происхождению, создавший производство и поставлявший продукцию к царскому двору после революции окончил жизнь в нищете и забвении.

И уже когда экскурсия закончилась и они попрощались с Николаем, он догнал Надю и Лялина со словами: «Давайте я вам надгробие покажу!», и подвел их к большому белому надгробию для супружеской пары.

– Ценная находка! – произнес он.

Надя, глядя на белую плиту, подумала, что любовь – это не только желание жить вместе, но и лечь в одну могилу. Когда мертвый человек остается родным.

Перед выходом за ворота она оглянулась: яблони качали своими ветками, на крыше ворковали белые голуби, тюльпаны наклонялись в сторону солнца. Храм с колокольней смотрел в небо всеми своими крестами, словно именно он держал весь этот свет, земной и небесный. Солнце качалось на теплых оранжевых стенах, ветер нежно дул в лицо.

Будто бы подслушав ее мысли, Лялин процитировал:

– «Великолепными верхами восходят храмы к небесам».

– Ты же никогда меня не оставишь? – Надя повернулась и посмотрела ему в лицо.

– Никогда, – ответил он. – А почему ты вдруг спрашиваешь?

– Не знаю. Иногда рядом с тобой я знаю все и одновременно не знаю ничего.

– Это что-то из философии, – напомнил он.

– Все бы тебе шутить.

– Да уж какие шутки. Ты иногда так на меня смотришь… А давай съедим какой-нибудь колобок?

– Ну вот, опять. Как литературовед может быть таким несерьезным? – Засмеялась Надя и взяла его за руку.

Они шли по солнечному переулку, и их тени под заходящим солнцем неправдоподобно длинно вытягивались на асфальте перед ними.

50. И снова Герцен

В следующую пятницу Надя с Мариной встречались возле Литинститута.

– Сто лет там не была, соскучилась, – призналась Надя.

– Да ты вообще к Повелителю можешь ходить хоть на каждый семинар, – ответила подруга. – Я тебе даже завидую…

– А он меня, между прочим, звал – как современного поэта. Я и наших приглашу всех. В следующем году пойдем, пощупаем первокурсников, кого они там набрали! Читала стихи абитуриентов, а там мальчик семнадцати лет пишет: «От жизни я давно устал…» Когда успел-то?

– Ну мы тоже в юности фигню всякую писали.

– Скажешь тоже, в юности. А сейчас что – старость?

– Сейчас молодость. И да, давай сходим в Лит, тоже по нему скучаю.

Они свернули во двор, сказав охраннику, что идут в книжную лавку.

– Пойдем к Герцену?

Надя остановилась, всматриваясь в их садик. Особенное небо, висевшее над Литинститутом во время ее учебы, по-прежнему было здесь. Она вспомнила себя, звонкую и счастливую, спешащую через двор в читальный зал или столовую…

Герцен все так же смотрел вдаль, бережно прижимая к груди гранки «Колокола».

– Почему здесь так хорошо?

Надя погладила гранитный пьедестал.

– Мне иногда казалось, настоящий мир – здесь, а там, за нашей оградой, придуманная, на самом деле не существующая жизнь. Я как будто чувствовать в этом дворике начинала иначе. Вот и сейчас.

– А страдания наши помнишь? – подхватила Марина. – Как мы плакали и бегали по бульварам? И все-таки это было счастливое время. Может быть, самое счастливое.

– Мне наших не хватает, – ответила Надя. – Ася, Вадим, Леша – где они сейчас? Вроде и переписываемся, а все равно – когда видишься почти каждый день, кажется, так будет всегда. И наше время – бесконечно. А на самом деле каждый день был последним…

– Слушай, мы сейчас опять заплачем и пойдем на бульвар, – перебила ее Марина.

– На бульвар мы, конечно, пойдем! Но сначала – в Лит!

Они прошли по садику мимо клумб с ярко-желтыми цветами на длинных стеблях, белых ромашек вперемешку с синими колокольчиками и подошли к главному входу.

– А вдруг закрыто? – Надя потянула тяжелую деревянную дверь за ручку. – Смотри, скрипит, как раньше! – рассмеялась она.

– Мне нравится, когда здесь тихо, – сказала Марина, когда они поднимались по лестнице на второй этаж. – Лишь бы охранник не пришел.

– Скажем ему, что пошли попудрить носик. Ему жалко, что ли?

– Думаю, нет.

– Ну вот. О, доска объявлений! – обрадовалась Надя. – Ну-ка, что там у них? Ты смотри, ничего интересного. Расписание, и все.

– А что ты хочешь, год закончился уже.

– Точно.

Окно в конце коридора ярко подсвечивало солнце, лучи рисовали длинные теплые полосы на стенах, задевая висевшие портреты классиков. Надя остановилась, залюбовавшись этим сиянием.

– Ты чего? – спросила Марина.

– Здесь… – Надя вытянула руку и потрогала пустой воздух перед собой. – Здесь мы однажды встретились. И тогда я впервые поняла, что мне – не кажется. И что я ему – тоже нравлюсь.

Надя вспомнила, как однажды осталась после семинара, чтобы обсудить с Лялиным стихи в ее дипломе. Как она смотрела на его подбородок, где борода по центру чуть расходилась в стороны, словно примятые стебли пшеницы. Как ей хотелось целовать его лицо, шею, руки… Они сидели друг напротив друга, и Лялин ласково дотрагивался ботинком до Надиных сапожек, верно почувствовав ее желание. Она вспомнила внимательные глаза цвета талого льда, этот рай, возникающий рядом с ним, когда хотелось, чтобы время длилось вечно. Как она смотрела на уменьшающуюся стопку листов, надеясь, что замечаний от мастера будет много. А до этого на семинаре она счастливо улыбалась, зная то, что было неведомо сидящим рядом с ней: под синей жилеткой мастера – подтяжки в мелкий горошек, которые она несколько часов назад помогала пристегивать к коричневым брюкам. А потом они шли мимо холодных домов, поднимаясь к метро. Вот они целуются и расстаются. И она так не хочет уезжать.

– Странно, столько лет прошло, а как будто все случилось только что… – произнесла Надя.

– Но сейчас же у вас все хорошо?

– Да. Но… Не знаю… Так, как тогда, больше не будет.

– Будет другое. Или что, ты сомневаешься?

Надя задумалась и подошла к окну.

– Мне страшно. Мы все ближе и ближе, и это меня пугает. Даже не знала, что так может быть. Не могу представить, что будет со мной, если я его потеряю. И потому… Как будто мне уже хочется бежать.

– Чего тебе хочется? – не поняла Марина.

– Ну не знаю! Я боюсь, что он будет слишком близко и… И… Не понимаю даже, как сказать. Это что-то непонятное. Хочется одновременно к нему и как будто бы от него, понимаешь?

– Не понимаю.

– Однажды я уже пережила расставание с ним. И второго раза – не вынесу. Мне так хорошо, и представить, что можно всего лишиться… Это как смерть, нет, смерть даже лучше!

– Ну уж… И потом, почему ты должна его лишиться? Он же тебя любит.

– А если разлюбит? А если на самом деле разлюбил и просто не нашел никого более подходящего?

– Ты сама-то веришь в то, что говоришь?

– Не знаю. Но все равно, когда я представляю, что мы, например, живем вместе – я как будто задыхаюсь от ужаса. Ведь сейчас все просто – если расстаемся – однажды я это пережила, значит, и сейчас переживу.

– Стоп, то переживу, то не переживу, ты меня совсем запутала! Хватит нести чушь! Тебе хорошо, ему хорошо, что еще нужно? Повелитель лекарство для твоей мамы достал, помнишь? Легко ему было это сделать?

– Нет.

– А йогурты?

– Что йогурты?

– Он покупает их для тебя, хотя сам не ест. Думаешь, это ерунда? Стасик, конечно, хороший, но я не представляю, чтобы он мне сам что-то принес только потому, что я это люблю. Вот и подумай, стал бы мужчина заморачиваться ради женщины, к которой он равнодушен. Ты после расставания несколько лет ходила, словно только вчера вернулась из царства теней, а теперь что-то напридумывала! Страшно… Жизнь вообще страшная штука. И что?

– Не знаю. Я вообще не знаю, что случается с людьми после любви. Ну то есть не после, а во время. И я боюсь, вдруг дальше что-то плохое? Как думаешь, такое может быть?

– Да все что угодно может быть. Особенно у тебя. Вот ты рассказываешь, а я Мишку сразу вспомнила. Мне, конечно, бежать не хотелось… А помнишь, как мы пришли в общагу, а заочники наши Древнюю Грецию сдавать собирались?

– А, помню! Начиналось все мирно.

– Как обычно. А потом они посадили меня на простыню и носили по этажам, как Афродиту. И мы вламывались в комнаты ко всем подряд, и меня вносили…

– А некоторые нам наливали!

– Да. Это Ветров придумал. Все же умел он выкинуть что-то такое, от чего мозги отказывали напрочь.

– Ты по нему скучаешь?

– Мы же видимся.

– Мариш, ты поняла, о чем я тебя спросила.

– Скучаю. А когда оглядываюсь, как будто бы и сейчас его люблю. Поэтому стараюсь не оглядываться. А когда на самом деле его вижу – кажется, ничего и нет. Словно и он – не он, и я – не я.

– Думаешь, любовь может пройти?

Надя забралась на широкий подоконник и свесила ноги вниз.

– Раньше думала, что может. А сейчас не знаю. А ты?

– Она сильнее смерти. Как она может пройти?

Подруги замолчали, глядя, как за окном качаются зеленые ветки.

– Если бы можно было выбрать день и прожить его снова, я бы вернулась сюда. На семинар. Много, много было хорошего. Но то, что случалось здесь – не повторимо.

– И не проходимо. Литинститут – это диагноз, ты же помнишь?

На стене над лестницей отпечатались яркие прямоугольники окон, нарисованных солнцем. Они дошли до конца коридора.

– А помнишь, – вспомнила Марина, – я здесь стихи учила к девятнадцатому веку, сколько их нужно было – пять, десять?

– Наверное, десять, – задумалась Надя. – И по-моему, ты не успела, да?

– Я успела. Но потом. Надо же, и все забыла. Кто там был: Тютчев, Жуковский, Фофанов, Надсон… Мы же сами выбирали, кого учить?

– Сами, да. Как здесь тихо.

Надя шагнула вперед, а потом назад.

– Ты заметила, что паркет здесь скрипит в тех же местах?

– Ты что, помнишь, где здесь скрипит паркет?

– Выходит, помню.

Спустившись вниз, подруги заглянули в библиотеку. На звук открывающейся двери из-за стеллажей появилась библиотекарь Инга, длинноволосая блондинка с большими печальными глазами.

– Здравствуйте, вы нас помните? Мы тут учились, – поприветствовала ее Марина.

– Конечно, помню, – ответила Инга. – А сейчас здесь какими судьбами?

– Соскучились. В гости пришли.

В библиотеке приятно пахло, книгами, пылью, и чем-то еще – это был неуловимый запах родного дома, в который приходят спрятаться от житейских бурь. По крайней мере, так казалось Наде. Она оглянулась, будто бы проверяя, все ли на месте: шкафы с книгами, выдвижные ящички с каталогами, подписанные по алфавиту, низенький столик и пара маленьких диванчиков, окруженных стеклянными стеллажами.

Поговорив с Ингой, они поднялись на первый этаж и вышли во двор.

– Давай немного посидим здесь, – предложила Надя.

Они подошли к длинной деревянной скамейке, покрашенной в зеленый цвет.

– Скамейка, милая скамейка, – Надя погладила черное узорчатое основание, переходящее от прочных изогнутых ножек к спинке лукавым завитком.

– «Мисюсь, где ты!» – поддразнила ее Марина.

– Ой, ладно! Можно подумать, у тебя по-другому. Садись.

– И у меня так же.

Марина села и пригладила свои волосы, которые снова отросли ниже плеч.

– Смотри, – она подобрала маленький желтый лист. – Вроде лето только началось.

– А помнишь, нам Ларичев, когда работал здесь дворником, рассказывал про два листопада – первый летний, второй – осенний?

– Да, было дело. А помнишь, как я шла по двору Лита, вся такая влюбленная и счастливая – и подкидывала к небу кольцо от Ветрова? Простое серебряное колечко с узором. Я так его любила…

– А где оно сейчас?

– В шкафу, за книгами. Хотела выбросить и не смогла. Вот, лежит, из той жизни. От мужа прячу, хотя он вообще не поймет – что это. Стас совсем другой… Ну вот, иду я здесь, и вдруг… Оно не упало. Я испугалась, посмотрела вверх – кольцо мое повисло на ветке, причем так высоко, что никак не достать.

Я вообще не понимаю, как можно на ветку закинуть кольцо! Вот сейчас попробуй – не получится! Я прыгала под деревом и вопила, это же кольцо от Мишки моего! А вдруг бы я отошла, и какая-нибудь сорока утащила!

Мимо шел Антон, спросил, почему я бегаю вокруг дерева и ору. Я показала кольцо. Он посмотрел, подумал, потом из дворницкой принес стремянку и полез на дерево. И когда тянулся за кольцом, у него из кармана бутылка пива выпала и с грохотом раскололась! И мы так увлеклись спасением кольца, что не заметили, как все это время за нами наблюдал Весин. И когда бутылка упала – начал аплодировать.

– А, помню! А Вадим еще стоял внизу и рассказывал, что Ларичев неправильно на лестницу залезает… И что-то там про силу притяжения и проникновение ветки в кольцо. В общем, фигню какую-то. А с Весиным-то как закончилось?

– Да как, посмеялся в усы и пошел по своим делам.

– Смешно…

Они замолчали, глядя на блестевшие солнечные окна Литинститута. Марина положила лист на лавочку рядом с собой, и почти тут же неведомо откуда взявшийся ветер сдул его и понес по двору. Вот он пролетел по дорожке садика и выпал на широкий асфальт двора.

51. До маразма

К Андроникову монастырю Надя и Лялин решили идти пешком. Теплая летняя погода, казалось, установилась навсегда, и теперь от каждого вздоха земли колыхалась подросшая трава, а деревья качали позеленевшими ветками.

– У тебя ногти как бронзовки! – удивился Лялин, сразу заметив Надин новый маникюр.

– Бронзовки? А кто это? Майский жук?

– Нет, майский – он коричневый. А золотисто-зеленые – это бронзовки, тоже большие. Взмахни пальчиками! Ну точно! Где ты такой лак достала?

– Это не лак, а втирка! Знаешь, как это делается? Сначала обычный лак, потом сверху втирается порошок. И затем закрепитель.

– Чего только не придумают! Очень красивый цвет!

– Мне тоже нравится. Ну, бронзовка, так бронзовка. А вот майского жука я никогда не видела.

– Потому что они пропали. Мы в детстве их часто ловили, а моя дочь даже не знает, что это такое. Я сам тысячу лет не видел ни майских, ни бронзовок.

– А вот же, смотри, – Надя растопырила пальцы и засмеялась, – десять маленьких хорошеньких бронзовок!

– Сейчас я их поймаю! – Лялин попытался схватить Надины ладони.

– Нет-нет, жуки улетают! – рассмеялась она, пряча руки за спину.

Сегодня Надя попросила Лялина взять с собой «Амбру».

– Вот здесь мы и начнем, – она хитро улыбнулась и остановилась.

– Что, прямо на мосту?

– А чем тебе не нравится? Посмотри, как тут хорошо!

В отдалении, на другой стороне, просматривался угол Кремлевской стены со стороны Василия Блаженного, от Спасской башни до Петровской. Справа, в устье Яузы, где она впадала в Москву-реку, стояла высотка на Котельнической. Ее стены и башенки, подсвеченные солнцем, казались почти белыми.

– Моя любимая высотка, – улыбнулась Надя. – А посмотри туда – сейчас покажу тебе необыкновенный вид. Вон, смотри.

Лялин повернул голову за ее рукой.

Там, где заканчивался мост, после спуска, дорога снова поднималась вверх, в сторону Яузского бульвара. Справа от проезжей части зеленел островок Устьинского сквера, где летом люди грелись на солнце и отдыхали в тени, сидя на лавочках или лежа на траве. За ним просматривалась голубая колокольня храма Троицы в Серебряниках. Где Яузская улица сталкивалась с Солянкой, из-за двух особнячков возле перекрестка, нежно-розового и голубого цветов, виднелись красно-белая колокольня и купол храма Петра и Павла у Яузских ворот.

– Красиво. Но здесь же шумно, – возразил Лялин.

По мосту, взлетая и опускаясь вниз, спешили машины, а когда мимо проезжал трамвай, вибрация от колес ощущалась ногами, словно спина моста дрожала то ли от ярости, то ли от удовольствия.

– Выпьем по глотку и пойдем, – согласилась Надя. – Смотри, какой красавчик!

Она помахала рукой красно-желтому трамваю старой марки.

– Новые тоже неплохие, но у этого мордочка такая круглая, добрая… – она вернула фляжку Лялину. – Давай как-нибудь покатаемся на трамвае?

– А я помню, раньше ходил с одним фонарем, тоже красно-желтый. Проезд в трамвае стоил три копейки, в троллейбусе – четыре, в автобусе – пять.

– А почему в трамвае так дешево? Это самый милый вид транспорта!

– Не знаю, может, потому что на электричестве, – задумался Лялин. – Хотя троллейбус тоже. Возможно, маршруты были не такие длинные. И там еще сиденья деревянные, помню…

– Я бы покаталась на трамвае твоего времени. А если бы мы встретились, когда тебе было тридцать – куда бы ты меня повел?

Лялин задумался.

– В ресторан ЦДЛ.

– Почему в ресторан? Я думала, ты скажешь – музей или театр.

– Ну это же ресторан не для всех. А у меня был билет члена Союза писателей.

– Ну что же? Ресторан, так ресторан. А может, мы сейчас туда сходим? У меня тоже есть билет члена Союза!

Надя показала Лялину язык.

– Хотя сегодня там, наверное, не так интересно…

Они спустились с моста и свернули к высотке. Наде нравилось гулять вместе с Лялиным – он знал дорогу, и ей не нужно было, сверяясь с картой, прокладывать маршрут. Как и она, Лялин любил заглядывать в подворотни, или выбирать более долгую, но интересную дорогу. Надя думала, они пойдут по набережной, но Лялин свернул на Николоямскую, и до монастыря они шли по, вернее, рядом с улицей, сворачивая то во двор, то в какой-нибудь переулок.

Когда они поднимались к Спасо-Андроникову монастырю, навстречу им, грозно урча, выехал поливальный трактор. Он, словно гигантский жук, протягивал свои хоботки, из которых на уровне маленьких передних колес текла вода, струи ударялись об асфальт и отскакивали блестящими каплями в разные стороны. На голубом носу смотрели вперед две внимательные фары, над большими колесами в прозрачной кабине ехал дворник-гастарбайтер, лениво управляющий своей машиной. За собой трактор тащил огненно-рыжую цистерну с водой. Лялин и Надя отошли в сторону, пропуская его. Машина ловко развернулась и медленно поехала вдоль цветущих клумб. Они же продолжили свое восхождение, двигаясь вдоль белой монастырской стены. Надя и Лялин прошли совсем немного и оказались высоко над городом. В синем просвете неба, сжатом подступающими многоэтажками, они увидели верхушки Кремлевских башен и белоснежное золото Ивана Великого. За всеми домами, заслонившими Кремль и другие храмы, тянулась к небу самая высокая московская колокольня. Они видели ее сейчас в первоначальной задумке архитекторов тех древних лет – золоченый купол с крестом, и ни один дом не выше.

Вдоль монастырской стены, где сквозь облетающую краску проступал оранжевый цвет красного кирпича, шли массивные выступы, уходящие в землю, словно лапы белобрюхого дракона. Впереди стоял Андроников виадук, напоминающий средневековый мост, по которому шли современные поезда и электрички.

– Это что, такой мост под старину? – поразилась Надя. – То-то монастырь дивился своему новому соседу!

– Нет, что ты, – пояснил Лялин. – Этот виадук – девятнадцатый век. Конечно, моложе монастыря, но все же.

– Ничего себе!

Надя села на корточки, рассматривая мох с тонкими, почти невесомыми красно-зелеными росточками, обильно растущий у подножия кирпичей.

– Вот бы посмотреть на те старые поезда, с трубами и дымом.

По виадуку отдаленно прошумел синий поезд. Мимо прошли служители монастыря и, свернув в открытую только для них дверь, исчезли за стеной. Вечер раскачивал теплые зеленые листья. Внизу дорожные рабочие стучали отбойными молотками, и этот звук, поднимаясь сюда, наверх, врезался в тишину и будто бы застревал в ней, медленно растворяясь.

– Я хочу сказать тебе что-то важное, – произнес Лялин.

– Что? – Надя повернулась к нему. – Что же?

– Ты сегодня хорошо выглядишь. Как снежинка. Или нет, как пушинка.

Надя пришла в длинной белой хлопковой юбке ярусами и нежно-голубой блузке. Еще она обмотала вокруг шеи розовый платок, чтобы покрыть голову в монастыре.

– Ты тоже хорошо выглядишь.

Надя пригладила воротник синей полосатой рубашки, вытаскивая его из-под светло-зеленого пиджака.

– Послушай, – снова начал Лялин. – Я долго думал… Точнее – нет, не то. Я не думал… То есть… Сейчас.

Надя посмотрела на него с любопытством.

– Ты знаешь, – продолжил он, глядя в сторону моста, – я давно хотел тебе сказать… давай вот что… ты не хочешь переехать ко мне?

– Переехать? – удивленно переспросила Надя.

– Ну ты же говорила, что тебе в центре нравится. Сможешь пешком на работу ходить.

– А… – Надя ощутила острый прилив отчаянья, ей захотелось бежать, немедленно бежать, скатиться с этой высокой стены, перемахнуть через дорогу, и вперед, куда-нибудь – отсюда.

– Ты знаешь, – наконец произнесла она. – Это для меня серьезно и… И мне надо подумать. Да. Мне надо подумать.

– Хорошо, – ответил Лялин.

Они повернули обратно, чтобы зайти внутрь. Надя шла за Лялиным, чувствуя, как с каждым шагом внутри нее словно что-то замораживается, парализуя чувства, силы, даже движения. Как будто она на пороге какой-то страшной опасности и не знает, как спастись. Даже дышать стало тяжело, словно что-то сжимало ей горло. Они подошли к невысокому каменному храму с одним куполом, и Лялин рассказал о Спасском соборе, самом древнем храме Москвы. Они прошли беседку с небольшими колоколами и сели на лавочку. Надя слышала слова Лялина словно из-за стеклянной стены. Как будто теперь она отделена от него прозрачной невидимой толщей и не может отвечать, ведь он ее не услышит. В музее Андрея Рублева она продолжала молча ходить за ним, иногда кивая в ответ. Переходя от иконы к иконе, Надя вслушивалась в слова Лялина, но ничего не могла запомнить.

После монастыря и музея они спустились вниз и зашли в небольшой скверик рядом. Дневное солнце ярко светило, подсвечивая белые цветы акаций.

– Слушай, а может, мы расстанемся? – вдруг произнесла Надя, повернувшись к нему.

– В смысле, расстанемся? – растерялся Лялин. – Ты шутишь?

– Нет, я серьезно.

– Что я сделал не так?

– Да нет, все так. Просто… мне, наверное, одной лучше.

Когда Надя произносила эти слова, ей казалось, будто она ничего не чувствует. Словно исчезает окончательно, и остается лишь ее оболочка, которая может ходить, говорить, есть. А ее на самом деле – нет.

– У тебя что, кто-то появился? Ты… ты полюбила другого? Я так и знал!

– Никого я не полюбила!

– А что тогда? Я не понимаю… Что, даже в больницу ко мне не приедешь? – тревожно спросил он, заглядывая ей в лицо.

– Нет… А что за больница?

– Да вот, назначили обследование. Но тебе, наверное, теперь не интересно.

Они молча стояли рядом. Надя слышала, как чирикают птицы и гудят проезжающие машины. Зачем они едут?.. Зачем шевелятся листья у этого дерева?.. Зачем, для чего вообще это все…

– Ты же обещала быть со мной до маразма!

Лялин взял ее за руки.

– Я тебя обманула, – безучастно ответила Надя.

Она говорила тихо, так, словно не хотела, чтобы ее услышали.

– Но ты хотя бы верила, когда говорила?

– Да.

– А если я попрошу тебя подождать?

– Подождать чего?

– Ну, нельзя же так сразу расставаться. Может, постепенно, сначала встречаться раз в неделю, потом раз в месяц…

– Нет.

– Пойдем хотя бы кофе со мной выпьем? Проводишь старичка?

– Тоже мне старичок. Тебе до пенсии еще пять лет.

– Четыре года.

– Ну четыре. Да какая разница…

Они медленно шли по безлюдным солнечным улочкам. Ни одного кафе не встречалось, словно Москва, рассердившись, закрыла перед ними все двери. Наконец Лялин увидел какое-то заведение. Здесь было самообслуживание, и Надя, сказав, что не хочет есть, села за пустой столик. Через несколько минут Лялин подошел к ней с пластмассовым коричневым подносом, на котором стояли большая чашка кофе и тарелка с винегретом. Когда он ставил поднос на стол, ремень сумки сорвался с плеча и упал на руку. Надя смотрела, как, словно в замедленной съемке, опрокинулась чашка и кофе полился на поднос и в тарелку. Когда Лялин пытался промокнуть кофе салфеткой, чтобы хоть как-то отделить напиток от винегрета, Надя заметила: у него дрожат руки. И что кофе и винегрет смешались неразделимо.

52. Все липы мира

Надя несколько дней не отвечала на звонки Лялина.

Ей начинало казаться, что расставание – единственное верное решение. Как она могла не понимать этого раньше. С одной стороны, было немного обидно, что ее Повелитель всего лишь просто позвал ее жить к себе. Это мог бы сделать кто-то из ее однокурсников: съедемся, снимем квартиру… Но Лялин! И хотя Надя была бы рада жить вместе, но все же ждала от него чего-то необыкновенного, надчеловеческого. Она боялась, что домашнее, бытовое, все, что стоит за «переезжай ко мне», разрушит их великолепный мир, в котором все двери для них открыты и ключ к ним – любовь. А что если, когда не станет этих дней, проведенных отдельно, они перестанут скучать друг по другу?

Кроме того, Надя запомнила слова Повелителя о том, что он чуть на ней не женился. Что же он, передумал? И даже если отбросить все эти мелочи, жить вместе означало стать друг другу окончательно близкими. Она и раньше боялась, что любит слишком сильно. А теперь, если чувство станет столь велико, что поглотит ее полностью, и она, Надя, перестанет существовать? Не сможет выбраться из отношений, вбирающих ее жизнь, словно зыбучие пески. Если бы Лялин предложил жить вместе раньше, когда она была его студенткой… Надя была бы счастлива и не размышляла ни минуты. А сейчас ей страшно. И она сомневается. И нет кого-то, с кем можно было бы поделиться ее страхом, ведь единственный человек, с которым Надя могла поговорить об этом – Повелитель. Но звонить ему она не стала. Будто неведомая злая сила сковала волю, чувства и желания.

Телефон нежно пискнул, и Надя поднесла к глазам вспыхнувший экран.

– В 58 больнице. Отделение 9, палата 15. Прощай, мой любимый друг.

Она сразу же написала:

– Как чувствуешь себя?

– Ты тверда в решении?

– Не тверда.

– Поговорить хочешь?

– Хочу.

Надя подумала, если бы Повелитель был похож на нее, они давно бы расстались и вряд ли встретились снова. В то время как она, осознавая это или нет, во время проблем или конфликтов стремилась уйти и замыкалась в себе, Лялин, наоборот, всегда двигался ей навстречу. И даже тогда на бульваре – именно он шел к ней, как будто знал: сейчас Надя настолько близко, что можно снова обрести ее.

Утреннее солнце золотило трамвайные рельсы, то тут, то там они вспыхивали, превращаясь в жилу драгоценного металла, надежно закрепленную в серой асфальтовой толще. Надя решила дойти до больницы от метро пешком. Когда она нервничала, долгая ходьба по городу ее успокаивала. Проезжая, гремели трамваи, рассекая сухой нагретый воздух. Пути шли сквозь парк, здесь на высоких деревьях громко перекликались птицы, а трава тонула в густой тени. Вдруг Надя остановилась: она увидела, как из развилки широкого дубового ствола, вытянувшись к небу, растет крохотная рябинка. Когда ветер приподнимал тонкие листья, солнце, подсветив их с изнанки, наполняло цвет листвы зеленым огнем. «Но смогла рябина к дубу перебраться», – подумала Надя, вспомнив, как в школе их класс разучивал песню о несчастной любви двух деревьев.

Как бы я желала

К дубу перебраться;

Я б тогда не стала

Гнуться да качаться.

Особенно выразительно пропевала этот куплет их учительница, серая невзрачная женщина неопределенного возраста. Надю эта песня раздражала, и она вместо пения представляла, как налетевший ураган вырывает, а потом вкапывает оба дерева рядом, или приходит бородатый мужик с лопатой и сажает рябину рядом с дубом. Такого варианта она предположить не могла: чтобы рябина росла у дуба на плече. Почему-то увиденное ее обрадовало, и Надя зашагала быстрее.

Лялин встретил ее на проходной. Он вышел к ней в синей ветровке, с темно-зеленым шарфом в красную полоску – это был ее подарок. Хоть он и говорил, что ему ничего не нужно, Надя привезла его любимый томатный сок и клубнику.

Бежевые корпуса больницы, разделенные четкими квадратами газона и серыми линиями дорожек, напомнили Наде гостиницу в Евпатории, куда она в детстве ездила с родителями. Только вместо шелковицы, плоды которой, падая, усыпали пространство под деревом чернильными пятнами, во дворе росли высокие ели. Надя посмотрела, не упала ли с какой шишка, но газон был хирургически чист. В просторном холле почти никого не было. У двери сидел скучающий охранник, две женщины покупали кофе в автомате. Надя и Лялин прошли мимо, к серым дверям лифта. Пока они поднимались, Надя заметила, глядя в большое зеркало, почти во всю заднюю стенку, что цвет ее одежды совпадает с цветами Лялина: красные брюки, темно-зеленая блузка и синяя джинсовая курточка. Они часто, не сговариваясь приходили на встречу друг с другом в одежде одной цветовой гаммы. Сегодня совпадение было полным.

– Можно? – спросил Лялин и обнял ее за талию.

– Почему ты спрашиваешь?

– Но ты же меня оставила.

– Но я же сейчас пришла!

Лифт дернулся и остановился. Они вышли в бледно-бежевый коридор и прошли немного вперед. Лялин открыл дверь с маленьким белым номером 15.

– Проходи, – сказал он.

– Вот это да! – удивилась Надя.

Палата оказалась двухкомнатной. В первой у окна стоял круглый столик, рядом с ним – два коричневых кресла. Тут же помещался маленький холодильник и электрический чайник. В другой комнате она увидела убранную кровать, шкаф для одежды и дверь в ванную комнату.

– Тут как в отеле, не подумаешь, что больница, – заметила Надя. – Как ты сюда попал?

– По знакомству. Друг помог.

– Ясно. А что с тобой?

– А тебе интересно?

– Андрей! Да, мне интересно!

– Пока не знаю. Смотрят сердце, еще там разное. Не рассказывать же тебе о болезнях.

– А кому ты будешь рассказывать, если не мне? – Надя села в одно из кресел. – Клубника мытая, можешь сразу есть.

– Хочешь чаю?

– Хочу.

Надя смотрела, как Лялин под шум закипающей воды насыпает в белый чайник заварку. Он поставил на стол две белые чашки, и она вдруг вспомнила другие – зеленые, в горошек. Это был сервиз, который дома доставали по праздникам. В чашку лился чай теплого темно-янтарного цвета. Надя подумала, что больше о семейных чаепитиях она не помнит ничего. Ей захотелось плакать, и чтобы отогнать внезапно подступившие слезы, она стала вспоминать другие моменты, связанные с чаем. Вот школьная столовая, где запах еды смешивается с запахом моющего средства, пегая тряпка, которой уборщица протирает столы… Длинный стол, напоминающий движущуюся ленту, на который ставили грязную посуду. Граненые стаканы со светло-коричневой жидкостью, которые Надя отдавала одноклассникам, потому что не пила чай с сахаром. Когда Лялин наполнил заварочный чайник кипятком, она вспомнила маленькую комнату в литинститутском общежитии. Две кровати, окно, старый столик. Ее однокурсник Гриша приносит из кухни горячий зеленый чай. Он заваривал его в своей кружке и потом переливал желтоватую жидкость с резким запахом в Надину. Ей не очень нравился зеленый чай, но Наде казалось, что она в него влюблена, поэтому выпивала свою чашку. Это было на первом курсе, после которого Гриша, не сдав экзамены, куда-то пропал. Связь оборвалась, и она очень редко вспоминала о нем.

– А сахара нет, – сказал Лялин. – Хорошо, что ты тоже пьешь без, а то пришлось бы бегать по соседям.

Надя дотронулась до ручки чашки и посмотрела в окно. Она вспомнила красивую кухню на двадцать третьем этаже высотного дома. Из того окна вид выходил на парк, а вдали стояли крошечные, будто игрушечные, высотки Москва-Сити. Тогда одноклассница познакомила ее с Игнатом. Он работал в агентстве недвижимости менеджером чего-то важного, чего именно Надя так и не запомнила. Зато в памяти осталось, как он заваривал чай. Закипал красный чайник, и он заливал кипятком пуэр. За время их непродолжительного знакомства Надя успела познакомиться с бездной сортов зеленого чая. И все были невкусные. И пуэр тоже казался ей гадостью. Она даже купила для себя пачку черного чая и заваривала его, когда приходила туда. Однажды, когда Надя сыпала в свою отдельную чашку скрученные листики заварки, ей вспомнились строки то ли Чехова, то ли Шмелева, что-то о чае под липами, тепле и доме. У Нади не было ни дома, ни лип, она насыпала заварку в свою чашку – даже своего чайника на этой красивой кухне у нее не было. И она перестала приезжать.

Надя посмотрела на Лялина. Он сразу запомнил: Надя любит черный без сахара, ни разу не забыл и не перепутал. Она смотрела, как в белые чашки льется темно-янтарный чай, как Лялин держит чайник: всё тепло, все дома и липы этого мира – были вот здесь, в их чашках. И ей снова захотелось плакать. Надя даже встала и отошла к окну, делая вид, что рассматривает большую ель.

– Ты меня слышишь? – спросил Лялин.

– Слышу, – ответила она.

– Я написал стихотворение.

– Стихотворение? – Надя резко повернулась к нему. – Прочтешь?

– Да.

Как на гору Ершалаима,

На холм, открытый всем ветрам,

Ты помнишь, как с тобой взошли мы

И, обнявшись, стояли там,

И как на лес, прощально-летний

Смотрели – взгляда не отвесть, —

Любовью полные последней,

А может, первою… Бог весть…

Надя подошла и села на подлокотник его кресла, обняв Лялина за плечо.

– Какое хорошее.

– Не мог без тебя уснуть и вот, вдруг… Я же уже лет двадцать, наверное, стихов не пишу. Как, по-твоему, не разучился?

– И это ты у меня спрашиваешь? Кто бы мне рассказал – ни за что не поверила! Оно прекрасное. Про любовь… Это что, мне?

– А кому же еще! – удивленно воскликнул Лялин. – У меня, кроме тебя, никого нет.

– У меня тоже.

Надя повернулась и уткнулась ему в волосы, они пахли чем-то мягким и травяным.

53. Без крыльев, но летит

Лялин предложил Наде сходить в старообрядческую общину.

– Тут недалеко, как раз на трамвае доедем.

– А тебе не надо на процедуры или осмотр?

– Нет, все утром было. Мне только к шести вернуться надо – холтер снять.

– Что снять? – не поняла Надя.

Лялин расстегнул рубашку, и она увидела на его груди белые присоски, из которых тянулись проводки к маленькому серому приборчику.

– Что это? – испугалась она.

– Не бойся, он всего лишь снимает показатели сердца. Я с ним уже второй день хожу. Сегодня вечером нужно снять.

– А-а-а, – протянула Надя. – А как же мы тогда пойдем? Тебе лежать, наверное, надо.

– С тобой бы я прилег! – он игриво приобнял ее.

– Еще чего! – увернулась она. – Ты хочешь испортить исследование?

– Вообще-то доктор сказал жить обычной жизнью, – обиженно ответил Лялин.

– Да? Ну тогда идем гулять! Только давай сначала по территории пройдем, хочу посмотреть. Очень похоже на санаторий.

– А соседний корпус и есть санаторий – там реабилитационный центр.

– А здесь?

– А здесь исследуют и лечат. Если операция не нужна. Ну раз ты не хочешь со мной прилечь…

Они снова прошли по коридору и спустились вниз в сером зеркальном лифте. День обещал быть теплым. Вдоль корпусов прогуливались больные, в основном пожилые мужчины, они с интересом смотрели на Лялина и Надю. Ближе к забору обильно растущие деревья напоминали парк, здесь дорожки с лавочками и беседками окружали высокие клены. Надя увидела большую шахматную доску, черно-белые квадратики поля лежали прямо на земле, на нем стояли огромные фигуры. Самым рослым был король – где-то полметра.

– Смотри, они легкие, – Надя подняла за голову белую пешку.

– Сыграем? Только я правила не все помню, подскажешь?

Она начала расставлять фигуры для новой игры.

– Ты какими будешь ходить?

– Ну белые, конечно же, тебе.

– Ура, тогда я начинаю!

Надя задумалась, потом передвинула пешку, стоящую перед конем. Она не очень хорошо играла в шахматы. Не прошло и десяти минут, как Лялин съел ее слона, ладью и несколько пешек. Постепенно к ним подтянулись зрители – несколько любопытных дедушек встали в беседке, наблюдая за ними.

– Неожиданно! – сказал один из них, когда Надя выдвинула на середину доски последнюю ладью.

– А женщины вообще непредсказуемы, – ответил Лялин, и его конь, прыгнув, съел Надину фигуру.

– Вот, опять! Как я не заметила эту дурацкую лошадь! Так нечестно!

– Ну как же нечестно. Ты просто смотри внимательнее.

– Я не могу! Меня все отвлекают! – Надя вернулась на свою половину поля и заметила, что их зрители, видимо, приняв ее крики на свой счет, медленно покидают беседку. Теперь они играли наедине. Через несколько ходов Надя увидела, что ферзь Повелителя стоит под ударом ее слона. Сначала она не поверила и посмотрела на него – но Лялин вдумчиво наблюдал за шахматным полем. Тогда она подошла к своему слону, подняла и спросила:

– Она же наискосок ходит, да?

– Да, – ответил Лялин, глядя в другой угол доски.

Надя взяла в руки фигуру и, крадучись, сделала несколько шагов по полю.

– Ух ты, как я проглядел! – Схватился за голову Лялин, когда Надя радостно прижала к груди гигантского черного ферзя.

– Зато я съела самую ценную фигуру! – радовалась она. – А это правда, все честно? Ты не поддавался?

– Честное комсомольское! Просмотрел!

Доигрывать они не стали. Лялин и Надя вышли за ворота больницы и свернули в сторону остановки. Трамвай довез их до метро «Преображенская площадь». Лялин сориентировался быстро: они прошли совсем немного, когда Надя разглядела красную башню колокольни и чуть дальше – темные купола с крестами.

– А я думала, старообрядцы только в Рогожской слободе, – сказала она.

– Здесь Преображенская община. Давай сначала сходим в Никольский монастырь, а потом вернемся сюда, за этим домом, если я не путаю, территория женской обители.

– Хорошо. Что ты о них знаешь?

– Да ничего. Только что появилось все это во время эпидемии чумы.

– Звучит оптимистично. Потом надо будет про них почитать.

Они прошли мимо высокого деревянного забора, после которого начиналась кирпичная монастырская стена.

– Да тут целый кремль! – удивилась Надя, глядя на красные остроконечные зубцы.

– У монастырей же одна из задач – оборонительная. Неудивительно, что здесь крепость.

– А это монастырь?

– Кажется, да. А что, ты снова хочешь от меня сбежать? Тогда не пойдем!

– Андрюша, ну ты опять! Как я тебя оставлю, да еще и с этой штукой на груди!

– Чувствую, сердце бьется неровно… – слабым голосом произнес Лялин.

– Прекрати!

Надя рассмеялась и взяла его за руку.

Они зашли внутрь, пройдя арку под Крестовоздвиженской надвратной церковью. Этот храм из красного кирпича с пятью темными куполами отличался от других цветом отделочных украшений – пилястры, карнизы и узоры были не чисто белого, а нежного теплого сливочного оттенка. За стеной, упираясь основанием в землю, будто широкой ступней, тянулась в небо краснокирпичная колокольня. За ней, словно стесняясь своего малого роста, скромно стояла круглая башенка Никольской церкви. Круглые и полукруглые окошки обрамлял белый камень, на стенах лепились резные остроконечные украшения, свисающие белые шишки украшали арки, напоминающие формой ребро средневекового костела.

– На готику похоже, – сказала Надя, запрокинув голову.

– А это она и есть, – отозвался Лялин. – То есть не совсем, здесь псевдо– или ложная готика. Так что ты правильно заметила.

– Необычно. Спасибо, что показал. А ты здесь был раньше?

– Да. Давно.

– Искал маскароны?

– И не нашел.

– Зато нашел отличный монастырь. Слушай, а давай сходим во все монастыри Москвы?

– Когда ты говоришь «монастырь», мне становится страшно.

– Ну ладно, перестань.

Они обошли территорию и зашли в храм. Лялин искал икону Пантелеймона, когда Надя позвала его:

– Я нашла тебе Пантелеймона, – прошептала она.

После они вернулись на улицу и пошли с внешней стороны стены, пока не уперлись в полукруглые ворота кладбища.

– Мне что-то не хочется на кладбище, – сказал Лялин и остановился.

– Мне тоже, – отозвалась Надя. – Смотри!

Она махнула рукой в сторону зеленой голубятни, стоявшей возле забора. Над ее крышей на установленной длинной палке с крестовиной сидели голуби, в основном белые. Один из них подпрыгивал вверх и, взмахнув крыльями, делал воздушный кувырок, после чего садился обратно.

Они повернули назад и дошли до большого трехэтажного дома из потемневшего кирпича, казавшегося заброшенным. За ним они разглядели желтую угловую башню стены общины.

Войти можно было через территорию автостоянки. Навстречу им вышел охранник:

– Вы куда, молодые люди?

– В монастырь! – ответил Лялин.

– Вот тут пройдете и увидите в стене черную дверь. Она закрыта, вы тихонько открываете и проходите.

Когда они завернули за дом, Лялин остановился.

– Это последняя постройка Кекушева. Так и стоит без хозяина. Очень жаль. Узнаешь модерн?

– Нет, – честно ответила Надя.

– Ну как же, вон смотри, какие окна, крыльцо… Видишь?

– Вижу, – улыбнулась она. – А что там сейчас?

– Ничего. Был тубдиспансер, а теперь стоит ничей.

Черная глухая дверь в монастырской стене была закрыта, но не заперта. Они зашли внутрь и очутились в безлюдном ухоженном дворе. Кирпичные дорожки окружали ровные газоны с цветами и деревьями. Все постройки были такого же светло-желтого оттенка, что и стена с башней. Напротив входа стояла церковь с колокольней, но войти внутрь им не удалось – эта дверь оказалась запертой.

– Наверное, храм открывается только на время службы, – предположил Лялин.

Они сделали круг, прошли мимо аллейки невысоких яблонь и хозяйственных корпусов. Странно было видеть порядок и чистоту, поддерживаемые, должно быть, немалым трудом, и не встретить ни одного человека.

Когда они вышли за ворота, Лялин аккуратно прикрыл дверь. Напротив монастырской стены тянулась ветхая одноэтажная постройка с покосившейся шиферной крышей и заколоченными окнами.

– Наверное, складские помещения больницы, – предположил он.

– Ты еще к врачу не опаздываешь?

– Нет.

– А чувствуешь себя как? Может, дойдем до реки?

– Давай дойдем. Ты есть еще не хочешь?

– Нет. А ты?

– Немного.

Вдоль набережной тянулся светло-зеленый забор психбольницы имени Ганнушкина. Надя с Лялиным пошли вдоль него, поднимаясь все выше и выше по восходящему берегу. Бежевые корпуса больницы с решетками на окнах казались необитаемыми. Чем дальше они шли, тем уже становилась тропа и выше поднимался холм. Возле забора попадались пустые бутылки, окурки и прочий мусор. Наконец они подошли к месту, где стена делала крутой поворот, изгибаясь так, что тропинка истончалась и почти исчезала.

– Я туда не пойду, – испуганно сказала Надя, глядя вниз, на проезжую часть.

– Да, не стоит. Давай спустимся здесь? – предложил Лялин.

– А мы не скатимся?

– Не скатимся, я буду тебя держать.

– А у тебя прибор не отвалится?

– Не отвалится. Врач же сказал жить как обычно.

– Ну да. Обычно ты гуляешь по старообрядческой общине, а потом прыгаешь со стены психушки на набережную.

– Да ерунда, – сказал Лялин и, взяв ее за руку, начал спускаться по укрепленной насыпи.

Когда они очутились внизу, Надя расхохоталась.

– Жаль, мы были не в пижамах! То-то была бы картина – никого вокруг, и двое спускаются от больничной стены!

– Тут так просто не убежишь.

– Я вот очень боюсь сойти с ума. Мне даже иногда снится кошмар, будто слышу голоса в голове – просыпаюсь в ужасе с четким осознанием, что это – конец. А ты не боишься?

– У меня все проще – я боюсь умереть.

– Да? Надо же, как странно… А знаешь, мне понравилось спускаться с тобой по склону. Давай еще куда-нибудь сходим?

– Главное, чтобы это не был склон любви. Как в монастыре.

– Ты теперь мне всю жизнь будешь напоминать?

– Нет!

Они вернулись в больницу вовремя. Пока Лялину снимали холтер, Надя ждала его в коридоре. Потом он вышел, и они вместе зашли в другой кабинет.

– Девушка ваша… родственница? – уточнила седовласая врач с короткой стрижкой.

– Да, – ответил Лялин.

– Ну что же вы нас так напугали, – сказала она, глядя в бумаги, лежащие на столе. – По вашим жалобам можно было бы предположить что-то страшное. Но анализы совсем неплохие. Есть возрастные изменения, но все в пределах нормы…

Когда они вернулись в палату, на столе стоял поднос с ужином, накрытый прозрачной крышкой.

– А я тоже написала стихотворение, пока мы не виделись, – сказала Надя. – Но мое про… Не знаю, про что, скажи ты.

– Читай.

Моя судьба не связана с твоей,

У нас не будет дома и детей,

Не будет ложек, чашек, одеяла.

Моя судьба течёт вперёд сама,

Она не знает ни забот, ни сна,

Ни счастья без конца и без начала.

Моя судьба родник, ручей, река,

В ней воды моря, свет и облака

И берега, оставленные ею.

Вот, говорят, что тонут в тишине,

И я тону в моём вчерашнем сне,

Где дома нет, кастрюль и полотенец.

Хватает воздух выпавший птенец,

Ещё не веря, что пришел конец,

Бескрылый птичий маленький младенец.

Из сада я несу его в руке,

В ладони бьётся сердце, как в реке —

Моя судьба не связана с твоею.

Надя посмотрела на него.

– Как думаешь, о чем оно?

– О том, что мы никогда не расстанемся, – твердо сказал Лялин.

– Думаешь?

– Да. Хорошее стихотворение.

Надя села в кресло и положила голову на спинку.

– Когда я с тобой не разговаривала, заходила в Литинститут. Думала, раз лето, нет никого, а встретила Эмиля Викторовича.

– Борисова? Он же больше не преподает.

– Да, он постарел. Мы встретились в книжной лавке. Я поздоровалась, а он, наверное, принял меня за кого-то другого. Свою студентку, может быть. Мы долго разговаривали. Он сказал, что мне надо прозреть, не бояться и «занозить око» – то есть зацепиться за мужчину. Представляешь, так и сказал! Не отказываться от крыльев. «Я помню все, что ты не позабыл» – помните такое?», – сказал он.

– Это же Передреев.

– Ну да. А потом Борисов сказал: «Цитата классика, а кому и собутыльника», – и тут он мне подмигнул. В общем, о многом говорили. А отгадай загадку: без крыльев, но летит?

– Любовь, – сразу же ответил Лялин.

– Любовь, – повторила Надя.

Она не стала рассказывать, что эту загадку она придумала во время разговора с Эмилем Викторовичем, но его ответом было время.

Солнце начинало садиться, и Надя думала о том, что ей совсем не хочется уезжать отсюда. Было все равно, где они вместе: в учебной аудитории, маленьком парижском отеле, их спальне в Замоскворечье или здесь, в больнице. Как в Литинституте мир оборачивался другим, лучшим из миров, так и рядом с Повелителем жизнь становилась иной – лучшей, единственной жизнью, заходя в которую, словно в море, Наде хотелось плыть вечно.

54. Есть только мы

В середине лета, в самый разгар мертвого сезона Виноградов неожиданно предложил устроить вечер. Он познакомился с хозяином небольшого бара с названием «Истина» в Хлебном переулке. Они выпили, разговорились и слово за слово договорились о поэтическом вечере. Сегодня Надя с друзьями встречались, чтобы обговорить детали мероприятия. Бар всем сразу понравился: низкие стены из кирпича, спокойный полумрак, в углу – небольшой подиум, который использовался как сцена.

– Никаких идей, никаких правил, мы все приходим и читаем, что хотим, – оживленно рассказывал Руслан.

После женитьбы он совершенно потерял интерес к творчеству, да и вообще ко всему, кроме Насти. И лишь когда выпивал, в его словах и движениях разгорался прежний хмельной задор. Так длилось несколько месяцев, однако в последнее время Виноградов все больше становился похож на прежнего пытливого, беспечного Руслана. Наде казалось, будто равнодушная ледяная глыба, растаявшая под весенними лучами, превращается в морскую волну. Одинокую волну. Сегодня Руслан опять пришел один, без жены.

– Дон, ты тоже выступаешь, – увлеченно продолжал он, допивая вторую кружку пива. – Не хочешь стихи, читай пьесу.

– А у меня есть стихи.

Дон поднял голову и посмотрел на друзей ледяными глазами, на дне которых теплился знакомый огонек. Точно такой Надя видела раньше – когда он был женат на Ангелине.

– Ты снова начал писать? – удивилась Аня.

– Кто она? – сразу догадалась Марина.

– Она – чудо.

Дон посмотрел в глубь зала и улыбнулся.

– Где вы познакомились? – спросила Надя.

– Как ее зовут? А мы и не знали! – развела руками Лида.

– Маша. Встретились на работе.

– И давно?

– Ну, так. Не очень. А давайте я вам несколько новых прочту? Она говорит, ей нравятся, а я не уверен…

– Читай уже! – буркнул Антон.

Как цветов среди летней травы,

Много дум в голове понамешано,

Но царица моей головы

Ты одна – медоносная женщина!

Дон сделал паузу и посмотрел на друзей.

Одежды сняв и аметисты,

Меня собою награди!

Я весь хотел бы уместиться

В ложбинке на твоей груди.

– Ну что? – спросил он.

– Хорошо, – сказала Аня.

– Мне нравится, – оценила Марина, – и вообще, здорово, что ты начал писать. Очень рада за тебя. Давай еще!

Я это Вам пишу порой вечерней,

И потому, о друг мой, буду краток:

Я помню все: и стан виолончельный,

И ягодиц волнующий распадок…

Дон прочитал еще несколько и замолчал.

– Дружище, я рад, что ты снова пишешь!

Руслан потрепал его по плечу.

– Но мы отвлеклись от нашего вечера! – продолжил он.

– А что, мы же все уже решили? – уточнила Аня.

– Решить-то решили, – ответил Ларичев, – но вот сейчас лето. Я, конечно, люблю тепло, но боюсь, никто не соберется.

– Ой, ну не все же уехали, – возразила Марина. – Вон у Ани на следующий день самолет в Турцию, она же придет.

– Да, я приду! – подтвердила та, кивнув головой с безупречно собранными волосами.

Казалось, со времен института Аня совсем не изменилась – только раньше ее темные локоны чаще лежали на плечах, теперь же она собирала их в плотный пучок. Эта была все та же Анна Абашева, сильная, смелая, открытая – для своих. И все же она становилась другой. Стихи выдавали внутреннюю эволюцию, все жизненные уроки, потери, удачи или открытия, все, что было любовью, печалью или счастьем, утвердилось на книжных страницах. Надя посмотрела на подругу. Иногда ей казалось, что Абашева сделана из стекла или хрусталя, как одна из статуэток Лалика. И то, что Анна рассказывала о своей жизни, казалось фантастическими придумками, историями, которые принцесса сочинила оттого, что заскучала во дворце. Например, как в детстве во время морозной ночи ночевала с лайками под трубами теплотрассы – шла домой, пригрелась с собаками и уснула. Ее всем поселком искали, нашли под утро. Надя тогда подумала, знают ли современные московские дети, что такое теплотрасса. Или о работе в Инте инженером, а там зимой, когда мороз становился ниже сорока градусов, начинали потрескивать стекла. А за день температура и давление сильно менялись. Однажды, когда Аня писала отчет, из носа полилась кровь и все листки намокли. И она была в ужасе не от вида крови, а от того, что все это ей нужно переписывать. Иногда она приезжала домой в час ночи, сбрасывала теплую одежду, накрывалась чем-нибудь и спала. Спала до пяти, а в пять тридцать за ней приезжала машина, везла ее на стройку, и она смотрела в темные окна и завидовала людям, которые могут в это время спать. Или как она почти сразу после родов не могла найти работу, а потом делала целых три редакторских проекта и почти не спала, но сдавала все в срок. Аня рассказывала про это с той же интонацией, с которой говорила, как они с сыном съездили в бассейн. Только о муже она почти ничего не рассказывала, точно так же, как Поль о своей жене.

Надя посмотрела на Аполлона. Она увидела, что к зеленому рукаву его свитера прицепилась нитка, и протянула руку, чтобы убрать. Поль в ответ сжал ее пальцы и улыбнулся. Иногда ей казалось, что друг ужасно одинок и ему больших усилий стоит спрятать от мира штормы и бури, терзающие его незаметно даже для самых близких. Сила внутреннего надлома, проступавшая в его стихах, походила на бездну, которую не видно, стоя на равнине. Но стоит посмотреть вниз, и человек или в ужасе убежит прочь либо сделает шаг в этот обрыв, не в силах сопротивляться страстному душевному зову.

– Анна придет, – она же выступает, – продолжал волноваться Антон. – А зрители – не придут!

– А вы берите своих жен, – подсказала Лида.

– Я-то возьму, – проворчал Ларичев. – Хотя что-то она в последнее время бросает меня. Говорит, работы много. Но придет.

– Я даже Лизавету приведу, – пообещал Паша.

– Она же маленькая еще! – испугалась Аня. – Ей нормально будет?

– Если что, Оля ее заберет.

Паша любил свою дочь. Когда Лиза родилась, он много говорил о ребенке, гулял с ней. Потом она начала подрастать, и Паша водил дочь в музеи и ездил с семьей по своим любимым городам. Антон даже предрекал, что от счастья Камышников перестанет писать. Но его предсказания не сбылись. А однажды Паша ездил на поэтический фестиваль в Калининград, и Лиза попросила его привезти настоящий янтарь с берега. Он долго не мог найти камни, лишь когда местные поэты помогли с поисками, счастливый Камышников бережно упаковал янтарики для дочери. И на обратном пути их потерял. Домой Паша не поехал, а отправился на новые поиски неограненного янтаря по ювелирным и сувенирным магазинам Москвы. Друзья ему помогали, советуя магазины, в которых можно было найти дикий камушек, а Марина предложила несколько бусин из своего янтарного ожерелья. Ближе к вечеру Паша нашел похожие камни. Лиза была счастлива. Он тоже.

– Оля придет, вот это дело, – одобрил Антон. – И ты, кстати, – он посмотрел в сторону Нади, – бери мужа, любовника, поклонника. Кого-нибудь.

Надя улыбнулась.

– А вы заметили, что сегодня собрались только мы одни? – спросила она.

– Потому что сегодня – есть только мы! – отозвался Паша. – Как в старые добрые времена.

– Так, что мы еще не решили? – поднял голову Руслан.

– Названия нет, – сказала Марина.

– Просто стихи? – с ходу придумал Поль.

– Уже где-то было, – ответил Антон.

– Ну предлагай сам.

– Может, что-то с летом связанное? Что-то простое…

– Как ты только что сказал? – Надя повернулась к Паше. – Есть только мы? Точно, а ведь это название!

– Да? – засомневался он. – Немного напоминает «нигде кроме».

– Ну и пусть! Мы когда сидим здесь или где-то еще – весь мир исчезает, вы замечали? Есть только мы – и ничего больше нет.

– А что, звучит неплохо, – поддержал Надю Руслан. – Но я бы сократил. Только мы.

– Да, это лучше, – одобрил Антон.

– Я не против, – сказала Марина.

– Мне нравится, – согласилась Аня.

– Ура! – крикнула Лида и подняла свою кружку.

– Угу, угу, – кивнул Дон, записывая что-то в телефоне, – наверное, новое стихотворение.

– Я как все, – сказал Ветров, который сегодня молчал почти весь вечер.

– Тогда готовьте новые стихи, – заключил Виноградов.

– А почему новые?

– Да можно и не новые. Какие хотите.

– А мне что делать? – спросил Ветров.

– Ты будешь читать свою прозу.

– Да я же давно не писал ничего…

– Ну не хочешь читать – будешь вести вечер. Согласен?

– Да, Миша хороший ведущий, – произнесла Марина, и Наде показалось, подруга посмотрела на него с прежней нежностью.

На миг Наде померещилось, что на самом деле всей этой жизни после Литинститута не было, сейчас они разъедутся не по своим домам и семьям, а соберутся у нее, а следующим утром будут опаздывать на первую лекцию, на ходу запивая вчерашнее веселье холодным пивом. И все нынешние печали и тревоги пока еще ждут их где-то там, далеко, за дальним высоким горизонтом. Не что-то худшее, но – другое, медленно подступающее с каждым днем, все ближе. Сегодня Надя знала: каждый день – последний. И этот, за которым они обсуждали выступление, больше не повторится. Хотя впереди у них еще много стихов, вечеров и книг. По крайней мере, хотелось на это надеяться.

55. В будущем

По небу раскатился закат цвета утиных лапок, когда Надя подошла к «Истине». Возле входа курили Ларичев и Виноградов, с ними несколько гостей. Тут же к Наде подошла Лида и закружилась вокруг нее словно большая бабочка, и ее черное платье с вышитыми золотыми цветами летело, не успевая за хозяйкой. Лида радовалась их вечеру, ведь летом обычно так мало выступлений, а здесь новая площадка, и все такие прекрасные…

Опасения Антона не сбылись, зал был полон. Кроме поэтов на вечер пришли незнакомые посетители бара. Миша в зеленой рубашке и бабочке был неотразим. В ожидании начала они с Мариной о чем-то говорили вдвоем, за дальним столиком. Ее светлый вязаный сарафан напомнил Наде их выпускной вечер в Литинституте. Вот подруга в похожем светлом платье идет за своим дипломом. А Надя сидит рядом с ней и Ветровым, сначала невеселая, потом – счастливая, от того, что Повелитель пришел…

– Надя! – К ней подошел Виноградов и обнял ее. – Снова рад тебя видеть!

– Я тебя тоже. А где Настя?

– Скоро придет. А может, не придет.

– Вы что, поссорились?

– Да нет, все нормально, не беспокойся.

Он повернулся и пошел к барной стойке.

Когда Надя слушала его стихи, она думала, что Руслан так и остался для нее человеком-загадкой. Она никогда не была уверена, что понимает его. Искренняя открытость, казалось, давала доступ ближнему почти на максимальную глубину его личности, но вот за этим «почти» стояли такие невообразимые, внеземные бездны, спускаться в которые и сам Руслан, возможно, не решался.

Потянешь нитку – глядь, дыра в кармане.

Из памяти посыпался песок.

И вот стоишь один в глухом тумане,

Сжимая в пальцах белый волосок.

Растерянность от пяток до затылка

По телу разливается, как йод.

И катится порожняя бутылка,

И хрипловатым голосом поет.

Ползешь за ней, как сонная улитка,

Заходишь в освещенные дома,

Теряешь кровь и чувствуешь, что нитка

Вытягивается уже сама.

Новых стихотворений у Виноградова не было, он читал те, которые Надя знала или даже помнила.

Всё вокруг да около: зов трубы

Или плеск реки под звездой укромною.

Всё как будто в лес идёшь по грибы,

А выходишь в город, в квартиру тёмную.

То шумит листва, то звенит металл,

То подкова счастья вдали зацокала,

А порою кажется: заплутал.

А на самом деле вокруг да около.

А вот это Надя попросила его прочитать, хотя Руслан говорил, что уже составил список и настроился. Все же Виноградов вспомнил о ее просьбе.

Пускай набычиваем жилы

И жаркой брызгаем слюной,

Но кто поверит, что мы живы, —

Лишь полумертвый да больной.

Другие, сытые не словом,

Глотают будней саранчу

И морщатся во сне здоровом,

Который нам не по плечу.

В какой момент человек начинает понимать, что прошлое безвозвратно потеряно? Понимала ли она во время последнего майского семинара: это их прощальная встреча? Больше такого в жизни не будет никогда… Может ли сердце принять такое? Во всяком случае, не сразу. Да и чтобы оценить размер утраты, нужно дать себе время прийти в себя, осознать потерю, чтобы, оглянувшись, счастливо улыбнуться, разрыдаться или же вздохнуть с облегчением.

Надя посмотрела на Лиду, она читала стихотворение «Кома».

Время взбрыкнуло вспять: и ещё

Я с тобой слабо знакома,

В датчике жизни не тикает счёт —

Юности сладкая кома…

Реет по ветру непачканный лист,

В пене поёт Афродита,

Бредя романсом, льнёт вокализ

К ракушке сонного быта.

Мне не знакома ещё ни одна

Из выживательных тактик,

И не прошила кометой до дна

Я ни одну из галактик…

Ныне ж одна из посильных мне лепт

В мире, заваленном жестью, —

Сидя в дыму по прошествии лет,

Их разбирать на созвездья.

Она ходила по сцене, взмахивая руками, бусы, волосы, золотистые рукава взлетали, падали и продолжали движение. Стихотворение называлось «Настежь».

Неприкрытые дверки, скомканные носовые платки, —

Во всем неполнота, нецельность, незавершённость.

Знаешь, на поверку даже близкие друзья далеки, —

Выпьешь, закусишь и снова полёт в бездомность.

Веришь, не сотворится по взмаху лихой пейзаж

Наших страстей и дней. Лишь вертлявый облак

Иль золотой песок, устлавший вечерний пляж,

Схватывают, но тут же меняют текучий облик.

Снимки ветшают, бледнеет, как дым, двойник, —

Нежный, наивный, плывущий в слепой нирване,

Верящий, что любовь впечатана в сердолик,

Ждущий, что счастье, как дрозд, запоёт в кармане.

Странно и вязко смотреть, как мелькают дни —

В спицах велосипедов, как мышь, задорных.

Хочется лишь, чтоб средь будничной болтовни

Жизнь отливалась в глубоких и гибких формах.

После Устиновой выступал Ларичев. Надя считала, что в последнее время он стал писать иначе. Почти все новые стихотворения ей нравились, особенно это:

жизнь прошмыгнула как будто мышь

знаете если честно

я из нее вспоминаю лишь

банку от майонеза

бабушка в банку сажала лук

обыкновенный репчатый

и говорила андрюша look

скоро он будет стрельчатый

пялился мальчик во все глаза

в банку на подоконнике

не отвлекали его из а —

бэвэгэдейки комики

был он угрюм хотя очень мал

с банкой играл в смотрелки

чтобы увидеть как лук давал

бледные чудо-стрелки

лука уж нет да и бабки нет

стрелки на циферблате

свой незатейливый пируэт

пляшут как на зарплате

тикало время ушла жена

та что была законной

мальчик по-прежнему у окна

смотрит на подоконник

Надя попыталась вспомнить, как она познакомилась с Ларичевым, но это ей не удалось. Скорее всего, Марина позвала на семинар с заочниками. Надя пожалела, что не помнит тот самый первый день, который, словно крохотное семечко, упав на почву настоящего, пророс в будущее, и листьями на ветках этого большого дерева стали их общие дни. А ведь могли разойтись, не заметив друг друга… Или нет? Предопределены ли встречи свыше, или все здесь случайность, узор, который можно сложить в любом направлении и порядке? Надя заметила, и у нее, и у друзей в стихах все чаще стало встречаться ощущение возраста, связь прошлого и будущего, необратимость и неизбежность временного хода.

Поль начал выступление со своего старого стихотворения.

Может быть – предисловие, или эпиграф,

Предстояние перед травой и водой,

Далеко не игра – не заходится в играх

Сердце так, не бывает – такой

Удивленной исполненности назначеньем,

Словно каждая капля тебя узнает,

Принимает на лист, одаряет свеченьем,

Место рядом с собою дает.

Мой зеленый феод с мускулистою жилкой!

И вдали белый храм – золотой аналой,

Посещаемый раз в полстолетия пылкой,

Вдохновенной и грозной пчелой.

Повезет – я увижу небесного тигра

И сверканье его серафических крыл…

Может быть – предисловие, или эпиграф —

Этот миг, этот мир, эта жизнь. Я забыл.

Аня читала подборку, которая недавно вышла в журнале «Дружба народов».

ветер порывист и немощен дождь

в доме тепло поутру

мама ведь ты никогда не умрешь

нет никогда не умру

взрослое сердце внутри не боли

время юли не юли

мама мы будем как те корабли

плыть от земли до земли

чтобы под нами искрилась вода

чтобы над нами звезда

мама ведь мы никогда никогда

нет никогда никогда

Наде казалось, стихи Абашевой похожи на ожог от слишком холодного воздуха, когда вдыхаешь на морозе и хочется дышать еще и еще. Она любила вслушиваться в эти живые отчаянные, чуткие строчки, ведущие за собой.

когда тебе чуть за двадцать,

и жарок внутри заряд,

поэзия – мать повстанцев,

не ведавших, что творят,

где каждый, кто признан годным

и равным своей тоске,

повиснет щенком голодным

на тощем её соске.

а после, привыкнув к бликам,

запомнив немало лиц,

поэзия – мать великих

бессмертных самоубийц,

летающих с тех же горок.

и выше её платеж,

когда тебе чуть за сорок,

а ты всё равно растёшь.

Где и когда она познакомилась с Аней? Этого Надя тоже не могла вспомнить. Будто все друзья были в ее жизни всегда, с самого начала. Менялось время, менялись их любимые, рождались дети, стихи становились другими – а они оставались вместе, и не было никого, кроме них. Последним Аня прочитала стихотворение, которое Наде нравилось сильнее прочих.

…и уже ничего возвращать не надо,

ни словесным золотом, ни разменом.

даже если тебя унесёт торнадо,

всё вокруг останется

неизменным.

тот же чайник будет свистеть, как птица,

клокотать, наполненный под завязку.

тот же мальчик будет в забавных лицах

выдавать историю

или сказку.

будет пёс подпрыгивать так же лихо

или спать с беспечностью кабыздоха.

знаешь, в центре торнадо настолько тихо,

что и ты своего не услышишь

вздоха.

…и уже не нужно искать ответа,

обоюдоострого, ножевого.

даже если случай сведёт нас где-то,

буду просто рада тебе,

живому.

Камышников пришел с новыми стихами, но прочитал и несколько старых. Надя поймала себя на мысли, когда она слышит стихи друзей из того времени, каждый раз чувствуя стихотворение будто бы заново, она становится ближе к тому, прошедшему, словно поэзия может сократить временные расстояния, возвращая памяти звуки, запахи и чувства тех лет.

В мерседесах скучали абреки,

театралы толпились у касс,

мы прощались друг с другом навеки

на бульваре у здания ТАСС.

Жизнь казалась прямой и нестрашной,

когда ты посмотрела в Калашный.

Десять раз поменяли афишу

и ввели электронный платёж.

Но, глаза закрывая, я вижу:

ты за бледным Орфеем идёшь.

Ухмыляется Маяковский,

разветвляется Малый Кисловский.

На проспектах подземного мира

радиально понятная речь,

а тогда, помнишь, пела Земфира:

корабли в твоей гавани жечь.

На фасаде гирлянда полоской,

не кончается Средний Кисловский.

Стены в стикерах, сумрачны лица,

выход в город, Казанский вокзал.

Если можно назад возвратиться,

я бы вслед за тобой побежал.

По бесконечным аркам,

по проливным дворам,

по испуганным паркам,

по бессонным глазам.

Или стихотворение «Пламя», его Надя тоже помнила.

Очередное чёрно-белое

документальное кино:

в железной рамке опустелая

платформа Косино.

Зима просторная и жуткая —

кругом, куда ни посмотри,

смертельный холод с промежутками

последней, как всегда, любви.

Обживши тамбур многоразовый,

окно застывшее протри.

Живи и миру не показывай,

какое бесится внутри.

Когда-нибудь написанные сейчас стихи потеряют свою новизну и станут проводником в прошлое, возвращая ее сюда, за этот столик под кирпичными сводами. Что будет дальше? Об этом сейчас думать Наде не хотелось.

В первый шли по реке,

река неглубока:

высокие берега,

камни и лес вдалеке.

В моей, торфяной, западни,

моя не обжита,

а здесь прозрачна вода:

мальки и твои ступни.

Во второй над лесом пожар

погасил, пролетая, ворон.

В автобусе свет дрожал,

когда возвращались в город.

В третий на близкий вокзал

провожала из дома.

Я за хлястик тебя держал,

видя, что невесома.

А вот это было из новых:

Я смерть не звал, она сама,

пролив случайно варево,

декоративного сома

достала из аквариума.

И понесла его туда,

где алчущие птицы

раскачивают провода

и где земля дымится.

Когда Паша читал это стихотворение Надя заметила, что бармен, мешающий напиток длинной ложкой, остановился, вслушиваясь в слова. Она подумала, надо будет потом спросить, понравились ли ему стихи.

Надя же читала свои последние стихи. Посвященное Литинституту она написала несколько недель назад.

Помнишь небо Лита над головой,

Шёпот слов и восторг щенячий?

Мир состоял из нас, из любви роковой,

Книг, бульвара и споров горячих.

Вместо сна зачитывались, а потом

Мы сходились, и спорили, и шумели,

И носили старенькие пальто,

И бутылки в карманах звенели.

Мы бессмертными были тогда,

Наши строки лучшими были, помнишь?

Так дружили и жили, будто бы навсегда,

И стихи призывали на помощь.

В полутьме коридора горел бесконечный свет,

И мы шли на него, и теряли друг друга.

Здесь звучат шаги тех, кого больше нет —

А когда-то вместе читали стихи по кругу.

Мы бродили молча под кронами тополей,

Что кидали нам листья, как золотые монеты.

Трепетало пламя, мир становился светлей.

…Я стою под ветвями, листвой, как огнем согрета.

Еще одно было посвящено Лялину.

Выходишь из этой жизни в другую,

Перед тем раздаешь свои вещи.

Только как оставить комнату нежилую,

Где мир становился вещим.

Кто же будет спать на моей кровати,

Пить из любимой чашки?

Как оставить всё, времени разве хватит?

…По ноябрьской реке побежали мурашки.

По моей спине такие бежали,

Ты смеялся: «Я буду их гладить вечно!»

Дождевые капли, отлитые как из стали,

О стекло разбивались беспечно.

И мы сами, словно вода, бежали, что было сил.

«Вечно – это значит и там?» – ты тогда у меня спросил.

Вечно – это значит и там,

Где не будет комнаты, чашки, кровати.

Побегут мурашки, подобно снам,

Как всегда некстати.

Лялин был единственным, точный день знакомства с кем она помнила. Вот Надя идет по лестнице, поднимается к высокой белой двери, входит в аудиторию и видит мужчину. Рядом с ним она изменится необратимо.

До расставания Надя была уверена: она с Лялиным навсегда. Теперь, после того как они встретились на бульваре, после счастливой зимы и этого злосчастного монастыря, как никогда, ясно понимала: она может жить без него, никогда не видеть и с каждым днем вспоминать все реже. Но всегда будет любить его. И удалить эту любовь из сердца невозможно.

Когда он узнал о вечере, то захотел пойти с ней, но Надя попросила Лялина остаться дома, пообещав, что на все следующие встречи они пойдут вместе. Она и сама не понимала, почему так решила. Как будто ощущала: ее время меняется, и чтобы немного отсрочить эту желанную, но и пугающую перемену, ей нужно остаться одной, без него. Хотя бы на один вечер.

Надя не ошиблась. Сегодняшний, как никакой другой, был похож на встречи после семинара. Словно добрый волшебник снял с каждого груз прошедшего и юность снова обрела бесконечность.

Они вышли на улицу, где город медленно погружался в летнюю темноту, и рядом с ними, словно мотыльки, порхали слова, смех и тосты. Уже совсем стемнело, когда Лида попросила помочь довести Лаврина до троллейбусной остановки – завтра ему с утра нужно было быть в редакции. Они, подхватив Егора с двух сторон, дошли до Никитского бульвара. На остановке Надя словно впервые увидела цифровой информационный стенд, показывающий, сколько времени осталось до приезда троллейбуса. Такие недавно начали появляться в Москве. Тут же, в стеклянной стенке, сиял рекламный экран, подсвечивающий их лица ярким светом.

– Мы как в будущем, – произнесла она.

Лаврин молча улыбался в темноту. Лида сидела рядом с ним, что-то записывая в телефоне. На этой современной остановке Наде особенно ярко, словно внутри нее вспыхнула экранная реклама, показалось, что это будущее – не для них. Да что там будущее, вся их жизнь иная, отдельная, связанная с реальным миром лишь словами. И именно эту она любила яростно и страстно.

56. Командированные и Горький

Пятницу, внезапно оказавшуюся свободным днем у них обоих, задумали использовать для поездки за город. Надя досрочно сдала два проекта, и начальница сказала, что можно прибавить один день к выходным, а у Лялина не было ни семинара, ни занятий. Место выбрала Надя, наугад открыв один из архитектурных альбомов Лялина. Усадьба называлась Петровское-Алабино. Почитав в интернете, что сейчас она в разрушенном состоянии, а от дворца остались руины, все равно решили ехать именно туда.

– Смотри, тут пишут, что проектировал Казаков, – сказала Надя, лежа в кровати с ноутбуком на животе.

– Да ты что, – отозвался Лялин, перебиравший книги, сидя на полу.

Он потерял третий том из собрания сочинений Лескова, который ему срочно понадобился.

– Да, Грабарь нашел его фамилию на закладном камне… Вот тут еще, что проект разработал Баженов… А Казаков – это спорно… Хотя нет – Казаков – подтвердилось. Ты слушаешь меня?

– Да-да, Казаков…

– Ну найдется твоя книга, не иголка. В дому дырок нету, говорила моя прабабушка.

Надя отложила ноутбук и подошла к Лялину.

– А в дальнем шкафу смотрел?

– Еще нет.

– Я тогда там поищу.

Она начала смотреть с середины, вынимая книги из первого ряда и складывая их на паркет.

Когда Надя зашла в эту комнату впервые, библиотека ее поразила. Огромные шкафы под потолок с разноцветными корешками, перебирать которые можно было бесконечно. Она достала том Георгия Иванова с его портретом на серой бумажной обложке. Чем старше была книга, тем сильнее и загадочней оказывался ее запах. Наде чудилось, так пахнет время. Она пыталась представить судьбы людей, когда-то прикасавшихся к этим страницам. Однажды она увидела в музейной витрине, под стеклом, том из собраний сочинений Гоголя, изданный в конце девятнадцатого века. Точно такую ей выдали в литинститутской библиотеке, Инга тогда еще извинялась, что все разобрали, осталась только эта – с ерами и ятями, читать будет неудобно. У Лялина тоже встречались книги из позапрошлого века. У Нади начинали дрожать руки, когда она открывала прижизненное издание Блока. Знают ли буквы, отпечатанные на пожелтевшей бумаге, человек какого столетия глядит на них сейчас?

Лесков нашелся ближе к ночи, в ящике письменного стола. Убирать книги, вынутые из шкафов, они не стали, чтобы выспаться перед завтрашним путешествием.

До станции «Алабино» шла электричка от Киевского вокзала. Поезд, выбравшись из многорельсовых переплетений Москвы-товарной и Сортировочной, набрал скорость. Рядом с городом станции напоминали московские, но чем дальше они отъезжали, тем проще становились платформы, будто бы время сжималось у них на глазах и они спускались в прошлое. Вот современные павильоны, вот широкие крыши девяностых, а вот небольшие полустанки с маленькими бетонными козырьками семидесятых или вовсе пустая платформа с одним лишь названием на ней. Надя пыталась представить пригородные станции будущего, возможно, это будут огромные стеклянные дворцы с множеством лифтов, эскалаторов и переходов, похожие на аэропорты…

Они переехали реку, которую можно было принять за широкий ручей, и Надя увидела цветастые купола церкви.

– Переделкино! – узнала она.

– Да, точно, – отозвался Лялин, – я здесь как-то жил почти год. У друга.

– Да? Ты мне не говорил. А почему?

– Не хотел вспоминать.

– Понятно. А я здесь тоже жила. Правда, совсем недолго – на совещании молодых писателей.

– Ты рассказывала.

– Мне здесь было хорошо.

Она подвинулась ближе к нему и замолчала. Тепло их тел, соединившись, будто бы окутало их невидимым пузырем, сквозь который жизнь казалась прекрасной и бесконечной. Она подумала, что рай – это когда двое сидят рядом в поезде, который идет не останавливаясь.

Чем дальше от Москвы, тем спокойнее становился пейзаж за окном, исчезали стройки и развязки, пространство заполняли зеленые поля, речки, леса и болотца.

На станции «Алабино» они вышли из электрички, спустились с платформы и пошли вдоль путей. Над теплой высокой травой кружили пчелы и бабочки. Солнце светило вовсю, но воздух неохотно расставался с утренней прохладой. Пока еще неявно начинали появляться признаки завершения лета, редкие желтые листья или внезапный всплеск пронзительного воздуха, словно холодное течение на мгновение разрезало нагретую воду.

Идти пришлось недолго – усадьба, вернее то, что от нее осталось, находилась рядом со станцией. Сначала Лялин и Надя увидели низенькие домики действующей больницы, скорее всего, тоже принадлежавшие усадебному хозяйству. Надя смотрела по сторонам, чувствуя себя счастливой, будто бы мир вокруг нее вдруг обрел черты абсолютного благополучия, незыблемые в своей завершенности.

– Вон она! – крикнула Надя, заметив два кирпичных остроконечных столбика, когда-то бывших въездными воротами.

Дорога, идущая мимо останков ворот, проступала пятнами поредевшей серой брусчатки. Надя села на корточки, фотографируя старые камни. Когда она повернулась, то увидела, как из кармана Лялина, засмотревшегося на руины дворца, выпал телефон и он, не заметив, пошел дальше.

– Телефон! – воскликнула она. – Ты уронил телефон!

Подобрав страдальца, они рассмотрели белые трещины, разрезавшие стекло.

– Как у тебя это получается? – удивлялась Надя. – У меня несколько лет один, а твои долго не живут. Ну ничего, тут только стекло поменять нужно. Не огорчайся.

– Да я и не огорчаюсь.

Поднявшись к руинам центрального дворца, они обошли по кругу кирпичные стены, оставшиеся без крыши, колонны из белого камня, пустые оконные проемы, в которых небо было настолько синим, что его можно было принять за стекло. Внутри дом порос густой травой с парой протоптанных тропинок, ведущих сквозь здание. Наверху, прямо из красного кирпича росли сосны. Надя, присмотревшись, прикинула, что на вид этим крупным деревцам уже лет пять-десять. Пока она рассматривала деревья, Лялин открыл маленькую бутылку брюта.

– А это что такое? – сказала она. – А где «Амбра»?

– А «Амбру» я не взял.

– А эту бутылку откуда взял?

– Из шкафа, – улыбнулся Лялин. – Нашел вчера за книгами. Решил использовать. Или ты не хочешь?

– Да нет, хорошо. Но мало.

Надя взяла бутылку.

– Ты будешь?

– Я только попробую.

Они обошли флигели, домики, стоящие неподалеку от дворца – те сохранились лучше, по крайней мере на них остались крыши, а в одном работало отделение «Почты России». Когда Надя допила брют, они свернули к колокольне.

– А вторую бутылку я не взял, – сказал Лялин, наблюдая как она бросает в помойный бак пустую. – Подумал сначала, две надо взять, а потом меня что-то отвлекло…

– Ну ладно, – разочарованно протянула Надя.

– Есть бутылка коньяка.

– А ты подготовился! Да нет, еще утро, какой коньяк…

– Друг мой! – заговорщически произнес Лялин и, довольно улыбаясь, достал вторую бутылку.

– Опять! – закричала Надя. – Как ты это делаешь? Почему я каждый раз тебе верю?

Фокус с бутылкой или с закончившейся «Амброй» Лялину удавался регулярно, то он говорил, что не взял вообще, то будто взял только одну, или что «Амбра» закончилась, в то время как в кармане лежала вторая полная фляжка. И Надя всегда ему верила. Один раз только она засомневалась, и тогда оказалось, Лялин на самом деле забыл свой фирменный напиток.

– Это потому, что я говорю убеждающе. Убедительно. А вот смотри, тебе колокольня ничего не напоминает?

Лялин махнул рукой.

– На Курской, помнишь?

– Не помню, – призналась Надя.

Они подошли к желтой колокольне с колоннами и крестом на маленьком куполе над ротондой. На стене висела табличка: «Памятник архитектуры. Архитектор М. Казаков». И такая же, но ржавая, с трудноразличимыми буквами была напротив, на развалинах бывшего здания церкви. Надя подошла ближе, рассматривая кирпичные стены без купола, с обвалившимися пилястрами и остатками белого декора под крышей и возле окон.

Калитка, ведущая к колокольне, оказалась закрыта. Лялин предположил, что ее открывают только на время службы.

– А теперь пойдем к реке! – предложила Надя. – А где река?

Она посмотрела по сторонам и увидела во дворе ближайшего дома сидящую на лавочке старушку.

– Как пройти к реке? – спросила Надя.

– К какой реке? – вяло ответила бабуля.

В это время из магазина напротив выглянул продавец.

– Что вы ищете? Она пожилая, не понимает.

– Как пройти к реке? – повторила Надя.

– К какой вам реке? Может, вам к пруду?

Он рассказал, как идти.

– Какие странные, – удивлялась Надя, когда они спускались вниз по тропинке между домов. – Тут по карте одна река – Десна, и никаких вторых рек нет. Бедная старушка. Вот если ты не сделаешь мне балерину, я закончу жизнь, как она. Буду сидеть одна и тебя вспоминать.

– А я буду в гробу переворачиваться!

– Что ты опять такое говоришь! Тогда я с тобой! Пустишь меня в свою могилу? Ты обещал всегда быть со мной!

– Конечно, с тобой. Если ты не уйдешь от меня в монастырь.

– Ну вот, ты опять! А как мы друг друга найдем после смерти, если мы не венчались? А ты венчался?

– Я – нет.

– Я тоже.

Река оказалась похожей на широкий ручей с перекинутым через него шатким деревянным мостиком. Надя дошла до середины и наклонилась к воде. На ней то там, то тут проплывали островки зеленой ряски. Течение, журча, полоскало длинные зеленые водоросли, похожие на волосы игривых русалок. Чуть подальше в неумелой попытке перегородить русло распласталась большая коряга.

– Мне очень хотелось сегодня оказаться возле реки. Здесь хорошо… Сфотографируемся?

Надя шагнула назад и достала из сумки фотоаппарат.

Когда они поднялись по берегу немного выше, на другой стороне вдали показалась розовая церковь с темными куполами.

– Дойдем? – предложил Лялин.

– Конечно, дойдем, – обрадовалась Надя.

Они переходили большое поле, поросшее ромашками. За ним виднелись аккуратные кирпичные домики, но людей не было. Лялин и Надя шли вдоль заборов, деревянных или кирпичных, мимо краснеющих ягод калины и шиповника, мимо ярких листьев плюща и тяжелых яблонь и потом, свернув на небольшую тропку, вышли к красной телефонной будке, напротив которой стояла привязанная черная лошадь. Здесь же на них откуда-то выскочил пегий пес с глазами разного цвета. Какое-то время он бежал, пригибаясь к земле, рядом с ними, то обгоняя, то теряясь позади. Убедившись, что Лялин и Надя уходят, разноглазая собака исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Возле церкви тоже оказалось безлюдно. На стене Надя прочитала две таблички: о названии, Храм Вознесения Христова, построен в 1733 году, и о том, что здесь, в селе Бурцево 12 сентября 1812 года произошло сражение отряда С. Дорохова с отрядом наполеоновской армии, и французские войска были разгромлены и обращены в бегство. Необычные полукруглые очертания храма ей показались знакомыми. Розовые стены образовывали четыре полукруга с окнами, наверху, на глухих бело-розовых барабанах, Надя насчитала пять темных куполов. Рядом стояла колокольня с высоким темным шпилем, белыми колоннами и пилястрами. Здания соединял деревянный переход.

– Такое чувство, что я похожую церковь где-то видела…

– Конечно, видела. Донской монастырь, помнишь?

Они ходили туда в мае. Надя вспомнила объятия Лялина среди серых крышек надгробий, укрытых мхом, по-весеннему украшенных осыпающимися нежно-зелеными семенами высоких лип. Как они шли обратно под дождем, как бродили потом вокруг Шуховской башни, наугад блуждая в целых кварталах архитектуры авангарда… Но похожую церковь она не вспомнила.

– Если честно, не очень, – ответила Надя.

– Ничего, мы еще сходим. Ну что, зайдем, свечки поставим?

Внутри никого не было, кроме женщины из церковной лавки. Она спросила, откуда они приехали, и рассказала, как храм восстанавливали, что еще несколько лет назад не было ни крыши, ни куполов.

Выйдя из церкви, Лялин и Надя обошли ее вокруг и с другой стороны увидели мемориал – серебристую стелу со звездой, красный флаг и таблички с именами погибших сельчан в Великой Отечественной войне.

– Удивительно – советский флаг в ограде церкви, – заметила Надя.

– Да, – согласился Лялин, – и все вокруг ухожено, видно, что хорошо следят за памятником.

На обратном пути они свернули немного правее и вышли к берегу пруда. Недалеко от воды росло большое облепиховое дерево, и Надя отломила веточку, облепленную рыжими ягодами. Обнявшись, они стояли возле воды. Отраженные деревья вместе с небом раскрасили ее гладь в зелено-синие тона. Надя захотела целовать Лялина, и она, хоть вокруг никого не было, потянула его в прибрежные кусты. Там они целовались, но когда она опустила руку вниз, нащупывая пряжку ремня, Лялин остановил ее.

– Я тут подумал, а давай останемся здесь?

– Где, в кустах?

– Ну зачем же в кустах! Тут же должна быть какая-нибудь гостиница? Ты можешь по интернету посмотреть, ты же умеешь?

– Могу. А что, давай, – согласилась Надя.

Отель назывался «Хрустальный шар». Видимо, изящное название было призвано компенсировать внешний вид гостиницы, прямоугольное пятиэтажное здание из блеклого кирпича. Однако внутренние интерьеры оказались вполне приятными.

Пока девушка на ресепшене оформляла бумаги для заселения, Надя с Лялиным осматривали просторный холл. На стенах висели картины, в основном букеты цветов или фруктовые натюрморты. Возле стены в большом аквариуме плавали золотые рыбки. С другой стороны висели несколько полок с книгами, на одной из них стоял небольшой бюст Горького.

– Смотри, Горький! – удивилась Надя.

– Да, точно! – ответил Лялин. – И неплохой бюст.

Он подошел ближе.

– Это наш директор принес, – заметила их оживление девушка. – Его часто командированные забирают в номер, чтобы с ним выпить.

– Ну, Горький не так уж много пил, – заметил Лялин. – Для этого лучше взять Куприна или Леонида Андреева.

– Или Есенина! – подсказала Надя.

– А они тоже пили? – спросила девушка.

– Еще как! – ответил Лялин и повернулся к Наде. – Сфотографируй меня с Горьким.

– В институте покажем?

– Повесим на доску объявлений.

Лялин встал рядом с бюстом.

– А вы возьмите его в номер, он с вами тоже выпьет, – девушка протянул им бумаги для подписи.

– Не бери! – зашептала Надя. – Как мы уединимся, если на нас будет смотреть он!

– А мы его полотенцем накроем, – прошептал Лялин в ответ и снял Горького с полки.

– А что у вас за институт, если не секрет, – поинтересовалась девушка, возвращая им паспорта.

– Литературный институт имени Горького, – ответила Надя.

– Литературный? Это же в Москве?

– Да.

– Так вы что же, тоже писатели? Ой, я вас, кажется, узнала… Вы Андрей Лялин! А у меня есть ваша книга! А вы мне ее подпишете, если я завтра принесу?

– С удовольствием! – ответил он.

– А меня, как всегда, не заметили, – пробурчала Надя, поднимаясь по лестнице.

– Но я же тебе говорил – поэзия, это другое. Если к прозе народ как-то приучен, к тому же я по телевизору мелькаю, а его люди охотнее смотрят, чем читают, к сожалению.

– Но ты же не прозу пишешь! Зачем этой девушке книга по литературоведению?

– Да может, она учится на филфаке! Надо будет спросить. И ты заметила, как она сказала?

– Что именно?

– Она сказала «командированные». Обычно их называют командировочными, хотя это неправильно, командировочные – это деньги выдаваемые в поездку. А командированные – это люди. А вот она знает.

– А я, как я это слово говорю? Наверное, тоже командированные? Редко приходится его употреблять. Хотя наверняка я где-то ошибаюсь. У меня есть ряд слов, когда приходилось переучиваться. Например, одеть-надеть. Я говорила неправильно, пока ты мне не сказал, помнишь? Мы тогда по бульвару мимо Лита проходили, зимой…

– Это же одно из первых свиданий было!

– А, ты тоже помнишь!

– Конечно, помню! У меня тоже есть такие слова. Например, позвоним и отключим.

– Ты говорил позвОним?

– Да, я же рос в заводском общежитии. А вот помнишь – в «Бриллиантовой руке» Нонна Мордюкова говорит, когда они продают лотерейные билеты: «А не будут брать, отклЮчим газ». Потому что простые люди не могли сказать «отключИм».

– А кто тебе сказал, как правильно?

– Учительница по русскому языку.

– А я тебе не разонравилась, когда ты узнал, что я путаю одеть и надеть?

– А такое бывает? – искренне удивился Лялин. – Да как бы ты ни говорила…

Он перешел на шепот:

– Предлагаю накинуть на дорогого Алексея Максимовича стратегическое полотенце…

– Подожди… То есть нет, накидывай. Я хочу тебе кое-что показать.

Надя порылась в сумочке и достала наручники: толстая цепочка соединяла две широкие бархатные основы с леопардовым рисунком, сверху были пришиты кожаные ремешки с застежкой, украшенные стразами.

– Э-э-э… – протянул Лялин. – Ты всегда наручники с собой носишь?

– Ну это… Я подумала… Если тебе не нравится, я уберу…

– Нет-нет, – он взял их, рассматривая цепь. – Теперь я понимаю твое стремление прикрыть классика полотенцем. Это тебе или мне?

– Да как захочется. Я думала – мне.

– И давно ты их с собой носишь?

– Давно! То есть я не ношу. Я на выходные принесла. А сегодня забыла выложить из сумки перед поездкой. Я же не знала, что мы тут останемся.

Надя обняла его.

– Хорошие, да? Помнишь, ты, наверное, не помнишь, я тебе рассказывала про Асю, как она купила ошейник с шипами? Ей еще в редакцию его принесли…

– Асю? Может быть, смутно.

– Ну вот я тогда их и купила.

– И ошейник есть?

– Ошейника нет. Но я куплю! – обрадовалась Надя. – Ну вот, я тогда их купила, но боялась тебе показать, вдруг не понравится.

– Да я помню твое мнение о моем поколении в этом плане…

– Да при чем тут это! Хотя да, наверное. В общем, а потом наступило лето и выпускной…

– Ясно. Ну и куда тебя пристегивать?

Он сгреб ее в охапку, прижав к себе.

– Ты обещал Горькому стратегическое полотенце!

– Да хоть стратегическое одеяло!

Когда Лялин застегивал правый наручник, рука соскользнула и застежка проткнула кожу. Надя, заметив красную каплю, прижала палец к губам. Теплый соленый вкус распустился во рту огненным цветком.

– Мы теперь одной крови? – прошептала она.

– Одной, – ответил Лялин.

Надя чувствовала, как капли пота падают на ее горячую спину, словно начинающийся дождь, и единственное, чего ей хотелось – чтобы он стал ливнем, волной, ураганом, смывающим ее в зыбкое небытие, в котором она становилась единственной и бессмертной.

57. Над Москвой

На закате лета Наде особенно хотелось поймать как можно больше тепла. Словно она могла взять в плен, захватить неуловимое чудо погожих дней, словно чудесную птицу, которая зимой будет радовать яркими красками и прекрасным пением. Она и Лялин много гуляли. Наде казалось, когда они идут вместе, Москва оживает, дышит и говорит с ними. Лялин показывал ей места, в которых прошло его детство. Особняк на Большой Почтовой, здесь была библиотека, куда он ходил, когда учился в школе. Или старообрядческая церковь – недействующая, где проходили занятия в секции бокса. Заметив открытые ворота, они зашли во двор и обошли здание, пока Лялин рассказывал про учебу здесь.

– Занимался я, если честно, не очень долго. Получил хороший удар по голове, этим сотрясением мозга все и закончилось.

– По голове! Кошмар какой. Зачем ты вообще пошел на бокс?

Надя погладила его по руке.

– Хотел научиться драться.

– Научился?

– Нет, – засмеялся Лялин.

Когда они захотели выйти, то обнаружили ворота закрытыми.

– А нас здесь заперли, – сказал Лялин и, подергав не поддающуюся ручку, пошел внутрь церкви.

На его зов появился бородатый мужчина, похожий на испуганного домового. Он открыл замок, переспросив несколько раз, как они сюда попали, удивляясь, что калитка могла быть распахнутой. Надя всегда знала: Москва открывает для них двери, недоступные остальным.

Они перешли Лефортовский тоннель и поднялись по лестнице к кирпичному зданию Московского техникума космического приборостроения. Отсюда открывался панорамный вид на церковь, дорогу, заводские трубы…

– А вот там детский сад, в который я ходил, – Лялин махнул рукой, указывая на улицу, уходящую вправо.

– Тебе нравилось?

– Да, никаких ужасов, которые сейчас описывают, я о детском саде не помню. После войны люди в целом были добрее. Помню, как зимой спали на открытой веранде, и ничего, никто не болел.

– А мне только тихий час не нравился – всегда было трудно заснуть.

– Узнаю творческую натуру!

Лялин улыбнулся и поцеловал ее.

Они часто бродили по городу наугад, рассматривая дома, скверы, заглядывая в подворотни. Однажды в Вознесенском переулке пролетающая ворона уронила рядом с ними белый камушек размером с мелкое куриное яйцо. Надя подобрала его и показала добычу Лялину. Птица же опустилась неподалеку, склонив голову набок, она поглядывала на них.

– Ну отдай ей, отдай! – засмеялся он. – Видишь, как животное страдает.

Надя бросила камень, он подскочил на асфальте и раскололся на две половины.

Ворона отпрыгнула в сторону и улетела.

– Не берет! – обрадовалась Надя. – Значит, это тебе и мне.

Она подобрала половинки камня и положила в карман пиджака Лялина. В тот день они поднимались на смотровую площадку Храма Христа Спасителя. Ожидая начала сеанса, Надя и Лялин сидели на лавочке рядом с группой оживленно беседующих французов. Девушки в коротких шортах объясняли своим мужчинам, что у них un petit problème. Потом они ушли и вернулись в черных накладных юбках, похожих на фартуки.

– Может, вокруг обойдем? – предложил Лялин.

– Ты иди, я посижу, – ответила Надя.

Когда он вернулся, французов уже не было.

– А ко мне сейчас какой-то мужчина подошел, спрашивает, вы артист?

– Ну и дал бы ему автограф! – улыбнулась Надя, погладила его по волосам и поправила воротник серой полосатой рубашки.

Подъем на смотровую площадку оказался сразу за турникетами. Лифтом почему-то нельзя было пользоваться, и Лялин с Надей пошли по затертой лесенке под низким крашеным потолком среди желтовато-бежевых стен. От некоторых ступеней отвалились большие куски покрытия, пол странно похрустывал, когда они наступали на них. Надя вспомнила, как Лялин рассказывал ей про голубиные косточки в подвале церкви.

Смотровая шла по периметру храма, это было несколько площадок, соединенных переходами. В медных перилах заграждения отражались облака. Надя с Лялиным смотрели на вестибюль метро «Кропоткинская», на сквер, памятник Энгельсу, вдали стоял МИД, за ним показывались высотки Москва-Сити. Они разглядывали дома, находя знакомые здания. Отсюда все казалось удивительно близким. Со следующей площадки Надя фотографировала Кремлевские башни и Москву-реку, на правом берегу – высотку на Котельнической.

– У тебя сегодня глаза цвета Москвы-реки.

Лялин улыбнулся, обнимая Надю.

– Ты помнишь, – улыбнулась в ответ она. – А у тебя волосы, как те кудрявые облака.

Надя вспомнила, как дотронулась до волос Повелителя впервые. Сердце прыгнуло, и будто на мгновение остановилось, а ладонь навсегда запомнила мягкое прикосновение кудрей, действительно чем-то напоминающих облако. Когда в тот день она отняла руку – ее сердце билось иначе. Как и сейчас.

Следующая площадка открывала вид на другую сторону реки, на правом берегу – Дом Перцовой. Каждый раз, глядя на него, Надя вспоминала грустную историю, как во время наводнения жена художника Малютина, одного из создателей дома, занимавшего студию в подвале, в ледяной воде спасала работы мужа, а после заболела и умерла от простуды.

На левом берегу она увидела здание фабрики «Октябрь», дальше бронзовый корабль с Петром I и здание Новой Третьяковки. Прямо внизу шел Патриарший мост, а дальше золотились церкви Замоскворечья.

– Смотри, вон наш дом! – воскликнула Надя. – За церковью, видишь?

– А точно! – ответил Лялин. – Зоркие глаза.

– Цвета Москвы-реки.

«Бом», – услышали они – под золотым куполом проснулся большой колокол и закачался: «Бом-бом-бом».

– Сфотографируемся? – Надя подняла телефон.

– Сейчас хороший свет, – ответил Лялин.

Они встали рядом, и Надя нажала маленькую белую кнопку. Она иногда думала, что когда-нибудь, в старости они будут пересматривать эти снимки, вспоминая их счастливые прогулки.

Им так понравилась смотровая, что несколько дней спустя Надя предложила подняться на колокольню «Иван Великий». Она полюбила смотреть на город сверху еще с тех времен, когда в детстве с друзьями забиралась на крышу зеленой девятиэтажки. Они поднимались на последний этаж, потом по лестнице на чердак, сквозь полутьму с воркующими голубями, и выходили на крышу. Черное тепло рубероида, запах пыли, ветер и их район, словно весь мир – как на ладони.

В тот день Наде нравилось все: жара, очередь в кассы, туристы, рамки досмотра, солнце и Соборная площадь, узкая лестница, вьющаяся вдоль кирпичных стен – словно она находилась в центре счастья, вечного и необъятного, какого с ней давно не было. И наверху – их Москва, под синими искрами неба, подсахаренного сладкой ватой плывущих облаков. Надя смеялась, и ветер ерошил и раздувал волосы, и ее синяя юбка становилась похожей на бронзовые колокола, висевшие рядом.

Тем вечером Лялин и Надя бродили по переулкам Арбата. Они пили вино прямо из бутылки, сидя на лавочке в одном из двориков, и их окружала темнота, наполненная светом, и рядом шуршали невидимые листья.

– Я хочу, чтобы этот день не заканчивался, – тихо сказала Надя, – давай останемся здесь навсегда?

Они пододвинулась к нему еще ближе.

– Давай. А утром пойдем в загс.

– Ну при чем здесь загс! Ты опять начинаешь?

– Только не монастырь! – замахал руками Лялин. – Никуда, никуда не пойдем! Останемся здесь.

Надя вздохнула и повернулась к нему.

– Это так странно, – немного помолчав, сказала она.

– Что?

– У меня внутри как будто магнит, который тянет меня к тебе. Так пчела просыпается и летит опылять цветок, не спрашивая, зачем, почему, может быть, стоит остаться дома – просто летит. Вот и я просыпаюсь и сразу чувствую эту тягу.

– А знаешь, я недавно видел фильм про шмелей. Где-то в горах есть особый вид с самым длинным хоботком. И там же растет особенный вид цветов – с длинным бутоном, и добраться до пыльцы может только этот один-единственный шмелиный вид. Они эволюционировали вместе – цветок отращивал чашечку, а шмель – хоботок. И теперь они – идеальная счастливая пара. И если исчезнет один вид – второй обречен.

– Думаешь – это счастье?

– Думаю, да.

Надя положила голову ему на плечо. Фонарь освещал участок серой плитки возле скамейки, дальше, за пределами света начиналась травяная темнота. Их окружала тишина, словно они сидели не в нескольких метрах от многолюдного Арбата, а где-нибудь в лесу, где нет никого, кроме них. Только тихое небо, пролетая, нежно светило на них звездным мерцающим светом.

58. Дворик Литинститута

Когда Надя видела в большом зеркале отражение их, лежащих рядом, она жалела, что не может запомнить в точности каждую деталь. Сплетенные руки и ноги напоминали невиданный цветок с невиданными лепестками. Наде хотелось, чтобы это время тянулось бесконечно, а дни, ночи, встречи, прогулки не заканчивались. Никто и никогда не ходил так по Москве, перешагивая с одной улицу на другую, заглядывая во дворы и переулки, взмывая над городом и опускаясь где-нибудь на бульваре. Мимо плыли особняки, церкви, монастыри, колокольный звон окружал и летел вместе с ними над городом, и вот Москва – на ладони, и вокруг лето и солнце, и Надя поднимает телефон, чтобы сфотографировать профиль Лялина, освещенный так, что его волосы и борода кажутся золотыми. И она опять вспоминает, как впервые дотронулась до его волос, и они были точно такими, как сейчас. Надя смотрела на их слившиеся тени, потом они шли дальше, и ее тело дрожало от объятий, так и не ставших привычными…

Так проходили их дни, и время, похожее на чудо, обещало быть вечным. Однажды по дороге в Третьяковскую галерею Надя остановилась возле серого выцветшего забора:

– Как думаешь, это старый забор?

– Да нет, советский!

– А советский разве не старый?

– А это кому как.

– Ой, да брось!

Она дотронулась до тепла нагретого дерева и потом взяла Лялина за руку.

В музее они смотрели на иконы и снова вспоминали Андроников монастырь. Надя остановилась, рассматривая красного коня на иконе. Точь-в-точь как у Петрова-Водкина, подумала она, то есть наоборот, «Купание красного коня» очень похоже на цвет этой иконы. Она шла медленно, рассматривая лики, цвета, миниатюры. Вот суровый святой, будто бы говорящий каждому, что тот непоправимый грешник. А вот, напротив, мягкий взгляд, сострадающий и печальный, будто бы видящий каждого человека насквозь. В зале с выставкой скульптуры Трубецкого фотографировать нельзя, но Надя украдкой щелкнула двух пекинесов – один словно дразнил ее высунутым языком. Потом они шли к «Оленю» – так Лялин и Надя называли ресторан северной кухни на Пятницкой. Дымящиеся коктейли, украшенные вазочкой с рогозом, который Надя по детской привычке называла камышом, огуречный суп с маринованной редиской, жареный сом и, конечно же, превосходная селедка.

Или прогулка в Аптекарский огород, где сразу после входа, над центральным прудиком в большом стеклянном кубе, наполненном водой, плавали рыбы. Они ходили по дорожкам, заглядывали в оранжерею, вспоминали их прошлые встречи здесь. Когда они сидели на лавочке, Надя, запустив руку в карман пиджака, вытащила коричневый носовой платок Лялина и забрала себе.

В другой день они шли от Тверской к Мясницкой, Лялин вел ее неведомыми тропами и маршрутами, и иногда они попадали в совершенно безлюдные переулки. Потом они брели по бульварам, и воздух, родной и теплый, обнимал их. Вот они прошли мимо монастыря, и Москва спустилась с холма и взмыла на следующий вместе с ними.

Однажды, договариваясь об очередной встрече, Лялин спросил:

– А как ты относишься к наследственным украшениям?

– Что значит, к наследственным? – не поняла Надя.

– Да у покойной тети Веры остались украшения, брошь, колечки, сережки. Возможно, есть что-то дореволюционное, ты же такое носишь?

– Да, я люблю!

– Тогда я покажу тебе.

– А тетя Вера не будет против?

– Нет, она же мне это все оставила, я ее душеприказчик.

Когда Лялин вручил Наде огненную брошь из рубинового стекла, она влюбилась в эту вещь с первого взгляда. И словно не могла поверить, что это на самом деле ей. Надя качала в ладони свою новую красавицу.

– А я думал, нести тебе или нет, она даже не серебряная, просто сплав…

– Да какая разница! Это же пятидесятые годы! Примерно. Прекрасная работа! А камни как хороши! Это называлось рубиновое стекло.

– Красивое название. А кольца?

Надя примерила два небольших перстня. Овальное с алым камушком – тоже, скорее всего, рубиновое стекло, и круглое с рыжей яшмой или сердоликом посередине.

– На кольцах клеймо стоит, наверное, серебряные.

– На сережках тоже какое-то клеймо.

Надя поднесла к глазам серьги с кошачьим глазом, чувствуя себя так, словно ей досталась шкатулка с сокровищами, где главное богатство – рубиновая брошь. На днях она потеряла маленькую янтарную брошку – подарок бабушки. И через несколько дней у нее появилась новая. Могло ли это быть совпадением? «Неслучайная случайность», как любил говорить на своих семинарах Эмиль Викторович.

Сегодня Лялин и Надя пошли в Музей изобразительных искусств. Ночью накануне ей снилось, как они в зале импрессионистов ищут золотых рыбок Матисса, но их там нет, и Лялин обещает обязательно их найти…

Наяву рыбки были на месте. Они ходили по залам – Моне, Ренуар, Сезанн, Гоген, Ван Гог, Пикассо… Наде нравилось наблюдать за Лялиным, когда он смотрел на картины. Она видела его лицо и не узнавала, в нем словно проявлялись детские счастливые черты абсолютной радости. Как будто прямо сейчас рядом с ней вдруг оказался шестнадцатилетний мальчик в зеленом свитере из клуба юных искусствоведов, и он счастлив видеть вокруг себя красоту, он исследует мир вокруг, и у него вся жизнь впереди. Ее хорошенький, прекрасный мальчик…

Лялин, словно почувствовав, что Надя думает о нем, обнял ее, сильно прижимая к себе.

– Ну что, пойдем еще раз рыбочек посмотрим?

– Да, идем! А у тебя в детстве были такие рыбки?

– Да, были!

Надя подумала, Лялин сейчас расскажет, как золотые рыбки жили в его аквариуме. Но она ошиблась.

– Однажды я купил репродукцию, потом специально заказал к ней рамку, повесил над столом. Там еще полиграфия была, видимо, импортная, идеальная цветопередача. Я их очень любил.

– А потом картина куда делась?

– Не помню. Затерялась во временных наслоениях.

– А ты хочешь сейчас себе этих рыб?

– Репродукцию? Наверное, нет. У меня сейчас картины, какие есть – оригиналы. Не Матисс, конечно, но все равно неплохие современные художники.

Перед сном Надя снова рассматривала брошь, кольца, сережки от тети Веры. Рубиновое стекло светилось алым, словно в глубине каждого камня горел долгий огонь. На него хотелось смотреть бесконечно и, словно борясь с искушением, Надя накрыла рубиновый свет ладонью.

На следующий день Лялин предложил погулять в Лефортово. После работы они встретились на Бауманской. Когда переходили Яузу, справа вдали показались желтые купола.

– А это не тот ли самый монастырь? – сказал Лялин.

– Думаешь? Да нет, тот дальше.

– А по-моему, тот самый…

Надя остановилась и обняла его.

– Я ведь обещала быть с тобой вечно?

– Да.

– Тогда не важно, где этот монастырь.

Когда они зашли в парк, Лялин рассказал, как в студенчестве он с однокурсниками часто наведывался сюда пить пиво – чуть дальше стоял павильон, который назывался «Булонь».

– А почему «Булонь»?

– Я не знаю, просто такое название. Летом очереди были, зимой без очередей.

– А какое пиво продавалось?

– Был только один сорт, «Жигулевское» – двадцать восемь копеек порция.

– Пол-литра?

– Да.

– Вкусное хоть?

– В молодости все вкусное! К тому же тогда ничего другого я не пробовал.

Они дошли до плотины Венеры, потом спустились к гроту. Павильон «Булонь» раньше находился возле беседки Петра I. Сейчас там тоже работало летнее кафе, но Лялин сказал, что это совсем другое строение.

– Представляешь, сколько поколений уток здесь сменилось, – сказал он, глядя на пруд.

– Да.

Надя посмотрела на воду, а потом вокруг. Лавочки и газоны были заполнены отдыхающими, в беседке на берегу старики играли в домино.

– А ты тоже будешь играть в домино, когда состаришься?

– Я уже состарился.

– Рассказывай, – рассмеялась Надя. – Меня тебе точно не обмануть!

– А ты знаешь, у меня недавно брали интервью, так журналистка, когда услышала, сколько мне лет, решила, что я ее разыгрываю.

– Ничего себе они к интервью готовятся! Совсем обленились. Симпатичная?

– Да так, не очень. Да, в наше время с подготовкой было строго.

– По-моему, если брать у кого-то интервью, нужно быть в курсе возраста, имени и основных занятий. Это не сверхзадача… Ой, смотри – гриб!

Она заметила в траве белую шляпку.

– Это шампиньон, – сказал Лялин.

– Съедобный?

– Да, только не в Москве.

Они подошли ближе к воде. Надя смотрела на густые елочки водорослей, на уток, на солнце, купающее свой свет в воде… Могло ли быть что-то лучше этого?

Когда вечером Надя закрывала глаза, где-то под веками гас ослепительный свет еще одного из этих восхитительных дней, ставших на один больше. И только там, почти за краем сознания, угадывалась еще не видимая тьма, о которой можно только догадываться и о которой она запрещала себе думать. Сторона, ведущая обратный отсчет этим дням. Если смотреть оттуда – на один день их жизни становилось меньше. Но Надя стряхивала призрак отчаяния, будто отгоняла случайного мотылька. Рядом с Повелителем ей хотелось жить вечно.

В конце августа они вместе пришли в Литинститут. Лялину нужно было забрать какой-то документ. Здесь, на лавочке рядом с Герценом, Надя вспомнила и рассказала, как после вечера учителей и учеников она, проснувшись, искала его рядом.

– Это было необъяснимо, нелогично и стихийно. Ведь между нами еще ничего не было. Или уже было? Иначе откуда ощущение: трава – зеленая, небо – синее, ты – спишь со мной, и только так должно быть? Как понятно и просто… Словно в самом устройстве мира заложено, что я – с тобой. И иначе быть не может.

– А почему ты сейчас об этом подумала?

– Потому что я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Она подняла желтый лист и положила ему на колено.

– Мне так много хочется тебе сказать, и как будто постоянно не хватает времени, а ведь мы почти не расстаемся. Иногда я думаю, любовь – так близко, рядом, и в то же время – непостижима. Нечто, связанное со мной и живущее своей жизнью, и я никак не могу повлиять на нее. Могу лишь благодарить Бога за то, что она живет в моем сердце. И молить, чтобы она его не покинула. Как будто я каждую минуту с тобой, на твоей стороне, и нет у меня никакой другой стороны. Я не знаю, кто эта прекрасная неизбежная птица, бьющая крыльями в груди. Знаю одно, если она меня покинет – меня больше не будет.

– Хорошо ты сказала, – произнес Лялин. – Наши птицы бьются и тоскуют, хлопая крыльями навстречу друг другу, не понимая, зачем мы должны расставаться.

Он перенес лист на ее юбку и накрыл сверху рукой.

– Я согласна.

Надя повернулась и посмотрела на Лялина.

– Это то, о чем я подумал?

– А о чем ты подумал?

– Что ты больше от меня не уйдешь.

– Да. Больше я от тебя не уеду.

– Правда? И никаких монастырей?

– Никаких! Но только если ты сделаешь мне балерину.

– Да, я готов! Пойдем, там на кафедре никого нет!

– С ума сошел!

Надя покачала головой, улыбаясь.

– Конечно, сошел. Я был страшно одинок. Ты моя единственная радость все эти годы.

– И когда мы не встречались?

Надя заметила, что уголки его губ неуловимо поползли вниз, сделав лицо печальным.

– Я вспоминал тебя. И как будто на что-то надеялся. А ты?

– И я. Когда ты рядом, уходит одиночество, которое со мной было всегда. Да дело даже не в этом… Пойдем, погуляем по садику?

Не разжимая рук, они свернули на тропинку, прошли мимо круглой клумбы и подошли к Герцену. С той стороны ограды шумела и переливалась московская жизнь, накатывая волнами, затекая в подъезды или же разбиваясь об основания домов.

– Как думаешь, тот мир на самом деле существует?

– По крайне мере наш бульвар – точно.

Они повернули обратно и медленно пошли в сторону дома: желтый особняк молча смотрел, как два человека приближаются, подходят к крыльцу и исчезают внутри.

Notes

1

Помни о смерти, Любовь и кашель не скроешь, Пока дышу надеюсь, Истина в вине (лат.).

2

Данте Алигьери «Божественная комедия» (пер. Д. Минаева).

Content

Светлана Хромова
Повелитель

Часть первая

1. Общее сердце

2. Быть поэтом

3. Выращивание молодых гениев

4. Теория развязанности

5. Гнусное сложительство

6. Над уровнем мозга

7. Личные заграницы

8. Остробюджетный фильм

9. Амбра-кадабра

10. Эволюция творчества

11. День сырка

12. Учителя и ученики

Дерево

13. С новым словом

14. На дне двора-колодца

15. Пожилой дом

16. Непоправимый рай

17. Пуховые крылья любви

18. Сто грамм белой березы

19. В Париж! В Париж!

20. Весна в Париже

21. Сердце камня

22. Город любви

23. Зола и персики

24. В маленькой кровати

25. Как зверь

26. В поздней юности

27. Не те отношения

28. Под небом Москвы

Часть вторая

29. Странная жизнь

30. Задачи нет

31. Тонкие осы

32. Глаза-колокольчики

33. Здесь навсегда

34. Ягоды, сосны, река

35. На бульваре

36. Лучшие времена

37. Без лимузина

38. В тату-салоне

39. Картина маслом

40. Дом Брюсова

41. Тайные двери

42. Пока есть плавленый сырок

43. Устрицы

44. Любите живопись, поэты

45. Любимый ангел

46. Загробный фейсбук

47. Балерина

48. Мурашки в голове

49. На колокольне

50. И снова Герцен

51. До маразма

52. Все липы мира

53. Без крыльев, но летит

54. Есть только мы

55. В будущем

56. Командированные и Горький

57. Над Москвой

58. Дворик Литинститута

Notes