Александр Александрович Тамоников

Леший в погонах

© Тамоников А. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Анна проснулась не сразу. И даже когда сквозь сон она не столько услышала, сколько ощутила этот гул, то все равно просыпаться не хотелось. Нет, это не гул моторов за окном, это не поездка мужа куда-то в деревню ловить партизан. Сердце подсказывало, что сейчас произойдет что-то страшное, настолько страшное, что перевернет всю жизнь, привычную жизнь немецкой женщины, матери двух детей. Весь привычный мир был в руках мужа, он был ее надежной защитой и гарантом семейного спокойствия и надежности. Штурмбаннфюрер Николас Альбрехт, начальник отделения гестапо здесь, в этом районе бывшей Советской России, давал возможность своей жене чувствовать себя уверенно. Но вот сейчас сквозь сон ворвался в сознание уверенной в себе женщины гул моторов советских самолетов, грохот разрывов артиллерийских снарядов. И вместе с этими звуками будто рухнул привычный надежный мир. Анна не поняла еще, что происходит, но она почувствовала, что надвигается страшное.

– Вставай! – закричал муж, срывая с женщины одеяло. – Быстро одевай детей! И в машину!

За окном кричали люди, раздавались команды немецких командиров. Ревели моторы грузовиков и трещали мотоциклетные двигатели. Земля уже дрожала от разрывов, звенела посуда в застекленном шкафу. Бомбы падали где-то на северной окраине в районе железнодорожного вокзала. Анна быстро натянула юбку, схватила блузку, но никак не могла попасть трясущимися руками в рукава. Она смотрела на спящих в кроватках детей, и сердце ее сжималось от ужаса. Четырехлетний Рудольф и шестилетний Карл мирно спали. Наконец Анна оделась и стала будить детей.

Все происходило как во сне, страшном ночном кошмаре. Зажигать свет муж запретил, а за окном метались тени, изредка фары машин били в окно, ослепляя, наводя панику. Кто-то из командиров орал истошным голосом, чтобы водитель выключил фары, где-то рядом на соседней улице ударила автоматная очередь, и у Анны чуть не остановилось сердце. Рудольф начал плакать, и женщина взяла его на руки. Она забежала в кабинет мужа, где Николас лихорадочно хватал документы из раскрытого настежь сейфа и бросал в брезентовый мешок. Некоторые папки он укладывал в коричневый кожаный портфель. Увидев жену, он застегнул портфель и закричал, чтобы она бежала и садилась с детьми на заднее сиденье машины. Раньше Николас никогда не кричал на нее, и Анне стало не просто страшно, ей стало жутко.

Она выбежала на улицу, водитель ее мужа, хмурый молчун Отто стал помогать усаживаться в автомобиль. Николас выбежал на улицу с портфелем, спросил кого-то, не вернулся ли Йозеф Боэр. Ему ответили, что колонна попала под бомбежку. Гул наползал с неба, заполняя все пространство вокруг. Муж посмотрел на ночное небо и крикнул Отто, чтобы тот заводил машину. Рядом трогались другие машины, какой-то грузовик со скрежетом зацепил легковую машину интендантского управления. Анна сжала плачущих детей, накрыла их головы большим русским платком, который муж привез ей зимой откуда-то из деревни, и стала шептать мальчикам, что все будет хорошо, все обязательно будет хорошо. Наступит утро, и будет солнце и голубое небо. И все страхи останутся позади, в прошлой ночи.

Машина выскочила на ночное шоссе, где уже двигались колонны грузовиков с выключенными фарами. Машины сталкивались, два больших грузовика съехали в кювет, и какой-то офицер бегал вокруг, размахивая руками, пытаясь остановить бронетранспортер. Отто вывернул руль и по обочине шоссе объехал хвост колонны. Анна видела, как муж постоянно крутил головой. Кажется, их автомобиль оторвался от основной колонны машин отдела гестапо. Прошло больше часа, уже светало, а машина все тащилась и тащилась в потоке автомобилей. Никак не удавалось вырваться вперед, обогнать. Анна, прижав к себе сыновей, закрыла глаза и попыталась уснуть, но мысли метались в голове с таким неистовством, что заснуть не удавалось. Как такое могло произойти? Муж постоянно говорил, что у русских временные успехи, что немецкие армии соберутся с силами, получат новые танки и самолеты и снова сметут большевистские орды и опять устремятся к Москве и дальше к Уралу.

Русские! Анна так и не поняла их, хотя вокруг за последний год их было немало. И горничная была русская, и в ресторане работали русские девушки, и в офицерском гарнизонном клубе, и в городской управе тоже. Они как будто смирились с оккупацией, и в то же время Анна часто ловила на себе ненавидящие взгляды русских женщин. Анна хорошо знала, ей вбили в голову, что при большевиках русские не жили, а мучились, находились почти в рабстве. А немцы принесли сюда порядок, многих увозили на работу в Германию, где люди были защищены, были сыты. Да, убивали тех, кто восставал против германской власти, но это неизбежно. Русские должны были покориться, но они не покорялись. Анна знала, что леса полны партизан, кровожадных и беспощадных.

И тут сердце снова заколотилось. Жуткий смертельный ужас снова охватил Анну, и все внутренности сжались. В воздухе нарастал звук авиационных моторов. Еще минута – и над головами пронеслись советские штурмовики. Всполохи огня, черные клубы разрывов, огонь, грохот! Все двигавшееся по дороге горело, взлетало в воздух, а сверху снова и снова атаковали самолеты с красными звездами на крыльях. Оставляя за собой дымные следы, проносились ракеты, и снова вздымалась земля, рвался и горел металл. Муж кричал водителю, чтобы тот сворачивал в лес, на лесную дорогу. Отто кричал, что здесь не свернуть, надо проехать еще несколько метров. Эти крики, в которых не было уже ничего человеческого, заставляли стонать. Анне хотелось самой что есть мочи закричать, чтобы все это прекратилось. Грохот, разрывы, горящие люди и машины на дороге, вой моторов, крики детей в кабине… Боже…

Максим Шелестов ехал по вечерней Москве и смотрел на небо. Грохотал орудийный салют. Сколько людей на набережных, сколько людей на мостах! И все с восхищением смотрят на небо. Всего год, как прозвучал первый салют в честь побед наших войск, освободивших Белгород и Орел, а люди уже привыкли к победам, люди с надеждой и верой смотрят на небо, слушают грохот артиллерийских залпов и мысленно, всем сердцем, пребывают со своими мужьями, сыновьями и братьями там, на далеких фронтах. Ведь в честь них это торжество, страна гордится своими воинами, их победами.

Шелестов ехал по вызову Платова, не удивляясь, что комиссар госбезопасности ждет его вечером. Меньше людей увидят Максима Андреевича у входа в здание на Лубянке, меньше людей увидят его в коридорах наркомата. Может быть, не только Платов, но и Берия будет участвовать в этой встрече. Как-то Сосновский пошутил, что их группа уже стала личной гвардией Берии, которую на простые задания не отправляют. Михаил даже вспомнил вычитанное где-то из воспоминаний приближенных Наполеона, как он только в критических ситуациях, когда нужна была победа, и только победа, отдавал приказ: «Гвардия, в огонь!» Да, были времена, а Наполеона даже его гвардия не спасла в 1812 году в России, да и под Ватерлоо тоже. Коган тогда язвительно заметил Михаилу, что тот приравнивает личность Берии к личности Наполеона. Шелестову пришлось вмешаться и перевести разговор на другую тему. Обсуждать наркома, да и вообще кого-либо из руководителей страны, в группе не следовало. Не тот уровень осведомленности и ответственности у членов группы, чтобы кого-то оценивать. Им необходимо выполнять свою работу, на своем уровне.

– Разрешите… – начал было Шелестов, войдя в кабинет Платова, но тот только поднял ладонь, заставляя визитера замолчать, а потом сделал нетерпеливый жест в сторону кресла.

Платов стоял, держа возле уха телефонную трубку, и слушал кого-то, отвечая только короткими междометиями. Шелестов осмотрелся. Все как всегда, ничего не меняется в кабинете комиссара госбезопасности. Правда, сам Павел Анатольевич сильно изменился: еще глубже запали глаза, заострились скулы. Но взгляд все тот же – глубокий, проникающий в самые недра твоего сознания. И кажется, что только взгляд Платова встретится с твоим взглядом, а он уже прочитал твои мысли, понял тебя, угадал, что ты ответишь, как поступишь. Уже три года идет страшная война. Все смертельно устали – и в тылу, и на фронте. А ведь с февраля этого года Платову к его обычным должностным обязанностям добавилось руководство группой «С». Группа занималась агентурной работой в области атомной проблематики. Сотрудники группы добывали, анализировали, обобщали материалы, полученные из-за рубежа. Прежде всего из США, Норвегии. Но больше всего беспокоили работы, проводимые в нацистской Германии. Группа Шелестова еще в прошлом году как раз в Норвегии столкнулась с этой темой. Шелестов и Берия еще год назад почувствовали угрозу, поняли, что некоторые ученые вплотную приблизились к теоретическому моделированию и первым шагам практического исполнения в области атомного оружия большой разрушительной силы.

Положив телефонную трубку на аппарат, Платов почти минуту смотрел на нее с какой-то особенной задумчивостью, как будто еще раз прокручивал в голове недавний телефонный разговор. Потом выражение задумчивости исчезло с лица комиссара госбезопасности, и он бросил на Шелестова внимательный взгляд.

– Видел? – спросил Платов, кивая на окно.

– Да, – улыбнулся Максим Андреевич. – Сегодня их сразу пять. Целых пять салютов!

– Наступаем, громим врага! Освобождаем родную землю! – Платов сжал кулак так, как будто хотел ударить им по крышке стола. Но занесенная рука мягко легла, и он уже спокойнее спросил: – Как группа?

– Занимается, – ответил Шелестов. – Все по плану: боевая подготовка, изучение новых материалов, полученных разведкой, досье немецких и других иностранных разведчиков, пособников, данные по последним проведенным и сорванным вражеским агентурным операциям и операциям союзников.

– Временных союзников, Максим Андреевич, – строго поправил Платов. – Временных! Я хочу, чтобы вы хорошо понимали, что Запад с нами по необходимости, что наши союзники не смогли сами загнать в конуру взращенного ими же зверя, взращенного именно против нас. Запад – это такой же зверь, как и нацистская Германия, готовый и сам вцепиться в нас зубами, стоит нам только отвернуться и ослабить внимание. Никогда Запад не оставит нас в покое, ему не нужна наша страна сильной и независимой. Ему всегда не будут давать покоя наши колоссальные природные ресурсы. И дело не в коммунистической идеологии. Мы можем ее поменять на любую другую, и Запад все равно найдет причину, чтобы враждовать с нами, чтобы нас ненавидеть. Учтите это и не поддавайтесь на любезное протягивание нам руки Запада. Придет время, и эта рука ударит нам в спину. Обязательно ударит!

– Мы не питаем иллюзий, товарищ комиссар госбезопасности, – понимающе кивнул Шелестов. – Готов выслушать ваше задание. Вы же пригласили меня для этого?

– Задание, – с какой-то странной интонацией произнес Платов, взял со стола карандаш и задумчиво покрутил его в руках. – Задание будет несколько странным, Максим Андреевич. Возможно, что полученная информация не стоит и выеденного яйца, а может, стоит очень дорого. Много нелепостей, много неточностей. Я бы счел эту информацию провокацией, хорошо подготовленной дезинформацией, но в таком случае нам бы подкинули более лакомый кусочек. А тут: вроде бы, где-то, возможно, есть основания полагать…

– Но проверять эту информацию все равно нужно?

– Обязательно нужно, когда речь идет о секретном архиве отделения гестапо, которое действовало больше года в районе Орши. Архив, в котором имеются сведения о предателях, пособниках и, возможно, «законсервированной» агентуре, которую специально готовили именно для такого вот случая. Случая нашего наступления, чтобы оставить на освобожденной нами территории «пятую колонну», разведчиков и диверсантов.

– И этот архив, конечно, был утерян ротозеем-гестаповцем во время панического бегства, когда началось наше наступление в Белоруссии?

– Молодец, – усмехнулся Платов. – Уловил мои сомнения. Слишком уж незамысловатый и часто используемый шаблон.

– А если не шаблон, а если это правда? – задумчиво произнес Шелестов. – И еще. А если и деза, то с какой целью? Я понимаю, если это произошло на территории Германии, если на временно оккупированной немецкими войсками территории какой-то другой страны, даже нашей. Это позволило бы вражеской разведке вскрыть нашу агентурную сеть, когда мы попытаемся завладеть архивом. Но архив, как я понял, утерян во время бегства и находится на территории, освобожденной Красной армией.

– Все правильно, Максим Андреевич, – подтвердил Платов. – Именно эти сомнения и не дают мне покоя. Именно они меня и заставляют отправлять твою группу на только что освобожденную территорию. Посмотрите там, на месте, допросите людей, которые могли иметь отношение к тем событиям, могли быть вольными или невольными свидетелями. В помощь вам придается майор Морозов Тимофей Иванович из Смерша 11-й гвардейской армии. Он первым наткнулся на сведения об эвакуированном и утраченном архиве гестапо.

Первое, что бросилось Буторину в глаза, – это фанерные таблички с надписью: «Осторожно мины!». Они были почти всюду вдоль дорог, на опушках. Следы колес и гусениц виднелись на проселочных дорогах, которые шли вдоль шоссе. Те же дороги, что шли в глубь лесов и полей, тоже были под запретом. Точно такие же таблички. Одни из старой фанеры, другие из свежевытесанных дощечек. Было несколько и железных, пробитых пулями и осколками. Осмотревшись по сторонам, Буторин увидел вдалеке крыши нескольких деревенских хат, шест, на вершине которого красовалось колесо от телеги. На вершине, поджав одну ногу среди гнезда из соломы, важно красовался аист. «Жизнь возвращается, если вернулись аисты», – подумал Виктор и зашагал по накатанной дороге в сторону деревушки.

Дорога была мягкая, сплошь песчаник. Идти легко. Солнце припекало, и совсем бы уже казалось, что мир пришел в эти места, если бы не рокот канонады где-то на западе, если бы не мысль, что совсем рядом у края дороги или за опушкой притаилась смерть. Противотанковая, противопехотная, не разорвавшийся в свое время снаряд, мина или авиационная бомба. И вот взрыватель, напряженный как струна, только и ждет, что ослабнет металл и рванется наружу смерть, хватая в свои огненные кровавые объятия всех и все, что будет находиться в этот момент рядом.

Полтора десятка баб, подоткнув подолы юбок и неуклюже двигаясь в стоптанных не по размеру кирзовых сапогах, окучивали ряды картошки. Рядом зеленели какие-то огороды. Там малышня в возрасте около десяти лет или даже чуть поменьше возила на маленьких самодельных тележках воду. Мужчина в сдвинутой на затылок кепке, сидя на пеньке, отбивал косу. Вполне мирная картина деревенской жизни.

– Что, полевые работы в самом разгаре? – спросил Буторин, сдвигая фуражку на затылок. – Здоро́во, хозяин! Присесть можно передохнуть?

– Садись, место не купленное, – усмехнулся мужчина, и сразу стал заметен шрам на щеке и щербатый рот, где, видать после ранения, человек потерял часть зубов.

Буторин достал портсигар, раскрыл его, предлагая собеседнику взять папиросу. Тот глянул на простенький дюралевый довоенного выпуска портсигар, на папиросы, потом посмотрел майору в глаза. Папиросу взял аккуратно двумя пальцами, но как-то без охоты. Но тут же пояснил, дунув в гильзу папиросы, замяв зубами ее конец:

– Благодарствую, конечно. Гостям всегда рады, коли с добром. А табачок ваш для наших мест непривычный.

– Ну, и я не всегда папироской балуюсь, – пожал плечами Буторин. – Приходится и мне махорку курить… А что, бывает, приходят и не с добром? Мир ведь теперь на белорусской земле, выбили мы вражину далеко на запад. Не вернутся, это уж точно. Гоним взашей!

– Ты, майор, я смотрю по эмблемам на погонах, офицер пехотный, – затянувшись несколько раз, проговорил мужчина. – Да только вопросы задаешь не такие. Да и частей тут воинских не видно. Не на постой же сватать к нам свою часть пришел. Негде тут стоять – полторы хаты и два сарая. Да бабы с детишками голодные. И моя пара рук на все про все. Так-то вот. Ты ежели с чем пришел, так говори прямо, не наводи тень на плетень. Я калач тертый, партизанил в этих краях.

– Да знаю я, Андрей Богданович, – спокойно сказал Буторин. – Все про тебя знаю. И что партизанил, что ранение имеешь, медаль. Что до войны председателем колхоза был, да и теперь вот вернулся к порушенному хозяйству, восстанавливаешь его, руки не опустил. Ответственность на тебе перед людьми, перед Родиной. Привык ты отвечать и себя не жалеть. Все знаю про тебя, Андрей Богданович Яблык, потому и пришел к тебе за советом.

Буторин полез в карман, вытащил красное удостоверение Смерша и, прикрывая его рукой, показал мужчине. Тот глянул, кивнул и, попыхивая папироской, стал смотреть на баб. Разговор не сразу начал клеиться, непростая судьба была у партизана. Говорить о войне те, кто прошел ее горнило, не любят. В армию Яблыка в 41-м не взяли из-за плоскостопия, в эвакуацию колхоз не успел. По приказу партийной власти жгли хлеба, забивали скот, чтобы не достался врагу. Многие покинули свои дома, подались на восток. Да успел ли кто далеко уйти, теперь и не скажешь. Сколько косточек по полям, лесам и дорогам лежат. И солдатских, и мирных граждан. Только Андрей Богданович на восток не ушел, а ушел в леса с другими мужиками. Там сошелся и с красноармейцами, что оказались в окружении, и с отрядами, которые специально оставляли в лесах государственно-партийные органы.

В тяжелых боях побывал партизан Яблык. Друзей, товарищей боевых терял, жену похоронил. А уж сколько горя людского повидал – такого никому не пожелаешь. Залил враг землю белорусскую кровушкой, по самое горло залил. И бил врага бывший председатель колхоза со всей своей ненавистью и накопившейся злостью. И людей всяких повидал Андрей Богданович. От героев, которым славу петь во всех поколениях, до тех, презрение к которым останется в памяти народной. Разговор постепенно вошел в нужное русло. И про гестапо рассказал Яблык, про полицаев, предателей, которых засылали в отряды каратели, про немецких агентов, про тех, кто добровольно пошел служить к врагу за кусок хлеба, кто продался за «тридцать сребреников».

– Я тебе так скажу, Виктор Алексеевич, – заявил партизан, снова закуривая, но теперь свой табачок из расшитого кисета. – Не все так просто было. Не было такого, что вот тебе враг, а вот тебе друг. Были и такие, что просто прятались, за шкуру свою тряслись. Были и такие, что видимость создавали, что они подпольщики, партизаны, а на самом деле – пшик один. Были и враги, выдававшие себя за подпольщиков, тех специально в гестапо готовили, подбирали. Поди разберись сразу, кто есть кто. Кровью платили за это. Умело гестапо работать, умели они всю мразь собирать в кучу и против нас направлять.

– А что про начальника гестапо Альбрехта скажешь?

– Да что про него сказать, – нахмурился мужчина. – Нацист из нацистов. Люто ненавидел всех славян. Но умен был, это я подтверждаю. Мастер своего дела. Умел находить подход к гадам всяким, кто готов Родину продать. Несколько партизанских отрядов этот гестаповец погубил. Очень умело засылал в отряды своих осведомителей-диверсантов. А потом отряд накрывали или бомбами в лесу, или каратели на переходе отряда устраивали засаду.

– Хитер, значит, был? А скажи, Андрей Богданович, что он за человек был в быту. Может, рассказывали что про этого штурмбаннфюрера?

– Рассказывали, – кивнул партизан. – На него же охоту устраивали. Каждый отряд прикидывал, как угробить этого гада. Подходы к нему присматривали, изучали его жизнь, как у него день построен. Аккуратист был, холеный такой весь. Воротничок всегда белоснежный, манжеты тоже. Пылинку увидит, так его денщик Отто с щеткой бежит уже. Не гестаповец, а просто барин. У него и жена, говорят, такая же. Зачем он ее выписал сюда, не знаю, но она с детьми приехала. Наверное, рассчитывали, что они навсегда на наших землях обоснуются. Тоже вся из себя дамочка была важная. Говорят, ее даже жены немецких офицеров в гарнизоне побаивались и слушались как генерала в юбке.

Майор Морозов был мужчиной невысоким, внешность имел неброскую. Шелестов после первых тридцати минут знакомства с майором подумал, что сейчас они расстанутся, а через неделю Максим Андреевич не сумеет составить словесный портрет этого человека. И голос у него самый обыкновенный, и никаких особенных словечек и шуток-прибауток в его лексиконе не было. А ведь так и надо, усмехнулся Шелестов, – незапоминающийся, неприметный, не бросающийся в глаза. Таким должен быть оперативник, контрразведчик.

– Сейчас здесь пусто, – обведя взглядом помещение, сказал Морозов. – Мы вывезли все после того, как осмотрели строение, простучали полы, стены. Тайников не нашли.

– Как долго здесь размещалось отделение гестапо? – спросил Шелестов, обходя большую комнату, заглядывая в небольшое смежное помещение.

– Больше года, как показали свидетели. У них была своя тюрьма в подвале, но вход со стороны двора. Мы можем потом осмотреть и подвал.

– Нас интересуют документы, Тимофей Иванович, – напомнил Шелестов. – Архив вывезен, но по дороге пропал… Так вы сообщали в Москву?

– Не совсем так, – возразил майор. – В Москву сообщали из Управления контрразведки Смерш-армии. Я не знаю, каков был текст сообщения, но в принципе вы верно определили положение именно таким. По некоторым агентурным сведениям, часть архива действительно пропала во время нашего наступления. Дороги бомбила наша авиация, бомбила, надо сказать, страшно. Я видел остатки немецких колонн.

– Вам удалось установить личности русских пособников, кто мог быть свидетелем эвакуации отделения гестапо?

– Да, мы этим делом плотно занимаемся, товарищ подполковник. Этими людьми могли быть кто-то из полицаев, которых привлекали к карательным операциям, кто-то из агентов гестапо, кто работал среди местного населения и периодически информировал свое руководство здесь в отделении гестапо.

– Хорошо, держите меня в курсе. О любой, пусть самой незначительной информации сразу докладывайте мне. А сейчас, Тимофей Иванович, я хочу вас расспросить вот о чем. – Шелестов прошелся по комнате и уселся на стул возле стола. – Скажите, что представляет собой этот штурмбаннфюрер Николас Альбрехт. Вы получили какое-то представление о его личности? Да вы садитесь, садитесь!

Морозов кивнул, взял второй стул, проверил его на прочность и уселся напротив Шелестова. Он снял фуражку, пригладил волосы и положил фуражку на стол. Максим Андреевич с интересом наблюдал за майором, понимая, что тот совершает все эти движения для того, чтобы собраться с мыслями и точно ответить на вопрос.

– Я понимаю ваш вопрос, – наконец заговорил Морозов. – По отзывам тех, кто общался с Альбрехтом, кто был свидетелем его деятельности, он был человеком, который хорошо знает свое дело, большой мастер сыскного дела на оккупированной территории. Нельзя сказать, что он недооценивал наш народ, недооценивал наших подпольщиков и партизан, с которыми боролся. Он очень умело использовал предателей, умело подбирал себе агентов для засылки в партизанские отряды и в среду городского подполья. Хорошо разбирался в людях, независимо от национальности. Видел этот тип в них то, что делает похожими друг на друга всех предателей, независимо от национальной принадлежности и цвета кожи, – зависть, жадность, обиду, жажду власти. Планировал операции он очень тонко.

– И все же, – задумчиво проговорил Шелестов, – вы готовы ответить на мой вопрос, который, я так замечаю, вы поняли.

– Мог ли сыграть Альбрехт на весь банк, как говорят картежники? – майор хмыкнул и покрутил головой. – Интересная мысль. Значит, вы полагаете, что начальник местного гестапо мог оценить ситуацию на фронте как катастрофическую для вермахта и вообще предвидеть поражение Германии? Но для этого он должен перестать быть фанатиком и ярым нацистом. А он таковым является. И все, кто его знал, оценивали Альбрехта именно так. И второе: он должен был вступить в сношение с представителями разведок заинтересованных стран. Просто забрать архив с именами и адресами оставленной и готовой работать агентуры, чтобы потом когда-нибудь предложить ее какому-то покупателю? Слишком много «но» в этой гипотезе.

– Конечно, вы правы, – согласился Шелестов. – С этих позиций, безусловно, Альбрехт так поступить не мог. Ну а если мы его недооцениваем? Если ярый нацизм и преданность рейху – лишь маска, лишь хороший добротный образ? А если мы с вами не знаем, что эмиссар западной разведки вступал с ним в контакт? Ведь Альбрехт, по вашему же утверждению, работал очень тонко. Мог сработать так же тонко и вступив в отношения с американской, британской или любой другой разведкой. Вы не согласны со мной?

– Я допускаю такую возможность, – после недолгой паузы ответил Морозов. – Ценность такого архива сложно переоценить. Я понял задачу. Будем прорабатывать и возможность подобных контактов. Но все же меня настораживает информация, что некто неизвестные что-то ищут в лесах на недавно освобожденной территории. Я представлю вам показания свидетелей, к которым обращались неизвестные с расспросами, есть ли в лесах немцы, попавшие в окружение, причем именно небольшие группы. Есть ли в разрушенных селах люди, которые откровенно прячутся там, избегая встреч и с советскими военными, и с гражданскими тоже. Разумеется, обращались с расспросами не наши, не офицеры контрразведки. Это я проверял.

– Хорошо, покажете мне потом протоколы допросов. А теперь расскажите мне о жене Альбрехта, – попросил Шелестов. – Говорят, она в немецком гарнизоне была не последним человеком.

– Напрашивается расхожее определение: «фельдфебель в юбке», – улыбнулся майор, – но больше к ней подходит другое – «генерал в юбке». Она в гарнизоне, точнее в его женской части, заправляла всем. Здесь не так много было офицерских жен, но и среди служащих оккупационной администрации было немало женщин «фольксдойче»[1]. Это была ее армия, и она ею командовала. Она следила за всем, начиная от того, какой должна быть немецкая женщина: как одеваться, какую иметь прическу, как относиться к русской прислуге. Естественно, как воспитывать детей, как приобщать их к исконно германской культуре. Анна носила фамилию Альбрехт по мужу. Урожденная же она Анна фон Аккерман. Старинный род со шведскими корнями. В гарнизоне постоянно проводились концерты и действовал какой-то женский клуб, в котором немки делились кулинарными рецептами, выкройками платьев, музицировали и, конечно же, проводились беседы о Германии, о фюрере и все такое прочее.

– Вы хорошо осведомлены о ней, – удивился Шелестов.

– Эти сведения мы получили от подпольщиков. Они давно искали подходы к Альбрехту. В том числе и через его жену. Изучали быт их семьи, распорядок дня. Несколько раз готовили покушение на штурмбаннфюрера. Но попыток было всего две. Сильная агентура была у гестаповца. Этим ценен и его архив. Ведь все эти люди остались на освобожденной территории.

– Значит, Анна фон Аккерман любит порядок в доме и детей? – усмехнулся Шелестов.

– Очень. И эта любовь не мешала ей бить по лицу и плеткой свою прислугу и официанток в офицерском ресторане. Русские для нее, как и для мужа, – люди второго сорта.

– И завербовать их было невозможно, даже предложив много денег? – Шелестов задумался. – Послушайте, Тимофей Иванович, нам с вами надо не ошибиться в анализе и на его основе составить план действий. Либо они фанатики: и муж гестаповец, и жена арийка, и оба готовы умереть за свой рейх и за своего фюрера, либо…

– Либо они циники и садисты, люди, привыкшие жить в роскоши, которую обеспечивают им другие, – продолжил Морозов мысль Шелестова. – И тогда они могли понять, почувствовать своим избалованным чутьем, что все рушится. И что скоро наступит конец и рейху, и фюреру. И им сейчас подвернулся единственный шанс вовремя соскочить с подножки этого поезда и пересесть в лодку, которая доставит их в уютный и обеспеченный мир вдали от грохота канонады и смертей мирного населения.

– Образно, – похвалил Шелестов, – но верно. Такого варианта действий этой семейки я не отбрасываю. Значит, давайте с вами набросаем следующий план работы…

– Ваша группа прибыла, товарищ подполковник?

– В основном, – уклончиво ответил Шелестов.

Белобрысый веснушчатый Петя Зотов был совсем не похож на оперативника Смерша. Аккуратная форма ладно сидела на нем. Несмотря на то что старший лейтенант не спал ночь и вместе с группой облазил все окраины, сапоги его к утру сияли, а подворотничок гимнастерки был белоснежен. Коган, посматривая на парня, невольно задумался о том, что, скорее всего, этот оперативник родом откуда-то с волжских берегов и детство его прошло в сплошных рыбалках, смолении лодок и плетении сетей вместе с дедом по чьей-нибудь родственной линии.

– Слушай, Петя, – Коган поднялся из-за стола и, подойдя к окну, раздвинул занавески, впуская в прокуренную комнату свежий воздух и первые лучи восходящего солнца. – Скажи честно, ты умеешь варить уху? Самую настоящую «тройчатку», чтобы запах от ведра шел такой, что завыть от желания поесть хочется, а?

Оперативник удивленно уставился на московского майора, моргая светлыми коровьими ресницами. Что это с ним? Измучились все: бессонная ночь, а перед этим весь день на ногах, а он про уху? Спятил, что ли? А так и не скажешь, глядя на майора Когана. Старший лейтенант осторожно, чтобы это не выглядело неуважительным, пожал плечами и улыбнулся.

– Да я отродясь и рыбу-то не ловил, товарищ майор.

– Как так? – Коган рассмеялся. – Первый раз вижу перед собой парня, который не ловил рыбу, не сидел у костра на берегу. Реки, что ли, не было? Откуда ты родом?

– Я из Казахстана, из-под Кокчетава. Село там есть такое – Балкашино. И река есть, только так, речушка больше. Жабайкой ее у нас называют. Коровы вброд переходят. Верхом научился ездить, а плавать – нет.

– Понятно.

Посмеялись, потерли глаза, потянулись, так что суставы хрустнули, и снова Коган перевел разговор в деловое русло. Зотов так и не понял, что Борису Михайловичу понятно было, а ведь невооруженным глазом видно, что помощник вымотался, что слипаются глаза и мозг затуманивается. Вот и нужно было отвлечь, взбодрить, переключить оперативника хоть на несколько минут, чтобы тот мог продолжать работать. И снова дела допрашиваемых, снова оперативники перечитывали показания, делая себе пометки.

Кроме дел и протоколов Коган вместе с Зотовым допросил шестерых фашистских пособников, содержащихся в помещении бывшей немецкой гауптвахты. Четверо оказались просто жадными и недалекими людьми. Им все равно, кого бить, у кого отнимать. Им важно было, что сейчас и здесь они могут жрать и пить вволю и у них есть сильный хозяин. То, что хозяина прогнали, а пособников призвали к ответу за глумление над своим же народом, за предательство, было для них шоком. А вот двое других, служивших в гестапо подручными, – те люто ненавидели советскую власть. И теперь, когда эта власть стала спрашивать с них за преступления против Родины, подонки начали выкручиваться, всячески выгораживать себя и топить на допросах своих бывших дружков и хозяев.

У Бориса Воласика, грузного мужчины сорока семи лет, бегали глаза, он стискивал руки на коленях и старался выгородить себя. Он клялся, что пошел служить к немцам только потому, что голодал и что его могли отправить в концлагерь. А то и вообще убить. А ему очень хотелось найти жену и сына, которые отправились в эвакуацию и исчезли. Он считал себя не вправе умирать, пока не узнает, что с его семьей. И когда его спросили, а как же семьи других граждан Советского Союза, которых мучили и убивали фашисты, Воласик стал выкручиваться и убеждать гражданина начальника, что не только никого лично не мучил, но и даже помогал, передавая в камеры арестованным подпольщикам хлеб и записки от товарищей. Припертый к стене показаниями подпольщиков, которые утверждали, что Борис Воласик сам добровольно вызвался быть палачом, лично истязал пленных партизан, предатель брызгал слюной и кричал, что его оговаривают.

Второй предатель по имени Иван Литвак, щуплый скуластый мужчина, больше молчал, пощады не просил, но на вопросы отвечал обстоятельно, не скрывая ни своих преступлений, ни преступлений тех предателей, которых знал лично, с кем вместе служил врагу. Во время неожиданной эвакуации той ночью, когда началось наступление советских войск, Литвак был дома. Видя, что творится в городке, он не пошел на службу, выжидал и присматривался. А когда понял, что немцы драпают, бросая имущество, решил, что пришло время и ему скрыться.

– Как вы намеревались избежать ответственности перед своим народом за службу врагу? – спросил Зотов.

– Сбежать хотел из этих мест, документами разжиться, – признался Литвак тихим голосом. – А там – как получится. Или на работу где-нибудь устроился бы, или под мобилизацию попал бы. Выбора у меня не было.

– Кто из русских сотрудников гестапо дежурил в ту ночь в отделении?

– Статкевич дежурил, и второй с ним, из местных, Петро Бадула.

– Вы их видели после того, как немцы бежали из городка?

– Видел. Статкевича, – не поднимая глаз, ответил арестованный.

– Где и при каких обстоятельствах вы его видели?

– Ближе к обеду, как немцы драпанули, он мне в окно постучал. Предлагал вместе скрыться. Говорил, что какие-то драгоценности в гестапо прихватил. Ну, там, что у арестованных забирали. Предлагал вместе бежать на восток.

– Вы согласились?

– Нет, отказался, – проворчал Литвак.

– Вы убили Статкевича? Расскажите, почему и как вы это сделали?

– В дом я его не пустил, не хотел пачкать. И бежать с ним не хотел. Его слишком хорошо знали в наших местах. Садист он и насильник. Попался бы я с ним. Велел ему на задах меня ждать, обещал, что возьму еды на дорогу и к нему приду. Ну, через час я пришел с едой. Он стал мне золотишко показывать. Тут я его ножичком и ударил. Несколько раз. Стрелять побоялся, могли услышать. Там его в кустах и оставил вместе с золотом, а сам ушел на запад.

– Почему не забрали у убитого золото?

– Незачем оно мне. В случае чего не объяснишь, откуда оно у меня взялось. Без него спокойнее.

– Где сейчас может находиться Петро Бадула?

– Наверное, на дальнем хуторе у тетки. Статкевич сказал, что они помогали из сейфов бумаги в мешки складывать. А потом поняли, что немцы их пристрелят как свидетелей. Бумаги важные были, а с собой они русских брать не хотели. Статкевич и Бадула сбежали от Альбрехта.

– Где находится этот хутор? Как зовут тетку Петра Бадулы?

Глава 2

Езда по дорогам войны – дело не простое. И пусть война ушла далеко на запад, здесь, на белорусской земле, она тоже оставила свои страшные шрамы. Чернеют рваными язвами поля, расщепленные и обожженные стволы деревьев. Закопченные трубы печей вместо домов и… могилы, могилы, могилы. «Эмка» ныряла в наполненные дождевой водой ямы, объезжала воронки, рытвины. И дороги, и обочины были изорваны гусеницами танков. Еще виднелись по обочинам обгорелые остовы машин, ржавели танковые гусеницы, где-то в поле торчали стволы раздавленных и покореженных артиллерийских орудий. Истерзала война, изгрызла эту землю. От одного только взгляда на следы войны они наполняют сердце болью, терзают его.

А ведь здесь жили люди. Жили, работали, любили, женились, рожали детей, выводили их в большой светлый мир. А потом пришел враг – безжалостный, кровожадный, завистливый. Враг, который посчитал, что живущие здесь люди недостойны жить, что они «недочеловеки», ниже арийской расы завоевателей. И стали истреблять народ. Но народ не смирился, народ поднялся навстречу врагу от мала до велика и гонит, гонит врага назад в его логово. Там и прикончит! В этом Борис Коган не сомневался ни секунды.

– Вон там за лесочком хутор, – указал рукой вперед Зотов, и водитель «эмки» послушно остановился.

Сзади притормозила и свернула на обочину полуторка с автоматчиками полка НКВД из состава войск по охране тылов фронта. Коган с удовлетворением отметил, что старший лейтенант место выбрал удачное. Надо только загнать в лесочек машины, выставить охранение, а самим через лес выйти к хутору. Борис Михайлович вылез из машины на дорогу и, взяв за ремень автомат, повесил его на плечо. «Эх, места-то какие! – подумалось Когану. – Какие сочные травы в этом году, и жаворонок заливается где-то в небе, и пчелы жужжат на полевых цветках. А в лесу грибов, наверное, море».

– Петя, как ты думаешь, – обратился Коган к старшему лейтенанту, – в этом году грибов много?

– Что? Грибов? – Зотов уставился на майора, не понимая, как ему реагировать на слова московского оперативника.

Пофилософствовать захотелось или… Но Коган уже хмуро рассматривал лес по обе стороны от дороги, большой открытый участок, где на развилке дорог торчала рама сгоревшего грузовика. Неожиданно в голову Когану пришла здравая мысль. Лес лесом, а если через лес не пройти, а шуму наделаем, спугнем того, кто нам нужен. В любой военной или оперативной операции важна быстрота и неожиданность для противника. А сейчас и ветер в спину дует. На хуторе могли услышать звуки автомобильных моторов. Да еще грузовик с натугой шел по грязи и с солдатами в кузове.

– Да, грибов, – подтвердил Коган и взял Зотова за ремень портупеи. – Вот что, Петя. Мы все через лес ломиться не будем. Ты говорил, что автоматчиками командует толковый старшина. Вот он пусть лесом и идет, заодно прочешет этот участок местности, может, что подозрительное заметит. Мины попадутся, так ребята обстрелянные, вовремя заметят, что лес заминирован.

– А мы? – стало доходить до Зотова.

– А мы с тобой на «эмке» подъедем с шиком, не прячась, – подмигнул старшему лейтенанту Коган.

– Так ведь увидит он, если там прячется, и…

– Без погон и без оружия, – понизив голос, добавил Коган. – И оружие на виду держать не будем. Насторожится? Да, но не испугается, в панику не ударится, а нам этого и надо. Ребята двинутся лесом и прикроют нас, если что пойдет не так. Но нам с тобой со стороны дороги много чего видно будет. Например, что кто-то с хутора удирает сломя голову. Или наблюдает за нами в бинокль. Солнышко, видишь, с нужного направления нам светит. Стекло отражать будет солнечные лучи.

За руль «эмки» Коган сел сам. Пистолет сзади за брючным ремнем под гимнастеркой впивался в крестец, но приходилось терпеть. Второй пистолет находился в правом кармане форменных бриджей. Так же мучился с двумя пистолетами и Зотов, сидевший рядом на пассажирском сиденье. Временное неудобство можно и перетерпеть, а вот случись огневой контакт, тут второй ствол очень даже поможет. Особенно если контакт скоротечный и менять пустую обойму в пистолете просто некогда.

– Значит, так, Петя, – объезжая очередную яму на дороге, выбитую во время дождя колесами грузовиков, заговорил Коган. – Еще раз повторяем: подъехали, остановились, я выключил мотор. Вышли из машины. Ты лениво потягиваешься, безмятежно озираешься. Безмятежно! Это главное! А я открою мотор и стану копаться в нем, открою крышку радиатора – пусть видят, как он парит. И я – не ты, а я пойду искать хозяев и просить ведро воды. Ты просто топчешься возле машины и смотришь по сторонам, все примечаешь, на ус мотаешь. Если что, я надеюсь только на тебя, только ты меня со стороны двора сможешь прикрыть. Наши ребята пока на опушке будут сигнала ждать.

Борис придумал этот план в самый последний момент. Взять живым предателя можно только неожиданно. Если окружить хутор автоматчиками, он по своей душевной злобе может начать отчаянно отстреливаться, может взорвать себя гранатой, и сгорит все хозяйство. Может в заложники взять кого-то из женщин или детей. Стрельба, погони – это все признаки плохой работы оперативников. Хороший, умелый оперативник возьмет преступника так, что тот и пикнуть не успеет. А все эти операции с привлечением войск хороши на фронте и когда тебе противостоит вооруженная банда. Там много думать не надо, их всех покрошить можно очередями, не жалея. Закон военного времени суров – преступник, застигнутый во время преступления, подлежит расстрелу на месте. Но если этот закон касается уголовных преступлений, то с изменниками Родины, с предателями и шпионами дело обстояло несколько иначе. Уничтожать следовало шпионскую сеть, но сами шпионы были бесценным источником информации. Это Борис Коган знал, как бывший следователь особого отдела НКВД. Живыми, только живыми их надо брать. Тут арифметика простая: сколько информации получишь от шпиона, столько жизней спасешь и своих бойцов на фронте, и гражданских в тылу.

Снять погоны Коган распорядился, чтобы запутать Бадулу. Люди в погонах – это сразу опасность, он боится до смерти, когда за ним придет НКВД. А без погон может быть кто угодно, и скорее всего не военные, а люди, которые хотят показаться военными. И почему только вдвоем? Много вопросов возникнет у предателя, прислушиваться будет, присматриваться. Но главное, что они с Зотовым сразу не напугают его, не бросится он удирать и отстреливаться. Главное – выиграть время, осмотреться самим на хуторе, понять, там ли искомое лицо или уже скрылось. Можно и с автоматчиками все помещения и сараюшки на хуторе проверить, но это уже гарантия перестрелки и смертей. А этого необходимо избежать.

Уже подъезжая к хутору, Коган успел бросить взгляд вокруг и за невысокий развалившийся забор. То, что тут давно ни к чему не прикасалась мужская рука, видно невооруженным глазом. Тесовая крыша сарая провалилась в двух местах, дверь в другое подсобное помещение, вроде курятника, вообще была просто приставлена к дверному проему. Крыша невысокого длинного дома тоже крыта тесом, но… Коган сразу увидел, что крышу недавно ремонтировали. Новые доски были в двух местах светлее потемневших от времени старых. Пожалуй, недавно мужские руки тут поработали. Вопрос – чьи! Петро Бадула или еще кто-то побывал у хозяйки? Открыв дверь машины, Коган быстро сказал напарнику:

– Надо попасть в дом и только вдвоем! Будь настороже, тут недавно был мужчина.

Подняв капот машины, Борис грязной тряпкой кое-как открыл крышку горловины радиатора и стал рукой разгонять поднимающийся пар. На пороге дома появилась женщина, вытиравшая руки фартуком. Когану не понравилось, что женщина сначала осмотрелась по сторонам и только потом стала рассматривать гостей. Зотов шагнул к дому, вежливо улыбаясь. Коган нахмурился, но останавливать старшего лейтенанта было уже поздно. Тот вошел во двор, перешагнул через кучу навоза, причем конского и довольно свежего, похлопал рукой по старой телеге, которая уже вросла в землю.

– Кто ж вы такие будете? – высоким голосом спросила женщина, пристально вглядываясь то в Зотова, то в Когана. – Военные или как?

– Мы, мамаша, бывшие военные, – открыто улыбаясь, заявил Зотов, неторопливо приближаясь к женщине. – Демобилизованные по ранению, стало быть. А здесь по делам сугубо гражданским. Советскую власть будем восстанавливать. По партийной линии мы.

– Воды бы нам, хозяйка! – басовито крикнул Коган, стараясь привлечь внимание Зотова, который откровенно увлекся и забыл обо всех договоренностях. – В машину воды залить. Перегрелась она на ваших дорогах.

– Вон бери, – кивнула женщина в сторону сарая, где на пеньке стояло старое мятое ведро. – Пойдем, в колодце сам наберешь.

Коган решительно двинулся к сараю, оттеснил плечом Зотова и буркнул ему, чтобы тот оставался у машины и наблюдал за домом. Молодой офицер показал свою наблюдательность и умело сделал выводы. Он заметил и конский навоз у въезда во двор, хотя в хозяйстве на хуторе лошади явно не было. И телегу заметил, которая стояла у стены не первый год без употребления. Ну и починенную явно мужскими руками крышу Зотов тоже заметил. Но уж больно старшему лейтенанту не терпелось ринуться в дом и всех там задержать. А с таким подходом можно нарваться и на автоматную очередь, и даже на пулеметную, как показывал опыт. И на гранату можно. Коган принял решение действовать сам. Если что-то пойдет не так, то предателям все равно не вырваться отсюда. Для солдат НКВД на опушке сигналом будет первый же выстрел, прозвучавший на хуторе.

Взяв ведро, Коган пошел за женщиной к забору, где виднелся сруб колодца. Вытягивая ведро с водой за старую цепь, он заговорил торопливо, стараясь быть убедительным.

– Кто в доме есть, хозяйка? Быстро отвечай и не подавай виду! Хутор окружен солдатами. Если начнется бой, то в ход пойдут гранаты и дом твой сгорит. Как жить будешь? В твоих интересах ответить и помочь нам. Кто в доме?

Из окна и с чердака колодец не был виден, Зотов торчал у машины и заставлял вести себя осторожно тех, кто в доме. Оставалось выяснить у хозяйки, сколько там человек и кто они, а потом уже приступать к захвату. Но на что Коган совершенно не рассчитывал, так это на то, что у Петро Бадулы не выдержат нервы. Оперативник услышал какой-то странный шум, затем пронзительный крик Зотова: «Стой, стрелять буду!» А затем крик другого человека. Мужской голос отчаянно вскрикнул, раздался треск чего-то ломающегося, а затем звук падения.

– Стой здесь! – заорал Коган женщине, бросив на нее бешеный взгляд, и, выхватив пистолет, бросился во двор.

Окинув взглядом дом и двор, он сразу оценил ситуацию. Чердачное окно распахнуто, створка висела на одном гвозде, а под окном на траве лежал небритый мужчина в майке и старых солдатских галифе. Мужчина пытался что-то сказать, сучил босыми ногами по траве, а Зотов, склонившись над ним и сунув под нос пистолет, требовал сказать, кто еще есть в доме.

– Оставь его, укройся за машиной и прикрывай меня! – рявкнул раздраженный Коган, понимая, что вся операция пошла прахом.

Теперь уже таиться было бесполезно. Надо вызывать автоматчиков, оцеплять все вокруг и прочесывать. Заодно и дать понять тем, кто мог находиться в доме, что их песенка спета. Пусть паникуют и мечутся. Теперь это только на руку.

Глянув, как старший лейтенант присел за «эмкой» и выставил пистолет, Коган выстрелил в воздух и бросился к дому. Рванув на себя входную дверь, он сразу же присел на корточки, но выстрелов не последовало, да и не стал бы никто прятаться в сенях. Слишком мало места и негде укрыться. Вторая дверь вела в дом. Коган рывком открыл ее, но не стал забегать. Он снова крикнул: «Сдавайся!» – и швырнул вверх на уровне головы половичок, подобранный с пола. Любой загнанный в угол человек отреагировал бы выстрелом, но его снова не последовало. Прыгнув головой вперед, Коган перекатился через правое плечо и замер, стоя на одном колене и поводя пистолетом из стороны в сторону. Горница пуста, занавеска, закрывавшая кровать, отодвинута, и видно, что там тоже пусто.

Оставался чердак. Коган вскочил и бросился в сени, откуда лестница вела вверх. Это был самый опасный момент. Если кто-то есть на чердаке, то поймать от него пулю проще простого. И деревянный люк закрыт. Схватив коромысло, стоявшее у стены, Коган поднялся по лестнице и приподнял коромыслом люк, стараясь при этом не подставить под выстрел голову. Снова ничего. Отбросив люк и отвлекая возможного противника, Коган швырнул на чердак коромысло, а потом и сам поднялся, выставив над полом только голову и руку с пистолетом. Быстро повернувшись из стороны в сторону, он убедился, что чердак пуст. Кроме хлама, который обычно копится у хозяев на чердаке, тут ничего не было. Ну, может быть, еще куча соломы и старое одеяло как временная лежка для скрывающегося человека.

Внизу уже топали шаги автоматчиков, раздавались команды старшины. Зотов покрикивал, что в доме свой и чтобы не вздумали стрелять. Оперативник подошел к двери и крикнул, что в доме пусто и что он выходит. Старшина и Зотов остановились возле мужчины, лежавшего под окном. Коган подошел и присел рядом с ним на корточки. Мужчина дышал тяжело, все пытался поднять голову и хватался за всех скрюченными пальцами. Он хотел что-то сказать, но связной речи не получалось.

– Ты кто? – спросил Коган, понимая, что человек во время падения повредил себе что-то. Скорее всего, у него перелом основания черепа. Раненый был обречен. – Ты Петро Бадула?

– Да, Бадула… – прошептал мужчина, хватая пальцами рукав Когана. – Я не стрелял, не оказывал сопротивления…

Найти этого человека Буторину удалось просто чудом. Утром Олесь Виноградов должен был уехать на поезде. Бывший партизан, трижды раненный, остался без семьи, без крыши над головой. Его пригласили старые знакомые – нужны руки, чтобы восстанавливать хозяйство.

Буторин по скрипучей деревянной лестнице взбежал на второй этаж старого покосившегося дома. Из потемневшего от копоти коридора четыре двери вели в комнаты. Найдя нужную, Буторин вежливо постучал, а потом толкнул дверь и вошел. Виноградов, стоя возле стола, складывал какие-то вещи в солдатский вещмешок. Еще один мужчина, худой как вешалка в гардеробе, сидел у окна и, задрав подбородок, брился опасной бритвой. Оба удивленно посмотрели на гостя в стареньком пиджаке и кепке, прикрывавшей седой ежик на голове.

– Прошу прощения, – Буторин снял кепку и провел ладонью по волосам. – Кто из вас будет товарищ Виноградов?

– Я Виноградов, – ответил мужчина с вещевым мешком, с удивлением глядя на гостя.

– Очень хорошо, что я вас застал, товарищ Виноградов, – улыбнулся Буторин как можно приветливее. – Никто из знакомых не знает, где вас найти, знают только, что вы собираетесь уезжать. А мне с вами ой как надо поговорить!

– А вы, собственно, кто будете? – с тревогой в голосе поинтересовался мужчина с бритвой и стал медленно стирать полотенцем пену с лица.

– Да я, собственно, буду из НКВД, – небрежно ответил Буторин, достал удостоверение и показал Виноградову, а потом второму мужчине. – А вы, простите, кто?

– Моя фамилия Митин, – мужчина встал. – Я старый товарищ Виноградова. Вот, недавно демобилизован из армии по причине ранения. Собирались вместе с Олесем ехать на стройку.

– Понятно, понятно, – озираясь по сторонам, разглядывая стены, старый истертый ковер, кивнул Буторин. – Эта комната, стало быть, ваша?

– Да нет, райсовет нам ее выделил на три дня. Жильцы погибли, вот жилое помещение и отошло райсовету. Мы же на стройку едем, вот и помогают как могут тем, кто собирается восстанавливать республику. – Мужчина хмуро посмотрел на Буторина и добавил: – А вы что же, воспрепятствовать хотите? Так я вам бумагу сейчас предъявлю!

– Да будет вам, – махнул Буторин рукой и уселся на стул. – Нет мне дела до бумаг. Раз решил райсовет – знать, есть у него основания. Советская власть вернулась все же. Мне вот надо несколько вопросов задать товарищу Виноградову. А вы, товарищ Митин, брейтесь, брейтесь. Вы нам не помешаете.

«Ишь какой, – с удовлетворением подумал о Митине Буторин. – Чувствуется фронтовик! Как в бою кинулся отстаивать свои права и решение власти». По большому счету, те вопросы, которые Буторин собирался задавать бывшему партизану, принято задавать наедине и без свидетелей. Но особой оперативной важности они сейчас не имели. Важнее получить искренние и правдивые ответы, а для этого Виноградова следует расположить к себе, создать обстановку доверительной беседы. Бывший разведчик Буторин хорошо знал правила подготовки и проведения доверительных бесед. И дождавшись, когда Виноградов сядет на второй стул, Буторин заговорил.

– Мне вот вас расспросить надо, товарищ. Дело важное, но долгое. Многое понять надо органам о том, что тут происходило. А кому, как не вам, знать, опытному и храброму партизану. Вы же местный и воевали с гитлеровцами в этих местах, так?

– Ну, так, – сдержанно ответил мужчина. – Так-то оно так, да только я рассказывал уже все вашим товарищам, как фашиста выгнали из этих мест. И рассказывал, и под запись показания давал, и расписывался в этом. Я же с пониманием.

– Обстановка была тяжелая? – Буторин посмотрел в глаза партизану. – Я имею в виду когда фашист пришел сюда.

– Да чего уж легкого. И так, как обухом по голове, что война началась. А уж когда через неделю Минск сдали, а через две враг в этих местах появился. Паника, страх. Люди просто не знали, что делать. Ну, мы, мужики, кто покрепче, кто еще в Гражданскую умел винтовку в руках держать, так и решили. Уйдем в леса и будем сражаться. Так вот и получилось.

– Я знаю, что у вас первый бой получился неудачным. Погибли многие из ваших ребят, с кем вы начинали.

– Война. Не всегда враг слабее оказывается, – хмуро ответил Виноградов, и Буторин насторожился, почувствовал, что партизан сейчас замкнется, подумает, что товарищ из НКВД пришел искать виноватых.

– Вы, я так понял, сформировали свой отряд?

– Ну, сформировать ничего не удалось, – вздохнул Виноградов. – Мои ребята почти все погибли в первом же бою. Сунулись без разведки и напоролись на большие силы немцев. Отступали кто как мог. Я потом без патронов и без еды вышел на отряд Гуранова. Он был откуда-то из-под Орши. То ли секретарь райкома партии, то ли член исполкома. Я не знаю точно, да и не интересовался. А потом уже, через несколько недель ушел от них. Чуть снова не попался в лапы гестапо. Но повезло – меня выручили разведчики из отряда Деда. У Деда я и провоевал до этого года.

– Почему вы ушли от Гуранова?

– Да как вам сказать. Сначала мне показалось, что очень уж осторожный у них отряд. Я ведь так для себя решил: воевать так воевать и себя не щадить. А они… Не знаю, я за эти недели, что у них пробыл, так ни об одной операции и слыхом не слыхивал. Пытался как-то спорить с их ребятами, с Гурановым спорить пытался. Мне объясняли, что просто секретность такая, и что мне не положено знать, и каждому рядовому бойцу не положено знать, где и что совершили другие бойцы. А я вам так скажу, что успехами товарищей и сила всего отряда копится. Гласность – вот главное орудие, которое поднимает боевой дух. Удачная операция, неудачная, а все надо доводить до каждого бойца. Погибли товарищи, значит, злость надо в себе копить, мстить врагу. А если живые вернулись и немчуру побили, так гордость за них, за весь отряд. А так, отсиживаться в лесах – не по мне это.

– А что, осталось впечатление, что Гуранов просто со своими бойцами отсиживался в лесах и никакой партизанской борьбы не вел?

Виноградов удивленно посмотрел на Буторина, потом на своего товарища, который даже перестал бриться и тоже прислушивался к разговору. Буторин не спеша достал портсигар, извлек из него папиросу, постучав мундштуком по крышке портсигара, прикурил от спички. И только потом пояснил.

– Наверное, вы не слышали о таких «отрядах», – затягиваясь папиросой, сказал Буторин. – Их создавали люди, которые хотели спрятаться от войны. Кто-то из трусости создавал отряд, им выделялось оружие, продовольствие, готовилась в лесах база. Но они сидели на этих базах, никого не трогали и внимания фашистов к себе не привлекали. Правда, периодически выпрашивали помощь у местного населения в виде провизии и теплой одежды. А кто-то вынужденно прятался в лесах, потому что эвакуироваться на восток не успели. Тоже делали вид, что они партизаны, хотя ни дня не воевали с захватчиками. Вот и ваш Гуранов, видимо…

– Позвольте, – подал голос Митин от окна, где споласкивал лицо после бритья в старом тазике с водой. – Но я буквально два дня назад видел Гуранова в райцентре с медалью на груди…

Сосновский остановился у ручья, снял с головы фуражку и расстегнул воротник гимнастерки. В воздухе парило, как перед дождем. Здесь в лесу тоже не особенно ощущались свежесть и прохлада. Такое ощущение, что жаркий воздух с полей заполнил и этот лесочек. Набрав горсть воды, Михаил вылил ее себе на голову и разгладил мокрые волосы. Вода приятно стекала по спине за ушами, забиралась под воротник.

Местный оперативник, зрелый мужчина лет пятидесяти со шрамом во всю щеку, стоял и прислушивался к звукам лесочка. Его молодой напарник с новенькими лейтенантскими погонами с вожделением ждал, пока московский майор напьется, чтобы тоже припасть губами к живительной влаге.

– Пей, давай, чего ждешь, – поощрил его Сосновский, поправляя на плече ремень автомата ППС. Отойдя от ручья, он встал рядом со вторым напарником и тоже прислушался. – Напрямик не пойдем? Опасно?

– Напрямик короче, – пожал плечами оперативник. – Да и обходят немцы населенные пункты за километр стороной. Стараются держаться лесных массивов. Из окружения мало кто выходит из них. Большие группы чаще засекают и уничтожают, а меленькие все равно передовую не проходят. То дети заметят, то бабы увидят издалека. Многие своих мужиков ждут, часто глядят на дорогу. Поэтому кто по опушке идет, кто пустынную дорогу перебежит, кто в лес уходит – всех примечают. Опять же, бывшие партизаны помогают. Нет, сюда они не сунутся. Пойдем вон той тропкой, она нас к деревушке и выведет.

– Хорошо, значит, пожрать удастся, – с удовлетворением кивнул Сосновский и подмигнул молодому оперативнику. – А то сутки мотаемся по лесам, а от этого консервы в вещмешке портятся и хлеб черствеет.

Лейтенант поправил лямки солдатского вещмешка и заулыбался. Майор из Москвы оказался вполне дружелюбным человеком, толковым специалистом. Он не смотрел с высоты своего положения на местных оперативников. За трое суток блуждания по лесам и деревням, изучения следов автомашин, допросов немцев, которых задержали при попытке пробиться к линии фронта, полезной информации почти не было. Следов кого-то из местного отделения гестапо, работавшего в этом районе до наступления Красной армии, пока не найдено. Свидетелей эвакуации документации тоже практически нет, но майор Сосновский всегда пребывал в прекрасном расположении духа и утверждал, что дела идут нормально, замечательно и даже лучше некуда.

– Тихо, – вдруг сказал второй оперативник и поднял руку.

Сосновский с лейтенантом тут же замолчали и стали прислушиваться. Но первое, что донеслось до них, не было звуками. Это был запах. Запах дыма костра. Костер дымил у кого-то, и этот дым стелился по веткам старых берез, изуродованных пулями и осколками.

– Может, пацаны деревенские жгут? – тихо предположил лейтенант, но его старший напарник сразу отмел это предположение.

– Делать им больше нечего! Ты видел, сколько работы сейчас в деревнях? Там каждая пара рабочих рук на счету. Хоть с огородов своих, а что-то можно получить, хоть как-то прокормиться. Повзрослели деревенские пацаны, не до развлечений им. Низинка там, и кто-то в этой низинке прячется. Только вот не пойму, зачем костер разжигать.

– А затем, – ответил Сосновский, – что с дороги костра не видно, да и не ездит по той дороге никто. Шоссе, которое связывает райцентр с городом, проходит южнее. Вот что, товарищи, мне кажется, что недобрые люди там у костра. Придется нам с этими людьми познакомиться.

– Разделимся и зайдем с трех сторон, – начал было предлагать лейтенант, но Сосновский только покачал головой.

– Мы не знаем, сколько их. Мы не знаем, выставили они боевое охранение или нет. Поодиночке мы хорошая цель. Идти надо группой. Если нас заметят раньше времени и навяжут нам бой, мы хотя бы сможем ответить огнем, у нас хотя бы плотность ответного огня будет более значительная. Значит, так! Идем тихо. В пределах прямой видимости занимаем позиции и решаем, что делать дальше. Если там немцы, то, возможно, нам удастся вступить в переговоры и убедить их сдаться. И еще напомню вам обоим важное: стрелять только по конечностям. Нам нужны живые пленные, способные давать показания. Разумеется, если будет такая возможность. Если их там двадцать человек, да еще с пулеметом, то…

– Ну, это понятно, – кивнул старший оперативник и поудобнее взял свой автомат. – Ну, двинулись. Я иду первым, я эти места все же знаю. К низинке выведу через кустарник. Там расстояние прямой видимости маленькое.

Сосновский шел вторым, посматривая направо. Это был его сектор внимания по боевому расписанию. Интуиция подсказывала, что это не бандиты, не дезертиры, а именно немцы, которые пытаются выйти из окружения. Русские не стали бы жечь костер. Да и вообще для того, чтобы разводить огонь, нужны серьезные причины. Запах дыма становился все сильнее. Неумелый человек развел его, использовал сырые дрова, а разжигал, скорее всего, какой-то горючей смесью – в воздухе чувствуется запах керосина.

Неожиданно оперативник, шедший впереди, остановился и поднял левую руку. Сосновский сразу прижал стальной приклад ППС к плечу и опустился на одно колено, поводя стволом и внимательно глядя через прицел на окрестные кусты. Лейтенант проворонил команду головного и почти ткнулся коленом в спину Сосновского. Шуметь нельзя и отчитывать неопытного парня сейчас не время. Оперативник в голове их маленькой колонны медленно стал тоже опускаться на колено, а потом, повернув голову, громко прошептал Сосновскому:

– Они там впереди. Звякнули чем-то металлическим. Котелок, наверное, хотя ручья там нет. Думаю, что их там немного.

– Сделаем так: мы с вами парой, выдерживая дистанцию десять, выдвигаемся вперед. Лейтенант пусть прикрывает нас сзади. Когда дойдем до места, откуда видно людей у костра, посматривайте на меня. Скажу: «Атакуем» – значит, бросаемся вперед, и каждый действует по обстановке. Если скажу, что нужно отойти, то молча отползаем назад.

Разойдясь в стороны, Сосновский и оперативник двинулись вперед, стараясь издавать поменьше звуков, неслышно наступать на траву. Понятно, что может попасться старая шишка или сухая ветка, которую не заметить в траве. И тогда треск, резкий звук – и враг насторожится, схватится за оружие. Но пока этого не произошло, нужно подойти к лагерю неизвестных максимально близко. Увидеть людей, понять, кто они такие, сколько их. Группа прошла почти пятьдесят метров, уже стала видна низинка и дым, поднимавшийся из нее, струившийся в кронах деревьев.

Выдала оперативников не сухая ветка, а простая случайность, которую предусмотреть сложно. Слева от Сосновского оперативник вдруг нос к носу столкнулся с небритым мужчиной в мятом грязном пиджаке и кирзовых сапогах. Мужчина держал в руках немецкий «шмайссер» и тут же вскинул его, увидев человека в советской военной форме. Оперативник опередил своего противника и короткой очередью свалил его. «Все, теперь только быстрота и решительность», – подумал Сосновский и тоже бросился вперед. Он увидел людей в немецкой форме сразу, как только пробежал пару шагов к краю низинки. Трое солдат и один офицер тут же, только услышав очередь, схватились за оружие.

– Бросайте оружие, вы окружены! – закричал Сосновский по-немецки и рискнул дать очередь не в самих немцев, а поверх их голов.

Надежда не оправдалась, «окруженцы» не побросали в испуге оружия, а открыли автоматный огонь. Спасало положение лишь то, что немцы не знали количества напавших на них советских военных, не поняли, что окружены, и надеялись, отстреливаясь, скрыться в лесу. Но лесной массив был небольшой, а сами «окруженцы» были у оперативников как на ладони. Две короткие очереди – и немецкий солдат упал как подкошенный, еще один выронил оружие, схватившись на окровавленное плечо. Сосновский, перебегая от дерева к дереву и уходя вправо от своего напарника, стрелял по ногам, но немцы метались, и он еще ни разу ни в кого не попал. Наконец немецкий солдат, у которого заклинило оружие, бросился по противоположному склону вверх, и Сосновский тут же дал очередь по его ногам. Оперативник слишком поздно понял, что в сторону убегавшего бросился и немецкий офицер. Стиснув зубы, Михаил опустил оружие и со злостью сплюнул. Немец сам бросился под пулю.

Спустившись вниз, Сосновский с горечью смотрел на немца, которому пуля угодила точно в затылок. Солдат с простреленной ногой корчился на земле, со страхом глядя то на убитого командира, то на русских офицеров. Еще один раненый стонал и отползал от русских в сторону. Второй, которому пуля угодила в плечо, затих. Стало понятно, что пуля перебила большой кровеносный сосуд.

– Эх, жалко, – вздохнул, остановившись рядом, оперативник. – Он бы нам много интересного рассказал.

– Черт бы его побрал, – проворчал Сосновский в ответ. – Этот кинулся вверх по склону, и я ему по ногам стрелял. Так надо же было и офицеру кинуться в ту сторону. Вот и поймал пулю.

– А этот у них, наверное, был проводником!

Обернувшись, Сосновский увидел, как лейтенант стаскивал вниз по склону убитого мужчину в гражданской одежде. Ну, хоть так, хоть двое раненых немецких солдат, а не только одни трупы. Эта мысль утешила, но ненадолго. Осмотревшись во временном лагере «окруженцев», Сосновский понял, что они тут делали и зачем разжигали костер. В кустах валялись жерди самодельных носилок и окровавленная простыня. А еще на краю поляны виднелся холмик свежей могилы. На грубом кресте, вытесанном ножами, раскаленным на огне шомполом выжжена надпись: «Oberst Friedrich Heidrich».

«Ну, вот и разгадка, – подумал Сосновский. – Они раненого полковника несли, да не донесли». Глупо, конечно, было надеяться спасти полковника, но у всех свои представления о военной чести. И эти солдаты остались верны своему командиру, хотя могли бы сохранить ему жизнь, сдавшись. Он обернулся и посмотрел, как его оперативники перевязывают раненых немцев. Он подошел к солдату с перевязанной ногой. Штанину ему разрезали, чтобы обработать рану, и теперь он лежал бледный и жалкий. Губы у раненого дрожали, но страх, кажется, начал проходить. Понимал гитлеровец, что его перевязали не для того, чтобы убить. Надеется теперь, что останется в живых.

– Отвечай на мои вопросы, если хочешь жить, – заговорил с немцем Сосновский. – Кто этот человек в гражданской одежде?

– Это ваш, русский, – торопливо произнес солдат. – Мы его встретили, когда он прятался в лесу. Он служил в гражданской полиции, боялся, что его поймают и расстреляют.

– Куда вы шли? К линии фронта?

– Да, – закивал немец.

– С раненым полковником на носилках? – с сомнением обернулся в сторону могилы Сосновский. – Говори правду!

Немец испуганно втянул голову в плечи, глядя снизу вверх на грозного русского майора, который так хорошо говорит по-немецки. Ясно, что идут уже не первый день без еды и воды. Подавлены, страшно устали, отчаялись. А тут еще перестрелка, гибель товарищей, с которыми вот уже несколько дней делили последние сухари. А может, и не ужас он ощущал от гибели товарищей, может быть, даже облегчение. Может, осознал, что все закончилось, все мучения. Стыдно? Да, но жить все равно хочется. А тут такая надежда появилась. Сосновский не ошибся, он правильно понял состояние этого солдата.

– Полковник был обречен. У него тяжелое ранение. И если без медицинской помощи, то он был обречен, – заговорил немец усталым голосом. – Мы знали, что умрет и нам придется его похоронить, а тут этот русский. Сказал, что поможет дойти до какого-то села, где его знакомый спрячет полковника, вылечит. Но мы не донесли. Наш обер-лейтенант очень надеялся спастись, но ему тоже не повезло.

– А тебе повезло? – удивился Сосновский.

– Мне? – на лице пленного снова промелькнула тревога. – Но вы же меня не убьете, я же…

– Можем и убить, – усмехнулся Сосновский. – Следовало бы убить, но, в отличие от вас, мы чтим международные конвенции в отношении военнопленных. Куда вы шли, что за село?

– Я не знаю, нам не сказали. Этот человек разговаривал с обер-лейтенантом.

– Ладно, сколько вам оставалось еще идти, по мнению этого полицая?

– Он обещал, что к вечеру мы дойдем до нужного места.

Достав из планшета крупномасштабную карту этого района, Сосновский прикинул скорость движения группы с носилками и раненым полковником. Максимум два-три километра в час. К вечеру? Ну, пусть им оставалось идти даже десять часов. Двадцать-тридцать километров? Наверняка даже меньше, потому что двигаться с раненым они могли со скоростью два-три километра в час. Но им приходилось часто останавливаться для отдыха. Итого за десять часов они прошли бы километров десять, и не больше. А что у нас в радиусе десяти километров? Какие деревушки?

Шелестов, наливая в чашки горячий свежезаваренный чай, поглядывал на Когана, как тот, стоя у раковины, умывался. Борис набирал в ладони холодную воду и прижимал их к лицу. Максим знал, что Коган не спал уже две ночи, отдавшись целиком допросам. За это время он допросил человек тридцать бывших полицаев, изменников, выдававших гитлеровцам партизан и подпольщиков. К сожалению, бо́льшая часть изменников еще не поймана, кто-то скрывается по дальним хуторам, по лесам, а кому-то удалось уйти вместе с немцами. И Коган допрашивал, подолгу задумывался над показаниями, кого-то вызывал на повторные допросы. Он рисовал только ему одному понятные схемы.

Наконец Коган закончил умываться, растер лицо полотенцем и, аккуратно застегнув воротник гимнастерки с белым подворотничком, уселся за стол рядом с Шелестовым.

– Когда ты все успеваешь? – спросил Максим, пододвигая другу чашку.

– Что именно? – без всякого интереса осведомился Коган, держа чашку в ладонях, как будто грел о нее руки.

– И подворотничок у тебя белоснежный, и сам ты выбрит дочиста, и даже одеколоном пахнешь.

– Это называется собранность и самодисциплина, – усмехнулся Коган. – Главное – не переставать думать и анализировать. А чем твои руки в этот момент заняты – не важно. Только вот мне особенно нечем тебя порадовать, Максим Андреевич. Была зацепка, но Петро Бадула грохнулся с чердака и сломал себе шею. Тут никто не виноват, только он сам. А мы просто не успели «соломки подстелить». Показания есть, но они опять указывают на то, что Петро Бадула был последним, кто видел, как уезжал начальник гестапо Альбрехт. Бадула и в карательных операциях принимал участие по заданию гестапо, и в отряды его забрасывали.

– Почему этот пес не сбежал вместе с хозяином? – спросил Шелестов, прихлебывая чай. – Это ты для себя понял?

– Струсил, я думаю. Там на хуторе в тридцати километрах от города он мог отсидеться, а потом постараться изменить внешность и убраться с чужими документами куда-то на восток. Чужих документов мы нашли у него в доме несколько штук. Здесь оставаться и легализоваться было нельзя. Рано или поздно обязательно кто-нибудь опознает предателя и пособника нацистов. Уйти с немцами? Много знает, может быть, знает про архив с данными «законсервированных» агентов. Были основания у такого хитрого и пронырливого человека, как Петро Бадула, бояться, что немцы его прибьют как лишнего свидетеля. А может, понимал, что как ни сложись история Европы после войны, а вне Родины ему жить все равно не с руки. Не смог бы он на Западе жить.

– Вот это скорее всего, – согласился Шелестов. – Характерный типаж для предателя. Здесь он все знает, здесь он вырос. Здесь ему хитрить и изворачиваться проще, жизнь свою наладить проще. А там все чужое, да как его еще примут там.

– И все-таки я не отрицаю и фактор страха. Есть показания, что Петро Бадула помогал грузить документы из сейфа гестапо в машину. Прорезиненные мешки видели другие полицаи. И потом, я допрашивал хозяйку хутора, где прятался Бадула. Она подтвердила, что Петро немцев боялся больше, чем прихода Красной армии. Она призналась, что Петро предлагал ей бежать вместе с ним на восток. Знаешь, что следователи изъяли в доме той женщины кроме советских документов, которые Бадула украл в гестапо? Золотишко!

– Золото? – удивился Шелестов и даже поставил чашку с чаем на стол. – Откуда?

– Часы, кольца, серьги. Думаю, что это изымалось гестаповцами у арестованных людей. Это еще одна причина, почему Бадула больше боится немцев, чем наших. Наверняка кто-то в гестапо на это золото рассчитывал. Может быть, даже сам Альбрехт.

– Ясно, – усмехнулся Шелестов. – Значит, решил себе обеспечить безбедную старость. Так сказать, по линии гестаповского профсоюза! Сволочь!

– Да уж! – поморщился Коган. – Таких к стенке ставить, а этот успел вывернуться, шею себе свернуть. Посмотрел бы я на него во время следствия и перед расстрелом. Ладно, Максим Андреевич, есть одна зацепочка, но, чтобы ее разматывать, нужно по Смершу всего фронта циркуляр писать за подписью Платова, не ниже.

– Что за зацепка?

– Служебная машина Альбрехта. Та, на которой он уезжал с женой, детьми и самыми ценными документами. Машина, хорошо известная партизанам и подпольщикам. Сколько раз пытались устроить покушение, подкарауливали ее на улицах и за городом. Черный «Мерседес» с номером КН140093.

– Да, я составлю рапорт и отправлю в Москву, – оживился Шелестов. – Надо поискать, узнать, не появлялась ли где эта машина… Кстати, утром приедет Буторин. У него есть сведения, что Бадула, как представитель подполья, появлялся в партизанском отряде Гуранова.

– Гуранова? Это того самого, который выдавал себя за активного командира боевого отряда? Любопытно! И что он там делал?

– Неизвестно. Петро Бадула пробыл в отряде всего несколько дней. А когда началось наше активное наступление, отряд стал выходить навстречу своим, тут Бадула и исчез. Ну ничего, есть у нас и еще один интересный адресочек.

Глава 3

Убедить кого-то, что ты есть тот, за кого себя выдаешь, можно лишь одним способом – почувствовать себя этим человеком, почувствовать самому. Да, важен язык, осанка, мимика, жестикуляция, выражения, которыми ты пользуешься. Но все это можно скопировать, а достоверной копия станет тогда, когда ты почувствуешь себя нужным человеком. И Сосновский, усевшись на пенек и прислонившись спиной к стволу березы, прикрыл глаза. Он вспоминал Берлин. Что должен был вспоминать немецкий офицер из хорошей семьи, с хорошим воспитанием, чувствующий себя истинным арийцем и боготворящим рейх и Берлин. Да, он должен был вырасти в той кайзеровской Германии.

И Сосновский представил себя – нет, не представил, а ощутил – молодым немецким офицером, который выходит из такси на Потсдамской площади. Прямой, холеный, самодовольный. Он идет вдоль торговых рядов мимо кафе, в стороне звенят трамваи, гражданские вежливо расступаются, а жандарм на углу подносит пальцы к своему шлему, приветствуя офицера вермахта. «Что я еще должен вспомнить и чем гордиться? – думал Сосновский. – Колонной Победы перед зданием рейхстага! Величественной, со скульптурой крылатой богини на самой вершине. Сначала в монументе было три секции, символизирующих победы Германии над Данией, Австрией и Францией. В тысяча девятьсот тридцать девятом году монумент по распоряжению Гитлера дополняют еще одной секцией… А Городской дворец и Дворцовый мост? Да, как раз напротив Берлинского собора! Старинная бессменная резиденция прусских королей и германских императоров. А Александерплац, а Бранденбургские ворота? А милые цветочницы на Ляйпцигерплац! Да…»

Сосновский открыл глаза и стряхнул наваждение. Да, Берлин он знал хорошо, ведь несколько лет Сосновский работал в разведке, и как раз в Германии. И вот снова родная земля. Опушка, закатная тишина русской деревни. И он, германский офицер, должен сидеть на пеньке, одетый в потрепанную одежду с чужого плеча, и прятаться, чтобы выжить в этой дикой стране. Но я хочу выжить и поэтому должен быть хитрым, умным и коварным немцем. И русское население для меня – только инструмент, с помощью которого я хочу выжить и добраться до своих.

Добраться до деревушки удалось незаметно. Сосновский присел на краю овражка, расстелив брезентовый плащ, и проверил свои карманы. Так, пистолет «вальтер», финка в самодельных ножнах на икре в правой штанине. Мешочек с золотом, который он получил у следователя, ведущего дело Петро Бадулы. В почти пустом вещмешке были несколько кусков подсохшего хлеба, банка тушенки, жестяная мятая кружка, застиранная мужская рубашка, грязное полотенце и деревянная ложка со сколами по краям. Ну что же, нехитрый скарб бродяги. Проверив пистолет, Сосновский завязал тесемки вещмешка и надел его на спину. Перекинув через руку плащ, вышел к забору крайней хаты и прислушался. Да, война оставила деревни без собак. Какие-то убежали в леса, дальше на восток от войны, каких-то немцы перестреляли. Сейчас даже было хорошо, что не раздавался собачий лай, что никто в деревне не поднимал шума из-за чужака. Хотя что осталось от деревни… Полтора десятка дворов.

Вот и нужный дом, в котором живет некий Зенон Мотыль. Личность таинственная и мерзкая, если судить по показаниям свидетелей. Выдавал гестапо подпольщиков, а зачастую и тех, чьим имуществом хотел завладеть. Но делал это тайно, чужими руками. До него следствие еще не добралось, только косвенные улики попадают в руки следователей и контрразведки. Но в поле зрения Смерша Мотыль уже попал, и Сосновский предложил вступить с Зеноном в игру. Мотыль мог оказаться просто мелким негодяем, а мог и виновником гибели десятков людей, агентом гестапо.

Убедившись, что на улицах пусто, Сосновский несколько раз тихо, но настойчиво постучал в окно. В доме было тихо, но Сосновский упорно стучал в оконную раму, и наконец отодвинулась занавеска и за стеклом возник мужчина лет пятидесяти, у которого было широкое лицо с трехдневной щетиной и отекшими веками.

– Друг, открой, – попросил Сосновский голосом смертельно уставшего человека. – Дай воды попить!

Лицо в окне исчезло. Это был именно Мотыль, Сосновский узнал его по описанию и довоенному паспортному фото, которое удалось найти в старом архиве. Теперь он или не станет открывать и больше не покажется, или все-таки откроет. «Откроет, – подумал Сосновский. – Не хотел бы открывать, то и к окну не подошел бы. Сделал бы вид, что в доме никого нет». Оперативник, осматриваясь по сторонам, неслышно переместился к входной двери. Ступени дико скрипели, и таиться смысла уже не было. Сосновский поднялся к входной двери и постучал.

Дверь сразу открылась, но не на всю ширину, а только для того, чтобы хозяин смог рассмотреть вечернего гостя. Мотыль стоял босиком и в исподних штанах. Одной рукой он придерживал дверь, вторую держал за спиной. Сосновский подумал, что там мог быть пистолет, но потом увидел конец топорища. Мотыль прятал за спиной топор. Изображая усталость и бессилие, Сосновский оперся рукой о дверной косяк и, с шумом выдохнув, заговорил по-русски, но с заметным немецким акцентом.

– Помогите мне! Дайте спрятаться у вас, хоть на несколько дней. Я смертельно устал. Помогите, я вам заплачу, хорошо заплачу!

Сосновский сразу почувствовал, что Мотыль клюнул. Да, этот человек, который пришел в грязной и мятой гражданской одежде, не просто беженец, он даже не русский. Немец, хорошо говорящий по-русски, или румын, венгр. И изъясняется так, что понятно – не простой солдат, а офицер. И запали в душу жадного Мотыля слова «я заплачу». Ему ясно, что этот гость кобениться не будет, ему есть чего и кого бояться. Из него можно веревки вить.

И теперь надо поторопить предателя, заставить его принять решение, а не раздумывать. Просьба – признак слабости, признак силы – умение и желание взять то, что тебе нужно.

И Сосновский одним сильным толчком распахнул дверь и шагнул внутрь дома. От неожиданности Мотыль отступил и даже выдернул из-за спины руку с топором. Но гость тут же ударил хозяина ногой сбоку под колено, а когда тот потерял равновесие, схватил вооруженную руку и стиснул запястье. Мотыль попытался вырваться, оттолкнуть гостя, но Сосновский резко вывернул ему руку, одновременно наклоняя человека лицом вниз. Топор полетел с лязгом в угол, ударившись о печь, а самого Мотыля, не выпуская его руки, Сосновский схватил за волосы и поднял к себе покрасневшее от натуги лицо.

– Не надо меня бояться! – горячо задышал хозяину в лицо Сосновский. – Если бы я хотел тебя убить, то убил бы давно. Но мне нужна помощь, понимаешь, помощь! Спрячь меня, и я дам тебе не деньги, которые скоро ничего не будут стоить, а золото. Его можно обменять и на деньги, и на еду, и на что угодно, даже на человеческую жизнь. Ну? Ты понял меня?

– Понял, понял! – с готовностью закивал Мотыль. – Не убивайте меня, я вам помогу, обязательно помогу!

– Ты дурак, русский дурак, – холодно произнес Сосновский. – Я сказал, что не хочу тебя убивать. Ты мне полезен живым.

Не выпуская из кулака волосы Мотыля, Сосновский вытащил из-за ремня пистолет и сунул его под нос предателя. Из ствола нечищеного оружия кисло воняло сгоревшим порохом. Знакомый запах для бывшего полицая и гестаповского пособника, очень хорошо знакомый. Этот запах скажет Мотылю намного больше, чем слова. Может быть, и сказал, но, скорее всего, внутри этого человека сидел великий приспособленец. И то, что Мотыль сейчас усердно кивал и всячески демонстрировал свое послушание, могло совершенно не означать его истинное настроение и его истинные намерения.

Сосновский отпустил голову хозяина и, оттолкнув его в сторону, прошел в хату, осторожно поглядывая по сторонам и держа наготове в руке пистолет. Мотыль жил в доме один. Это было совершенно очевидно и по постели, и по той одежде, что висела на деревянном крюке у двери и за занавеской, которая отделяла кровать от остальной горницы. Да и по посуде тоже. Мотыль быстро сообразил, что к нему пришел гость характера решительного, и засуетился. Он стал готовить ужин, приговаривая, что накормит гостя, уступит ему свою постель. Убеждал, что в их деревне тихо и власти сюда не суются. Да и от деревни осталось всего несколько домов, в которых живут старики да старухи. Несколько раз Мотыль пытался снова завести разговор и напоминать угрозы гостя, просил не убивать его и не делать ничего худого. И когда Сосновский уселся за стол, на котором кроме вареной картошки, укропа и вареной рыбы, ничего не было, ему пришлось успокоить хозяина, и он швырнул на стол мешочек.

Мешочек звякнул очень интригующе. Мотыль, видимо, догадался, что может находиться внутри. Он так разволновался, что у него вспотело лицо. Вытерев пот рукавом, он протянул дрожащую руку и стал развязывать мешочек. Сосновский демонстративно отвернулся и стал доставать из своего вещмешка банку советской тушенки и краюху подсохшего хлеба.

Открыв ножом консервы, гость принялся заедать холодную картошку кусками мяса, которые доставал из банки деревянной ложкой. Брать железную ложку Мотыля ему не хотелось. Да и мыл ли он свою посуду, в этом тоже были большие сомнения. С усмешкой поглядывая, как хозяин дома вынимает и рассматривает драгоценности, полученные для проведения операции у местного оперативника Смерша, Сосновский наконец заговорил, продолжая копировать немецкий акцент.

– Нравятся? Это все будет твое, если ты меня укроешь на несколько дней у себя. Я слишком долго прятался по лесам и заброшенным хуторам. Мне нужно восстановить силы. Поесть, выспаться наконец. Мне нужно побыть несколько дней в безопасности, чтобы я смог снова попробовать пробиться на запад к своим. Понял меня?

– Понял, понял! – с готовностью закивал хозяин. – Я помогу, почему не помочь хорошему человеку. У меня тут тихо, можно хоть всю жизнь прожить, никто и не заподозрит.

– Но, но! – нахмурился Сосновский. – Не говори мне этого! Я не собираюсь провести остаток дней в этом… в этой… – Сосновский сделал вид, что никак не подберет русское определение места, в котором оказался. Хотелось назвать его пообиднее, но «немец» не должен был знать таких русских слов, как конура, притон или нищенский дом. – А сейчас я заберу у тебя драгоценности и отдам их тебе, когда буду уходить, если ты выполнишь все как надо.

Он забрал из рук Мотыля мешочек, с брезгливостью глядя в лицо этого человека. Какой же он был жалкий, жадный. Да, этот сделает все, мать родную продаст, близкого друга зарежет за такие деньги. А я ведь ему не друг.

На ночь Мотыль уступил гостю свою постель, а себе постелил на полу возле печи. За весь день он не задал Сосновскому ни единого вопроса о том, кто тот такой, откуда и куда идет, каковы его планы. Наверное, догадывался и еще вернее понимал, что такое любопытство до добра не доводит. Был и еще один ответ на этот вопрос. Мотыля не интересовала судьба гостя и его личность, его интересовало лишь золото, которое показал немец. И когда Сосновский, кое-как помывшись над тазом в горнице, улегся на кровать хозяина, Мотыль долго ходил по дому, делая вид, что занят домашними делами. Наконец затих и он на полу, лежа на старом полушубке. Прошло не менее двух часов. Уставший Сосновский боролся со сном. Он старался сконцентрироваться на смертельной опасности. А опасность была – уж очень блестели глаза у Мотыля, когда он рассматривал драгоценности, и слишком тихо он лежал. Деревенские мужики так не спят, тем более что спать мешала назойливая муха да комар, жужжавший над ухом. А Мотыль должен еще и храпеть во сне, но он не храпел.

Сосновский не ошибся. Два часа ожидания дали результат, правда, честность Мотыля больше была бы на руку Сосновскому, но что есть, то есть. И придется примеряться к создавшемуся положению. Хозяин неслышно поднялся, осторожно ступая босыми ногами по скрипучему полу, он подошел к постели своего гостя и стал осторожно совать руку под подушку. Сосновский делал вид, что крепко спит, сморенный многодневной усталостью, и даже застонал «во сне», чуть повернув голову на подушке. Мотыль замер, он стоял так почти минуту, выжидая, и только потом снова стал продвигать руку под подушкой спящего гостя. Наконец его пальцы коснулись пистолета, и он потянул его на себя.

Играть дальше было бессмысленно, и Сосновский сделал вид, что проснулся. Он открыл глаза, сонно хлопая ресницами, а потом испуганно привстал на локтях и уставился на хозяина дома. Мотыль тут же сдвинул в сторону флажок предохранителя, обхватил ствол пистолета зимней шапкой-ушанкой, которую припас заранее, и нажал на спусковой крючок. Сухой щелчок бойка прозвучал тихо и безнадежно. Мотыль так побледнел, что это стало заметно даже в темноте. Он выронил шапку, которую намеревался использовать вместо глушителя, и продолжал щелкать бойком, целясь в лицо гостю.

– Топором надо было бить! – зло произнес Сосновский. – Я же вчера специально патроны вытащил. Не ошибся я в тебе, Зенон Мотыль! Знал, что гостя под крышей своего дома ты постараешься подло убить.

Перепуганный Мотыль со злобным стоном размахнулся и швырнул пистолет в голову гостю. Сосновский успел поднять подушку, и она приняла на себя удар. Сосновский отшвырнул подушку и бросился на Мотыля. Мужчина не успел добежать до печки, где стоял почерневший от копоти и давно не использовавшийся ухват. Пяткой босой ноги Сосновский ударил хозяина в спину, и тот врезался головой в печь. Подскочив к предателю, Сосновский схватил его за волосы и еще дважды ударил лицом о печные кирпичи. Опустив Мотыля, он с мрачным удовлетворением наблюдал за тем, как тот обмяк, стеная и всхлипывая, сжал разбитое в кровь лицо и сполз на пол, оставляя на печи темные полосы крови.

Вся нелепая схватка продолжалась меньше минуты. Но из-за шума, грохота упавшей лавки и звука скатившегося на пол чугунка Сосновский не уловил движения за окном и за дверью в сенях. Дверь, которую Сосновский считал запертой изнутри на массивный крючок, рывком распахнулась, и на пороге появились две темные фигуры в полевых немецких мундирах. Дула двух «шмайссеров» нацелились на людей. Ждать, когда события развернутся по весьма неудобному для него сценарию, Сосновский не собирался и тут же выкрикнул по-немецки:

– Не стрелять! Я немецкий офицер!

В сенях что-то упало и покатилось по полу, и следом мимо автоматчиков протиснулся невысокий худощавый немец в армейской фуражке с высокой тульей. Автомат он держал в опущенной руке. Осмотревшись по сторонам, насколько это было возможно в темноте, он подошел к кровати и потыкал стволом «шмайссера» в постель. Затем заглянул за печку, а потом снял фуражку, бросил ее на некрашеный стол и уселся на лавку, держа автомат на коленях.

– Клаус, зажгите свет, – сказал офицер одному из солдат.

Он посмотрел на Сосновского, потом на постанывающего и копошащегося у печи Мотыля и снова на Сосновского. Чиркнула спичка, на миг озарив небритое осунувшееся лицо немецкого солдата, потом загорелась свеча, и в комнате стало немного светлее. Клаус подошел к окну, поправил грязные занавески и кому-то кивнул. Видимо, не все немцы вошли в дом и кто-то остался снаружи. Сосновский напрягся. Сейчас многое решится. Вообще-то на Мотыля его вывели специально, чтобы постараться выяснить его связи. И теперь такая удача. Но удача ли? Эти немцы заявились сюда случайно или намеренно? Был ли Мотыль агентом гитлеровцев? А если нет, а если эта группа переночует, отдышится в тишине дома, потом вырежет хозяев, чтобы не сообщили контрразведке, и снова уйдет в леса?

– Кто вы такой? – спросил Сосновского офицер. – И что здесь делаете?

Погоны обер-лейтенанта, разглядел Сосновский. А петлицы эсэсовские. Гестапо, СД? Наглый какой, и форму эту не снял! Сосновский хорошо знал, ему рассказывали фронтовики, те, кто с 41-го года на передовой, что у большинства выработался рефлекс нажимать на спусковой крючок только при виде вражеской формы, при звуке немецкой речи. Причиной этого рефлекса была и ненависть к врагу, напавшему на нашу страну разрушившему ее. Ведь именно сейчас, в эти страшные, тяжелейшие годы, каждому советскому человеку довоенное прошлое вспоминалось как праздник. Вспоминались флаги, музыка, льющаяся из динамиков, цветущие клумбы парков, гуляющие женщины с детьми, вышки для прыжков в воду, субботники, на которых каждый прикладывал руки, чтобы сделать свой город чище, красивее. А сколько энтузиазма было в каждом человеке… Сосновский еле сдержался, чтобы не потрясти головой, обрывая эти воспоминания. И на смену им сразу хлынули картины зверства гитлеровцев: сожженные села и города, убитые мирные жители, концлагеря, горящие эшелоны с эвакуируемыми людьми, бомбежка на дорогах и ужас в глазах людей, мечущихся под огнем.

– Майор Штибер, командир первого батальона 83-го егерского полка.

Сосновский говорил сухо и, представившись, поджал губы. Ведь ему приходилось сейчас представляться первому, хотя разговаривал он с младшим по званию. Это не только не соответствует субординации, но еще и унизительно для германского офицера. Правда, он разговаривал с офицером СС, а с этими людьми армейскому офицеру всегда было сложно общаться. Каста, возомнившая о себе, что она имеет право на все, что она выше других.

– Ваши документы, майор! – потребовал немец. – Как вы здесь оказались?

И тут Сосновский позволил себе взбелениться. Кровь прихлынула к лицу, он стал едва сдерживать дыхание, переполнявший его гнев душил. «Хорошо я играю, – успел подумать разведчик, – вжился я в эту роль. Успел я насмотреться на этих петухов». И стиснув кулаки, он стал говорить резкими короткими фразами. Сосновский подумал, что мог бы и убить этого офицера. Да и его солдат тоже. Ведь кроме разряженного пистолета, что валялся на полу, у него был еще один за ремнем брюк. Руку за спину, пальцем сдвинуть флажок предохранителя, и сразу самовзводом на курок, как только дуло пистолета посмотрит в лицо этому наглецу.

– Здесь оказался не весь полк. И даже не весь батальон. Меня сопровождала всего рота егерей, когда прорвались русские. Мы заняли оборону у развилки дорог. Когда была уничтожена противотанковая батарея, мы получили приказ отходить. Под таким убийственным огнем отойти могли не все. И я приказал своим солдатам уходить, а сам с двумя пулеметчиками остался прикрывать их отход. Это было моим делом чести! А вот кто вы такой и по какому праву допрашиваете майора, оберштурмфюрер? Мои документы не погибли вместе с моей формой. И я могу их вам предъявить. Но я хотел бы увидеть сначала ваши документы.

– Извольте, – усмехнулся немец и полез в карман за документами.

Сосновский снова бросил взгляд на солдат. Измученные, наверняка голодные, а в глазах страх. То ли перед русскими, которые могут неожиданно нагрянуть, то ли перед этим эсэсовцем. И Мотыль на полу притих, сжался весь, спиной вдавился в печку и таращился на немцев, даже кровь с лица не вытер. Смерти ждет. А сам недавно хотел гостя пристрелить, упырь! И тут по голове как будто ударило молнией. Сосновский не верил своим глазам. Он несколько раз перевел взгляд с фотографии в документе на лицо офицера. Одно и то же лицо, сомнений нет. И тонкий нос, и глубокий вырез ноздрей, и узкий подбородок. Перед ним был оберштурмфюрер Йозеф Боэр, заместитель начальника местного отдела гестапо. «Кто говорит о везении, – подумал Сосновский. – Нет везения, есть простая закономерность результата определенных продуманных действий. И мы угадали, что кто-то может нам попасться из состава отдела гестапо или пособников именно на этом уровне – среди прячущихся предателей Родины».

Сосновский протянул свои документы и снова подумал о пистолете, который находился у него сзади за ремнем. Если немец окажется подозрительным, то быть беде. И придется стрелять.

Гестаповец посмотрел в удостоверение и удивленно поднял глаза. Сосновский ждал этого. Документ пленного майора Вальтера Штибера был цел, но, отправляя с ним на задание Сосновского, пришлось его чуть подпортить, чтобы скрыть часть лица на фотографии.

– Да? – неопределенно пробормотал Боэр. – И как я должен понять…

– Я был в бою! – прорычал Сосновский, снова разыгрывая бешенство. – Сгорел мой мундир, погибли мои солдаты, обгорело удостоверение! Сдайте меня в гестапо, в комендатуру, полевой жандармерии, отправьте хоть к черту на рога! Лишь бы это были свои и я снова смог бы взять в руки оружие и сражаться. Хоть рядовым! Это вы чистенький и выбритый!

– Не надо горячиться, майор, – примирительно поднял руку немец. – Хотите попасть к своим? Я предлагаю вам идти с нами через линию фронта. Вы согласны?

– Да я туда и шел! – огрызнулся Сосновский. – Я и один бы дошел, но раз нам по пути, тогда идем вместе.

Михаил не стал ничего говорить о Мотыле. Так, будто этого человека в хате и не было. Немцы должны сами себя выдать, общаясь с ним. Или не общаясь. Но первые же минуты показали, что немцы знали, куда идти, и дом Зенона Мотыля они выбрали не случайно. Боэр говорил по-русски, правда, с ужасным акцентом, и словарный запас немца оставлял желать лучшего. Однако вопросы он задавал, и Мотыль с чувством какого-то злорадства намекнул, что майор Штибер знает русский язык. Пришлось «сознаваться», что его отец до войны несколько лет работал в Советском Союзе.

Ночь прошла спокойно. И без лишних расспросов, и без новых попыток нападения. Сосновский поел вместе с немцами из их запасов провизии. Боэр отдал несколько приказаний своим солдатам, которых Сосновский насчитал в количестве четырех рядовых и одного ефрейтора. Все обычные пехотинцы и к СС никакого отношения, видимо, не имели. Случайные попутчики, собравшиеся вместе, чтобы попытаться пробиться к линии фронта. То, что оберштурмфюрер не имеет никаких других целей здесь, в советском тылу, Сосновский понял по коротким разговорам между немцами и приказам. Боэр не знает о пропаже архива или знает, что архив благополучно пересек линию фронта, и не ищет его здесь. Расспрашивать прямо сегодня было опасно, учитывая, что немец не доверял Сосновскому и не особенно верил в его легенду. Может, и верил, но работа у него такая – проверять, получать неопровержимые доказательства.

Другая информация, которую Сосновский получил, слушая разговоры немцев и в результате общения Боэра и Мотыля, была не менее интересна. Судя по всему, Боэр вел свою группу к Мотылю специально. Знал, что здесь примут и дадут возможность передохнуть, помогут с едой. Значит, Мотыль был в числе гестаповской агентуры в этих местах.

– Уходим завтра на закате, – сообщил Сосновскому Боэр. – Вы готовы идти с нами?

– Да, готов, – кивнул Сосновский. – Небольшой группой идти легче и легче пробиться, чем одному или большим подразделением.

– Когда мы доберемся до своих, я вынужден буду передать вас для проверки в гестапо, – спокойно заявил немец.

– Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее я смогу вернуться в свой полк. На каком участке вы хотите перейти линию фронта? Я полагаю, что легче будет там, где у русских еще нет сплошной линии фронта, где они наступают и их подразделения отрываются от основных частей, часто откатываются назад или просто останавливаются.

– Вы так считаете? – Боэр с интересом посмотрел на майора. – Я полагал, что проще просочиться там, где русские сидят в окопах. Ночью проползти мимо их часовых.

– Вы никогда не были на передовой и не знаете, как воюют русские, – снисходительно заметил Сосновский.

Он сейчас ничего не планировал, никакого перехода. Просто старался показаться в глазах этого гестаповца знающим офицером, опытным человеком, полезным группе. Может, Боэр в какой-то момент и не захочет рисковать и просто пристрелит неизвестного майора с обгоревшими документами. Не хотелось Сосновскому выпускать из поля зрения заместителя начальника гестапо. Как минимум его брать надо здесь, возможно, он знает, где архив. Но нельзя действовать, не посоветовавшись с Шелестовым.

Сомнения рассеялись, когда Боэр развернул на столе немецкую, довольно точную крупномасштабную карту. Маршрут, которым он предложил двигаться на запад, и правда был максимально прямым. Более того, немец не собирался больше заходить в какие-то населенные пункты. Леса, балки, преодоление ночами открытых участков местности. Это могло сработать. Но все равно нельзя гарантировать, что архив гестапо не остался на освобожденной территории. Может быть, как раз через такой лесной массив или балку Боэр и проложил «прямой» путь, чтобы забрать документы, спрятанные кем-то из сотрудников, а может, и самим Альбрехтом. Начальник гестапо вполне мог предполагать, что ему не вырваться из окружения, и спрятал ценный архив в этом районе.

День клонился к вечеру. Медленно, лениво, как будто тонул в медвяных луговых цветах и лесной паутине. Гулкие удары дятла в лесу, взлетевшая с озера утка, и снова тишина. Буторин поежился от наползавшей сырости, которая начинала забираться под гимнастерку, и плотнее запахнул плащ-палатку. Они лежали здесь и наблюдали за домом третьи сутки. Сутки до того, как пришел Сосновский, а потом, когда заявились немцы, ждали еще. Шестеро вооруженных гитлеровцев в нашем тылу, да еще в районе проведения операции, – это чрезвычайная ситуация. Буторин приказал сообщить по рации в управление, где сообщение передадут дежурному офицеру и, конечно же, Шелестову.

– Виктор Алексеевич! Движение! – раздался горячий шепот Пети Зотова.

– Спокойно, вижу, – отозвался Буторин, чувствуя, что его молодой помощник, старший лейтенант из Смерш-армии, нервничает. – Фиксируй направления, а я дом.

От уверенного тона московского майора Зотов сразу успокоился. Наверное, и правда все идет так, как и ожидалось. И оперативник принялся определять направление движения группы немцев, которые выходили из дома по одному и сразу приседали возле кустов за развалившимся забором. Из дома вышли уже пятеро, и теперь от забора по двое немцы стали перебегать к опушке. Темнело, но пока фигуры людей было видно неплохо. А что потом? Зотову не терпелось услышать приказ к уничтожению группы немцев. Но такого приказа, скорее всего, не будет. Московская оперативная группа, говорят, подчиняется лично товарищу Берии. И они такими пустяками не занимаются. Подумаешь, шестеро немцев пытаются выйти из окружения. Ну, навели они нас на очередного пособника-полицая. Так это мелочь. Вот если бы группа диверсантов-парашютистов попалась, тогда было бы понятно, почему используются такие силы.

Вот уже к лесу перебежали шестеро. Был с ними и высокий худощавый в гражданском костюме. Буторин стиснул зубы, вглядываясь в фигуру Сосновского. Он пытался по его поведению, по походке, по жестам, осанке понять: его ведут или ему доверяют и взяли с собой. Договоренность или он пленник? Правильно, Миша, иди с ними, иди. А мы будем пасти все стадо. Черт, рано сорвались гады, можно было бы встретиться с Сосновским и поговорить. Теперь только надеяться на его находчивость и опыт.

– Петя, – позвал Буторин оперативника. – Я иду за немцами. Следующая моя точка наблюдения вон у той березы на краю балки. Видишь? Оттуда за ними можно часа два наблюдать, пока не стемнеет.

– А потом? – насторожился старший лейтенант.

– А потом, по-видимому, придется идти за ними! – проворчал Буторин. – Давай, возьми двоих и дуй к дому. Не стрелять, не шуметь! Посмотреть, что там с хозяином. Взять его тихо и готовым к беседе. Попробуй только опростоволоситься! Потом за мной, доложишь ситуацию.

– Есть, – едва скрывая радость, отозвался Зотов и стал медленно отползать назад.

Мотыля надо брать, понимал Буторин. Тут и не надо бежать советоваться. Пришли одни, могут прийти и другие. И эти знали, куда идти, что их там ждут. Засаду там устраивать обязательно, иначе в этих лесах мы долго будем лазить и чистить их от фашистов. А тут с доставкой на дом! Может, и нужные нам люди клюнут на этот адресок.

Стараясь прикрываться кустами, так чтобы его не увидели немцы, а заодно и не было видно из дома, оперативник стал пробираться в сторону балки. Коровья балка, так ее здесь называли. Название настораживало. Ползать по траве в тех местах, где местное население испокон веку пасет свои стада, – занятие не из приятных.

Избегая задевать большие кусты, которые могли бы выдать его присутствие, Буторин передвигался зигзагами, старался держаться небольших деревьев, в обилии растущих на поле между деревней и опушкой. Немцы то показывались, то исчезали. И тогда Буторин тоже замирал и прислушивался. Тишина погожего вечера была удивительной, слышен был каждый всплеск на пруду, хлопанье крыльев пичужки на опушке леса. И конечно, хруст сухой ветки под ногой выдаст его. Да еще на расстоянии в сотню метров. А Буторину нужно подобраться к немцам гораздо ближе, чтобы не потерять их в темноте.

Старший лейтенант Зотов вместе с двумя оперативниками из соседней дивизии, присланными для усиления группы, подошли к дому Зенона Мотыля. В доме ни звука, и только заходящее солнце отражалось расплавленным золотом в пыльных стеклах окна. Отражение было красивым, но из-за него нельзя определить, есть кто за окном или нет. Не наблюдает ли хозяин за двором и подходами к дому. Зотов, присев на корточки у поломанного забора, обильно поросшего вьюном и колючками, сделал знак своим помощникам обойти дом с двух сторон и занять позиции возле двух окон. Сам он намеревался войти в дом или ворваться, это уж как получится, и взять предателя живым.

Перейти двор удалось без звука. Покосившийся сарайчик помог подойти к самым ступеням незамеченным. Старший лейтенант с сомнением посмотрел на почерневшие от времени и потрескавшиеся ступени. Наверняка скрипят. Входная дверь закрыта неплотно. Зотов наклонился вперед и заглянул в узкую щель. Странно, там виднелась полоска света. Это значит, что не закрыта плотно и дверь из сеней в горницу? Выбрав место, куда поставить ногу, так чтобы ступенька не скрипнула, оперативник перенес тяжесть тела на эту ногу, потом очень осторожно потянул на себя входную дверь. Она не скрипнула и поддалась. Еще немного, прикусив губу, он потянул дверь и замер, когда узкий проход был достаточным, чтобы оперативник смог протиснуться в него.

Рука с зажатым в ней пистолетом вспотела. Зотов осторожно взял оружие в левую руку, а правую ладонь старательно вытер о штанину. Ну, все! Самый решительный момент! «Ничего, москвичи зря сомневаются во мне», – подумал Зотов, но потом поймал себя на мысли, что майор Буторин не послал бы его брать Мотыля, если бы сомневался в своем молодом помощнике. Неопытный, но горячий оперативник даже не догадывался, что московский коллега был уверен на все сто процентов, что в доме Зотову сопротивления никто не окажет. Но сам Зотов этого еще не знал. Наступая на половицы возле самой стены, в тех местах, где они не будут скрипеть, он тихо дошел до двери, ведущей из сеней в дом, и приник глазом к щели.

Первое, что увидел оперативник, это босые ноги с грязными пальцами и тесемками серых застиранных кальсон. Кроме Мотыля, в доме никого быть не должно. Зотов и Буторин наблюдали за домом всю ночь, все подходы были тоже под наблюдением оперативников усиления. Может быть, кто-то и умудрился пробраться в дом, но это было невероятно. И все же Зотов действовал осторожно. Держа пистолет прямо перед собой и стараясь, чтобы его взгляд и ствол оружия всегда смотрели в одну и ту же сторону, он носком сапога, а потом плечом медленно открыл дверь. Наконец Зотов сделал шаг вперед и быстро осмотрелся по сторонам, поводя оружием из стороны в сторону. Пусто. И кровать пуста, и лавки. Много мусора и старого тряпья. Но людей не было. На старом полушубке у печи лежал лишь труп Мотыля. Немцы ликвидировали своего помощника и ненужного свидетеля под утро, когда собирались уходить. Его просто убили одним точным ударом ножа или штыка от карабина в грудь в область сердца.

Оперативник опустил оружие и подошел к телу. Предатель лежал на спине, испуганно вытаращив мертвые глаза. «Все, – с сожалением подумал Зотов. – Не будет информации, не будет новых гостей, не будет операции по выявлению сети агентов и связей. Гестаповец одним ударом отсек единственную реальную ниточку, ведущую к немецким агентам. Что теперь будут делать москвичи? Почему Буторин хочет идти следом за группой немцев, если их просто блокировать в этом лесу и перебить. Что они расскажут нового? Обычные «окруженцы». Хотя один из них гестаповец, а то уже важно для контрразведки».

То, что началось грандиозное наступление в Белоруссии и Прибалтике, в партизанском отряде узнали, когда по рации поступил приказ из штаба партизанского движения. Отряд «Победа» действовал на территории Белоруссии с конца 41-го года, пережил тяжелый 42-й и 43-й годы. Потери были такие, что казалось, отряд вообще перестанет существовать. В боях с карателями за это время погибли два командира отряда. Первым был Семен Матвеевич Полозов, секретарь райкома партии, который и организовал отряд. После его гибели отряд партизан возглавил инструктор районного Осоавиахима, бывший военный летчик Синельников. Два месяца назад в отряд пришел старший лейтенант Окунев, бывший пограничник, отбившийся от своей разведывательно-диверсионной группы, возвращавшейся с задания в тылу врага. Когда в отряде ему предоставили рацию и разрешили связаться с «большой землей», оттуда пришел приказ остаться и руководить боевыми операциями отряда. И через три дня Окунев сменил погибшего Синельникова.

А потом начались операции, одна за другой. Партизаны под руководством пограничника рвали мосты, железную дорогу, взрывали склады с горючим, нападали на мелкие фашистские гарнизоны и продовольственные колонны. После нескольких удачных операций, проведенных почти без потерь, группа попала в засаду и была полностью перебита. Окунев понял, что вокруг его отряда сжимаются тиски, и принял единственно правильное решение. Нужно сменить место дислокации, изменить маршруты выхода на задание. Нести такие потери нельзя, иначе через месяц от отряда ничего не останется. Еще две операции проведены успешно, а третья снова принесла большие потери. Никто не мог ожидать, что в поселок, в котором дислоцировалось подразделение связи, двигавшееся на фронт, прибудет маршевый батальон немцев. Нападение на связистов сорвалось, фашисты стали окружать группу, и ей чудом удалось вырваться из клещей.

Окунев правильно предположил, что немцы сообразят, что такие цели, как подразделение связи, тыловые службы, штабы, не могли стать целями неорганизованных партизан. Этими группами, как они понимали, руководят из-за линии фронта и передают эти цели для нападения. Значит, снова смена дислокации отряда. Но положение усугубляло то, что еще три группы были на задании, а сообщить им, что отряд ушел, возможности не было. Пришлось отправлять связников навстречу боевым группам для передачи нового маршрута.

Всех боеспособных бойцов Окунев собрал в кулак на случай атаки фашистов по пути следования. Скорее всего, придется пробиваться с боем. Для связи с группами он послал двух подростков, которые могли не вызвать у немцев подозрения, и новенькую медсестру – вчерашнюю школьницу Зину Резанову. Девушка в отряде была недавно и почти никого не знала, хотя ее знали, по крайней мере, видели многие. Симпатичная, стройная девушка нравилась партизанам, на нее заглядывались молодые бойцы. Но участвовать в операциях Зине не приходилось, доводилось иметь дело лишь с ранеными.

Юная партизанка вышла на опушку, где ей приказано было ждать группу партизан. Девушка очень волновалась. Ей доверили важное боевое задание, и она торопилась выполнить его как можно быстрее и точнее. И когда на опушке к ней из-за дерева вышли двое мужчин в старых ватниках и с немецкими «шмайссерами» на груди, она даже немного растерялась. Лица были незнакомыми, да и не знала Зина всех партизан в отряде. Она знала лично только командира группы Павла Горельникова, который ходил к ней лечить раненую руку. Но эти двое так добродушно улыбались и кивали ей, что девушка приняла их за партизан. Ведь не в немецкой форме и говорят по-русски.

– Ты не нас вышла встречать, красавица? – улыбнулся старший бородатый мужчина. – А мы вот тут как тут! Передать нам что-то велели или ты в деревню?

– Где ваш командир? – немного опешив, решилась спросить Зина.

Девушка сжимала ремень немецкого автомата, который ей выдали в отряде, и настороженно вглядывалась в лица незнакомцев. Хотя вон тот, который помоложе, кажется, из второй роты. А у Горельникова не хватало людей, и он набирал в группу ребят из разных подразделений, кто был в тот момент на базе.

– Да вон он идет, – кивнул молодой партизан куда-то в сторону проселочной дороги. – Сейчас все соберутся. Ты не переживай, все целы. Еле вырвались. Ух, насели на нас фрицы, думали, все, в кольцо возьмут, и не пробьемся.

Эти слова всегда радовали Зину и других бойцов в отряде. Когда группа возвращалась с задания в полном составе – это был праздник. И она поверила по своей неопытности этим людям. И пошла с ними вдоль опушки. И через несколько метров очутилась вместе со своими провожатыми на полянке. Где на пнях и поваленных деревьях сидели люди, одетые как попало. На многих были кители, подпоясанные армейскими ремнями. Автоматы, карабины, гранаты. И ни одного знакомого лица, и незнакомая одежда, и враждебные взгляды. И когда с пенька поднялся коренастый мужчина и, ухмыльнувшись, пошел навстречу, Зина поняла, что случилась беда. Она в руках врага. Непонятно какого, но врага.

С плеча девушки сорвали автомат, и она даже не стала сопротивляться, кто-то толкнул в спину, она слышала голоса, до нее доходил смысл слов, вопросов, а в голове толчками, как удары колокола, билась мысль, что она у врагов, что нельзя говорить про отряд, нельзя говорить о задании. Будут пытать, бить, жечь каленым железом. «Эх, мамочка, – мысленно простонала девушка, – не поминай лихом… ребята…»

Сунуть руку за пазуху, где была спрятана единственная граната, и выдернуть кольцо было делом одной секунды. Враги даже не успели понять, что сделала девушка. Ее схватили за локти, за плечи, не давая вытащить из-под фуфайки руку. Да это было уже и не важно. Взрыв разметал врагов, выкосив осколками нескольких человек вокруг и оглушив остальных. Зина Резанова не успела даже почувствовать боль. Просто мир вдруг вспыхнул перед ее глазами, как жаркое солнце, и погас.

Группа успела вернуться, и Павел Горельников сообщил, что в стороне на опушке слышал взрыв. Окунев отдал приказ к бою, и почти сразу со стороны боевого охранения раздались автоматные и пулеметные очереди. Прибежавший боец доложил, что их атаковала большая группа украинских националистов, не меньше батальона. Командир отряда нахмурился, скрипнув зубами. Он видел, как Зина брала с собой гранату. Значит, девушка взорвала себя.

Партизаны стали отходить в глубь леса, отстреливаясь, заводя врага на редкое, но все же надежное минное поле. Там было всего два десятка противопехотных мин, установленных в шахматном порядке в полосе почти ста метров. Когда мины стали рваться и националисты залегли, поливая лес пулеметным огнем, Окунев приказал бросить все пожитки, взять только немного продовольствия и патроны. И уходить. Никто из партизан в боевом охранении не отступил, погибли в неравном бою на своих позициях. Но отряд снова сумел выйти из окружения. Теперь у Окунева оставалось не больше двадцати бойцов, бо́льшая часть из которых была легко ранена.

Глава 4

– Я хотел прилететь к вам сам, но Лаврентий Павлович против моего отсутствия в управлении даже на несколько часов.

Шелестов сидел в отделе шифрования, где имелась ВЧ-аппаратура[2], и хмурился. Хорошо, если у Платова появилась новая информация, которой он решил срочно поделиться с группой. А если это просто требование результатов? А результатов-то особенно и не было. Нечем было группе похвалиться. Скорее, были неприятные провалы. Внедренный Сосновский и в то же время ликвидированный немцами агент гестапо, явно оставленный на советской территории специально. В остальном – лишь следы, которые уже никуда не вели, только информация о том, как действовал отдел гестапо в этом районе, сведения о том, что архив, содержащий данные об оставленных на освобожденной территории агентах, вывезен немцами. И то, что нахождение этого архива неизвестно.

– Я слушаю вас, Петр Анатольевич.

– Какие сведения у вас есть об архиве на настоящую минуту? – задал Платов неприятный вопрос.

– Пока никаких. Разрабатываем предателей, бывших полицаев, кого успели взять и кто не ушел с немцами. Признаки агентуры есть. Правда, небольшая группа немцев, выходившая из окружения, которая явно имела этот адрес, уничтожила агента гестапо. Но мы изучаем его связи, контакты.

– Обрубили, значит, ниточку, – проворчал комиссар госбезопасности. – Группу взяли?

– Я приказал немцев пока не трогать. Они явно рвутся к фронту и, по их поведению, ничего на нашей территории их не интересует. Они могли убить хозяина дома из осторожности. Так с агентами не обращаются, если ты заинтересован в агентурной работе. Думаю, они большого интереса не представляют. Во всяком случае, понаблюдаем за ними. Этим занимается Буторин.

– Хорошо, но имейте в виду, что эти немцы откуда-то знали адрес, а значит, кто-то среди них хорошо информирован. Торопитесь, иначе шансов завладеть архивом у нас будет все меньше и меньше. Вы ведь понимаете его значение для нашей контрразведки? Это десятки агентов гестапо, оставшиеся на освобожденной Красной армией территории. Это значит, что они будут взрывать, убивать и терроризировать местное население, которое и так натерпелось от гитлеровской оккупации. Они будут всячески мешать восстановлению народного хозяйства, налаживанию мирной спокойной жизни. Народ заслужил покоя после всего, что выпало на его долю.

– Я все понял… – начал было Шелестов, приготовившись к самой неприятной части разговора, когда ему надо будет оправдываться.

– Подожди, Максим Андреевич, у меня еще не все, – перебил Платов. – Я стал получать любопытную информацию из-за линии фронта. Это подтверждает и штаб партизанского движения, и командиры отрядов НКВД. Участились не только случаи засылки агентов гестапо в партизанские отряды. Немцы очень тщательно осматривают разбомбленные нашей авиацией колонны. Те, что прорвались к ним после нашего наступления, и даже те, что остались в зоне боевых действий, когда еще не сформировалась сплошная линия фронта.

– Может быть, их просто беспокоят наши партизаны, их успехи?

– Может быть, – неожиданно согласился Платов, – тем более что в полосе наступления наших фронтов партизаны активизировались. Но это не объясняет их интерес к сожженной нашими самолетами технике. А еще у меня, в отличие от тебя, есть статистика. Для тебя «больше» и «меньше» – просто слова, а у меня цифры, которые заставляют задуматься и тревожиться. Во время битвы на Курской дуге, когда мы проводили силами партизан «рельсовую войну», тоже намечалось что-то подобное, но сейчас все происходит в бо́льших масштабах и, что важно, на очень узком участке фронта. Очень узком, Максим Андреевич!

– Вы, конечно, правы, я не владею всей информацией, – снова заговорил Шелестов.

– Поэтому я тебя и информирую! И это еще не все. Немцы обычно сами не рискуют соваться в леса, и сейчас они тоже стали использовать украинских и белорусских националистов, отряды переодетых полицаев. Именно от захваченных полицаев и получена информация о том, что немцы что-то ищут. И даже это еще не все! Активизировались отряды польской Армии Крайовой, которые раньше почти не участвовали в борьбе против нацистов. Но чаще всего они нападают именно на белорусских партизан. Я подозреваю, что их хозяева в Лондоне тоже приняли участие в каких-то поисках. Не догадываетесь, в поисках чего? И именно в том районе, а не по всей полосе наступления!

– Английская разведка узнала о пропаже архива или приложила руку к его похищению! – согласился Шелестов.

– Вот именно, вот почему я направил туда именно твою группу!

– Я предполагал такое развитие событий, – признался Шелестов. – Миша Сосновский работает по легенде и в официальном розыске Смерша не участвует. Именно его мы вывели на того самого Зенона Мотыля, которого немцы убрали.

– Молодцы, это вы вовремя сориентировались, – неожиданно похвалил Платов. – Это перспективно. Передай Сосновскому, чтобы был осторожен. Знаю я его, любит играть в театр! А на этой сцене не аплодисментами благодарят и не улюлюканьем провожают со сцены. Там все решает пуля.

Сосновский с наслаждением снял ботинки и вытянул босые ноги, подставляя их под ласковый утренний ветерок. Горячие ступни и пальцы приятно холодило движением воздуха. На такой длительный пеший переход он не рассчитывал, а ботинки пусть и разношены, но разношены они на чужой ноге, со своими особенностями. Хорошо еще, что он был не в сапогах. А вот немцам пришлось хуже в сапогах, когда не можешь хоть на несколько минут сесть, снять их.

Они шли всю ночь, осторожно пробираясь в темноте и радуясь, когда на небе появлялась луна, проглядывая через пелену туч. Ночью на пересеченной местности, да еще когда эта местность располагалась недавно в полосе активных боев, можно не просто переломать ноги о какие-то железки и воронки от разрывов, можно элементарно подорваться и на противопехотной мине, на неразорвавшемся боеприпасе. Но впереди шел самый опытный из немцев, тот самый рыжий ефрейтор. Видимо, он хорошо видел в темноте и знал все признаки минирования. Боэр шел рядом с Сосновским, и в минуты короткого отдыха они разговаривали. Сосновский, более опытный в оперативных разработках, довольно быстро направил разговоры в нужное русло, и оберштурмфюрер все же проболтался, почему он оказался здесь, в тылу Красной армии, без своих коллег по гестапо и в компании солдат пехотного подразделения. Оказалось, что по служебным делам он был в другом районе; когда началось советское наступление, Боэр не успел попасть в подразделение в момент его эвакуации. Но как добросовестный служака, он все же прибыл в отдел, когда там уже никого не было. Собственно, поэтому Боэр и не успел уйти со своими частями. Линия фронта рухнула. И сам гестаповец признался, что если бы он не спешил в отдел, то смог бы отойти с другими частями и не оказался бы сейчас здесь, в советском тылу.

Сосновский оценил это признание и решение Боэра сразу же передать его в руки гестапо для проверки, как только они перейдут линию фронта. И всячески подчеркивал, что ценит чувство долга молодого офицера и одобряет его желание и поступки. Как старший по званию, Сосновский не участвовал в устройстве временного лагеря, а лишь благосклонно принимал услуги солдат. Выставив охранение на склонах овражка, немцы стали разжигать маленький костер, который позволил бы разогреть мясные консервы и вскипятить несколько кружек воды. Чтобы можно было хоть как-то поспать на влажной земле, немцы использовали куски брезента, которые, видимо, раздобыли по пути за время своих блужданий. Солдаты рвали траву, собирали сухую траву, если она встречалась, и устилали землю офицерам, куда те должны были лечь на брезент. Выбранная для стоянки балочка была маловата для такой группы людей. Тем более что господам офицерам нужно было сходить по нужде.

Первым в кусты выбрался наверх Боэр. Один из солдат расположился поблизости, настороженно наблюдая за окрестностями. Сосновский решил осмотреться, чтобы понять, где они сейчас находились. Карту он приблизительно помнил, восстанавливая ее в памяти во всех запомнившихся деталях.

– Господин майор, – раздался рядом голос одного из солдат. – Позволю себе попросить вас не торопиться. Сейчас вернется оберштурмфюрер, и тогда вы сможете пойти в кусты. Опасно сразу нескольким появляться на открытой местности.

– Да, солдат, ты прав, – кивнул Сосновский. – Эти кустики – не очень надежная защита от чужих глаз.

И тут Михаил заметил что-то необычное. Точнее, неправильное. Он нахмурился и снова стал осматриваться. Так и есть, кустики, покачивающиеся на ветерке, клонились на легких порывах ветра в одну сторону, но вон вершина того пышного куста двигалась в этот момент в противоположном направлении. Что это? Кто-то их выследил? Нет, тогда незачем трогать куст, да еще выделывать им такие… Черт, да это же кто-то подает знак! Уж не мне ли? Ведь за домом Мотыля наблюдал Виктор. Если это он идет за нами, то остается только восхищаться его мастерством. И куст, за которым он прячется, как раз с подветренной стороны. Значит, запахи и звуки из нашего лагеря до него могут доноситься, а шум от его движения до нас не очень. И ветерок кстати! А если это не Буторин, а смершевцы из другой части? Или милиция? Или другие «окруженцы», то это многое меняет. Если нас возьмут оперативники, то операция провалится, а если другие немцы, то придется как-то от них избавляться. Таким количеством через линию фронта не прорваться. Семеро – и то уже многовато.

Когда к краю овражка, низко пригибаясь, вернулся Боэр, Сосновский многозначительно развел руками и тоже, со всеми мерами предосторожности, отправился за кустарник. Он старался идти не спеша, чтобы не провоцировать и не пугать человека, который прятался там впереди. Гарантии, что это был именно Буторин, все же не было. Сейчас оперативнику пришлось выполнять несколько условий. Не выдать своего волнения «временным друзьям», не дать им заподозрить, что кто-то наблюдает за лагерем. Ну, и не напугать того, к кому он сейчас шел, не показать своей агрессии. Увы, на войне чаще сразу стреляют на поражение, если есть опасность.

Еще несколько шагов, решил для себя Сосновский, осторожно пробираясь между кустами «гусиным шагом». Он оглянулся по сторонам, как бы стараясь понять, не видно ли его со стороны оврага. Не солидно, если майор вермахта будет восседать на глазах солдат без штанов. Один из немцев, находящихся в боевом охранении, тут же отвел глаза, когда его взгляд встретился с взглядом Сосновского. «Молодец», – мысленно похвалил его оперативник и чуть передвинулся в сторону, где его почти полностью скрывал куст.

Прошло почти две минуты напряженного ожидания, когда Сосновский весь обратился в слух, пытаясь уловить хоть какой-то шорох за своей спиной. И тем не менее долгожданный голос все равно прозвучал неожиданно.

– Михаил, как ты? – спросил своим грубоватым голосом Буторин.

– Черт, ты чего молчал так долго! – тихо возмутился Сосновский. – Не узнал, что ли?

– Смущать не хотел, – съехидничал Буторин. – Вдруг ты меня не заметил и случайно пришел сюда, штаны снимать начал бы.

– Заметил, заметил! – прошипел Сосновский. – Ты чего так рискуешь? А если засекут?

– Слабаки они, – снисходительно заметил Буторин. – По лесу идут как слоны в посудной лавке. Ты давай, докладывай! Что я должен передать Максиму?

– Слушай, Витя, внимательно, – зашептал Сосновский. – Адрес Мотыля у них был. Тот явно работал на гестапо. Они его утром на рассвете кончили. Я ничего не смог сделать. Старший среди солдат гестаповец, помощник бывшего начальника местного гестапо Альбрехта.

– Про архив знает? – нетерпеливо спросил Буторин.

– Он рвется к линии фронта, – проворчал Сосновский. – Служака! Мог бы и раньше драпануть, тогда успел бы. Про архив или не знает, или знает, что тот благополучно вывезен. У них рация была с собой, но батарея села. Они ее закопали и теперь без связи.

– Ого, значит, у гестаповца была связь со своими?

– В том все и дело. Если бы архив затерялся здесь, его бы точно оставили искать!

– Резонно, – согласился Буторин. – Ты что решил? Твое мнение: брать их?

– А черт его знает! – проворчал Сосновский, вытягивая шею и глядя в сторону оврага – не идет ли кто. – Смысла больше бродить не вижу. Надо брать. Хочешь, попробуем с тобой вдвоем?

– Можно и не вдвоем. Со мной еще пятеро с Зотовым и с рацией. Так что спеленаем всех, если надо. Но только Шелестов информацию получил от Платова. Если коротко, то архив и правда утерян, но только на еще не освобожденной пока нами территории. Где-то гестапо попало под бомбежку, а где – видать, не знают, в лесах кто только не лазит. И оуновцы, и белорусские националисты, и даже аковцы ищут. Видать, и до лондонской агентуры дошла информация об утерянном архиве.

– Серьезно? – Сосновский даже обернулся и вытаращил на Буторина глаза. – Слушай, тогда это же все меняет! Если у Боэра была связь, он все знает и через него можно выйти на след архива, узнаем хоть, в каком районе его искать. Это же подарок, Витя! Надо мне с ними идти через линию фронта, там узнаю координаты, а потом вперед и с песней!

– Ишь, ты! Эмоции все у тебя, эмоции! Доложу, решение примут. А ты пока не рискуй. Ну, и до кустов почаще ходи, может, понадобишься. Ты в доверие к этому Боэру втерся?

– Гестаповцы до конца никому не верят, – хмыкнул Сосновский. – Но на этом этапе верит. Честно обещал по прибытии к своему руководству сдать меня для проверки. Я его уверяю, что и сам рвусь скорее на фронт в свой батальон.

– Не перегни палку, – строго сказал Буторин. – Документики у тебя липовые. Любой сослуживец настоящего майора Штибера тебя под расстрел подведет.

– Постараюсь не доводить дело до проверки. Все, Витя, уползай, кажется, за меня начали волноваться…

Шелестов стоял у окна, глядя на неосвещенные ночные улицы городка. Он не замечал, что его руки вцепились в старый, давно не крашенный подоконник. Он смотрел в ночь и не видел ее, в голове менялись местами, отметались и снова возвращались мысли. «А что, если… нет, нельзя… но тогда… Но Сосновский прав, и он уже на пути. Лучшей легенды, да еще с подтверждением, сейчас не придумать, не организовать. А тут сам помощник Альбрехта подвернулся! Подвернулся ли? Нет, это не могло быть хитрой операцией гестапо. Просто потому, что бесцельно. Все натурально, и Сосновский оказался в этой группе правдоподобно. Это везение, везение разведчика, которое бывает только потому, что разведчик сам его подготовил. Это закономерность, закономерный результат всей группы.

– Максим, надо решаться, – тихо, но веско раздался за спиной голос Когана. – Ты сам это понимаешь.

– Мы не успеем согласовать операцию перехода с Платовым! – резко сказал Шелестов.

– Он тебя накажет, уволит, разжалует? – ехидно спросил Буторин.

– Не валяй дурака, Виктор, – отмахнулся Шелестов, повернувшись к своим товарищам. – При чем тут это? Ты понимаешь, что Михаил там один и без прикрытия. Что у него нет связи за линией фронта, мы даже не знаем, куда он попадет и что с ним будет. Без связи все его действия не имеют смысла! Даже если мы сумеем обставить его переход с Боэром.

– Значит? – усмехнулся Коган. – Ну?

– Вот тебе и «ну», – недовольно бросил Шелестов. – Уходить за линию фронта нужно всем. Здесь подчистит оставшиеся варианты любой рядовой оперативник. Хоть даже Морозов с Зотовым. Им останется кропотливая работа с бывшими полицаями и проверка связей.

– Браво, – Буторин несколько раз хлопнул в ладоши. – А я уж думал, ты так и будешь сомневаться. Все же очевидно, как дважды два!

– Лишь бы все так же очевидно было Платову, – тихо проговорил Шелестов и снова уставился в окно. – Два часа назад я пытался связаться с ним, но его не было на месте. То ли на совещании, то ли выехал из управления. Я отправил ему записку по ВЧ с нашими предложениями и выводом, что группа должна перебраться за линию фронта. Он и сам стал предполагать, что архив переправлен, но утерян уже на той стороне. Если через час не будет ответа, выезжаем в штаб 11-й армии. Времени на организацию перехода минимум, времени на отправку каждого из нас в тыл на У-2 – минимум. Нужно еще определить расположение подходящего партизанского отряда, добыть адреса явок, паролей, связей. Мы ничего не успеваем.

Буторин хлопнул ладонями по коленям, потом оперся на них и тяжело поднялся. Подойдя к Шелестову и обняв его за плечи, он проговорил:

– Ладно тебе, Максим Андреевич! Как будто в первый раз, что ли? Главное, что Михаил у нас крепко в колею операции попал, и он с задачей справится. Он же несколько лет в Германии работал. Хрен его раскусишь!

– Ладно, эмоции в сторону! – решительно заявил Шелестов. – Виктор, ты в штаб армии. Ссылайся на циркуляр Платова по управлениям Смерш-армии и сам пройди всю цепочку до батальонного боевого охранения. Если часть в наступлении, то вплоть до передового штурмового батальона. Сам убедись, что группа с Сосновским проскочила.

– Есть!

Расплывшись в довольной улыбке, Буторин схватил фуражку и выскочил из комнаты. Шелестов хотел его окликнуть. Ведь ночь на дворе, а ему надо вызвать машину. Но что-то подсказывало, что Буторин сейчас был в таком состоянии, что машину он и без чужой помощи достанет, и с постели поднимет кого надо, и ползком со штурмующими ротами проползет километр, и все сделает так, как следует.

– Борис, займись авиационным начальством, – Шелестов повернулся к Когану, который продолжал спокойно сидеть, закинув ногу на ногу в начищенном до блеска офицерском сапоге. – Если они не смогут перегнать сюда три ночных бомбардировщика из женского полка, пусть дадут нам самолеты связи, почтовые, любые, лишь бы это были У-2 и на них опытные пилоты. А я в Управлении Смерша попробую получить хоть какие-то координаты подполья, хоть одну, пусть самую ненадежную явку или место дислокации партизанского отряда. Главное – пароли и адреса.

– В Управлении контрразведки? – с сомнением покачал головой Коган. – Это вряд ли, хотя и они могут располагать хоть какой-то агентурой на той стороне.

Как и обещал Буторин, бронетранспортер «трофейщиков» приехал ближе к вечеру. Группа немцев во главе с оберштурмфюрером Боэром готовилась к ночному переходу. Фронт был уже близко, грохот канонады советской артиллерии был совсем рядом, столбы дыма поднимались уже где-то за соседним лесом. Или это была ответная стрельба немецкой артиллерии, результат так называемой контрбатарейной борьбы, и немцы пытались сдержать атаку советских частей на этом участке фронта. Но Буторин обещал вывести группу на такой участок, где было наиболее спокойно. Сосновский догадался, что стреляли для видимости. И что-то подожгли тоже для виду, чтобы успокоить гестаповца.

От деревеньки не осталось ни одного целого дома. За весь день, пока немцы отдыхали, в деревне не показался ни один человек. Ни собак, ни стариков со старухами. Пусто, как на кладбище. Офицер и трое солдат обошли со всех сторон развалины старого дома, у старого дома с сохранившейся крышей, которая могла бы уберечь от неожиданного ночного дождя. Убедившись, что переночевать в этом доме можно, они притащили из бронетранспортера брезент, шинели и свои вещмешки.

Боэр лежал рядом с Сосновским и смотрел в бинокль на бронетранспортер. Это был трофейный немецкий колесно-гусеничный «ханномаг», на котором русские небрежно закрасили немецкие кресты и войсковую эмблему. Остался только бортовой номер 125. Пулемета на турели тоже не было. Гестаповец отложил бинокль и лежал молча в глубокой задумчивости, покусывая от напряжения губу. Сосновский не торопил Боэра, давая тому самому осознать положение. До линии фронта всего километров двадцать. Прифронтовая зона наводнена войсками второго и третьего эшелонов. Здесь можно легко в самом неожиданном месте нарваться на колонну пополнения, идущую к фронту.

– Надо обойти лесом, – наконец произнес немец. – Следом за этими могут приехать другие. Придется дать крюк около двадцати километров, чтобы избежать открытого пространства, но иного выхода я не вижу.

– Послушайте, Боэр, – Сосновский рассмеялся, – вы пытаетесь уйти от боя, когда до линии фронта осталось сделать всего один бросок? И когда судьба подбрасывает вам такой подарок!

– Подарок? – изумился гестаповец. – Что вы называете подарком? Мы не можем пробиться скрытно, это помеха, важная помеха, а не подарок!

– Не паникуйте, Йозеф, – Сосновский стиснул локоть гестаповца. – Я понимаю вас, вы растеряны, у вас нет боевого опыта, такого как у меня. А я несколько лет в окопах и побывал в разных переделках. Поверьте мне, я помогу прорваться, мы вместе сможем это сделать, у нас с вами пятеро солдат, которые умеют воевать.

– Вы хотите напасть на этих русских в доме? Зачем? Мы поднимем шум, нас услышат, и вся русская армия сбежится нас ловить!

– Вы видите этот бронетранспортер? Они же используют наш трофейный бронетранспортер. А каждый немецкий солдат узнает в очертаниях машины свою, даже не видя символики вермахта на бортах. Да и в темноте это не важно! Кто за нами погонится? Да тут звуки артиллерийской стрельбы слышны так сильно, что мало кто обратит внимание на какой-то другой шум боя. А потом к передовой! Ну, решайтесь, и я буду командовать! Я выведу вас к нашим!

Сосновский говорил так уверенно, с таким жаром, что Боэр невольно поддался его уговорам. Но скорее всего, он просто действительно запаниковал, потому что пробираться лесами по советской территории – это одно, а оказаться на передовой в неизвестной ситуации с горсткой людей против регулярных частей Красной армии – это совсем другое! А тут опытный майор из пехотных частей, который прошел эту страшную войну, да и не только эту, судя по званию, он завоевывал Европу!

– Черт, что вы задумали? – нервно стукнув кулаком по земле, спросил оберштурмфюрер.

– Перебить этих русских, захватить транспорт и прорваться на нем через линию фронта! Ночью мы окажемся на передовой, а сплошной линии фронта во время наступления не бывает. Выберем место, и полным ходом к своим. Ни те ни другие не станут стрелять, пока не разберутся. Одни не увидят нашей символики на машине, другие не увидят красной звезды, но узнают очертания. А мы успеем проскочить!

Подозвав солдат во главе с ефрейтором, Сосновский принялся отдавать приказы. Немцы переглянулись, дождались жеста Боэра, подтверждающего, что следует подчиняться майору, и стали слушать его план. То, что для гестаповца казалось страшным и невыполнимым, для обычных солдат с передовой было делом заурядным. К тому же нападение для русских будет неожиданным, русских меньше, чем нападавших. Так что никаких проблем. Зато выигрыш очень уж соблазнителен. Не натирать ноги, а ехать под защитой брони к передовой.

Стемнело. Ефрейтор вместе с Сосновским и еще одним солдатом тихо подошли к дому и прислушались. В доме было тихо. Боэр с другими солдатами остановились возле бронетранспортера и заглянули в кузов. Так и есть, собранное трофейное оружие, но не очень много.

– Нам нужны патроны, а их почти нет здесь, – сокрушенно заметил один из солдат. – Лучше все это выбросить, чтобы мотор не перегружать. Каждая лишняя сотня килограммов будет нам мешать.

Боэр с сожалением посмотрел на два пулемета MG без пулеметных лент и легкий миномет sGrW 34 без боеприпасов. Жаль бросать, но пустое оружие и правда будет только мешать. Гестаповец обернулся к дому и увидел, что майор с солдатами приготовили гранаты и уже откручивали колпачки на рукоятках. Затем три гранаты почти одновременно полетели в проломы в стене дома, в пустое окно. Вспышки, грохот! Одна стена с шумом осыпалась внутрь, заваливая все внутри изуродованными бревнами и шлаком. Подбежавший Сосновский улыбнулся и развел руками.

– Ну, вот и весь бой! Вы просто не знаете, какой эффект бывает от разрыва гранаты в замкнутом пространстве. А наши бравые солдаты знают!

Но «бравые солдаты», как и сам оберштурмфюрер, не знали, что русских в доме в это время уже не было. Они укрылись за развалинами в стороне и ждали, когда полетят гранаты. Капитан и трое солдат войск НКВД улыбнулись, когда группа немцев поспешно полезла в бронетранспортер и стала выбрасывать из него оружейный хлам. Взревел двигатель, и машина пошла по полю к лесу, постепенно набирая скорость.

Иван Боткевич стал командиром разведвзвода в отряде давно, почти год назад. Командир отряда, назначая его, строго говорил:

– Ты, Иван, боец лихой, бесстрашный. С выдумкой ты боец, умеешь головой думать! Глаз у тебя быстрый, немчуру знаешь как облупленную. Но в этом и твоя беда, Иван.

– Какая ж беда, Матвей Захарович? – рассмеялся Боткевич, расправив широченные плечи. – Кабы беда была, так я бы за все время столько фрицев не побил бы. А так скоро на целое кладбище уже наберется!

– А в том твоя беда, паря, – терпеливо продолжил объяснять командир отряда, бывший парторг районной МТС, – что уверенность в тебе перешла в самоуверенность. А это знаешь что такое? Это когда ты не только себя считаешь умнее и храбрее других, ты еще и других считаешь глупее себя. А это уже твоя ошибка в квадрате, как говорится в школьной арифметике! А враг, Иван, умен, хитер! В нем подлости и коварства побольше, чем у других. Нельзя недооценивать врага. Бояться я не призываю, но недооценивать нельзя. Поэтому помни, командир разведвзвода: тебе жизни бойцов доверены. И не только жизни бойцов твоего взвода, но и бойцов всего отряда. Ты приносишь сведения, ты оцениваешь силы врага. На основании твоих сведений мы тут и операции планируем. И никак нельзя нам с тобой ошибиться.

– Так когда я вас подводил, Матвей Захарович? – расплылся в довольной улыбке Иван, видимо заранее зная ответ, что никогда еще он командира отряда не подводил. Но реакция командира была иной.

– А вот и подводил, Ваня. Бесшабашностью своей, удаль хотел показать, а до конца не продумал. Оно, может, и ничего в этот раз, а могло бы и худым делом обернуться. Тут ведь раз на раз не приходится. Знаешь, как в том детском стишке про мышонка, который разыгрался и осторожность потерял? Подпрыгнул раз – и мошка, подпрыгнул два – и… кошка! Ты вон, когда ту легковую машину прикатил в отряд, много думал?

– Так как раз и думал, что мы на той машине под видом немцев можем кое-что провернуть дельное и полезное! – тут же начал ерепениться Боткевич, но командир осадил его движением руки.

– Мысль дельная, не поспоришь. А только ты ее с дороги прямиком к нам по траве. И следы от колес остались на несколько верст. Просто иди по следам машины – и в аккурат к нам попадешь. А машина-то не простая, офицерская иль генеральская. А как фрицы захотят разобраться, что там на дороге приключилось? То ли наши штурмовики покуражились и разнесли колонну, то ли партизаны. А тут им и подсказочка, следы им Ваня Боткевич приготовил.

– Так поднялась же трава, на другой день и поднялась, – опустив голову, промямлил разведчик, уже понимая больше, чем сказал командир отряда.

– Поднялась, – вздохнул командир. – Где поднялась, а где стебли и поломались, подсохла травка. А кое-где на влажной землице и следок от колеса остался. А еще маслице из двигателя подкапывало. Где ж в полевых условиях машину обиходить. Война, она и для немцев война. Это вам не в городе, там каждый раз гаечку не подтянешь, прокладочку не поменяешь после ленивого сытного завтрака за чашечкой кофею. Если по следу никто не пришел к нам, почитай, что повезло. Но вдругорядь уже и не повезет. Заруби себе это, Ваня, на своем курносом веснушчатом носу, а то девки любить не будут.

И сейчас, лежа в придорожных кустах около проселка, которым гитлеровцы частенько пользовались, Боткевич тот разговор вспоминал со стыдом и досадой. И, как назло, целый месяц не везло его взводу. Что ни разведка – все результат негодный. Много фрицев, много техники, а не подступиться никак, подходов нет. Можно, конечно, и напасть, но тогда пол-отряда положишь, а пользы – шиш да маленько. Иван понимал, что его командиру и бойцов сберечь надо, и немца бить надо. А кому польза, если за один бой отряд угробишь? Кто дальше фрицев бить будет за линией фронта, кто их лишать будет вольготной жизни в своих же тылах? Нет, прав командир, думать надо, сто раз надо думать, прежде чем принимать решение. Мысль хорошая, да стыдная уж очень. Коситься стали в отряде на разведвзвод. Ничего не могут разведать, толку от них…

За спиной раздался шелест ветвей и тяжелое запаленное дыхание. Боткевич повернулся на звук, а затем недовольно переглянулся с партизаном Павло – бойцом вдумчивым, обстоятельным. Хоть он всего лишь на пять лет старше Ивана, но отличался Павло рассудительностью опытного человека, пожившего на свете, повидавшего всякого.

– Ломишься, будто коровье стадо идет, – проворчал Боткевич, когда невысокий румяный парень Будан в перетянутом офицерским ремнем пиджачке упал рядом с ним на траву и вытер кепкой потный лоб.

– Виноват, товарищ командир, но только спешил очень. Да и никого рядом нет, мы с ребятами проверяли.

– Что там за стрельба была? Не вы учудили?

– Не, не поспели бы мы, – замотал головой Будан.

Павло отстегнул от ремня армейскую фляжку и протянул парню. Тот благодарно улыбнулся, схватил фляжку и принялся жадно пить. Иван смотрел, как дергается кадык бойца, как вода стекает по его небритому подбородку и шее. Оторвавшись от горлышка фляжки, Будан вытер рот, а потом и лицо мокрой ладонью.

– Там немцы с полицаями, человек пятнадцать на подводах. Видать, знали, кого и где ждали. Мы как немцев засекли, так сразу и залегли. Куда нам вдвоем против такой оравы. Да и расстояние до них метров сто было. Гранату не докинешь! А тут из леса выходят поляки. Я сразу по их фуражкам узнал, по этим, как их… «конфедератки», форма польская, еще довоенная. Не знаю, чего их понесло. Один точно офицер, а остальные вроде солдаты.

– Убили? – хмуро спросил Боткевич.

– Не всех, – замотал головой партизан. – Четверо их всего было. Двое за оружие схватились, кто-то успел выстрелить, так и немцы тоже в ответ. Двоих вроде убили, а двоих повязали. Они и офицера того взяли, значит. Короче, командир, они убитых на телеги побросали, а связанных поляков пешком погнали. Сюда идут, минут через тридцать будут.

– Слышь, Павло, – Иван повернулся ко второму партизану, – а не к нам ли поляки шли? Помнишь, командир связника отправлял? Встретиться с их командиром хотел, чтобы фрицев вместе бить, Красную армию встречать.

– Надо отбить поляков, – уверенно сказал Павло. – Все-таки союзники, братья-славяне. Да и командир наш, может, и вправду их ждет.

– А если это аковцы? – возразил Боткевич. – Мы им поможем, а они нас же потом и постреляют.

– Аковцы с немцами не враждуют, – усмехнулся Павло. – Забыл, что Матвей Захарыч рассказывал про польское сопротивление? За аковцами буржуи стоят, они правительство в Лондоне держат и под дудку англичан пляшут. Они только и ждут, когда фашисты нас прикончат, чтобы с ними делить нашу землю. Или мы фашистов победим, а потом уж Европу делить. Не было тебя, когда к нам приезжал журналист из обкома партии, рассказывал о международном положении и наших задачах после наступления Красной армии, когда мы государственную границу перейдем. Все у них там, в Польше, странно, не как у нас. Так что с немцами аковцы не воюют. Они выжидают да на коммунистов польских охотятся, кто после войны может начать строить коммунизм в Польше. Так что эти поляки скорее из Народной армии, Армия Людова называется. Они с нашими партизанами всегда заодно были.

– Головастый ты, Павло, не по годам, – рассмеялся Боткевич и тут же стал серьезным. – Вот так, хлопцы! Ты, Будан, со своим напарником останешься здесь. Отдышишься и будешь наблюдать. Твоя задача – не дать немцам уйти, если станут сюда отходить. Смотри, сгоряча поляков не постреляй!.. Ты, Павло, перебеги со своими ребятами на ту сторону дороги и займи позицию у изгиба дороги. Атакуешь вторым. Я со своими спереди нападу, когда вся колонна пройдет поворот. В лоб ударю, постараюсь выбить тех, кто поляков держит. Надеюсь, услышат они меня, лягут на землю, когда начнется стрельба.

Скрип телег с несмазанными ступицами послышался через сорок минут. Боткевич поерзал на траве, ложась поудобнее и поведя стволом автомата вдоль дороги. Порядок, можете жаловать в гости, суки. Партизаны не шевелились. Война, лесные засады – все это научило маскироваться, сливаться с окружающей средой. А уж в разведчики всегда брали лучших. Иван недобро прищурился, когда из-за поворота показалась первая телега, потом вторая. «А ведь трусят, гады, – подумал он. – Они поляков поставили впереди головной телеги. Думают, что партизаны начнут стрелять, и поляки своими телами прикроют гитлеровцев и их приспешников». Телег было пять. Тащили их слабенькие, полуголодные лошадки. Видать, отобрали у кого-то в селах последнюю скотину. Ну, поехали!

– Połóż się! – заорал Иван и тут же приник щекой к прикладу своего ППШ. – Spadaj na ziemię![3]

В селе, где до войны жил Иван, было много поляков, и по-польски он с детства говорил свободно. Он не сомневался, что пленники его услышали и поняли. Партизаны пулями их не заденут, даже если поляки и замешкаются, а вот немцы могут застрелить, очень даже могут. Значит, стрелять надо быстрее и точнее.

Поляки неуклюже рухнули на землю, а как еще это сделать со связанными за спиной руками, но автоматные очереди и винтовочные выстрелы разорвали лесную тишину почти сразу. Немецкие солдаты соскочили с подвод, присели за телегами, но ответить огнем партизанам почти никто не успел. Короткая перестрелка, немцы и полицаи один за другим падали на дорогу, некоторые пытались отбежать к кустам, бросались назад, но и там их настигали партизанские пули.

Стрельба закончилась так же неожиданно, как и началась. Дисциплина в разведвзводе была крепкой. Без приказа командира ни чихнуть, ни икнуть. И поэтому несколько секунд над полем боя стояла относительная тишина. Только храпели испуганные лошади, они били копытами и двигали телеги. И когда Боткевич поднялся в полный рост и крикнул: «За мной», партизаны тоже ринулись вниз. Первым делом с земли подняли поляков, им развязали руки. Хлопали по плечам, называя товарищами. И тут громко раздался свист Будана. Это означало, что на подходе немцы, что их много и это опасно.

Не было времени собирать оружие и патроны. Партизаны только резали постромки, хлестали поводьями, прогоняя лошадей и ставя телеги поперек дороги. Одну телегу с телами убитых немцами поляков взяли с собой. Подгоняя лошадь, подталкивая сзади телегу, партизаны поспешили в глубь леса. Иногда телегу приходилось тащить по камням, преодолевать кустарник, обходить крутые склоны, чтобы не утомлять и без того измученную лошадь. Прошло около часа, когда пришлось остановиться. Лошадь почти не держалась на ногах.

Боткевич приказал распрячь лошадь и дать ей возможность отдохнуть, попастись. Тела поляков укрыли шинелями, заверив их командира, что за ними обязательно вернутся. Дальше уже шли пешком до самого отряда. Иван всю дорогу провел в раздумьях, не зная, как командир отнесется к его выходке. В принципе, он все сделал правильно. Он спас поляков, он перебил группу немцев и полицаев, которые что-то уж больно вольготно себя вели. Это победа взвода, и ее занесут в журнал боевых действий. И когда группа вступила на поляну, где располагался партизанский отряд, сомнения Боткевича оставили.

Матвей Захарович в самом деле ждал польскую делегацию одного из отрядов Армии Людовой. И поручика, которого освободили бойцы Боткевича, он знал в лицо. Командир отряда выслушал доклад Ивана, похлопал по плечу, а польский офицер даже обнял его. Дальше командиры уединились в штабной землянке – обсудить общие дела, а бойцы Ивана расположились на отдых. Но спокойствие продолжалось недолго. Тишину леса прорезала очередь ручного пулемета, прозвучавшая где-то в стороне. Боткевич буквально подскочил на месте, схватившись за автомат. Павло уже стоял рядом, с тревогой вглядываясь в прогал между деревьями и напряженно прислушиваясь. Снова очередь, а потом сухой треск немецких автоматов, хлопки карабинов.

– Наш пост ведет бой, – проговорил Павло.

Из землянки выбежал командир отряда вместе с помощником и поляками. Подбежали командиры рот. Стрельба теперь слышалась уже с двух сторон. После приказа к бою все стало делаться по раз и навсегда заведенному плану. Женщины хватали детей, собирали нехитрый скарб, провизию, мужчины готовились к бою, а те, кому предназначалось уводить людей в другое место, готовили походную колонну. Боткевич со своими бойцами занял оборону чуть дальше поляны, когда прибежал посыльный из боевого охранения.

– Это не немцы! – хрипло выпалил подросток, вытирая рукавом рубахи потный лоб.

По его плечу струилась кровь, но паренек, казалось, и не чувствует боли в том месте, где его чуть зацепила вражеская пуля. Он только отмахивался от санитарки, которая пыталась перевязать ему рану, и тараторил без умолку:

– Это не немцы, но их много. Националисты, скорее всего. Они не с дороги, лесами подошли с разных сторон. С севера и с востока обходят. Ребята там держатся, товарищ командир.

– Черт бы их побрал! – разозлился Матвей Захарович. – А у нас почти все группы на заданиях. В лагере три десятка бойцов да бабы с детьми… Иван!

Боткевич подбежал к командиру, ожидая, что тот отдаст приказ атаковать наступающего врага с фланга. Глаза партизанского разведчика горели готовностью сразиться, но командир схватил его за ремень и рванул на себя, как будто хотел привести ухаря в чувство. Он громко закричал ему прямо в лицо:

– Иван, ты дорогу через болото знаешь хорошо! Уводи баб, детей уносите! Прикроешь, защитишь!

– Захарыч, да ведь мы же могем их тут встретить, а бабы пусть…

– Дурья башка! Много их, очень много! Только ты сможешь болотами провести, а мы задержим… Давай, Ваня, давай… дети наше будущее! Спасай их…

Выругавшись, Боткевич стал сзывать свой взвод, схватил за рукав пробегавшего мимо Павло.

– Слушай меня, друг! Слушай и запоминай. Мне приказано увести баб и детей в болота, а ты останься с Матвеем Захаровичем! Береги его, защити, когда надо будет, а коли ранят, так вытащи на себе. Ты сможешь, ты у нас самый спокойный и рассудительный! Павло…

Партизан только кивнул, молча вытащил у Ивана из-под ремня две немецкие гранаты и сунул себе за пазуху. Женщины, обвесившись узлами, сделанными из одеял и платков, тащили за руки детей, некоторых несли на руках партизаны Боткевича. Будан убежал вперед, чтобы проверить дорожку через топь, посмотреть, не подоспели ли враги с этой стороны. Убедившись, что небольшая колонна потянулась в лесную чащу в сторону болот, Иван пошел следом, часто останавливаясь и прислушиваясь к шуму боя. На поляне уже не оставалось никого. Все, кто мог держать оружие, ушли навстречу атакующим.

Партизан было вдвое меньше, чем атаковавших их националистов. Бойцы сдерживали врага, сколько могли. Надо было дать возможность подальше уйти женщинам. И когда, раненный в грудь, упал Матвей Захарович, Павло потащил его в заросли папоротника, подальше от места боя. Там он стал укладывать на грудь сделанные на скорую руку тампоны из марли и ваты, а командир, захлебываясь кровью, сплевывая кровавую пену, шептал ему, хватая за лацкан старого пиджака:

– Это не УПА, не украинцы… Павло, ты скажи потом, что поляки это…

Павло, лежа рядом с командиром в папоротнике, смотрел, как по поляне прошли польские солдаты, как один из офицеров, судя по его форме, но без знаков различия, стал призывно махать рукой и звать кого-то. Несколько поляков столпились возле трофейной немецкой машины, а потом принялись старательно ее осматривать, выбрасывая все из багажника, задирая чехлы сидений, шаря руками за приборной доской. А ведь они что-то ищут в этой машине. Не зря они сюда пришли…

– Тихо, командир, тихо, – прошептал Павло, еле шевеля губами. – Они скоро уйдут, и я вас вытащу… Только тихо… Это аковцы. Им все равно, с кем воевать. На кого Англия укажет, с тем и будут воевать.

Через два часа, собрав оружие и своих убитых и раненых, поляки убрались из леса. Несколько солдат остались. Они обходили лагерь и бросали гранаты в пустые землянки. Павло с болью смотрел, как разлетаются бревенчатые крыши, как летит вверх дерн и земля, как горит все, что с таким упорством и любовью создавалось людьми в этом лесу. Это был их дом, а теперь его уничтожали те, за чью свободу шла воевать Красная армия, с чьей земли шла изгонять коричневую чуму нацизма. «Нет, не союзники они нам, а лютые враги», – думал Павло, прислушиваясь к хриплому неровному дыханию раненого командира.

Глава 5

Стрельба раздавалась справа и слева, но на удалении километра или чуть больше. Впереди в чистом поле дымилась воронка и чернело одинокое обугленное дерево. Признаков обустроенной передовой линии обороны не было. Ни окопов, ни огневых позиций позади первой линии. Слева небольшая балка уходила на запад, в сторону немецких позиций, если они там были. Наверное, были, но на каком расстоянии, ответить не мог никто. Сосновский перевел бинокль вправо на лесочек. Много поваленных стволов. Кажется, через этот лесочек ломилась тяжелая бронированная техника. Самоходки, скорее всего. И выходили они на опушку на рубеж атаки вместе с танками. Да, вон на той высотке еще правее за лесочком развороченные позиции врага, перепаханные воронками. Кое-где виднеются торчащие нелепо, вывороченные взрывами надолбы и столбы с колючей проволокой. Да, там было танкоопасное направление, и немцы его укрепили. Минные поля были, только вот саперы в ночь перед атакой сняли мины, проделав проходы для атакующих танков. Но несколько «тридцатьчетверок» все же не прошли. Вон стоят с повернутыми башнями, с размотанными гусеницами. Не повезло ребятам… Война…

– Лесом нельзя, не пройти нам, – нетерпеливо проговорил Боэр. – Русские высоту заняли, там у них и пулеметы могут быть, и орудия. И через чистое поле соваться – безумие. Надо бросать бронетранспортер и идти по балке ночью. Иначе погибнем.

– Слишком удобная балка, оберштурмфюрер, – вставил ефрейтор. – Она была удобной, когда тут были позиции, удобная и сейчас. Наверняка там мины, противопехотные. Нельзя в балку соваться.

– Лучше всего просто направиться напрямик, – предложил Сосновский. – Русские не ждут нас там, они вообще не ждут атаки с тыла. И мы будем просто одиноким трофейным бронетранспортером. Мы не угроза, понимаете? И пока кто-то начнет сомневаться и захочет проверить, мы проскочим. Бросить машину никогда не поздно, но пока она дает нам скорость и маневренность. Сейчас самые опасные места, самый сложный маршрут.

– Я согласен с господином майором, – снова подал голос опытный ефрейтор.

«Спасибо тебе, дружок, – мысленно поблагодарил немца Сосновский. – Играешь пока на моей стороне. Надо двигаться тем путем, на котором нас ждут, на котором нам приготовили проход. Если передвигаться другим путем, мы нарвемся на тех, кто не предупрежден, и нас просто перестреляют. Все складывалось пока хорошо». Правда, Сосновский не знал, как будут действовать те, кто обеспечивал «прорыв» немцев через линию фронта. Увы, но сообщить ему детали операции никто не мог, не успевал. Да и подозрения гестаповца могли свести на нет все старания контрразведки. Сосновскому был указан лишь путь, по которому он должен был провести эту группу. Любое отклонение от маршрута могло привести к непредсказуемым последствиям.

Боэр был вынужден согласиться. И даже если он не совсем доверял майору Штиберу, то своим солдатам, особенно опытному ефрейтору, доверять должен был. И он согласился, что ехать ночью – это значит вызывать подозрения. Когда все заняли места в бронетранспортере, один из солдат отбросил в сторону ветки и тонкие стволы осин, которыми замаскировали на опушке машину. Сосновский сидел рядом с водителем, держа на коленях карту и глядя на местность сквозь щель в лобовом бронированном щитке.

«Ну что же, – думал Сосновский, – по крайней мере, есть гарантия, что на этом участке нет противотанковых мин. Может быть, вообще нет мин. Карту мне тогда во время тайной встречи показали. И маршрут на ней. И ориентиры я запомнил. Наверное. Нет, все точно, запомнил, и очень хорошо. Что это я начал сомневаться? – поймал себя на мысли Михаил. – Как раз поле левее лесочка и высотки. И правее овражка, который заминирован».

Если немцы уперлись бы, пришлось бы отправить на разведку одного из их солдат и… все сразу стало бы ясно. Но немцы согласились с планом Сосновского, и пока все шло как надо.

На следующем этапе своего пути они должны бросить бронетранспортер и удирать пешком. Это примерно через десять километров, когда путь им пересечет разрушенное железнодорожное полотно. Перебраться через него, а дальше речушка, камыши и в камышах небольшой двухместный плот. По течению на плоту по краю зарослей камышей, но уже ночью они доберутся до немецких позиций. Упоминание плота как двухместного наводило на мысли, что группа к тому времени значительно поредеет. Они ехали напрямик через поле, видя то раздавленные гусеницами танков орудия, то хвост сбитого самолета с немецкими крестами. Чуть левее показался разрушенный дзот. Снова поле, снова сгоревшая техника, воронки.

– Впереди железная дорога, – потыкал в карту пальцем водитель. – Нам через нее не переехать. Может, направо к мосту?

– Мост или разрушен, или хорошо охраняется, – возразил Сосновский. – Там дальше небольшая река. Нам нужно добраться до нее. Ехать прямо к железной дороге. Возможно, где-то насыпь разрушена, и мы сможем через нее переехать.

Никто не возражал, даже опытный ефрейтор. Сосновский, сжав от напряжения зубы, пытался не пропустить известные ему ориентиры. И в то же время не показать, что местность ему знакома, пусть даже только по карте. Врать, что он здесь воевал, прошел с боями эти места, было глупо.

Водитель сбавил скорость, когда до насыпи с торчащими в разные стороны рельсами и обломками шпал оставалось всего метров двести. Сосновский стал подгонять его, заставляя снова увеличить скорость.

– Ближе к насыпи подъезжай и немного проедем вдоль нее, поищем место, где можно будет проехать на другую сторону.

Немец послушно прибавил газу. И чем ближе была насыпь, тем больше Сосновскому казалось, что они и правда могут найти такое место. Насыпь была изрыта воронками, несколько сгоревших вагонов громоздились южнее. Сосновский указал направо, и водитель свернул. И тут в борта бронетранспортера как горох ударили пули. И только после того, как все осознали, что по машине стреляют, стали слышны и выстрелы. Били автоматы и винтовки. Разрозненный и не очень прицельный огонь. В щель видно было, как по склону насыпи запрыгали фонтанчики земли, выбиваемые пулями. Немцы схватились за оружие, а ефрейтор сжал плечо водителя и приказал ему гнать вперед, выводить машину из-под обстрела. Сосновский пытался лихорадочно сообразить, что же происходит и как ему вести себя. Простая логика подсказывала, что у контрразведки был план, как провести операцию, не согласовывая ее с Сосновским, не ставя его в известность. Значит, те, кто стрелял, имели представление о том, как поведут себя немцы, они спрогнозировали их реакцию. Они предположили, что машина двинется направо?

И тут звонкий удар со скрежетом впереди. Вот вам и весь прогноз! Стало понятно, что в мотор угодила бронебойная пуля противотанкового ружья. «Эх, мудрецы, – с ожесточением, но в то же время и с восхищением подумал Сосновский. – А ведь как все просто, как просто заставить нас покинуть машину!»

Обороты мотора упали, и машина стала останавливаться. Водитель беспомощно посмотрел на Сосновского, а потом обернулся к своему командиру. Кто-то должен был принимать решение, и к этому решению их подтолкнуло новое попадание бронебойной пули, но уже в заднюю часть борта. Противопульная броня была пробита сразу и легко, со скрежетом пуля прошила борт и улетела наружу, оставив вывернутое неровное отверстие. Немцы уставились на пробоину, гестаповец заметно побледнел, а Сосновский закричал, чтобы все покидали бронетранспортер, пока его не сожгли из орудия или не накрыли минометным огнем. Открыв боковые двери, откинув заднюю дверь, все стали спешно выпрыгивать и падать на землю, отползать под защиту машины. Но от бронетранспортера уже потянуло бензином и гарью горевшей резины. В двигателе что-то горело, показались языки пламени. Пули били по броне, но не очень часто. В стороне несколько пуль угодили в насыпь и снова заплясали фонтанчики.

Один из солдат вскрикнул и повалился на землю. Пуля угодила ему в спину чуть ниже левой лопатки. Боэр хмуро смотрел на убитого, ефрейтор крутил головой, ища решение. И только Сосновский понял, что стрельба вокруг велась для создания эффекта обстрела, а выбивать немцев начали снайперы. Он схватил гестаповца за рукав и потащил к насыпи.

– Быстро на ту сторону, там нас пули не достанут. Быстрее!

Еще одна пуля зарылась в землю в метре от Боэра, вторая попала ефрейтору в голову, и на борт бронетранспортера брызнула кровь вперемешку с серым веществом. Кровь попала и на лицо Боэра. Гестаповца передернуло, он машинально начал вытирать лицо рукавом, но Сосновский схватил его за локоть и потащил вверх по склону. И когда они упали наверху среди изогнутых рельсов, в воздухе вдруг раздался шелест летевших мин. Разрывы взметнули землю и сухую траву в стороне от бронетранспортера. Сосновский сразу понял, что минометчики били в сторону, чтобы не зацепить своего и ценного немца. Трое солдат, не успев взобраться по насыпи, упали, прикрываясь бронетранспортером. Боэр суетился, у него дрожали руки, и он позволял тащить себя, старательно помогая, но все время падая на четвереньки. Кое-как Сосновский перетащил его через насыпь и свалился вместе с немцем вниз. Он понял, что трех оставшихся в живых солдат ждать бесполезно. Скорее всего, их перебьют снайперы или возьмут оперативники. Ни в коем случае их на другую сторону насыпи не пустят.

«Ну вот и все», – думал Сосновский, стараясь восстановить дыхание, чтобы снова поднять немца и тащить его в сторону реки. До нее было всего метров двести, и теперь он понимал, как Смерш построил свою операцию. Видимость обстрела будет сохраняться, и Сосновский должен как можно увереннее сыграть свою роль. Река, плот, ночь и… на этом плоту их пропустят через боевое охранение к немцам.

– Поднимайтесь, Йозеф, поднимайтесь, – торопил Михаил гестаповца. – Вон река и там спасение.

– Там солдаты, – стонал оберштурмфюрер, хватаясь за ногу. – Надо, чтобы они перебрались сюда…

– Они убиты, вы видели сами. А тех, кто еще жив, сейчас добьют русские. Вам надо спасать свою жизнь, поймите! Еще немного – и русские станут стрелять из минометов сюда. Они видели, как мы с вами скрылись. Еще минута для наведения орудий – и нам конец. Только в реке спасение!

– Нога, – простонал Боэр, пытаясь встать, но снова падая на землю. – Нога!

Сапог был цел, крови на штанине выше голенища офицерского сапога тоже не было. Глядя, как Боэр хватается рукой за подъем стопы, Сосновский понял, что немец во время падения или подвернул, или сломал ногу. Этого только не хватало! Но придется тащить его на себе. Очень захотелось выругаться по-русски, помянув недобрым словом и матушку, и всех тевтонских предков этого гестаповца, но Сосновский только стиснул зубы и взвалил немца себе на спину. Они шли к реке, Боэр старательно поджимал поврежденную ногу, чтобы она не касалась земли. Но когда он задевал ею кусты, то тихо вскрикивал и стонал.

Сзади постреливали, в воздухе то и дело проносились короткие очереди, за насыпью, где остался бронетранспортер, взрывались мины. Сосновский шел, вцепившись в руки Боэра, которыми тот обхватил за шею своего спасителя. Дышать было тяжело, но все равно надо спешить. Слишком долго находиться на открытом месте и не попасть под обстрел – подозрительно. Тем более что русские видели и немцев, и машину и даже перебили нескольких человек. Река, черт, как ты далеко! Хотелось упасть, спихнуть с себя немца и отдышаться, но Сосновский все тащил и тащил гестаповца. И когда до воды оставалась всего пара метров, он рухнул вместе со своей ношей в камыши.

– Господин майор… – хрипло зашептал Боэр и попытался схватить Сосновского за руку. – Господин майор! Вы спасаете меня, вы для меня делаете такое, что я не знаю, как вас отблагодарить!

– Заткнитесь, Йозеф, – отплевываясь, таким же хриплым голосом отозвался Сосновский. – Я солдат, и вы солдат. Неужели вы бы поступили на моем месте иначе? Дайте отдышаться, а потом я подумаю, как нам быть дальше. Река хоть может нас нести сама, нам не нужно передвигаться пешком… Эх, не вовремя вы ногу подвернули, теперь придется что-то придумывать.

– Да, безусловно! – заверил Боэр. – И я бы поступил точно так же! И я клянусь вам, что отблагодарю вас, это дело чести офицера!

– Ну-ну, – проворчал Сосновский, вставая на четвереньки.

Сейчас осмотреться. Чтобы нас не было видно в камышах со стороны, а потом надо найти обещанный плотик. Теперь он нам очень понадобится, чтобы тащить этого гестаповца. Но самое первое, что нужно сделать, – это осмотреть ногу немца. Приказав Боэру лежать и не шевелиться, Сосновский достал складной нож и стал осторожно разрезать голенище сапога сверху вниз. Немец вцепился руками в траву и со страхом смотрел, что делает майор Штибер. И, наверное, с еще большим страхом он боялся увидеть непоправимое, страшную рану, хотя сапог был цел и невредим.

Ветер трепал воротник гимнастерки, бил в лицо, и Шелестов все время пытался опустить голову ниже щитка открытой кабины. Как девушки-летчицы привыкли к такому постоянному напору воздуха во время полетов? А как они летают зимой? Постоянно обветренные лица! Но смотреть вниз и по сторонам все равно хотелось, хотя в ночи он из-за пасмурного неба не видел звезд, не видел внизу ничего, кроме черноты проносившегося леса. Поправив летные очки поверх кожаного шлема и застегнув до самого подбородка выданную ему в летной части кожаную куртку, он снова стал смотреть вниз, удивляясь тому, как можно во время полета ориентироваться в полной темноте, при почти полном отсутствии ориентиров.

И вот впереди и чуть левее он увидел огни. Они загорелись сразу: четыре огня квадратом и три огня в виде дорожки, которая вела к этому квадрату. Все, полет окончен, и молоденькая летчица-лейтенант Машенька с пушистыми ресницами точно вывела самолет на площадку в лесах, на партизанский аэродром. Вцепившись в борт кабины, Шелестов смотрел, как маленький тихоходный У-2 лег на крыло, уходя на круг. Маша снова улетела в ночь, но через несколько минут мастерски вышла точно на дорожку. Ясно, что в такие полеты отправляют настоящих мастеров летного дела в женском полку. Лишний круг – это шанс, что тебя засекут немцы. Мало что тебя, твой самолет, но и место в лесах, где ты появилась. Немцы сразу догадаются, что там партизанский отряд или хотя бы их аэродром. Значит, партизанам утром можно ждать удара артиллерии или бомбардировщиков. Шелестов улыбнулся. Девчонки, девчонки! А ведь в женском легком бомбардировочном полку все такие. Они же летают преимущественно по ночам. И бомбят, и громят врага! «Ночные ведьмы», как и прозвали их немцы. А ведь это, по сути, вчерашние школьницы, выпускницы аэроклубов, просто девчонки-комсомолки, которые ненавидят фашистов и рвутся сражаться за свою Родину, за свой дом. Милые и бесстрашные девочки!

Лес приблизился и как-то сразу оказался по бокам, вырос черной стеной справа и слева. Пронеслись гаснувшие костры, колеса коснулись земли, машина чуть подскочила и снова коснулась колесами земли. Самолет покатился по траве, и гул его мотора стал стихать. На фоне костров было видно, как к самолету спешили люди с винтовками и автоматами. Подняв на лоб летные очки, Шелестов невольно потянулся к пистолету в кобуре. Но Маша не проявила никакой тревоги. Она подняла руку в кожаной перчатке с крагами и помахала рукой. К самолету подошел только один парень в кепке и с маленьким букетиком ромашек. Молодые люди быстро обменялись теплыми улыбками, и Маша стала выбираться из кабины, бросив Шелестову: «Спускайтесь, все в порядке. Свои!»

Девушку тут хорошо знали, видимо, она летала в этот отряд не в первый раз. Быстро разгрузили брезентовые мешки с письмами и посылками, а к Шелестову подошел партизан и предложил следовать за ним к командиру отряда. Следовать за ним оказалось не просто пройти на край поля. Как раз на краю поля у затухающих костров стояли подводы. И Шелестов около часа трясся на телеге по лесной дороге, сожалея, что не успел попрощаться с пилотом Машенькой и поблагодарить ее за лихой полет. Сейчас девушка была уже в воздухе, увозя двух раненых партизан, которых еле втиснули в заднюю кабину, и пакет с какими-то важными документами, добытыми у немцев.

В лесу было удивительно тихо. Ни огонек самокрутки, ни свечка или лучина не выдавали расположения землянок. Светомаскировка соблюдалась строго. Партизаны, доставившие Шелестова в лагерь, несмотря на почти полную темноту, хорошо ориентировались. Разговаривая вполголоса, они распрягали лошадей, а один из них повел по тропинке гостя в командирскую землянку. И только когда он доложил и откинулся край брезента, Шелестов увидел свет и ступил в теплую землянку, пропахшую табаком и еловой хвоей. Навстречу шагнул невысокий молодой человек с заметной проседью на висках. Одет он был в гимнастерку с портупеей и кирзовые начищенные сапоги.

– Командир партизанского отряда старший лейтенант госбезопасности Окунев, – представился командир и протянул руку.

– Командир специальной оперативной группы НКВД подполковник Шелестов, – пожимая руку, ответил Максим Андреевич.

Звание и подчиненность непосредственно Москве Окунева не особенно поразили. Наверняка он видал и не таких гостей. Шелестову это было на руку. Не хватало еще, чтобы здесь перед тобой расшаркивались и угадывали твои желания.

Окунев пригласил за стол, где появился скромный ужин и горячий чай. Пока они ужинали, хотя это скорее был очень ранний завтрак, чем поздний ужин, Окунев коротко рассказал о себе – по-деловому и без лишней бравады. Затем перешли непосредственно к деловой части разговора.

– Таким образом, товарищ подполковник, мне приказано оказывать вам любую помощь, которая только понадобится, – сообщил Окунев. – О цели вашего задания не спрашиваю. Посчитаете нужным – расскажете сами. Мне необходимо только уяснить свою задачу.

– Ваша задача – пока воздерживаться от серьезных операций. Наблюдать за дорогами, следить за перемещением войск и отдельных команд немцев, собирать данные. Людьми не рисковать. Возможно, для решающего боя понадобится весь отряд, когда и где, я сообщу вам сам. А пока расскажите, не показалось ли вам, что немцы и не только немцы стали вести себя в этом районе как-то странно. Не зарегистрировали ли вы каких-то странных действий врага?

– Стали вести себя странно? – Окунев пригладил короткие волосы на темени, задумчиво посмотрел на свечу, освещавшую землянку. – Как-то так сразу и не скажешь. Суетятся, раздражаем мы их, пытаются с нами бороться, но как-то лихорадочно у них это получается. Сказывается положение на фронте, нехватка тыловых частей и карательных отрядов. Стали чаще привлекать для борьбы с партизанами полицаев, националистов. Есть у меня такое подозрение, что и поляков пытаются настраивать против нас. Стравить нас с ними хотят в преддверии наступления Красной армии в Белоруссии и Прибалтике.

– Сами немцы неохотно в леса входят?

– Да, только если крупными частями не менее батальона да при поддержке артиллерии или минометов. А националисты в этом смысле решительнее, хотя тоже понимают, что им пощады не будет. Пытаемся мы и с поляками наладить диалог, но их движение сопротивления очень неоднородное. Женщины у меня в отряде, прибавились они недавно. Соседний отряд разгромили как раз поляки. Ребята успели увести к нам через болота женщин и детей. Командир чудом остался жив. Отправили мы Матвея Захаровича на «большую землю» самолетом.

– А почему поляки напали на тот отряд? – задумчиво спросил Шелестов. – Вроде бы здесь не польские земли, хотя если вспомнить историю, то когда-то были. Но если ее вспоминать, то многие земли в исторические времена принадлежали то одним монархам, то другим. И все же? Вы поляков не трогали, делить вам с ними в этих местах нечего.

– А вы поговорите с Иваном Боткевичем. Он в том отряде командовал разведвзводом. И женщин с детьми как раз он к нам вывел. Он хорошо знает эту местность. Только Иван сейчас на задании.

– А есть еще кто-то из партизан, кто участвовал в том бою?

– Ну, может, Павло. Он как раз командира своего и спас, вытащил потом к нам.

Молодой партизан в опрятной чистой рубахе и кубанке вошел в землянку и четко представился, поднеся руку к головному убору. Он спокойно смотрел на командира и на его гостя. Бородка у партизана была аккуратно подстрижена, и она как раз делала его старше. Трудно понять по этому человеку, сколько ему лет. Может, и двадцать пять, а может, и тридцать пять. И взгляд спокойный, не горит огнем, не полыхает от решительности. А вон видишь, командира в бою спас, вытащил к своим. Вот и суди о человеке по его внешности. И когда Павло заговорил, начал отвечать на вопросы, Шелестов снова с усмешкой оценил спокойствие, вдумчивость молодого мужчины, неспешную рассудительность. Словами разбрасываться не спешил, а поступки сами за себя говорят.

– А машине они обрадовались, это я заметил, – стал рассказывать Павло.

– Машине? Какой машине? – насторожился Шелестов.

– Так незадолго до этого нападения Боткевич со своим взводом на разведку ходил и натолкнулся на разбитую советской авиацией немецкую колонну. Там машина была целая. «Мерседес», кажется, офицерская. Так вот Иван ее пригнал в лагерь и форму немецкую офицерскую привез. Чтобы была возможность переодеваться в немцев и использовать машину как прикрытие во время операций.

– Почему вы решили, что машина офицерская?

– Ну, не солдат же в ней возили. Хотя документов никаких в машине не было, наверное, офицер сбежал вместе с ними.

– Я разбирался в этой истории, – вставил Окунев. – Оказывается, и командир отряда ругал Боткевича за необдуманность. У меня даже была мысль, что поляки пришли лесом как раз по следам машины. Уж больно совпадает направление атаки на отряд. Ивану я не стал говорить, а то еще подумает, что отряд из-за него погиб. Тут ведь всегда несколько факторов играют роль. А идея с машиной, которую можно использовать, прекрасная.

– А у вас, – Шелестов снова посмотрел на Павло, – у вас было ощущение, что поляки пришли по следам машины или вообще потому, что в отряде оказалась эта злополучная машина?

– Честно говоря, первая мысль у меня была, когда я в папоротниках лежал, что они именно ее искали. Поэтому и напали на нас. Нелепо, конечно, так думать, но на то похоже было. Обрадовались они и обшаривали ее очень долго. Да и факт, что они пришли в наши леса. Далеко идти было. У меня вообще сложилось впечатление, что и немцы, и националисты, и поляки все что-то ищут в лесах. Или кого-то. Может, вот вашего приезда ждали, вас искали. Вы же из Москвы?

– Сообразительный парень, – с усмешкой кивнул Шелестов в сторону Павло. – Место можете показать на карте, где ваш Иван нашел машину?

Оказалось, что место знал только Боткевич и его бойцы, кто ходил в тот рейд. Шелестов попросил срочно, как только появится разведчик, привести его для разговора, а потом проводить его в город.

– Мои дела заставляют не в лесу сидеть, а в городе работать. Руководство сказало, что у вас есть явки в городе и подполье с вами на связи. Поэтому вас и оставили здесь работать, как опытного оперативника.

– Да, связь я наладил, – кивнул Окунев. – Боткевич придет на рассвете, а ближе к вечеру вам можно выдвигаться в сторону города. Раньше нельзя, в сумерках можно проскочить, внимание не привлечь. Слишком много открытого места на подходах к городу.

Боткевич с несколькими бойцами вернулся в середине дня. Измученные, голодные, они попадали прямо под навесом, где располагалась летняя кухня. Шелестов решил дать молодому командиру возможность отдохнуть, а сам посвятил весь день изучению карты. Кроме того, расспрашивал бойцов о расположении немецких гарнизонов, основных дорогах, которые немцы используют для своего транспорта. О полицаях, где в селах стоят их отряды, откуда появляются и куда уходят банды националистов.

К вечеру Окунев в своей землянке рассказал, как найти в городе нужный адрес, несколько раз повторил пароль и отзыв. Эту явку он практически не использовал, берег на крайний случай. Вот такой случай и подвернулся. Боткевич должен был охранять Шелестова по дороге и проводить его только до города. В город соваться партизанам было нельзя. Лишний риск. И когда явился сам Иван, Шелестов, едва поздоровавшись с партизаном, сразу разложил карту и попросил показать, где тот нашел ту немецкую легковую машину, которую прикатил в отряд Матвея Захаровича. Боткевич уверенно показал и даже прочертил маршрут, по которому они добирались.

– Теперь очень точно, Иван! – строго приказал Шелестов. – Напрягись и расскажи все до мелочей, что было в машине, что вокруг, лежали ли там тела убитых немцев, в чем были одеты, знаки различия, эмблемы, петлицы, головные уборы. Рассказывай!

– Нет, – уставившись в стол, проговорил Боткевич. Он покачивал своей большой лохматой головой и напряженно вспоминал детали. – Документов, вещей каких-то там точно не было. Пустая она была, только двери все нараспашку. А рядом офицеры были. Гауптман и два обер-лейтенанта. Мы с них форму сняли, но они точно не из этой машины. На них полевая форма и рядом грузовики, в которых солдат перевозили. Они из этого пехотного подразделения, а «Мерседес», может, и их командира или даже генерала, но они убежали, это точно. И никаких тел рядом не было, которые могли бы ехать в той машине. Точно.

– И самое главное, Иван! Колонна шла от линии фронта или к линии фронта?

– К линии фронта. Точно на восток шла. Подкрепление какое-то, а наши его накрыли с воздуха.

Пока Боткевич с двумя бойцами вел Шелестова к городу перелесками, балками, он все думал об этой машине и поляках, которые первым делом кинулись в захваченном партизанском лагере к машине. С одной стороны, вполне резонная реакция: в лесу увидели офицерский «Мерседес»! А может, они его и искали и шли по следам от дороги? Номер на машине другой. На машине начальника гестапо Альбрехта были номера КН 140093, а у этой КW 821600. Совершенно другое ведомство. Ладно, что я ломаю голову. У Платова информации больше, а у меня пока только единичный случай. Надо ждать Сосновского. Только бы у него все получилось! И нужно брать пленных, нужны «языки» из тех групп, которые шарят по лесам и что-то ищут. Ведь есть же у них приказ какой-то, задачу им поставили.

Грохот разрыва бомб и дым, поднимающийся над лесом, заставили партизан обернуться. Шелестов стал осматриваться, пытаясь определить положение их маленькой группы.

– Где это? – спросил он Боткевича, хотя уже и сам понял, что бомбят тот участок леса, где ночью приземлялся У-2.

– Засекли гады! – буркнул Иван. – Опять площадку в новом месте готовить придется.

– Аэродром?

– Наверняка. С чего бы им лес бомбить. Не в первый раз, диагноз точный. Сколько сил потратили. Думаете, легко расчистить поляну, чтобы сел хоть такой маленький самолет? И деревья убрать, даже самые маленькие, и пни корчевать, и маскировку поддерживать. Каждые два-три дня рубили небольшие деревья и в готовые лунки втыкали, чтобы листва свежая была, чтобы видимость была, что деревья растут там давно.

– Если только аэродром, то это еще полбеды. А вот если они ваш отряд нащупали и нанесут удар и по базе, тогда беда.

Обсуждать тут было нечего. Да и не стоит вести разговоры, когда пробираешься к городу и хочешь остаться незамеченным. Иногда маленькая группа шла очень плотно, почти плечом к плечу. Но там, где лес становился реже, где появлялись открытые участки местности, группа растягивалась метров на двадцать или тридцать. Часто преодолевая опасные участки по одному или даже ползком. Шелестов пытался спасти свой костюм, в котором ему придется жить и работать в городе. Испачкать его в грязи и травяной зелени – значит вызвать подозрение у первого же немецкого патруля. Когда стало совсем уже темнеть, показались старые заброшенные огороды, разрушенные и сожженные домишки пригорода. До окраины города было километров пять. Не так уж и много, но местность была в основном открытая. Шоссе проходило восточнее, а с этой стороны виднелись несколько проселочных дорог, раскатанных колесами военной техники, какие-то старые позиции, заросшие бурьяном. Тут и полузасыпанные землей окопы, и воронки. А еще заросшее травой старое кладбище.

– Подождите-ка, – остановил Шелестова Иван и прислушался. Потом кивнул Будану: – Давай, проверь. Береженого Бог бережет.

Будан сдвинул на затылок кепку, поправил на поясе подсумок с автоматными обоймами, взял поудобнее трофейный «шмайссер» и указал взглядом своему напарнику на кусты. Второй партизан тут же ужом прополз вперед и занял позицию. Будан присел на корточки и тут же слился с кустарником в вечерних сумерках. Шелестов не слышал ни звука шагов, ни треска кустов. Просто голова в кепке исчезла, а спустя пару минут появилась снова впереди и правее. Шелестов, глядя, как умело действуют партизаны, одобрительно улыбнулся. Опыт и чутье. Наверняка почувствовали, что место удобное для засады. А может, сталкивались на опушках с такими засадами, которые устраивали гитлеровцы с полицаями и националистами. Выживает тот, кто быстрее учится, усваивает науку лесной войны.

– Будьте здесь, – тихо шепнул Шелестову Боткевич, почти касаясь губами уха подполковника. – Если услышите свист, то осторожно и пригибаясь идите к Будану. Дальше опять так же «челноком». Я буду прикрывать сзади, чтобы в случае чего обеспечить вам отход в лес. В лесу мы в безопасности, а здесь местность открытая.

Максим кивнул и стал смотреть в сторону темнеющих кустов. Его провожатые были вооружены автоматами, а он сам имел при себе только пистолет с двумя обоймами да одну гранату в боковом кармане пиджака. Не ахти какой арсенал, но в быстром огневом контакте поможет скрыться, отбиться от патруля. Да и в городе если немцы заинтересуются тобой, то можно пистолет и гранату выбросить. Но это уже при условии надежных документов. А их пока не было никаких. С документами должны были помочь подпольщики, у которых был выход на городскую оккупационную администрацию.

Вечерняя тишина здесь на опушке была какая-то неприятная. Шелестов отогнал слово «зловещая», которое вдруг возникло в голове, но оно снова вернулось. Он сунул руку под пиджак и нащупал рукоятку пистолета. Один палец лег на спусковой крючок, второй на предохранитель. И как только Максим начал вытаскивать пистолет, рядом что-то шевельнулось. Скорее всего, не подвела интуиция. А может, он просто уловил в спокойном вечернем воздухе, настоянном запахом зелени и первых цветов, что-то инородное. Широченная красная рожа полицая появилась над кустом, а на Шелестова посмотрело черным злым глазом дуло немецкого автомата.

– Тихо, паскуда… – прошептал полицай еле слышно.

И тут сработало натренированное тело, голова мгновенно оценила ситуацию, и все рефлексы активизировались. Рука с пистолетом мгновенно оказалась на одном уровне с головой врага, и Шелестов нажал на спусковой крючок, выстрелив полицаю прямо в лицо. Враг еще падал на спину, выронив из ослабших рук автомат, а Шелестов уже отпрыгнул в сторону, перекатываясь через правое плечо. Он знал, что партизаны мгновенно оценят выстрел как знак, что вокруг враги. Они ребята умелые, они сто раз бывали в таких переделках. Не о них сейчас надо беспокоиться. Главное – не попасться самому. И уже падая в траву, он заметил фигуру там, где находился застреленный им полицай, и еще правее, ближе к лесу, голову еще одного.

Первый был в шоке от того, как быстро застрелили его товарища, и особой опасности не представлял. Второй был опаснее, потому что находился между партизанами и лесом. И падая, Шелестов дважды выстрелил в кусты пониже головы. Он успел расслышать, как человек вскрикнул, а потом на него обрушились автоматные очереди. Точнее, они стегнули по кустарнику в том месте, где он только что находился. Стараясь, чтобы кустарник не выдал его места нахождения, Шелестов быстро отполз в сторону. Так, минус двое. Сколько их еще? Засада, в каком количестве, с какой целью? Очереди хлещут со всех сторон, но это еще и трое партизан отвечают автоматным огнем. Нет, не может быть тут большой засады. Не спрячешь столько людей. Засады устраиваются еще днем, а днем такую ораву заметит даже слепой. Скорее всего, расчет на партизанских разведчиков. На двух-трех человек максимум. Значит, здесь полицаи или немцы числом едва ли вдвое большем.

Рассуждения рассуждениями, но выстрелы Шелестова заметил враг, и снова по кустам в том месте, где он только что лежал, стегнули автоматные очереди. Максим снова откатился в сторону и чуть приподнял голову. Кажется, это Боткевич, решил он, видя, как короткими очередями бьет ППШ. Темнеет быстро, и вспышки выстрелов видны. Но Иван умело перемещался после каждой короткой очереди. А вот и Будан со своим другом. Они отстреливаются и отходят западнее к лесу. Отвлекают ведь на себя врага, отвлекают ребята!

А это полицаи, да, человек пять, и наверняка опытные. Хорошо передвигаются, умеют воевать! Но в темноте на пересеченной местности особо не повоюешь. Подползти к Боткевичу, поговорить с ним. Хуже идеи не придумаешь. Точно под его автоматную очередь попадаешь, только пошевелись возле него. Нет, надо уходить, ведь партизаны его прикрывают, дают ему возможность уйти, пробраться в город. И Шелестов стал осторожно передвигаться вдоль леса назад, на восток. Пули свистели над головой, иногда сбивая ветки кустарника. Стреляли слева и справа сзади. Впереди никто не стрелял, и там лежало тело убитого Шелестовым врага. Или раненого! Пройти мимо него и краем леса двинуться дальше, на пару километров. И потом к городу.

Кто-то шевельнулся впереди, и Шелестову показалось, что он даже услышал голос. Кто-то ругался вполголоса. Остановившись, оперативник прислушался, но из-за стрельбы ничего было не разобрать. Один или двое? Или больше? Но теперь уходить в лес опасно. «Если они меня заметят, то я свою пулю точно поймаю, – подумал Шелестов и решительно двинулся на звук голоса. – Или я пройду через них, или не пройду совсем». Раздался треск ткани. Кто-то рвал одежду, и кто-то точно стонал. Шелестов остановился, чтобы точнее определить расстояние до источника звука. К этому времени стрельба передвинулась в сторону, отдалилась и почти стихла.

Прикинув, откуда ему лучше зайти, решив, что его очертания сейчас должны слиться с темными очертаниями деревьев, он сместился вправо и медленно стал пробираться на полусогнутых ногах, стараясь, чтобы его голова не торчала над кустами. Еще несколько осторожных шагов, и он увидел, как впереди мелькнуло что-то светлое. Судя по всему, это белело в темноте тело человека и его нательное белье. Кто-то в темноте пытался перевязать раненого, и этот раненый стонал.

Еще шаг, и Шелестов оказался в паре метров от человека в армейском кителе без погон. Он бинтовал грудь другого человека, раздетого по пояс. Или полицаи, или националисты, догадался Шелестов и стиснул зубы от ненависти. Сволочи, предатели родной земли! Он сунул пистолет в боковой карман пиджака, и тут мужчина, стоявший над раненым на одном колене, резко обернулся. Они встретились взглядами. Шелестов бросился вперед, но расстояние все же было великовато, и его противник успел подхватить с земли немецкий карабин.

«Только не дать ему выстрелить и не стрелять самому!» – лихорадочно подумал Шелестов и ударил ногой по руке своего противника. Удар пришелся в локоть, и тот выпустил карабин. Схватив за кисть протянутой в его сторону руки, Шелестов вывернул ее и нанес сильный удар врагу в челюсть. И когда тот отпрянул и упал, Шелестов подхватил трофейный карабин. Мужчина попытался встать, но оперативник со всего размаху обрушил на его голову приклад карабина. Мужчина упал на колени, еще один сильный удар по темени – и враг мешком повалился в траву. И только теперь Шелестов увидел, что раненый, дико тараща в темноте на него глаза, поднимает руку с пистолетом. Еще один удар по руке – и оружие полетело в сторону. Вторым ударом приклада в висок Шелестов разделался и со вторым противником. Он стоял и прислушивался. Кажется, никто не звал, не кричал, не спешил на помощь. «Ну и все, – опуская на землю карабин, подумал Шелестов, – теперь уходить. Краем леса и подальше, а потом к городу, пока на его окраине не увеличили количество патрулей. Вдруг они кого-то ждут, и я попадусь немцам под горячую руку».

Глава 6

– Капитан Ольга Маринина, – представилась женщина в летном комбинезоне, ловко вскинув руку к шлемофону. – Ваш пилот.

– Очень приятно, – улыбнулся Коган и поднялся с табуретки, поправляя наброшенную на плечи летную куртку. – Вы проходите, проходите, Ольга! Сейчас чайку организуем, поговорим с вами.

– Виновата, товарищ майор, но мне нужно готовиться к полету, – не очень уверенно ответила летчица, немного конфузясь под взглядом черноглазого майора.

– Ну, считайте, что это часть вашей подготовки к полету. Точнее, нашей с вами подготовки, – настойчиво продолжил Коган.

Женщина ему нравилась. Коротко стриженные светлые волосы, выбивающаяся из-под шлемофона непослушная челка. Ну и фигура, конечно, тоже. Летный комбинезон облегал ее ладную фигуру. «Наверняка и дети есть, и замужем, – подумал Коган. – Но хороша! Настоящая русская красота: широкие бедра, высокая грудь, а на щеках небольшие ямочки. А как она смущается, опускает глаза! Эдакое милое сочетание строгости и смущения. А вообще, то, что летчица в звании капитана, говорит о ее опыте. Спасибо командованию, что дали мне опытного пилота».

Чайник был еще горячим, а баночка свежего липового меда растопила окончательно лед между двумя людьми. Борис не намеревался флиртовать, ухаживать за Ольгой, соблазнять ее. Он просто хотел обсудить детали полета, немного больше узнать о человеке, с которым этой ночью разделит все опасности и тревоги перелета через линию фронта. Не прошло и получаса, как летчица уже разговаривала со столичным майором будто с давним хорошим знакомым. Поговорили о довоенной жизни, о друзьях. И, конечно, о том, какой будет жизнь после войны.

Потом Ольга по просьбе Когана расстелила полетную карту и рассказала, как будет проходить их полет, какими ориентирами она будет пользоваться и насколько сложно летать ночью без штурмана. Увы, самолет очень маленький и взять пассажира практически невозможно. Тем более что кроме майора Ольга повезет партизанам запасные батареи для рации, почту, медикаменты. «Ну вот и подружились, – подумал с удовлетворением Коган, когда Ольга поднялась и собралась уходить. – Теперь она будет немного иначе понимать боевую задачу, немного с другими чувствами полетит. Не просто человек из Москвы будет в кабине за ее спиной, а хороший, понимающий человек, который прошел многое, пережил многое, с которым ей в случае чего придется сражаться и умирать. Но лучше всего пусть ей будет приятно вспоминать и это знакомство, и этот полет. А потом, когда-нибудь после войны, можно встретиться с ней на Красной площади после Первомайского парада и погулять по весенней послевоенной Москве, поесть мороженого. Черт возьми, пусть даже она будет при этом с мужем и детьми. Это же совсем не важно, главное, что это будет после войны».

…Они летели ночью, как-то уже очень привычно и уютно урчал двигатель маленького самолета. Из-за шелеста ветра Коган ничего почти не слышал, а разговаривать через «трубу» переговорного устройства он не решался, чтобы не отвлекать Ольгу от полета. Тем более что через пять минут они перелетят линию фронта – самое опасное место.

Лес чернел под крыльями биплана, где-то впереди и немного в стороне виднелись вспышки разрывов. Значит, идут бои, значит, даже ночью где-то атакуют наши бойцы, а может быть, наоборот, выдерживают атаку врага. Справа вверх взметнулись лучи прожекторов. Но это, кажется, далековато. И еще на нашей территории. Наша противовоздушная оборона работает. Но у немцев она тоже есть, и очень эффективная. Об этом перед полетом говорила Оля. Опасные места, где можно попасть под лучи прожекторов и немецкие зенитки, на картах нанесены. Но уповать на это не стоило. Могли появиться и новые точки, и новая техника врага в самом неожиданном месте. Конечно, не чистое поле они охраняют, а только те места, где появились важные военные объекты, скопление своих военных сил.

Луч света резанул по глазам неожиданно, и Коган сразу почувствовал, как Ольга положила самолет на левое крыло, уходя с разворотом от прожектора. Самолет нырнул в темноту, но в небе уже заплясали новые лучи прожекторов. Еще два, правее еще один. Сейчас их лучи сойдутся на маленьком фанерном самолете, и тогда конец. Зенитные пушки немцев одним залпом разнесут У-2 в щепки. Борис вцепился руками в борта кабины. Дурацкое ощущение смертельной опасности и полного осознания своей личной беспомощности. Никак ты не можешь повлиять на ситуацию. Даже теоретически!

Ольга снова бросила самолет в сторону, снова заложила крутой вираж, пытаясь уйти от света прожекторов. Но низкая высота, на которой шел У-2, не давала возможности креном уйти на большой скорости вниз. Самолет мог маневрировать только в пределах своего горизонта, бросаясь из стороны в сторону. Еще бросок, но лучи снова осветили маленький советский самолет. Гулко забили снизу зенитки, и пухлые серые облака поползли в ночном небе то ближе к самолету, то дальше. Дважды Коган почувствовал удары в плоскости биплана. Один осколок зенитного снаряда пробил борт на уровне его живота и улетел в ночь.

Внутри все похолодело. Особенно когда самолет резко пошел вниз! Но потом Коган понял, что Ольга нашла выход из положения. Это была дорога, шоссе, прорезавшее лесной массив. Пилот резко снизила высоту машины, и она понеслась над ночной дорогой. Столбы лучей прожекторов метались по небу бесполезно. Зенитки, не видя цели, перестали бить. Коган сдвинул на затылок шлемофон и вытер рукой лоб. Ладонь была мокрой. А ведь девочки каждую ночь вылетают, и даже не по одному разу. И каждый раз вот такие игры в салки со смертью.

Минут десять Ольга вела самолет над дорогой, а потом, когда впереди зачернел лес, когда дорога вдруг стала резко поворачивать в сторону, биплан взмыл вверх и снова полетел над лесом. Больше прожекторов не было. Но зато чувствовался запах дыма, горевшей резины. Коган прислушался к машине и понял, что двигатель работает неровно, да и сам самолет стал каким-то неустойчивым. Странно, об этой машине говорят, что она удивительно послушна и надежна, что летать на ней может даже пилот с минимальным опытом, что машина сама себя держит в воздухе, что ее невозможно, например, свалить в штопор. Но, что бы там ни говорили, машина летела неровно, а Ольга как-то странно клонила голову вперед.

Коган стал звать молодую женщину по переговорному устройству, но она не отвечала. Или не могла, или не слышала своего пассажира. Коган хотел было уже отстегнуть ремни и дотянуться до летчицы, похлопать ее по плечу. Самолет стал описывать круги над лесом, не снижаясь и не поднимаясь. Коган напряженно ждал. А потом самолет пошел на посадку. Еле заметный прогал среди деревьев, узкая полоса безлесного участка, обильно поросшего кустарником. Да там на мотоцикле не проехать, не то что на самолете с крыльями пробиться! Но У-2 шел вниз, и Коган пригнулся в кабине, закрыл голову скрещенными руками и стал ждать. Чего? Удара, треска фанеры, грохота, удара снизу, взрывов.

Удар был такой силы, что у Когана лязгнули зубы и что-то хрустнуло в области шеи. Он сразу же выпрямился, вцепившись в края кабины. Спереди на него неслись кусты и деревья. Возможно, темнота леса как-то искажала настоящую картину происходившего, но ему показалось, что самолет вот-вот врежется в стену леса. Надо зажмуриться, наклониться, закрыть голову, но он упрямо смотрел на лес. Самолет подскакивал и снова касался колесами земли. Удары снизу следовали один за другим. «Пни, – догадался Коган, – еще один такой удар, и мы перевернемся». Но самолет вдруг резко повернул влево, стал двигаться по кругу, и мотор сразу же заглох. Последний удар спереди едва не заставил легкий самолет опрокинуться, ткнувшись носом в землю, но все обошлось. Приподняв хвост от удара, самолет на миг повис в таком положении в воздухе, а потом снова приземлился на все колеса. Все!

Коган некоторое время сидел, с восторгом ощущая, что он жив, что ничего не сломал себе, что самолет приземлился и какая Оля молодец, что справилась со своей машиной. Но тут же в душе поднялся страх. А как там Оля, почему она сидит и не шевелится? Ломая ногти, стараясь расстегнуть замки ремней, Коган наконец встал в кабине в полный рост, поспешно перекинул ногу через борт кабины и выбрался на плоскость. Он чуть не упал на влажном от росы крыле, все же удержался. Он увидел запрокинутое бледное лицо летчицы и стиснутые губы.

– Оля! Очнись, Оля! – Коган стал трясти за плечо женщину, но она не подавала признаков жизни.

Расстегнув летный шлемофон, он стащил его с головы Ольги, стал похлопывать ее по щекам, гладить по волосам, а потом, расстегнув верхнюю часть комбинезона, нашел пальцами на шее пульс. Он был, но только слабый, почти нитевидный. Однако женщина была жива. Снова мучения с застежками ремней, а потом Коган стал вытягивать раненую из кабины. Восхищаться прекрасными формами женщины со стороны – дело, конечно, приятное. Но снять такую женщину с самолета и уложить на землю, да еще не навредив ей, непросто. Коган попытался приподнять ее тело, перевалить через борт открытой кабины, но Ольга вдруг страшно застонала и открыла глаза.

– Нет, не надо! – застонала она, вцепившись в руку Когана.

И тут он увидел на ее пальцах кровь. Молодая женщина дышала прерывисто, она с хрипом пыталась что-то прошептать. Коган попытался снова вытащить ее из кабины, начал уговаривать потерпеть, но Ольга вцепилась в его руку. Оперативник увидел женские глаза так близко, в них было столько мольбы и боли, что он оставил свои попытки вытащить ее из самолета. И раненая летчица сразу успокоилась. Наверное, ей только это и было нужно. Ольга отпустила рукав куртки Бориса и посмотрела ему в глаза. В женских глазах было столько страдания, но не физического, а душевного. Она понимала, что умирает, умирает вдали от дома, от своих подруг. И она стала шептать, прикоснувшись окровавленными пальцами к щеке Когана.

– Товарищ майор, вы мне пообещайте, пообещай мне, Боря, что семью мою найдешь и расскажешь все… – И тут ее голос окреп, и летчица заговорила громче, горячее, как будто собрала в себе остатки сил для этого: – Нет, ты только не говори, что я в лесу… в тылу врага… Пусть не знают… Пусть верят, что без вести пропала, надеются…

– Ты что, Оля? – улыбнулся Коган, сжав пальцы молодой женщины и прижимая их то к своей щеке, то к своим губам. – Что ты, глупенькая! Я тебя вытащу, отнесу к людям…

– Нет, не надо… – прошептала женщина и чуть качнула головой.

– Почему это не надо, – стал горячо возражать Коган, – тут в деревнях такие старушки есть, что любого хворого травами поднимут, а уж…

– Не надо говорить, что без вести, – тихо уточнила Ольга. – Они же жить должны, а не страдать до конца века. Пусть женится, пусть новую мамку найдет и будет счастлив… так будет лучше…

Коган снова сжал ее пальцы, целовал их и шептал, что она говорит глупости, что не о том думает. Да и как это самый дорогой на свете человек вдруг перестанет ждать, поверит. Ведь так не бывает. И она тоже должна верить и стремиться жить. Потому что человек жив столько, сколько он стремится жить, пока у него есть цель. Борис говорил долго, а потом как-то сразу понял, что смотрит он уже в мертвые глаза. Что Ольга его уже не слышит. Она не дышит, а рука ее безвольная, как у тряпичной куклы.

Борис застонал, прижимая руку мертвой летчицы к лицу. Как же так, почему такие красивые, добрые, любящие женщины гибнут! Как страшно устроен этот мир. И нельзя винить мужчин в том, что они пустили их на войну, не защитили, не закрыли собой. Нет, просто русские женщины не могут так, не могут они сидеть дома, когда беда общая, беда всего народа. Коня на скаку, в горящую избу… Да, это все про них! Жены, матери, боевые подруги, как же мы отмолим ваши смерти, как мы жить-то будем дальше, похоронив вас? Похоронив? Да я же ее и похоронить-то не смогу! Господи, Ольга, прости мне мой грех, что оставляю тебя вот так. Найдут тебя, предадут земле, милая. Ты прости нас, но война, а она требует от нас мужества, требует оставить тебя сидящей в самолете. Пусть он будет твоим мавзолеем, саркофагом. Мы вас всех найдем, всех похороним с почестями. И помнить будем!

Коган перегнулся через край кабины и поцеловал Ольгу в холодеющий лоб. Потом спрыгнул с крыла самолета на траву и зашагал. Он шел не разбирая дороги, не думая даже о том, куда идет. Главное, подальше от самолета. Если немцы узнают, увидят, то сразу догадаются, что был в самолете еще кто-то. И тогда погоня, собаки! А война еще идет, и у него приказ, у него задание. И он не имеет права попасться, погибнуть. Не имеет права не выполнить этого задания. Сердце сжималось оттого, что он оставил Ольгу мертвую в самолете, но сделать он ничего не мог…

И только утром, когда совсем рассвело, Коган начал ориентироваться на местности. Полетная карта с самолета Ольги помогла. Они еще днем с ней проходили весь маршрут, когда пили чай. Борис знал, в какое время и какие ориентиры должен был пройти самолет. Сел он спустя два часа, пытаясь уйти от зениток, а потом шел вдоль дороги. Эту дорогу он нашел и место, где оставил самолет, тоже определил теперь по карте довольно точно. Получалось, что сейчас Коган находился северо-восточнее города и примерно в тридцати километрах от него. По ровной местности, хорошим шагом это расстояние можно преодолеть часов за шесть. Но местность была неровной, леса дремучие, дороги редки, а там, где были дороги и деревни, легко было наткнуться на немцев или полицаев.

После ночного блуждания ноги у Когана гудели. Нужно отдохнуть, нужно немного поспать, чтобы голова была свежей и чтобы хватило сил преодолеть расстояние до города через лес. Потянув носом лесной воздух, оперативник с удовольствием ощутил запах влаги. Где-то рядом журчал ручей. Умывшись, смыв с лица и рук кровь, Борис напился и решил, что свои скудные запасы провизии пока трогать не стоит. Он слишком устал, чтобы есть. Нужно поспать. И небольшая копна прошлогоднего сена, стоявшая на краю полянки, вполне годилась для этого. Коган зарылся в сено, стараясь, чтобы ни одна часть тела или одежды наружу не торчала, и закрыл глаза.

Несмотря на усталость, сразу уснуть не удалось. По телу прошла истома, когда он вытянул ноги, расправил поясницу. Но голова продолжала работать. Он вспоминал погибшую Ольгу, думал о том, как теперь будет действовать. В партизанский отряд соваться без самолета смысла нет. Конечно, у партизан есть связь с городским подпольем, и они могли бы помочь. Но у Когана был и другой канал для связи. У него имелся адрес явочной квартиры и пароль к ее хозяину. Контрразведчики сказали, что хозяин сведет с нужными людьми и на первых порах окажет помощь. Этого пока вполне достаточно, чтобы лишний раз не рисковать. Потом можно подумать, как выйти на Шелестова и Буторина, которые тоже должны были прибыть за линию фронта. С ними должна была быть установлена связь через партизан, но это дело второе. Главное – гестапо и появление Сосновского. Вот что перспективнее и важнее всего на данный момент проведения операции.

Размышляя, Коган все же уснул. И проспал он до того времени, когда солнце стало уже клониться к закату, когда оно спряталось за верхушки деревьев и полянка очутилась в тени. Солнце не пекло, вода была рядом. Небольшой вещмешок с едой под рукой, а значит, можно подкрепиться, и в путь. Коган стал прислушиваться. Тихо и спокойно в лесу. Выбравшись из копны, он снова собрал ее так, чтобы не бросалось в глаза, что в ней кто-то ночевал. Мало ли кого занесет в эту часть леса. Полицаев, националистов. Им будет очень интересно, кто тут прятался. Отряхнув с себя сено, вытащив его остатки из-под воротника, Коган углубился в лес в сторону родника.

И тут он услышал короткий стон. Замерев на месте с поднятой ногой, которую он не успел опустить, оперативник стоял, придерживаясь за молодую осинку, и старался уловить направление звука. Это был стон, голос женский или детский. Эти звуки говорили, что бояться нечего, что это не враг, что опасности нет. И что там беда. Коган двинулся вперед, стараясь не шуметь, чтобы не напугать тех, кто там сейчас стонет у ручья. Он не успел подойти к молоденькой березке и раздвинуть ветви, как тут же раздался строгий девичий голос:

– Кто там? Не подходи!

– Тихо, ты чего кричишь, – с улыбкой Коган вышел из-за дерева. – Я не враг тебе. Я сам тут от немцев спасаюсь.

Девушка лет двадцати или чуть старше сидела на траве у родника. Цветастая юбка, крепкие ботинки и мужской пиджак с чужого плеча. Пиджак был распахнут, а девушка головным платком промакивала кровь на боку. Увидев мужчину, она побледнела и схватила что-то круглое, замахиваясь на незнакомца.

– Не подходи, у меня граната! Мне терять нечего, взорву обоих!

«Ого, – Коган укоризненно покачал головой. – А девушка воинственная. Правда, граната у нее без запала. Толку от нее не больше, чем от камня, но решительности в глазах девушки было более чем достаточно». Не обращая внимания на гранату, Коган подошел ближе, присел на корточки и посмотрел на окровавленный бок блузки. Рана была не опасной, но кровоточила сильно. Или пуля, или ножевое ранение. Скорее всего, внутренние органы не задеты, рана касательная.

– Где тебя так угораздило? – спросил он, думая о том, что для одних суток многовато раненых девушек на одного человека. – Чем это? Не пуля. Ножом, что ли, тебя кто пырнул?

– Штыком, – вдруг со злостью бросила девушка.

– Немцы, что ли? – спокойно осведомился Коган, разглядывая окровавленный бок. – Ладно, я расспрашивать не буду. Не мое это дело. Давай помогу. Я с ранами обращаться умею. Не впервой.

– А вы кто такой? – нахмурилась девушка. – Вы чего в лесу прячетесь? Вон, трава сухая прилипла. В стогу ночевали?

– Ух ты какая! – рассмеялся Коган, опуская на траву вещмешок и доставая из него чистое полотенце. – Я, значит, ее не расспрашиваю, а она вон какая любопытная. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Давай, снимай блузку, я тебя перевяжу, чтобы кровь остановилась. А блузку застирать надо, а то с пятнами крови ходить – только внимание к себе привлекать. А вдруг опять с немцами столкнешься.

– Ишь какой спорый, – нахмурилась девушка. – Никак раздеть меня уже собрался! Да я тебя как по башке сейчас садану вон гранатой…

Она попыталась встать на колени, потянулась за гранатой, и тут вдруг ее лицо побледнело и девушка повалилась на траву лицом вниз. Коган едва успел ее подхватить и уложить на спину. Глубокий обморок от потери крови да еще болевой шок. Он взял руку девушки и стал искать пульс. Слабоват, конечно. Прижав пальцы к шее, снова нащупал артерию. Ну ничего, жить будет, но главное – остановить кровь. И то, что она идет, это и хорошо, с одной стороны: промыта рана, грязь с краев раны кровью смыло.

С грустью посмотрев на бутылку водки, которая была завернута в полотенце, Коган вздохнул. Берег, чтобы с ребятами выпить за встречу или для сугреву, как говорится, если в воду упадешь, продрогнешь. Он решительно стащил с девушки пиджак, а потом блузку, оставив ее в стареньком лифчике. Протерев водкой руки, он смочил кончик полотенца и обтер края раны. Сложив полотенце в несколько раз, приложил к ране, а потом оторванными полосами от своей запасной чистой рубашки наложил плотную повязку. Запахнув пиджак, чтобы не смущать свою пациентку, Коган развел костер, поставил на него жестяную кружку. Пока кипятилась вода, он в ручье застирал блузку, использовав маленький кусочек хозяйственного мыла из своих запасов. Развесив блузку на кустах, Борис принялся заваривать чай.

Девушка пришла в себя минут через пять. Она сначала беспомощно заморгала, глядя вверх на небо и склонившиеся над ней ветки березы, потом повернула голову в сторону, увидела блузку, а рядом того самого мужчину, который смирно сидел у костра и заваривал чай. Раненая сжала лацканы пиджака на груди, испуганно осознав, что на ней под пиджаком только лифчик, и попыталась встать.

– Да лежи ты, глупая! – со смехом прикрикнул на нее Коган. – Никто тебя не тронет! Перевязал я тебя, блузку застирал. Часика через два высохнет. А пока давай я тебя горячим сладким чаем напою. Слаба ты, девонька. Аж в обморок вон упала.

– Кто вы такой? – сурово спросила девушка. – И чего это вы решили мне помогать, заботиться обо мне? Дел, что ли, других нет?

– Ишь, вопросов сколько, – вздохнул Коган. – О себе ведь ничего не расскажешь, а от меня признаний требуешь. Нечестно это. Да и все равно я тебе о себе ничего не смогу рассказать. Зови меня Борисом, а насчет помощи – так тут все просто. Человек человеку в беде всегда должен помогать. Тем более человек советский, тем более когда вокруг война, когда враг топчет нашу Родину. И как тут не помочь своему, советскому человеку в трудную минуту? А имя свое хоть назовешь? А то как-то неудобно получается. Не знаю, как и обратиться к тебе.

– Катя меня зовут, – буркнула девушка, вытирая испарину со лба. – Я, может, тоже не могу о себе рассказывать. Права не имею!

«Ах ты, наивная девочка, – с грустью подумал Коган. – Ну разве можно такие намеки делать незнакомым людям?» Но Борис понимал, что, сделав девушке замечание, он сразу же потеряет ее доверие. А оно только появилось, только зародилось. И куда она одна, с ранением, в обморочном состоянии? Нет, нельзя Катю бросать, хоть ее спасти надо.

– А ты не рассказывай, – посоветовал Коган. – Главное – тебя сейчас доставить туда, где тебе помогут люди, хоть какую-то медицинскую помощь окажут. И не смотри на меня с таким негодованием. Это я или ты недавно в обморок грохнулась? Помогу тебе, а потом по своим делам! И не спорь. Мне от тебя ничего не надо, только помочь тебе, к знахарке какой-нибудь доставить… Ты в картах разбираешься?

Коган специально перевел разговор на другую тему, чтобы их разговор не затянулся, не пошел по кругу, когда он ее уговаривает, а она возражает. К тому же девушка была явно местной. Оперативник достал из внутреннего кармана пиджака летную карту и развернул ее на траве. Поманив Катю пальцем, он спросил:

– Можешь показать, где мы сейчас с тобой находимся? Надеюсь, тебе эти значки знакомы?

– Скажете тоже, – возмутилась девушка. – Я вообще все эти места знаю как свой карман. А еще, между прочим, грамоту имею по ориентированию на местности. Есть такое «Наставление для обучения лыжных частей». Слыхали про такое? Надо не просто бежать по пересеченной местности, а бежать на лыжах, да еще с компасом и картой и с маршрута не сбиться. Вот за такое ориентирование у меня грамота.

– Верю, Катя, верю, – улыбнулся Коган. – Ну, ориентируйся. И меня сориентируй.

Девушка повернула карту и стала водить по ней пальцем. По сторонам она не смотрела. Видимо, Катя прекрасно знала, где она находится, и искала на карте нужное место в лесах. Наконец она уверенно ткнула в карту пальцем.

– Вот здесь мы находимся. В северо-западной части вот этого лесного массива. А вот и родник наш на карте отмечен. Точно, здесь мы!

Коган в задумчивости потер небритый подбородок. Вот тебе и на! Оказывается, до города еще топать и топать, а он решил, что до него не больше тридцати километров. Неприятно, однако. Ребята будут ждать, волноваться, а он застрял далеко на подлете.

– Это точно, спортсменка? – на всякий случай уточнил оперативник.

– Конечно! – уверенно отозвалась девушка.

Коган обломком тонкой веточки отмерил отрезок на масштабе карты и приложил его к прямой линии от родника до города. Получалось больше сотни километров. Точнее, сто двадцать. Проселочная дорога совсем рядом вдоль опушки. Железная дорога и ближайшее шоссе далеко. Несколько десятков километров. По пути только одна деревенька на берегу речушки, мосточек деревянный. Как хочешь, так и добирайся. Что хочешь, то и жри в дороге. Хоть с родниками проблем нет. Чуть ли не на каждом квадратном километре леса родник или ручеек. Ну, теперь осталось только принять решение и уговорить Катерину отправиться к знахарке.

– Что делать будем, девонька? – спросил Коган в пространство, как будто рассуждал вслух. – Мне в город надо, а путь не близок. Ты слаба, крови много потеряла. Сама далеко не уйдешь.

– Я сильная, вы даже не знаете, какая я сильная! – забубнила девушка и стала пытаться встать, но тут же охнула, схватилась за бок и снова легла на траву.

«Очень сильная, – с грустью подумал Борис. – Вот Ольга была сильная. Она со смертельным ранением самолет сумела посадить, меня спасла. Вот где сила организма и, главное, сила духа. А с тобой мне что делать, комсомолка непримиримая? Значит, тащить придется. Пропадет она без меня, а пока нам по пути, сделаю все, что смогу».

– Слаба ты, спортсменка-лыжница, далеко не уйти тебе. Погибнешь. Значит, решение у нас с тобой такое: несу тебя до тех пор, пока не будет возможности оставить тебя у надежных людей, где тебе смогут оказать медицинскую помощь. Бросить тебя раненую я не могу, нет у меня такого морального права. На том и порешим. Сейчас я тебя покормлю чем бог послал, и в путь!

Катя слушала и смотрела на мужчину удивленно и с облегчением. Наверняка хорохорилась, а в душе понимала, что самой ей из леса не выбраться и до людей не дойти. И пока Коган подбрасывал в огонь костерка палочек, пока открывал консервы и отрезал ножом по краюшке хлеба, Катя понемногу стала рассказывать о том, что с ней случилось. Появляться стало доверие к незнакомому странному мужчине, да и ситуация была безвыходная. А еще Коган умел вызывать у людей доверие к себе, располагать к себе самых разных людей. Плох был бы следователь особого отдела НКВД, не обладай он такими талантами.

– Я доро́гой, проселком шла, – тихо говорила Катя, – лесом невозможно, там столько воронок было после бомбежки. Я и свернула на опушку. Устала очень. Только вы не спрашивайте, откуда и куда я шла!

– Да молчу я, – отмахнулся Коган, подкладывая палочек в костер и глядя на огонь.

– И десяти метров не прошла, а они как чертики из табакерки. На подводе! Что-то у них там сломалось, колесо они чинили. Двое чинили, а двое их ждали. Четверо немцев было. А на подводе куры, продукты. Я их за поворотом не увидела, а они меня заметили. Кинулись. Один мордатый такой, рыжий, ржал как мерин, повалить хотел на траву, снасильничать. Я испугалась очень, не знаю, откуда и силы-то взялись. Я его по глазам ударила, ногтями по лицу, а он заорал и винтовку свою схватил и штыком меня. Да только промахнулся, глаза кровью ему залило. Так, зацепил только, не убил. Тут я гранату выхватила из кармана, замахнулась на них, кричу, что – сама не помню. Они с перепугу – кто в кусты, кто под телегу, а я овражком вниз бежать. Они потом очухались, палить стали из винтовок в мою сторону, только я далеко уже была.

– Повезло тебе, что они за тобой в лес не кинулись, – покачал головой Коган. – Убили бы!

– Фрицы в лес боятся соваться, – с презрением заметила Катя. – Особенно когда их мало. Вот когда с танками, с пушками да в большом количестве, тогда они смелые. И то слышала, что партизаны им от ворот поворот давали, да еще как давали!

Ели молча. Коган помог Кате сесть так, чтобы опираться спиной о ствол дерева, потом каждый занялся своей банкой тушенки. Пили чай, глядя, как гаснут и седеют угольки в костре. Катя иногда посматривала на своего спасителя. Взгляд был благодарный, но и оценивающий. А как понесет? Дело-то непростое! Но Коган уже придумал. Мастерить носилки, которые он мог бы нести один, долго и сложно. Да и вес ноши увеличится. А нести просто на руках – руки начнут буквально отваливаться через полчаса. А ему девушку нести не один день.

Вооружившись ножом, он прошелся вокруг полянки и с тонких стройных осинок нарезал лыка. Длинными полосами по два с небольшим метра. Потом сплел по три лыковые полосы в веревку, похожую на девичью косу. Из двух таких веревок сделал петли, связав концы. Катя с интересом наблюдала за Борисом. И когда он спросил, готова ли она трогаться в путь, девушка энергично кивнула.

– Главное, чтобы ты не напрягалась, Катя, – сказал Коган. – Главное, чтобы кровотечение не открылось. Одна петля тебя под мышками под спину будет держать, вторая – под коленками. Ну и между петлями я тебя буду придерживать. Ты, главное, сама не старайся за мою шею держаться, мою работу не старайся облегчить. Хуже только себе сделаешь. А я сильный, донесу. Можешь не сомневаться!

Катю нельзя было назвать хрупкой девушкой, но все же она оказалась не такой тяжелой, как опасался Коган. До деревушки Ольхово, обозначенной на карте, было около тридцати километров. Есть надежда, что там хоть кто-то живет и люди сердобольные и жалостливые найдутся. Тогда можно оставить Катю в надежде на уход за ней. О других вариантах, точнее, их отсутствии, Коган старался пока не думать. Ну не бросать же раненую в лесу! Тем более что Бориса очень тяготила судьба тела Ольги в самолете, которое ему пришлось оставить и уйти.

Девушка иногда постанывала, когда Коган оступался, спотыкался о корни деревьев. Отдыхать приходилось примерно через каждые полчаса. Оперативник понимал, что поднимать раненую на руки, класть ее на землю – все это доставляет ей мучения, но нести без отдыха он не мог. И никто бы не смог. И все же до вечера он прошел почти шесть километров и был доволен таким результатом. Конечно, была проблема с едой, но ее можно попробовать как-то решить. Как, Коган еще не знал, но был уверен, что сможет. Главное сейчас – экономить запасы. Продуктов у него с собой было из расчета на три дня. Теперь с девушкой их придется растягивать дней на шесть.

На берегу небольшого озера Коган остановился и уложил Катю на землю. Место ему понравилось тем, что на полянке виднелись остатки старой копны. И он, собрав большой ворох сена, сложил девушке мягкую постель. А еще оперативника обрадовали кувшинки. Он знал, что длинные пятнистые стебли этого растения можно запекать на костре и они на вкус почти как горячий хлеб. Надо только вытянуть стебли из воды и намотать на палочки, воткнув их вокруг костра.

Ночью они лежали рядом, и Коган заботливо укрывал девушку своим пиджаком. Оперативник основательно продрог, поскольку поддерживать горящим всю ночь костер было опасно. Тем более что под вечер они с Катей слышали невдалеке стрельбу. Несколько раз он поднимался, отходил в сторону, делал разогревающие гимнастические упражнения. Наконец наступило утро. Снова разожженный костер согрел. Но Катя проснулась вялой. Пальцы у нее были ледяными. Коган решил, что девушка замерзла, хотя она и отнекивалась, и положил ее возле костра.

И снова переход, снова он поднял девушку на руки и понес через лес, старательно выбирая дорогу, чтобы не спотыкаться, обходить большие деревья, чтобы Катя не задевала за стволы и ветки ногами. Руки и спина болели еще со вчерашнего дня, и ночной отдых ничего не изменил. А еще Когана беспокоила ночная стрельба. А ведь они шли примерно в том направлении, где эти звуки слышались ночью. Хотя в лесу трудно до конца точно определить направление на источник звука. Но все же взгляд на карту заставил беспокоиться. В одном месте маршрут Когана с раненой девушкой приближался к опушке, а там снова проходила проселочная дорога.

Когда до опасного участка оставалось не больше полукилометра, Борис осторожно положил девушку на траву и упал рядом, тяжело дыша. Катя восприняла все это по-своему.

– Устали, трудно меня нести, да?

– Нормально, – постарался улыбнуться Коган, хотя у него это получилось неубедительно. – Несу и несу. Устаю, но я же отдыхаю! Ты не переживай и не сомневайся. Я тебя донесу, не брошу. Ты сейчас полежи, а я пойду вперед и разведаю ситуацию…

– Вы… вернетесь? – вдруг глаза девушки испуганно расширились.

– Глупенькая, – Коган нежно обнял девушку за шею и прижал ее голову к своей щеке. – Неужели ты мне еще не поверила до конца? Я же сказал, что не брошу тебя! А ты лежи смирно. Вот тебе мой пиджак, чтобы не замерзла, и охраняй наши драгоценные пожитки. Я скоро. Главное, не шуми!

Коган подмигнул Кате, вытащил из-за ремня пистолет и двинулся в сторону опушки. Да, у девушки были все основания беспокоиться. Она ведь видела, как ему тяжело тащить ее. Вполне могла, ослабленная и измученная, перепуганная, пережившая схватку с немцами и едва не погибшая, теперь сомневаться в том, что ее спасет незнакомый мужчина. И про продукты он сказал специально, и пиджак оставил ей специально, чтобы лишний раз подтвердить, что вернется. Куда он денется без еды и одежды в лесу за десятки километров от жилья?

Коган быстро шел по лесу, стараясь по солнцу выдерживать направление к опушке. Прошло минут десять, когда он услышал недалекое ржание лошади. Присев на корточки, он стал прислушиваться, но человеческих голосов так и не услышал. Прячась за деревьями, пригибаясь за высоким кустарником, он медленно пошел на звук. Теперь кроме ржания лошади он различил и шелест веток деревьев. Там кто-то был, и этот кто-то не особенно таился.

Разгадка оказалась просто чудом, которое предположить Коган даже не пытался. Среди деревьев он увидел лошадь, запряженную в телегу. Вожжи волочились по траве, и лошадь зацепилась ими за корявый старый пень и теперь никак не могла освободиться. Людей не было, да и глупо было бы представить себе человека, который сознательно направил телегу в эту глушь. Ладно, разберемся, сказал он сам себе и, обойдя заросли, двинулся к дороге. То, что оперативник там увидел, нисколько его не удивило. На дороге и дальше в поле стояли две телеги. Колесо одной соскочило с оси, постромки обрезаны. Возле второй телеги лежал труп лошади. Чуть ближе – трупы людей: двух мужчин и одной женщины. Трава еще не поднялась возле дороги, и были хорошо видны следы военной техники. Скорее всего, это немецкий колесно-гусеничный бронетранспортер. Вот и объяснение. Жуткая расправа. Бессмысленная и жестокая. И та лошадь, что стояла в лесу и не могла освободиться, видимо, испугалась стрельбы, рева мотора и убежала, когда убитый хозяин отпустил вожжи.

Когда он появился на полянке, ведя под уздцы лошадь, когда Катя увидела телегу, она испугалась и обрадовалась одновременно. Коган рассказал ей о том, что увидел, не упоминая о трупах людей, а потом принялся осматривать содержимое телеги. Толстый слой соломы позволял везти раненую с относительным комфортом. Правда, телегу обычно трясет на неровностях дороги, все-таки это вам не рессорный дилижанс. Но все же можно двигаться быстрее. Сколько еще Коган смог бы нести Катю на руках, было неизвестно. Может быть, еще день или два. И то вряд ли.

Старый овчинный полушубок, ватник солдатского образца без воротника, два мешка с одеждой – вот и все пожитки. Коган перебрал вещи в мешках и нашел там старую, но чистую одежду. Мужскую и женскую. Юбки, кофты, рубахи, порты деревенского покроя, отстиранное мужское нижнее белье. Увы, еды в телеге не было, но теперь можно было надеяться и на запасы самого Когана, с которыми они доберутся до деревеньки Ольхово.

– Лошадка, – нежно произнесла Катя, когда Коган поднял ее на руки и понес к телеге. Девушка провела рукой по лошадиной морде, погладила ее между глаз. – Убежала у хозяина, бедненькая. Мы будем о тебе заботиться, давать тебе пастись. А ты нас вези, милая!

Обнаружив под телегой ведро, привешенное на крюк, Коган напоил лошадь. Дать ей попастись, видимо, не обязательно. В лесу, когда она запуталась вожжами, трава была под ногами лошади, и она наверняка паслась. Значит, можно трогаться. Он погладил лошадь по голове, по шее, прошептал несколько ласковых слов, а потом дернул вожжи. Лошадь послушно пошла. Коган выбирал путь в объезд густых участков леса. Теперь ему усталость не грозила, и главным было не травмировать Катю, не дать открыться ее ране, не дать возобновиться кровотечению. Он хотел осмотреть ее рану, но девушка воспротивилась довольно решительно. «Ладно, – подумал Борис, – теперь уже недалеко до деревни. Найдутся умелые женщины, которые помогут Кате». И он решил отложить осмотр.

Но к вечеру состояние девушки не улучшилось. Ее вялость и бледность, на которые Коган обратил внимание утром, только усилились. Сверившись с картой, он убедился, что напрямик через лес ему здесь не проехать, овраг с крутыми склонами и балка заставят сделать большой крюк на север. Но где гарантия, что там лес станет реже и ехать будет проще? Состояние Кати начало его беспокоить, и тогда он принял решение объехать балку по опушке, выехать ненадолго на грунтовую проселочную дорогу. Встретить здесь немцев или полицаев он не рассчитывал. Чего им тут делать, когда рядом ни гарнизонов, ни больших сел, ни важных дорог. Рисковать сейчас было необходимо.

Катя задремала, но Коган разбудил ее и попросил набить под юбку и блузку немного одежды, найденной в мешках, чтобы изображать беременную. Это хоть как-то отведет подозрение, если встретится враг, может быть, вызовет хоть каплю милосердия. Девушка безропотно выполнила просьбу своего спасителя. Борису даже показалось, что Катя действует как-то машинально, не думая. Ведет себя как в полубреду. К людям надо, к врачу, хмуро решил он и стегнул лошадь.

Из леса они выехали не сразу. Коган привязал лошадь и вышел один, долго осматриваясь и прислушиваясь. Ничто не выдавало присутствия людей. Проверив, как легко выходит сзади из-за ремня под пиджаком пистолет, он вывел лошадь из леса и повел вдоль опушки, стараясь по возможности даже не выезжать на проселок. Всего-то километр проехать вдоль леса и потом можно снова углубиться в чащу. Коган начал уже верить, что все обойдется, и только с беспокойством посматривал на Катю, которая снова задремала. Ничего, все будет хорошо, шептал себе под нос Коган, подгоняя лошадь. Вон до того лесного мысочка доберемся, а за ним снова свернем в лес. Там и местность под уклон пойдет, лошади полегче будет. А завтра, глядишь, и до Ольхово доберемся. Держись, Катенька, держись, девонька! Довезу я тебя! Ах ты, мать твою…

Впереди, как раз из-за того самого мысочка, появились две подводы. Появились очень неожиданно, всего в каких-то трехстах метрах. Коган стиснул вожжи и продолжал идти рядом с лошадью. Сворачивать поздно, их заметили. На таком расстоянии он даже не успеет развернуть подводу, как окажется под губительным огнем. А там, насколько он сумел разглядеть, три немца и два полицая в черных мундирах со светлыми воротниками и отворотами манжет на рукавах. У немцев автоматы, полицаи с винтовками. Пятеро, и они едут навстречу. Единственное, что Коган успел сделать интуитивно, – это начать хромать на левую ногу. Хромой инвалид не вызывает подозрений, к нему, как правило, не возникает вопросов, а почему тебя не призвали в Красную армию, почему не служишь в полиции, почему тебя не отправили на работы. Конечно, если подозрения будут серьезными, то тебя как миленького отправят к врачам, и те в два счета установят, что ты симулянт. И тогда с тобой будут разговаривать уже в гестапо. А сейчас важно было разминуться с немцами и полицаями, но как это сделать, Коган пока не особенно понимал. Да, в его кармане лежит справка, что он состоит на учете в такой-то комендатуре такого-то района, что отправился на поиски дочери в данный район. Но вот с Катей он не успел договориться, чтобы врать одинаково. И убедиться, что перед ними не беременная женщина, немцы могут очень просто. И вес пистолета оттягивал сзади ремень под пиджаком. И уверенность в том, что схватка неминуема, все крепла и крепла.

Две встречные подводы продолжали ехать, но с первой соскочили два полицая и, закидывая винтовки на плечо, побежали навстречу Когану. Он умышленно не останавливался, чтобы сблизиться с немцами. Для его целей все враги должны быть рядом в зоне досягаемости.

– Эй, стой! А ну стой, тебе говорят! – заорали полицаи.

Один схватил лошадь под уздцы и с силой толкнул Когана в грудь кулаком. Второй подошел к телеге, откинул старый полушубок и уставился на девушку. Катя проснулась, открыла глаза и с ужасом посмотрела на полицая.

– Тут девка, господин офицер! – закричал полицай немцам.

– Осторожнее, пожалуйста, – попросил Коган. – Это моя дочь, она беременна!

– Кто же тебе ее обрюхатил, – заржал полицай, глядя на Катю. – В подоле принести собралась батьке? Документы есть какие-нибудь, папаша?

Продолжая играть свою роль, делая невинные глаза, Коган оценивал ситуацию, фиксировал положение всех пятерых, прикидывал степень опасности каждого из врагов в данный момент. Два полицая совсем рядом, но винтовки висят на плечах. Если у кого-то из них есть еще нож или пистолет, то в кармане, в сапоге, за пазухой. Чтобы достать, нужно время, чтобы использовать винтовку, даже в качестве дубины, нужно время. Они не так опасны. Немецкий унтер-офицер сидит на телеге, свесив одну ногу, расслаблен, автомат лежит на коленях, дулом в сторону, и только одна рука держит оружие за рукоятку, второй солдат, который управлял лошадью, смотрит настороженно. Автомат висит на груди, он держит его одной рукой, а вторая сжимает вожжи. Опасен, у него самый короткий промежуток времени для того, чтобы открыть огонь. Но опаснее всех третий немецкий солдат. Он сразу соскочил с телеги, встал рядом с командиром и навел автомат на русских. Смотрит настороженно, явно боится. Такой может начать стрелять, даже если ему опасность только померещится. С испугу начнет палить. Труслив или неопытен.

– Есть документы, конечно есть, – закивал с готовностью Коган, надеясь, что прямо сейчас его не начнут обыскивать. Он заискивающе заулыбался и, расстегнув пиджак, полез во внутренний карман и сделал шаг к немцам. – Справочка есть у меня, дочку я приехал искать в эти места. Нашел вон ее беременную, домой везу, господин офицер!

Но подойти к немцам ближе Когану не дали полицаи. Один довольно ловко сбросил с плеча винтовку, передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и навел оружие на Когана, второй, криво усмехаясь, подошел вплотную и, дохнув чесночным запахом, потребовал:

– Руки задери да стой смирно, пока я тебя обыскивать буду! Понял меня, папаша?

– Понял, сынок, – пробормотал Коган, уже сообразив, как он будет действовать.

Борису удалось сделать главное – оказаться на одной линии с полицаями и немцем, который целился в него из автомата. И когда первый полицай, подтолкнув под локти руки Когана, сунул их к нему под пиджак, оперативник одним движением прижал кисть руки локтем, перехватил полицая за локоть правой руки и вывернул ему руку резко и с силой. Да так, что у того что-то хрустнуло. Полицай успел заорать от боли, стоя согнутым в поясе, но в тот же миг Коган с силой толкнул его вперед на своего напарника. Как и следовало ожидать, второй полицай успел отреагировать, нажав на спусковой крючок и всадив пулю в упор своему другу в живот.

Пока немцы соображали, что встречный мужик с телегой оказал сопротивление, пока они поняли, что полицаи не справляются, Коган уже выхватил пистолет, шагнул вправо, чтобы полицай закрывал его от автоматчика, и сделал два выстрела. Один в голову полицаю, а другой в немца, который стоял с оружием наготове возле телеги. Два тела повалились на землю. Полицай, получивший пулю в живот, корчился на земле и орал во весь голос. Немецкий солдат немного растерялся, потому что все произошло очень неожиданно и быстро. И пока он соображал, в кого и как стрелять, из-за тел полицаев возник русский небритый мужчина с пистолетом.

Коган сделал одно быстрое движение: широкий шаг в сторону и сразу присев на одну пятку. Ствол немецкого автомата двинулся в его сторону, короткая очередь прошла над его головой, но тут же прозвучали два выстрела. Таких быстрых, что они буквально слились в один звук. Две пули попали в цель, и автоматчик, стоявший возле телеги, получил пулю в грудь и опрокинулся на спину. Второй солдат, державший вожжи, бросил их и поднял автомат, но вторая пуля попала ему чуть выше сердца. Кровь хлынула из его горла и из раны. Немец захрипел и свалился с телеги. Перепуганная лошадь рванулась с места. Унтерофицер едва не упал. Ему пришлось одновременно и хватать автомат, и попытаться удержаться в телеге. Эта секунда, которую он потратил на столь ненужные действия, дала Когану еще одно преимущество. Он бросился под ноги лошади, но вовремя откатился на другую сторону. Телега с грохотом пронеслась мимо, немец в телеге крутился вокруг своей оси, ища русского партизана, но Коган был сзади и уже поднялся на одно колено. Два выстрела – и немец рухнул на землю и протащился по пыли, зацепившись сапогом за телегу.

Телега удалялась, но теперь и лошадь Когана испугалась и рванулась вперед. С трудом поймав ее за узду, Коган успокоил животное и со страхом взглянул на Катю. Девушка лежала на спине, сжав руки на груди, и дышала тяжело с хрипом. Неужели ее задела пуля? Коган бросился к раненой, но Катю пуля не задела, ей просто стало плохо. У нее был жар. Стресс, рана – все это вымотало несчастную девушку.

– Ах ты господи, – простонал Коган.

Он торопливо схватил два немецких автомата, бросил их на телегу, сорвал с пояса одного из солдат ремень с подсумком и тоже бросил на телегу. Да, натворил он тут дел. Окинув взглядом поле боя, распростертые тела, стонущего полицая, Коган схватил лошадь под уздцы и повел в лес, он буквально тащил ее, приговаривая: «Давай, милая, спеши, родная!» Мелькали деревья, кусты. Лошадь как будто понимала человека и торопилась, тащила телегу, которая подскакивала на неровностях почвы, на выпирающих корнях деревьев. Когда они удалились от опушки примерно на километр, Коган остановил телегу и бросился к раненой девушке. Достав из вещмешка водку, он раскрыл ей губы и влил в рот алкоголь. Девушка машинально сделала несколько глотков, потом закашлялась и со стоном прижала руку к ране. Коган стал шептать какие-то успокаивающие ласковые слова, гладить Катю по лицу, по голове, чуть похлопывая ладонями по щекам. Наконец девушка открыла глаза и испуганно уставилась на Когана.

– Живой, ты живой…

– Живой, что мне сделается. Мы оторвались, я их убил, всех убил. Не бойся, нам теперь ничего не угрожает. Мы снова в лесу, и скоро будет деревня, там тебе помогут местные женщины. Травами, настоями лечебными поднимут на ноги. Все будет хорошо, девонька, поверь мне, все будет хорошо.

– Боря… почему ты нянчишься со мной, почему не бросишь?

– Как же я могу тебя бросить, – Коган прижал лицо девушки к своему лицу. – Ты же не чужая, ты наша советская девушка, а вокруг враги. И ты ранена. Я хочу, чтобы ты выздоровела и снова сражалась бы с врагами. За нашу Родину!

– Кто ты такой, Боря? Ты так и не сказал…

– Узнаешь, потом узнаешь, моя хорошая, – заверил оперативник. – Главное – выбраться, а остальное потерпит.

Согретая алкоголем, уставшая, Катя снова уснула, а Коган повел лошадь, периодически сверяясь с картой. Он шел несколько часов, пока не начало темнеть. Остановившись, он распряг лошадь, давая ей возможность попастись, а сам разжег костер, согрел воды, поставил разогреваться банку с тушенкой. Когда ужин был готов, он стал будить Катю, но девушка только стонала и не открывала глаз. Тогда Коган обнял ее за плечи и, усевшись рядом, стал осторожно поить из ложки горячим сладким чаем. Щеки у раненой немного порозовели. Коган подумал, что неплохо бы осмотреть ее рану, но сейчас темно и он ничего не увидит. Только разбередит рану, отрывая присохшую повязку. «Ладно, – решил он, – утром посмотрим». И он улегся рядом с Катей, обняв ее и накрывшись вместе с ней тулупом. Он чувствовал, как все тело девушки горит, как она вздрагивает во сне.

Борис лежал и смотрел на звездное небо, видневшееся между кронами высоких деревьев. Что-то шевельнулось в душе. На миг ему почудилось, что он и правда лежит со своей дочерью, пытаясь согреть ее, помочь ей. «А ведь я ей гожусь в отцы, – думал он. – И у меня могла быть такая вот дочка. Такая же смелая, такая же сильная. Которая так же, как и я, любит свою Родину и готова отдать за нее жизнь. Но лучше не думать о войне, а думать о мирном времени».

Глава 7

Буторин сидел в задней кабине легкого самолета У-2. Он смотрел в темноту внизу под крыльями, а в голове билась одна мысль, в голове крутились слова дежурного по аэродрому, который в последний момент подбежал к самолету и крикнул: «Полста первый не долетел до точки. Исчез в пути. Время вышло, горючее у нее кончилось час назад!»

Час назад. Борис вылетел на том самолете и не долетел. Неужели вот так просто он погиб? Ведь сколько они прошли вместе, сколько всего было, и так вот просто… Но ведь мы все и всегда знали, что можем умереть. Война, и никто легких и безопасных операций не обещал. Все на пределе. На пределе возможного, на пределе человеческих сил, на пределе здравого смысла. Группа за несколько лет сработалась, сроднилась. Ведь понимать друг друга стали с полуслова, с одного взгляда… Буторин помотал головой: «Что я разошелся, с чего я взял, что Борис погиб? То, что самолет не долетел, еще ничего не значит. Эти фанерные этажерки садятся где хотят и взлетают оттуда, откуда взлетать, кажется, невозможно. Все будет нормально, Борис не таков, чтобы так запросто дать себя угробить».

Самолет тряхнуло так, что Буторин едва не прикусил язык. «Так тебе и надо, – со злорадством подумал оперативник. – Нечего мрачные мысли плодить! Думать надо о приятном, о полезном. Вообще-то о деле нужно думать, а не мрачными мыслями себя изводить. Что-то я стал сентиментальным. Старею, что ли?»

Летчица подняла руку в кожаной перчатке с крагами и, выставив большой палец вниз, показала, чтобы пассажир прижался ухом к раструбу переговорного устройства.

– Товарищ майор, грозовой фронт впереди. Ветер усиливается, сносит нас. Не сможем его опередить.

– Что будем делать? – прокричал в трубку Буторин. – Возвращаться? Нельзя, вы обязательно должны меня доставить этой ночью!

– Мне приказано вас доставить, и я доставлю, – задорно прозвучал в переговорном устройстве девичий голос.

Через пять минут самолет начало мотать так, что Буторин начал беспокоиться, выдержит ли фанерный самолет такую болтанку. Потрескивал корпус, скрипели стяжки крыльев, завывал мотор. На голову и плечи то и дело обрушивались потоки воды. Кожаная куртка пока выдерживала, но армейские офицерские бриджи мгновенно промокли. Как пилот ориентировалась в ночи, было непонятно, но надеяться Буторин мог только на нее. Вскоре машина стала забирать вверх, вокруг ничего не было видно, кроме влажного тумана. А потом неожиданно над головой как будто раскрылось удивительной красоты звездное небо. Луны не было, и только полоса Млечного Пути переливалась серебряными искрами, манила, затягивала в бескрайнюю глубину небосвода. Значит, пилот поднялась над облаками, идет выше низкой облачности.

– Нас снесло на юго-запад почти на восемьдесят километров, – снова сообщила в переговорное устройство девушка. – Скоро облачность закончится, и я изменю курс. Пока летим на этой высоте. Мне нужны ориентиры внизу. Возьму поправку и высажу вас в нужном месте.

– Если у вас получится, буду молиться на вас всю оставшуюся жизнь, – ответил Буторин. – Буду называть вас своей небесной богиней.

– Получится, можете не сомневаться, – сквозь смех послышался ответ летчицы. – Не в первый раз летаем в сложных метеоусловиях.

Еще около получаса Буторин напряженно размышлял, оценивая все возможные варианты, все плюсы и минусы, все риски. «Хорошо, – думал оперативник, – что я настоял на своем, хорошо, что я командую здесь. Слишком летчица самоуверенна. Опыт у девочек колоссальный, не спорю, но операция сейчас проводится очень важная, и риск к ее провалу надо сводить к минимуму». Всегда, когда к партизанам летали самолеты, даже планеры с грузом, пилоты получали пароли, которые знали лишь те, кто их встречает. Нередко груз и самолет минировались, и пилоты, поняв, что встречающие не называют правильный отзыв на пароль, взрывали и самолет, и себя. В этом полете пароль и отзыв знал лишь Буторин.

– Слушай меня внимательно! – строго заговорил оперативник, когда летчица сообщила, что они вышли в нужный квадрат и она будет искать костры. – Это приказ, и он не обсуждается! Когда сядем, ты, пока горят костры, разворачиваешь машину, а я выбрасываю груз и прыгаю сам. И ты поднимаешь машину и уходишь. Все!

– Вы думаете, что нас могут встречать не партизаны?

– Не обсуждать! – резко сказал Буторин. – Это приказ, товарищ лейтенант!

– Есть, товарищ майор, – отозвалась девушка немного капризным голосом и добавила: – А если это не те? Что, я вас бросила, получается? А если не будет возможности взлететь?

– Вы в армии или в детском саду? Приказ развернуться и взлететь. Если не будет возможности, тогда и будем решать.

Летчица замолчала. Что там творилось в ее голове, Буторин не знал, но ему хотелось верить, что девушка выполнит приказ.

Неожиданно летчица подняла руку и стала указывать вниз пальцем. Буторин перегнулся и увидел огоньки, цепочку мерцающих огоньков. Теперь за дело. Тюк, который необходимо передать партизанам, лежал у него сбоку под ногами и был пристегнут ремнями к кабине, чтобы во время болтанки его не выбросило наружу. Буторин отстегнул ремни, попытался поднять груз. Вполне можно положить себе на колени и выбросить, когда самолет станет разворачиваться. Если будет где развернуться! Самолет лег на крыло и стал выходить на круг. Костры горели хорошо, ветра почти не было, не видно было, как он высекает искры внизу. Значит, условия для посадки нормальные, они ушли от грозового фронта.

И вот У-2 вышел на освещенную кострами полосу. Земля приближалась, она набегала, вот уже кроны деревьев все ближе, стена леса поднимается по бокам, а костры все отчетливее. Теперь хорошо видно, что костры разложены в два ряда, а между ними расчищенная полоса. Толчок – и снова самолет в воздухе! Еще толчок колесами – и машина покатилась, чуть подпрыгивая на неровностях почвы. Буторин крутил головой, пытаясь рассмотреть, что творится вокруг, не бегут ли к машине люди. Летчица сбавляла скорость, самолет приближался к концу полосы. Сейчас он двигался совсем медленно, но бросать тюк под колеса не захотелось. Надо дождаться разворота.

Наконец самолет развернулся. Буторин, перегнувшись в кабине, похлопал пилота по плечу и, поднатужившись, вывалил за борт открытой кабины груз. Тот упал на траву, Буторин тут же стал выбираться. Встав на крыло рядом с летчицей, он сделал ей знак взлетать. Девушка кивнула, и он прыгнул. Упав на траву, Буторин откатился в сторону и поднял голову. Взревел мотор, самолет покатился назад между угасающими кострами. «Если смогли сесть, значит, длины полосы хватит и для взлета, – подумал Буторин. – Лишь бы стрелять не начали». Он лежал и смотрел, как самолет стал отрываться от земли, как мелькнули его очертания на фоне темного неба. А справа уже бежали люди. Ни на одном он не заметил военной формы. Самая разная гражданская одежда. У кого в руках винтовки, у кого немецкие автоматы или ППШ.

– Эй, товарищ, вы живы? – крикнул кто-то, подбегая и наклоняясь к Буторину. – Что случилось, почему самолет улетел? А груз?

– С грузом все в порядке, – поднимаясь, отозвался оперативник. – В Москве сегодня солнечно, но к вечеру обещали дождь.

Это была условная фраза, пароль. И произнес ее Буторин умышленно с улыбкой, как будто пытался завести речь о погоде. Были у него определенные сомнения, и он решил их проверить. Если встречающие не знали пароля, они могли не уловить неуместности фразы в подобных условиях. Ответит условной фразой только тот, кто ждал этих слов гостя, знал эти слова.

– Вам повезло, что этот дождь у нас уже прошел и теперь до Москвы добрался! – засмеялся мужчина с кобурой на ремне. – У нас тут два дня лило, мы даже сомневаться стали, будет самолет или нет.

Это не было ответом на пароль. Ответом была фраза: «В Минске сегодня дождь, но к вечеру обещали хорошую погоду». Рука Буторина дернулась в сторону пистолета под одеждой, но он остановил себя. «Если они пытаются выдать себя за партизан, – подумал он, – то будут играть со мной, будут пытаться выведать, куда, зачем я прилетел. Значит, время еще есть. И выжить я смогу, если начну разыгрывать дилетанта, неумеху. И надо устроить им проверку, но только такую, которую они сами поддержат, пытаясь все еще выдавать себя за «своих». Они будут подыгрывать».

– А где Василич? – спросил Буторин, поднимаясь и отряхивая колени. – Опять плохо себя чувствует? Да, тяжело ему после ранения в грудь. Пробитое легкое до конца вылечить в белорусских влажных лесах сложно.

– Кашляет, отварами его поим, – пояснил старший и, повернувшись к своим людям, приказал: – Что стоите? Берите контейнер, и на подводу. Тушить костры, и всем в отряд.

– Я ногу подвернул, – тихо сказал Буторин старшему. – Видать, прыгнул с самолета неудачно. Надо было в молодости спортом заниматься, а то вон ведь как складывается судьба, к вам лететь пришлось. А я ведь, по сути, и не военный.

– Потом, потом поговорим, – похлопал его по плечу «партизан». – А сейчас на базу, в тепло. И к ужину успеем, и по чарочке выпьем за встречу! Вы у нас почетный гость с «большой земли».

Небольшая поляна в лесу, куда привезли Буторина, выглядела довольно обжитой. Он заметил пару телег в темноте под деревьями, коновязь, возле которой лошадей не было. Виктор принюхался и не ощутил запаха конского навоза. А он должен быть, если есть коновязь, к которой часто привязывают лошадей. Пока это ни о чем не говорит. Пока даже нет доказательств, что это враги. Отсутствие отзыва на пароль могло означать, что нет на месте человека, который знал этот отзыв. Например, знал его только командир отряда, а он не вернулся откуда-то. Война, расписание поездов отсутствует. Вернется утром, ответит правильной условной фразой, и все встанет на свои места. Могло быть и такое, понимал Буторин. И все же сомнения у него оставались. Не очень серьезные, мелочь по своей сути, такие, которые легко объяснить при желании.

Мужчина с кобурой, которого Буторин теперь разглядел лучше, первым спустился в землянку и зажег керосиновую лампу. Свежий запах древесины и хвои сразу обратил на себя внимание. Землянка была новая, только построенная. Ну и что? Из уважения ее гостю и уступили, хотя предназначалась она для командира отряда или комиссара, или какого-то подразделения, или для медсестрички.

Когда принесли еду, мужчина назвался Егором и заявил, что командир скоро будет и пока придется его подождать. Макароны с тушенкой были приготовлены хорошо, и самогон был хорошего качества, чистый и прозрачный. Здесь никакого иного толкования не было. И хлеб, печенный в лесу. А вот разговор Буторина снова насторожил. Он пытался играть простачка, который прибыл для агитации по линии партии, но разговор с Егором строился не вокруг его будущей работы среди партизан или местного населения. Это очень было похоже даже не на допрос, а на осторожное, но настойчивое прощупывание. Попытку выудить информацию, к кому конкретно прилетел человек из Москвы, кто его должен был ждать, какие указания он имел. И, главное, какие связи здесь в партизанском районе и в подполье были у гостя из Москвы. Адреса, явки. Буторин старался отвечать двусмысленно и непрофессионально. И всячески пытался свести разговор к партизанскому быту, как им живется в лесах, особенно зимой. А что касается контактов за пределами отряда, так это должен был обеспечить командир отряда. С ним договаривалось командование партизанским движением.

До бесконечности вести такие разговоры было невозможно. Требовалось какое-то решение, иначе если это не настоящие партизаны, а отряд, собранный гестапо, то в подвалах именно гестапо Буторин и окажется. Егор так ничего и не рассказал толком про отряд, про боевые дела тоже помалкивал, ссылаясь на секретность, заведенную командиром. А в Москве о его делах знают прекрасно и даже недавно награждали некоторых бойцов. «Значит, меня не выпустят, – понял Буторин. – Раз такое сболтнул, то уверен, что проверить факт недавнего награждения через Москву не смогу. Хорошо, что я настоял на том, чтобы самолет улетел. Что бы я тут делал, если еще и летчица со мной сидела бы рядом? Или вообще бы ее увели и кормили бы меня сказками, что с ней все хорошо, отсыпается, а самолет чинят, потом – что он неисправен. Сейчас хоть об одном себе приходится беспокоиться, а тогда бы и ее вытаскивать как-то пришлось. Ладно, разберемся! Главное – не настаивать на встрече с командиром. Этот Егор хоть может разыгрывать человека, который чего-то не знает, это оправданно, а вот командир должен знать все, и я «липового» командира раскушу в два счета. Несмотря на то что якобы не военный и неопытный».

Ночь и полдня Буторина никто не трогал. Дали отоспаться. Угрюмый боец принес поесть и умыться: полил над ведром, когда солнце было уже высоко. Буркнул, что выходить пока нельзя, секретность, и ушел. Буторин не настаивал и с аппетитом поел. Правда, он сумел оценить звуки, которые раздавались снаружи. Там проходили какие-то люди, которых командир заставлял даже идти в ногу. Хорошо, хоть не строем и с песней. Ржала лошадь, но одна, кто-то прямо возле землянки Буторина разыграл спектакль «возвращения диверсионной группы с задания». Кто-то кого-то активно обнимал и хлопал по плечам и спине и все расспрашивал, удачно или нет прошла вылазка. Второй голос отвечал, что рвануло так, что до неба достало. Что ангелам в небе жарко было.

Прошло около часа. Буторин не видел, что происходит снаружи, однако его насторожили голоса, которые кого-то звали к командиру на инструктаж перед выходом на задание. Буторин прислушался. Интересно, о каком командире говорят? О командире подразделения, группы, роты? Или о командире отряда. Значит, вернулся? Значит, скоро он увидит его? Интересно, а кто такой «Василич», который кашляет после ранения в легкое? Его Буторин придумал, а Егор подыграл, или это удивительное совпадение? «Надо быть осторожнее с такими проверками, – решил для себя Виктор. – Не надо ставить их перед фактом заведомого обмана».

К вечеру зашел тот же угрюмый партизан и поменял ведро, которым Буторин пользовался как туалетом. Ситуация была очень похожа на тюремную, но он старался не подавать вида, что тяготится своим положением. Наверняка и сами его стражи понимали, что рано или поздно до гостя с «большой земли» дойдет, что происходит что-то странное. И Егор не замедлил появиться, чтобы снова устроить плохо замаскированный допрос. Однако он все же попытался объяснить задержку отсутствием командира, а также тем, что в лагере может быть лазутчик гестапо. И гостю лучше пока посидеть и отдохнуть. А заодно составить план бесед на политические темы, а уж он, Егор, поможет проложить маршруты поездок, даст в охрану толковых надежных ребят. Лишь бы гость указал отряды, фамилии командиров, примерные места дислокации.

– Так все у вашего командира, – улыбнулся Буторин самым обезоруживающим образом. – Он же сам передавал в Москву, что составит маршрут и список отрядов. У меня только один адрес в городе. И тот на случай непредвиденных ситуаций. Например, если самолет собьют и я до вас не доберусь. Тогда бы я пошел в город по этому адресу.

– Что за адрес? – оживился Егор. – Может быть, даже наша точка, явка нашего отряда в городе.

– Да я улицу и номер дома назвать не могу, не знаю. Я только на фотографии видел. Мне бы в район городского колхозного рынка попасть, а там я найду.

Егор купился, это точно. Буторин видел, как загорелись глаза собеседника, когда он описывал ему место явки. Сомнений не оставалось, что это липовый отряд, созданный гестапо. Но ночь принесла ему больше информации, чем предыдущие два дня пребывания в этом лесу, в гостях у Егора. Буторин второй день искал, где ему сделать щель для подслушивания и подсматривания, и нашел наконец такое место. Под самым потолком, где на бревна стен настелены бревна крыши, одно из бревен имело дефект. Но сразу его заметить было сложно, потому что щели между бревнами были старательно забиты мхом. Мох оперативник выскреб щепкой и держал под рукой, чтобы в случае чего можно было быстро вернуть его на место – законопатить щель. А она получилась приличной, около пяти сантиметров.

К ночи Буторин вытащил мох и стал в щель смотреть на лагерь, фиксируя все важное и необычное, происходящее в нем. Он как будто чувствовал, что Егор что-то предпримет, что его заточение не будет долгим, а узнать хотелось больше об этом месте и об этих людях. Около двенадцати ночи в лагере улеглась суета примерно восьми человек, пытавшихся изображать активный партизанский отряд. Неожиданно из-за деревьев вышел мужчина, заклеивающий языком только что скрученную «козью ножку». Он похлопал себя по карманам, а потом позвал кого-то в темноту:

– Петро, ты тут чи ни? У тебе сирники е?

Буторин насторожился. За эти два дня он ни разу не слышал украинского говора в отряде. Все говорили по-русски чисто, даже не применяя южнорусских словечек и выражений. А тут сразу сирники вместо спичек!

Из темноты вышел высокий человек, протянул спички и вполголоса стал что-то объяснять. Его собеседник усмехнулся, прижал палец к губам. Они стали говорить тихо, но в ночи голоса слышались все же лучше, чем днем, и Буторин уловил несколько слов, которые позволили сделать определенные выводы. Эти двое новенькие, приехали сменить других. Они толком еще не знают, что и как, но знают, что надо изображать партизан, потому что приехал какой-то важный человек из Москвы и от него надо получить информацию.

Буторин не спал всю ночь, размышляя и прикидывая, что ему делать. Потом он встал и подошел к своему пальто, висевшему на гвозде у двери. Вытащив из кармана пистолет «ТТ», он при свете керосиновой лампы разобрал его. Ну, вот теперь и понятно, почему у него не отобрали оружие. Как-то сумели эти ребята вставить сточенный боек в его оружие. Стрелять оно не будет, несмотря на две полные обоймы. Вот тебе и еще одно доказательство, что он в руках врагов. Ну, значит, тянуть нечего. Раз все ясно, значит, надо выбираться отсюда в город. Надо утром заинтересовать Егора, спровоцировать его на принятие решения, а там видно будет.

Другая мысль, которая не давала покоя Буторину, была о том, как они могли посадить здесь самолет? Откуда взялся ложный партизанский аэродром? Ведь летчица вряд ли могла так сильно ошибиться. Да и самолет ждали, раз вовремя зажгли огни. Это все могло означать, что националисты разгромили партизанский отряд, который ждал Буторина. Или узнали о самолете и помешали партизанам развести костры и развели свои, но неподалеку. Об этом следовало тоже срочно доложить на «большую землю». Ведь отряд планировали передать в помощь операции группы Шелестова.

Когда утром явился Егор, как всегда улыбчивый и хорошо выбритый, Буторин соскочил с деревянной лежанки навстречу хозяину и, изображая досаду, спросил:

– Послушайте, а сегодня какой день недели? Черт, из головы все выскочило у меня!

– Вообще-то суббота, – улыбнулся Егор. – Что, баньку сообразим?

– Что? Баньку? Почему? – непонимающе нахмурился Буторин, но тут же, смущенно улыбаясь, замахал рукой. Он понизил голос и вплотную подошел к Егору: – Понимаете, в воскресенье и в среду меня будет ждать на явочной квартире человек. А я запамятовал. Вот книжная моя душа! Мне же в город надо срочно!

– Это очень опасно – сейчас путешествовать, – покачал головой Егор и, глядя на гостя немного с прищуром, как будто и верил, и не верил ему.

– Война же, дорогой товарищ! Опасно всем. И тем, кто на передовой, и тем, кто в тылу! Это мой долг, понимаете. Я просто беспокоюсь. Мне сказали, что, если я не явлюсь в указанные дни, явка может для меня закрыться. Там посчитают, что я попался фашистам, и перестанут выходить на контакт.

– Вы должны встретиться в квартире? – Егор перешел на деловой тон.

– Встретиться на квартире, но первый контакт должен произойти на рынке. Человек подойдет ко мне и назовет адрес. А через час уже по тому адресу мы и встретимся. Вот так предполагалось. Честно говоря, я так волнуюсь. У меня подобное происходит в первый раз.

– Странно, – с сомнением в голосе проговорил Егор. – И как же он вас узнает, этот человек с явочной квартиры?

– Да это как раз очень просто! – рассмеялся Буторин. – Этот человек меня знает. Я ведь преподавал на высших партийных курсах, а он был моим слушателем. Он меня в лицо прекрасно знает, а я вот голову ломаю, кто же это может быть. У нас там обучалось много решительных и готовых к борьбе молодых людей и девушек.

– И девушек? – озабоченно переспросил Егор.

– Именно, – с довольным видом подтвердил Буторин.

Основания для того, чтобы быть довольным самим собой, были. «Егор клюнул, заглотил, как говорится, наживку по самые жабры. Главное – не переборщить и не перейти грань разумного. Важно, чтобы он понял, что я ничего не знаю, у меня нет информации, которую из меня можно выбить, пытками заставить рассказать. А так все зависит от связного, и на него надо выйти. И для этого надо покинуть лес. Ну не будет же Егор меня конвоировать в город большой группой. Он пока должен играть свою роль. Может быть, должен сообщить руководству о том, что ситуация изменилась и появилась новая информация. Причем решение принимать нужно прямо сейчас. Вряд ли у него есть рация, скорее всего, он действует с помощью посыльных».

– Хорошо, – неожиданно ответил Егор. – Вы правы, и медлить никак нельзя. Через час выступаем. В город доберемся вечером, отдохнете в одном укромном месте, а утром или когда там у вас договорено, выйдете на связь на рынке. Когда вам нужно там быть в воскресенье?

– Через час? – Буторин изобразил робость. Одно дело – философствовать в безопасном месте, а другое дело – идти в зубы врагам. – Да, да, конечно. Через час – значит, через час… В воскресенье я должен быть у входа на рынок с одиннадцати до половины двенадцатого, а потом с двух до половины третьего у рядов, где бабки семечками торгуют и шерстяными вязаными вещами. Наверное, во второй период времени ко мне подойдут. В первый посмотрят на меня, а потом подойдут. Я точно не помню, как должна происходить встреча.

– Не бойтесь и не переживайте, – Егор положил Буторину руку на плечо. – Все будет хорошо. Мы вас прикроем. Я сам с вами пойду. А пока подкрепитесь. Сейчас вам еды принесут.

Через час Буторина поспешно вывели из землянки и сразу повели в лес. На поляне из отряда никого не было, и, видимо, Егора больше беспокоило не то, что кто-то увидит лицо московского гостя, а то, что сам гость догадается, что эта база партизанского отряда не настоящая. Никто тут долго не живет и на боевые операции отсюда не уходит. За деревьями стояла та же самая телега с запряженной в нее гнедой кобылой. Возле телеги стояли двое «партизан», в том числе тот самый, угрюмый, который ухаживал два дня за Буториным. У каждого в руках был немецкий «шмайссер», но подсумков с обоймами на виду не было, может, они находились в телеге под соломой. Да и у самого Егора сегодня не было ремня, перетягивающего гражданский пиджак, на котором два дня назад висела кобура с пистолетом. Вообще-то это было логично, если группа шла в город, то много оружия на виду держать нельзя. Ближе к городу они вообще должны спрятать оружие. Для этого, наверное, телега и нужна. А как у них с документами, что они предъявят немцам, или постараются избегать патрулей? И все это при условии, что Егор и его люди настоящие партизаны. Но по всему выходило, что отряд липовый, подставной. Вопросов было много, но Буторин не стал их задавать. Он новичок, неопытный, а такие вопросы задают люди опытные, бывалые. Сейчас главное – понять, как с этой троицей расправиться. Да так, чтобы оставшиеся в лесу не услышали, не заподозрили неладное и не пришли на помощь.

Карту местности, где должен был сесть самолет, Буторин помнил. Но сейчас он даже не представлял, где находится. Не с чем было сравнить ландшафт, потому что на него надо взглянуть сверху, увидеть хотя бы один знакомый ориентир. И тогда он решил отсчитывать расстояние. Если они шли в среднем со скоростью четыре километра в час, то нужно пройти пару часов и только тогда пытаться избавиться от своих конвоиров. Раньше нельзя потому, что стрельбу услышат в лагере и поспешат на помощь. Если между ним и преследователями будет восемь километров и больше, можно будет уйти. Чем меньше расстояние, тем труднее сделать задуманное. Да и местность эти люди знают лучше него. Ждать дольше, стараться отойти от лагеря дальше – тоже опасно. А если лес кончится и они окажутся на открытой местности, да еще в непосредственной близости от немецких постов и патрулей, дорог, по которым немцы передвигаются? Если Егор не партизан, то у его отряда есть надежные документы и их не задержит никакой патруль. Но вот на звуки стрельбы немцы прибегут обязательно.

Буторин единственный из всей группы сидел в телеге, свесив ноги. Егор шел рядом с ним, сбоку по другую сторону телеги шел тот самый угрюмый партизан. Третий боец с автоматом на шее, белобрысый парень, вел лошадь под уздцы. Этот партизан вообще не проронил ни единого слова ни за время подготовки к походу, ни в пути. «А может, он вообще немец, – подумал Буторин. – Или украинский националист, который не может скрыть своего специфического говора». Оперативник крутил головой и изображал, что после двух дней сидения в землянке, да и вообще, как чисто городской житель, оказавшийся на природе, он наслаждается свежим воздухом, красотой леса. На самом деле он пытался вовремя заметить, как лес редеет, увидеть другие признаки, что скоро они выйдут из леса на открытое пространство.

Теперь телега ехала через сосновый лес. Почва здесь была песчаная, сплошь усыпанная хвоей. Стройные высокие деревья росли редко, на расстоянии трех-пяти метров друг от друга, и группа пошла быстрее. Местность стала подниматься, и через полчаса группа оказалась на верхушке залесенного холма, с которого открывался вид по крайней мере на часть окружающей местности. И Буторин кое-что смог увидеть. Там, куда шла группа, располагалась равнина с редколесьем и две грунтовые дороги. Обычные проселочные дороги, но по ним много и часто ездили. Это видно по тому, что они разбиты. Правее за лесом, а может, и на краю леса, – балка, густо заросшая кустарником и невысокими деревьями. И вокруг снова лес.

В какой стороне находится город? Буторин задумался. Или как-то заумно спросить Егора, или догадаться самому? Проселки расходятся на большом расстоянии. Может быть, то направление, в котором они сходятся, и есть направление к городу? Ведь дороги ведут откуда-то куда-то, возможно, из разных деревень в сторону города, потому и сходятся? Буторин обернулся и посмотрел, какой след оставляют колеса телеги. На слежавшемся многолетнем слое хвои следа практически не оставалось. Какая-то часть хвои переворачивалась, сейчас она просто отличалась цветом, выглядела более темной. Но за несколько часов вывернутая хвоя высохнет, и ее цвет не будет отличаться от цвета верхнего старого слоя. Значит, и следа не останется. Хорошо.

«Ну начнем, – решил про себя Буторин. – Пистолет не стреляет и торчит за ремнем сзади просто так. Автоматы в руках врагов, и их трое. Двое на расстоянии руки, третий в трех метрах впереди. Значит, сначала нужно уничтожить этих двоих. Оружие у обоих снято с предохранителя. Егор несет свой автомат в опущенной руке, угрюмый – на ремне на плече и придерживает рукой. Оба не готовы мгновенно открыть огнь. И третий не готов. У него «шмайссер» на ремне на шее. И у меня никакого оружия, кроме…» Острой щепки. Эту щепку Буторин отломил с бревна под потолком. Она осталась от затеса. Длина почти двадцать сантиметров и не очень толстая – такая, что не привлечет внимания, валяясь на земле. Правда, оперативник, когда они на ужин ели мясо и на столе был нож, умудрился уронить нож, а когда поднимал, одним движением заострил щепку. Теперь у нее плоский острый конец. И это «оружие», когда его выводили из землянки, Буторин бросил на землю снаружи, присыпав землей, чуть задев ее сапогом. И потом, когда собирал вещмешок и выходил к телеге, он его поднял и сунул в солому на телеге.

Виктор с самым безмятежным видом продолжал сидеть в телеге, а его рука медленно двигалась под соломой, нащупывая «оружие». Щепка острая и длинная, но не настолько, чтобы распороть, например, горло. Но выход у Буторина был один. Быстро и надежно, одним движением нанести увечье, которое хотя бы на несколько секунд вывело бы противника из строя, сделало бы его небоеспособным. И вот щепка зажата в руке как нож. Внутренне оперативник весь собрался для короткого и точного броска.

Толчок – и нога с силой ударила по автомату в опущенной руке Егора. Оружие вылетело из пальцев на землю, и в тот же миг Буторин обхватил противника за горло и резко наклонил назад к себе. В таком положении, когда позвоночник изогнут назад, когда он на грани перелома, человек не способен освободиться, воспользоваться руками. Буторин стиснул зубы и резко вогнал свою щепку Егору в глаз.

Дикий крик раненого, на который обернулись два других националиста, огласил лес. Лошадь испуганно заржала и рванула телегу вперед, едва не сбив с ног белобрысого «партизана». Но Буторин уже подхватил с земли автомат Егора и повернул его в сторону угрюмого конвоира. Лошадь рывком протащила телегу вперед, и теперь она не закрывала противника. Короткой очередью Буторин свалил врага, поднявшего автомат, опередив его на долю секунды. И в ту же секунду оперативник упал на землю и откатился вправо. Белобрысый сорвал с шеи автомат и отбежал в сторону, чтобы лошадь и телега не мешали ему видеть врага. Но Буторин предвидел этот его маневр и откатился дальше, продолжая прикрываться телегой. И он очень хорошо видел ноги белобрысого за телегой. Только ноги!

Длинная очередь по ногам – и Буторин увидел, как три пули, разрывая кожу сапог, попали в ноги националиста. Тот вскрикнул и упал на землю. Падая, он попытался навести автомат на пленника, но острая боль не позволила ему быстро двигаться. Второй очередью Буторин добил белобрысого и вскочил. Егор лежал, судорожно дыша. Он был без сознания от болевого шока, и Буторин двумя пулями прекратил его мучения.

Все, теперь следует поторопиться! Он поймал лошадь, успокоил ее и потянул назад, к трупам среди деревьев. Лошадь фыркала, сопротивлялась, но вскоре послушно подала телегу назад. Буторин быстро одно за другим свалил в телегу все три тела, подобрал оружие и, стегнув животное, погнал его в сторону балки. «Спрятать тела, а потом через лес уехать на телеге, запряженной лошадью, как можно дальше. Лошадь – не машина, ей бензин не нужен. Надо будет – распрягу, брошу телегу и поеду дальше верхом. Быстрее и проходимость выше», – решил Буторин, подстегивая животное.

Озноб начал проходить только тогда, когда Сосновскому и Боэру налили шнапса. Солдаты относились к незнакомым офицерам доброжелательно, а вот гауптман, который появился через пятнадцать минут, насторожился. Даже документы, которые ему предъявили выловленные из реки люди, не успокоили офицера. Впрочем, ни Боэр, ни Сосновский не возражали. Тепло стало расползаться по телу, а разогретая на огне тушенка с кончика ножа добавила сил.

Все закончилось, думал Боэр, так же пытался думать и Сосновский. Но это могло закончиться для майора Штибера, чьими документами он воспользовался, а для майора Сосновского все только начинается. Надо войти в доверие не только к гестаповцу, которого он спас, но и к остальным. И выполнить задание, найти чертов архив. Да, это был еще тот заплыв, вспомнил Сосновский. Он погрузил Боэра на плотик, который заливало водой, и немец сразу промок. Да и сам Сосновский, который тащил плот через камыши, был несколько часов в воде. Осторожно пробираясь вдоль берега, он дождался темноты и только потом поплыл с плотом быстрее. А сколько стоило нервов заставить Боэра не стонать и не дрожать так, что волны шли по воде. Хотя у самого Сосновского скулы от холода сводило так, что он не мог разговаривать. Хорошо, что летом ночи короткие, хорошо, что вообще сейчас лето.

А потом Боэр его подвел. Риск был, конечно, огромный, но им повезло. Боэр решил, что они уже миновали немецкие позиции, и, увидев людей, начал кричать по-немецки, звать на помощь и называть свое звание. Сосновский не успел заткнуть гестаповцу рот, как по ним открыли огонь. Он уже думал, что им конец, когда по водной глади речушки запрыгали фонтанчики от пуль. Пулемет косил камыш и прибрежные кусты, как пила. Каждая пуля могла оказаться смертельной, последней. Ох, как Сосновский ругал в душе Боэра за его трусость, невыдержанность. Каким-то чудом все обошлось, и какой-то немецкий ефрейтор остановил стрельбу и приказал проверить, кто эти люди.

Их накормили и напоили. Точнее, развезло обоих от шнапса сразу, и Сосновский с Боэром уснули. Разбудили их, когда принесли сухую одежду. Потом долгая дорога в кузове бронетранспортера под охраной четырех автоматчиков из фельдполиции. Они ехали весь день, дважды останавливались, чтобы задержанные офицеры могли справить нужду, и снова ехали. Кормили по дороге салом с черным хлебом. Видно, из своего сухого пайка. К вечеру у Боэра свело страшными судорогами желудок. А потом на рокаде бронетранспортер попал под советские бомбы. Грохотало и горело все вокруг, земля вставала дыбом. День превратился в ночь, и только адские сполохи огня обжигали глаза и горло. Реальность мира исчезла, и было только пламя и грохот разрывов, из-за которых не было слышно ни своего голоса, ни мольбы раненых, ни криков умирающих. А потом все закончилось, и Сосновский поднял голову над бортом машины. Мир перестал быть цветным. Он стал черно-белым. Точнее, черно-серым, грязно-пепельным. Развороченная дымящаяся земля, вывороченные взрывами деревья, черные обгорелые трупы, дымящиеся остовы машин – и тишина. Это была странная, почти потусторонняя тишина оглохшего человека, умершего человека, человека, который смотрит на другой мир за стеклом. Сосновский снова обессиленно опустился на пол кузова и закрыл глаза. Но избавиться от ощущения сотрясания под собой земли еще долго не удавалось.

Ночью, в разгар сильного дождя, бронетранспортер въехал в какую-то деревушку. По натянутому сверху брезенту барабанили крупные капли дождя. За его пеленой было почти ничего не видно. Задержанные сидели на полу и ждали, прижимаясь затылками к холодной броне. Наконец прибежал какой-то офицер в брезентовой накидке, посветил фонариком внутрь.

– Боже мой, Йозеф! Это вы? Мы уже думали, что и вы погибли. Какой ужас, какой ужас. Да выходите же скорее!

Сосновский помог Боэру подняться и собрался выйти из бронетранспортера через заднюю дверь вместе с ним, но офицер остановил его вежливо, но строго.

– А вы пока оставайтесь здесь.

Боэр, хромая и опираясь на плечо офицера, исчез из поля зрения. Солдаты передали документы задержанных, и Сосновский снова откинулся на холодную броню машины. «Интересно, что этот гестаповец наплетет им. Его тут знают в лицо, значит, с Боэром все будет в порядке. А со мной? А если и Вальтера Штибера тут кто-то знает в лицо? И если сейчас прибежит взволнованный и восторженный офицер со словами: «Вальтер, боже мой, вы живы!»? А потом уставится на Сосновского и поинтересуется у него, кто он такой. Да, в качестве самозванца оказаться в гестапо не хотелось бы. Лучше уж в качестве почетного гостя и спасителя оберштурмфюрера Йозефа Боэра и его личного друга на века. Хотелось бы, конечно».

За Сосновским пришли, когда уже совсем стемнело. Его завели в большой деревянный дом, в котором находились три немецких офицера в армейской форме: два гауптмана и один оберст. Кроме стола и нескольких стульев, а также массивного сейфа в углу, в комнате ничего не было. Правда, на основательно провисшей веревке болталась цветастая занавеска, которой в русских домах отгораживали спальное место. У двери на гвоздях висели офицерские шинели, и под окном стояла лавка с ведром воды. Старательно выметенные полы и чистые до блеска сапоги офицеров заставили Сосновского усмехнуться. Сейчас им придется во второй раз выслушивать про ночь в реке, грязь и холод. А они будут недоверчиво слушать и ухмыляться, поправляя чистые манжеты рубашки в рукаве кителя.

Отпустив жестом солдата, который привел задержанного, высокий гауптман взял со стола документы Вальтера Штибера. Это был как раз тот офицер, который прибежал к машине, опознал и увел Боэра. Сосновский стоял пошатываясь, но сейчас ему стоило показать свой армейский гонор старшего офицера-фронтовика. Инициативу никогда нельзя отдавать врагу. Кто владеет инициативой, тот ведет игру.

– Вы не предложите мне сесть, господин оберст? Я едва держусь на ногах, а Йозеф вам, я полагаю, рассказал о наших злоключениях. Мы потеряли пятерых солдат и чудом выбрались из-за линии фронта. Я готов снова сражаться и хочу вернуться в свою часть… но сейчас меня просто не держат ноги.

– Герхард, дайте майору стул, – не поворачивая головы, приказал оберст второму гауптману. – А вы, майор, потрудитесь рассказать, при каких обстоятельствах вы оказались за линией фронта, по какой причине пострадали ваши документы и обмундирование.

И тогда Сосновский принялся в красках и очень эмоционально пересказывать ту же сказку, которую во время встречи с Боэром рассказал ему. Рассказал, как с горсткой солдат прикрывал отход батальона, как их накрыло минами, как все вокруг горело. И как он пришел в себя в канаве с водой. Изорванный в клочья и обгоревший мундир пришлось снять. С собой он забрал документы и оружие. Одеждой он разжился в деревне, а Боэра с солдатами встретил случайно. Точнее, это они его встретили, когда он хотел убить хозяина дома, который отказывал ему в крове и еде. Впрочем, Боэр его все равно убил, прежде чем уйти в лес.

Если оберст сейчас начнет связываться с командованием и выяснять, где находился батальон майора Штибера в момент наступления русских, ему всё подтвердят, как подтвердят и то, что Штибер погиб или пропал без вести во время отступления. Правда, на это уйдет очень много времени. Скорее всего, Сосновского отправят в штаб армии, чтобы его судьбу решало его же командование. Ну а там в два счета раскусят самозванца. Это точно. Это только на обгорелой фотографии видно очертание одной скулы, уха, половины подбородка и светлые волосы Штибера. Впрочем, все это вполне совпадало с обликом сидевшего перед оберстом человека. Но оперативники НКВД как раз на это частичное сходство и рассчитывали, когда принесли эти документы убитого немецкого майора. И когда допрос начал касаться деталей, Сосновский строго и неприязненно перебил оберста.

– Послушайте, я уважаю ваше звание и ваш возраст, но не нужно устраивать мне здесь проверок и ловить меня на словах. Я боевой офицер, я не первый год в окопах и на Восточном фронте! Отправьте меня в штаб, и пусть мной занимается мое командование. Мое желание очень простое – вернуться в свою часть и взять в руки оружие. Все, господин оберст! И закончим на этом!

– Я прошу вас не забываться, господин майор! – оберст подскочил на стуле и стукнул кулаком по столу.

Сосновский тут же резко поднялся и выпятил челюсть, изображая гнев. Впрочем, свою горячность он быстро унял. И более миролюбиво, но все так же твердо сказал:

– Прошу меня простить, господин оберст, я не хотел вас оскорбить. Но и вы меня поймите. Я пережил черт знает что, во мне горит желание сражаться, а мне не верят, меня проверяют. Проверить очень легко, отправив меня в часть и не засыпая меня здесь вопросами, задавая мне такие вопросы, ответы на которые вы все равно проверить не сможете.

Оберст опустил голову, пошевелил губами, будто разговаривал сам с собой или ругался. Но тут Сосновский понял, что немец позвал кого-то из-за занавески. К его изумлению, оттуда, прихрамывая, вышел оберштурмфюрер Боэр. Гестаповец немного виновато посмотрел на Сосновского, потом повернулся к оберсту и заговорил довольно резко, учитывая разницу в званиях.

– Я же вам говорил, убеждал вас. Почему вы мне не поверили? Я хоть и не ходил в атаки на русские танки, но тоже умею отличить человека, преданного Германии, от…

– Перестань, Йозеф, – вмешался высокий гауптман, – господин оберст просто обязан был сам провести допрос. Война, и война тяжелая. Нам всем нелегко принимать решения. И вы, господин майор, не судите нас за это.

– Я не собираюсь никого осуждать и обсуждать еще что-то, – устало произнес Сосновский. – Мне нужно просто отдохнуть, помыться, черт побери, и вернуться в свою часть. Вы сказали про войну? Так вот она, к вашему сведению, еще не окончена. И мой долг – находиться в своей части со своими солдатами.

– Да, конечно, майор, – снисходительно вставил оберст. – Вы правы. До утра можете отдыхать, а потом мы подумаем, как вам помочь. Офицеры покажут вам дом и комнату, где вы сможете отдохнуть. Горячую воду вам нагреет мой денщик.

Кивнув Сосновскому, оберст подошел к двери, напялил на голову фуражку, набросил на плечи шинель и вышел из дома. Через пять минут его привели в другой дом, довольно чистый, где имелась относительно неплохая кровать. Двое солдат бегали с ведрами, пока Сосновский кое-как обмылся над тазом, вымыл голову, а потом переоделся в чужое, но выстиранное нижнее белье. «Пока не до капризов, – решил он. – Я же фронтовик, окопник, пусть смотрят на меня и не видят во мне брезгливости». Через час он лежал в кровати, и глаза закрывались сами собой. Заснуть хотелось неимоверно, но мысль, что при всех приятных извинениях ему так и не вернули документы и пистолет, несколько тяготила. Но затем он решил, что это ничего не изменит. И если у него нет намерения сбежать этой ночью, скрыться, то стоит ли думать о другом. Надо играть свою роль до конца, пока не выполнена задача группы.

Разбудил Сосновского Боэр. Точнее, Сосновский сам проснулся, как только гестаповец вошел в комнату, не зажигая света. Было уже далеко за полночь. Боэр сел на край кровати своего спутника и, помолчав, спросил:

– Вы не спите, Вальтер?

– Это вы, Йозеф? – сонным голосом отозвался Сосновский. – Что вы не спите? Негде?

– Что? А, нет, не в этом дело. Точнее, есть, конечно, где спать. Я просто хотел сначала сказать вам. Я вам обязан и поэтому считаю своим долгом хоть как-то участвовать в вашей дальнейшей судьбе.

– Вы хотите отправиться со мной на фронт? – с усмешкой спросил Сосновский. – Пойдете в мой батальон?

Он дотянулся до тумбочки и вынул из пачки, оставленной денщиком, сигарету, прикурив, потушил спичку и бросил ее в блюдце. Боэр смотрел в окно, но, когда Сосновский заговорил, он вдруг будто очнулся и стал говорить быстро, торопливо, как будто боялся не успеть сказать всего.

– Мой шеф погиб. Это совершенно точно, потому что его нашли раненого на дороге после бомбежки. И он скончался на руках санитаров. И документы его переданы в штаб корпуса. Боже мой, штурмбаннфюрер Николас Альбрехт мертв! Какое горе, а я ведь с ним работал больше года, многому научился у него. А его жена, эта восхитительная немецкая женщина. Она так любила детей, но что с ней, никто не знает. Наверное, и ее машина попала под бомбы и сгорела. Все искорежено до неузнаваемости, часто после бомбежек не могут опознать людей, даже понять, сколько человек было в машине. Я знаю, я видел. Это ужасно, Вальтер!

– Это война, – осторожно ответил Сосновский, пытаясь понять, к чему этот разговор и какую информацию он может получить от Боэра.

– Война, именно война, когда гибнут лучшие люди рейха! – замотал головой гестаповец.

– Вы пришли рассказать мне о гибели вашего шефа?

– Я? – Боэр посмотрел на Сосновского широко раскрытыми от возбуждения глазами, потом опустил голову и сник. – Нет, хотя да… Видите ли, я прошу вас пока не отъезжать в свою часть. Мы хотели вам предложить остаться. Вы должны остаться.

– Почему? – удивился Сосновский.

– Вам стали известны сведения, составляющие военную тайну, и вам лучше не уезжать. Это просьба. Но это может быть и приказом, а я не хочу, чтобы вас заперли на гауптвахте до выяснения…

– И что я такого узнал, что составляет тайну? – удивился Сосновский.

– Сведения о том, что архив нашего отделения гестапо исчез, что он не найден. Что он исчез вместе с машиной штурмбаннфюрера Альбрехта. Мы считаем, что вам лучше остаться и подключиться к поискам.

Сосновский затянулся сигаретой. «Сказать, что я не знал этого, что ты сам только что сболтнул это? Нет, не стоит. Пока меня не арестовали, пока Йозеф из чувства благодарности хочет, чтобы я находился рядом с ним в статусе прикомандированного к отделу гестапо, мне это на руку. Лучше легенды и не придумаешь. Тем более автором ее буду не я, а гестапо». Он потушил сигарету в блюдечке и снова улегся, натягивая одеяло по самый подбородок.

– Йозеф, идите спать. Считаете, что мне надо остаться, значит, я останусь. Я привык выполнять приказы и служить рейху. Но, ради всего святого, дайте мне выспаться!

Глава 8

Коган проснулся от ощущения, что на него смотрят. Почему-то в полусне всегда чувствуешь человеческий взгляд, он давно это замечал и размышлял об этом не раз. Может быть, когда человек спит, он беззащитен и открыт, а взгляд человека обладает какой-то энергией, которую еще не открыли ученые? А может быть, наоборот, чувствовать взгляд сохранилось в человеке с далеких эпох, с каменного века. Человек спит, а его организм до такой степени мобилизован, чтобы защитить себя, что даже взгляд ощущает как опасность? Странно, но как раз тревоги Коган сейчас и не ощущал. Она была, конечно, но касалась Кати, ее состояния и того, что он бессилен помочь раненой девушке.

Оперативник стал прислушиваться, не поднимая головы. Наконец раздался еле заметный шелест ветвей, потом треск сухой ветки под чьей-то ногой, и сразу кто-то на кого-то шикнул. И снова тишина, а потом тихий голос прозвучал уже ближе: «Да говорю тебе, что живые!» Теперь стало понятно, что два человека, видимо мальчишки-подростки, находятся справа от телеги в кустарнике. Коган осторожно выбрался из-под тулупа, которым накрывался ночью вместе с Катей, и сел в телеге. Девушка не проснулась, лишь тихо простонала во сне. Мальчики в кустах притихли и замерли. Спустив ноги с телеги, Коган демонстративно потянулся, а потом позвал:

– Эй, герои! Чего прячетесь? Выходите, раз уж пришли. Познакомимся. Я же все равно знаю, что вы за мной наблюдаете. Или боитесь?

– А чего нам бояться? – ответил голос из кустов, там зашелестели ветки, послышался грозный шепот.

Явно кто-то кого-то не пускал, а тот вырывался. «Эх, дети вы, дети, – усмехнулся про себя Коган. – Как легко я вас взял на слабо». На полянку вышел невысокий парнишка с растрепанными волосами, в штопаной рубашке и безрукавке. Смотрел он угрюмо, но независимо. Помедлив, за ним вышел и второй – в картузе со сломанным козырьком и старом пиджаке, который ему был велик. Он встал рядом с другом и попытался заглянуть в телегу. Какое-то облегчение почувствовалось в груди. Коган надеялся, что раз подростки шляются по этому лесу, то недалеко и взрослые, жилье. Не живут же они здесь вдвоем? Хотя война, и не такое бывает. Коган подошел к вчерашнему кострищу и принялся разжигать огонь, подбрасывая веточки. Высокий паренек подошел и снисходительно сказал:

– Вы неправильно костер разжигаете, так долго будет. А если ветер, то и вовсе не получится. Надо шалашиком.

– Как это? – Коган с интересом посмотрел на паренька.

Второй мальчик подошел и присел возле костра на корточки. Вдвоем они быстро наломали сухих веточек и составили шалашиком. Вокруг стали ставить веточки потолще, потом круг еще более толстые. И уже последним кругом установили ветки, которые пришлось ломать через колено. Потом, взяв спички, которые ему протянул Коган, паренек ловко поджег шалашик изнутри. Быстро заплясал огонь, охватил всю внутреннюю часть шалашика, а потом пробился наружу, обдавая Когана теплом.

– Где вы так научились ловко костры разжигать? – спросил он мальчишек.

– В пионерском лагере, – ответил первый мальчик. – Да и здесь в лесу тоже. Второй год уже…

Договорить он не успел, как второй мальчишка дернул его за рукав. И тот сразу замолчал. Коган с доброй улыбкой смотрел на ребят. Боевые пареньки. Вон и по лесу не боятся ходить, и делают это тихо, и прятаться умеют. Но, судя по карте, жилья близко нет. Не ушли же они за тридцать километров от деревни. Хотя…

– Вот что, ребятки, – решился Коган. – Раз пришли, я рад. Беда у меня, помощь мне нужна, а то погибнет ведь девушка. Она ранена, фашисты штыком ударили в бок, а теперь у нее жар, воспаление. Нужно к людям ее, медицинскую помощь ей нужно срочно оказать.

– Дочь ваша? – поднялся первый паренек.

– Нет, не дочь. Я ее в лесу нашел, она пряталась от гитлеровцев. Вы хоть скажите, как вас зовут. Меня Борис Михайлович.

– Меня Прохор, – ответил невысокий и кивнул на друга. – А он Митяй.

Мальчики подошли к телеге и стали смотреть на бледное лицо девушки. Митяй толкнул в бок своего друга и тихо сказал:

– Да это же Катюха, дочь нашего учителя Петра Ивановича.

– Ваша деревня близко? – обрадовался Коган тому, что девушка паренькам знакома. – Я не знал, что тут есть жилье рядом. Я вообще-то пытался довезти ее до Ольхово, но оно еще далеко.

– Ольхово больше нет, – дернул плечом Прохор. – Фашист спалил все подчистую. Много мужиков побили, а другие в партизанах были. Многие с Красной армией отходили, когда тут бои шли. Наш колхозный сторож Акимыч собрал телеги, какие были, запряг лошадей, какие остались больные да хромоногие, даже коров запрягал. А потом на возы баб с детишками посадил – и в лес. Мы самые взрослые были тогда, помогали. А энтой зимой Акимыч помер. Застудился и помер.

– И вы что же, за старших там остались? Так и живете в лесу?

– Так и живем. А чего, других-то нет, мы за мужиков и есть.

– Да как же вы в лесу выжили, как вас фашист не нашел? – Коган опешил от такой картины, которую описали мальчики.

– Далеко в леса ушли, вот и выжили. Акимыч по молодости охотником был, в охотхозяйстве работал. Он избу показал охотничью, ее еще лет десять назад собрали наши охотники. Это чтобы далеко уходить от деревни на промысел и там можно было ночевать. Большая, справная изба. С печкой. Да только маловата все равно для двух десятков баб. И у каждой по два-три ребенка. Были и совсем грудные. Мы тогда в первую же осень землянки рыли. Так и выжили. Коров кое-как сохранили, молоко дают. Сено заготавливаем, грибы собираем, силки ставим на птиц, на куниц. Капкан старый нашли, тоже помогает дичь покрупнее добывать. Живем…

Прохор вел под уздцы лошадь, а Митяй сидел на телеге рядом с Катей и болтал без умолку. Девушка хорошо знала ребятишек и очень обрадовалась, что они встретились в лесу. Около часа они шли в глубь лесной чащи, когда впереди вдруг показалась большая поляна. Это был обжитой лагерь с сараем из жердей для скота на время зимних холодов, была тут и армейская полевая кухня. И большой дом, который описывали мальчики, и землянки, крытые бревнами и дерном. Несколько женщин, занимавшихся делами, дети, помогавшие матерям, – все бросили работу и стали смотреть на приближавшуюся телегу. Митяй сразу соскочил с телеги, подбежал к крупной женщине с выбивающимися из-под косынки седыми волосами и стал ей что-то торопливо рассказывать. Та выслушала и пошла к телеге, по пути окинув взглядом Когана и коротко кивнув ему. Подошли еще две женщины. Они помогли Кате спуститься на землю и повели ее к одной из землянок. Седовласая женщина снова подошла к Когану, и он понял, что женщина не очень старая. Было ей не больше сорока.

– Здравствуйте, меня Борис Михайлович зовут. Я вашу Катю случайно в лесу встретил раненую. Вот, пытался помочь, как мог. Хорошо, ваши ребята…

– Разведчики наши, старшие мужчины, – невесело, но с затаенной гордостью ответила женщина. – А меня Марфой Ивановной кличут. Я тут вроде старосты у нас, председателя колхоза.

– Ребята рассказали мне, что вы из Ольхово, что каратели сожгли ваше село. Я туда и шел, думал там Кате врача найти. Вы сможете ей помочь, у вас есть кто-нибудь, кто в медицине понимает?

– Все, что от Ольхово осталось, здесь, – женщина обвела рукой поляну. – Может, еще кто из мужиков наших на фронтах или в партизанах воюет. А мы тут вот. Поможем Кате, конечно поможем, Борис Михайлович. Врачей у нас нет, но у нас есть бабка Матвеевна. Она все хвори и раны наши лечила, ожоги, переломы. Много чего мы тут пережили, вон и погост свой уже есть. И Акимыч наш не сдюжил, стар был уже. И женщин хоронили лютой зимой, и детишек, какие не выжили. Но справляемся. А Матвеевна – она все травы знает, отвары готовить умеет, может, и заговоры какие народные знает, но уж в это мы не суемся. Ей видней! Да вы вон под навес проходите. Устали, поди, с дороги? Мы вас и накормим, и баньку, если желание есть, устроим вам.

Коган улыбнулся и пошел под навес, сооруженный из жердей, на который сверху накидали еловый лапник. Несколько девчушек суетились возле неказистой печки, поглядывая на гостя.

За зеленым борщом с крапивой и сметаной завязался откровенный разговор. Не стал хитрить и таиться Коган и рассказал, правда, не все. И что он прислан сюда с заданием из Москвы, и что наступление идет, что Красная армия скоро будет в этих местах. И что фашисты бегут, уже год как бегут. Хотя враг еще силен, но одолевает его Советский Союз. Вся страна встала на врага. И в тылу, и на фронте. А потом из землянки вышла сгорбленная женщина в меховой безрукавке и валенках. Она подошла к навесу, и Коган сразу догадался, что это и есть местная знахарка. Он посмотрел в ее грустное сморщенное лицо и заволновался.

– Здравствуйте, – поднимаясь с лавки, сказал он. – Видать, вы и есть та самая знаменитая Матвеевна?

– Какая уж я знаменитая. Отродясь меня никто не знал, кроме соседей. А ты, стало быть, привез Катерину? Хорошо, что вовремя привез, к нам попал. Не выжила бы она. Да и сейчас не знаю, как она с хворью справится.

Матвеевна села на другой конец лавки, и одна из девушек тут же поставила перед ней кружку с чаем. Марфа Ивановна молчала, глядя на бабушку, и Коган решил, что и ему не стоит торопить старуху. Сама расскажет, как обстоят дела у Кати. А Матвеевна поежилась, улыбнулась девчушке и стала греть старческие ладони о горячую кружку.

– Больно уж рана у нее плохая. Грязь попала, – заговорила Матвеевна. – Жар из нее вытягивать надо, грязную кровь. По телу грязная кровь пойдет, и тогда ничего уже не сделаешь. Ну ничего, мы ее хвойными отварами, ромашкой отпаивать будем. Чесноком лечить. Ничего, ты не волнуйся, мил человек. Бог даст, справится. Тут ведь дело в чем: коли человек сам хочет выздороветь, его никакая хворь в могилу не сведет. А Катерина девка сильная, горячая. Душа справится, значит, и тело справится.

Одна из женщин, приветливо поздоровавшись, усадила за стол Прохора и Митяя, укоряя, что далеко уходят в лес, голодные мычутся, в поселке дел невпроворот. Парни хмуро покосились на гостя. Стыдно им было, что их как маленьких отчитывают перед незнакомым человеком. Митяй промолчал, уставившись в тарелку с борщом, а Прохор стал возражать.

– Сказал же, починим, что ты нас ругаешь? А в лес ходить надо. Вдруг фашист близко будет. Вон и Катьку нашли. А что было бы, если не пошли бы? Разведывать надо, что вокруг делается.

– Ешьте, разведчики, – с улыбкой женщина потрепала пацанов по вихрам.

Марфа Ивановна окликнула молодую женщину и попросила приготовить постель для гостя, но Коган стал возражать. Незачем утруждать всех своим присутствием. Кате помог, доставил ее, теперь вот и с ней заботы невпроворот. Незачем еще и с ним нянчиться. Поел в первый раз за несколько дней по-человечески, и на том спасибо. Пора и в путь. Марфа Ивановна начала возражать, что надо отдохнуть, а что касается помощи, так и он может помочь как мужчина их маленькой лесной колонии. Для мужских рук тут дел много. Коган готов был уже согласиться передохнуть пару дней в лагере. Он и сам понимал, что немцы кружат вокруг лесов, что опасно соваться в город без подготовки. Но деваться некуда. Задание никто не отменял, и его ждут ребята из группы. Пора выходить на связь, оставить сообщение на явке в городе. Но неожиданно голос подал Прохор, который, старательно облизав деревянную ложку, отложил ее в сторону.

– Нельзя вам сейчас никуда идти, Борис Михайлович.

– Это почему? – усмехнулся Коган и хотел потрепать мальчишку по голове в благодарность о его заботе, но тут его рука замерла в воздухе.

– Немцы и полицаи сейчас ищут человека с самолета, который сел в лесу. Все прочесывают, все села, дороги. Там летчицу мертвую нашли, а второго, кто с ней был, не нашли. Ушел он. Подождать вам надо несколько дней. Глядишь, все и уляжется. Не будут же они год искать. У них, поди, и другие заботы есть.

Коган посмотрел на мальчишек, улыбнулся, но потом погрустнел, вспомнив Ольгу, которую пришлось оставить мертвой в кабине самолета. Больное воспоминание, нехорошее. Всю жизнь его будет мучить эта картина, когда он уходил, оглядываясь, а она сидела, склонившись головой к приборной доске. А еще мальчишки рассказали, что полицаи приводили местных стариков, чтобы они похоронили летчицу. А самолет немцы не смогли вытащить. Поврежден сильно.

– Ну, спасибо за хлеб-соль, – решил сменить тему разговора Коган. – Пора бы и честь знать, а долг платежом красен! Ну, где вам тут мужские руки нужны в хозяйстве? Я не ахти чего могу руками, но все же навыки у меня кое-какие есть. Задержусь у вас, помогу. А то Красная армия хоть и наступает, но война есть война. Как оно еще на фронте сложится! А у вас детвора малая вон бегает.

– Вот спасибо, Борис Михайлович, правда поможете, задержитесь? – всплеснула руками Марфа Ивановна. – У нас печек в двух землянках нет. Железные бочки, которые использовали зимой, прогорели, а там детишки, там тепло нужно, сырость же. А ребятишки нашли у ручья глиняную почву. Хорошая такая, аж маслянится! Они там кирпичи лепят и сушат. Их сюда бы перетаскать, обжечь в огне, чтобы прочные были. Это чтобы там зря дрова не жечь, лишнего дыма чтобы не было. А тут и кирпич обжигается, и пища готовится. Опять же, дров много надо напилить, наколоть. Где двум мальцам такое успеть сделать! А потом бы стену у нашего зимнего сарая поправить. Подгнили столбы, заваливается стена. А если до зимы придется жить? Зимы тут лютые бывают, снежные. Померзнут коровы и лошадки наши.

«Вот я и попал в бабьи руки, – с усмешкой подумал Коган. – Понравлюсь, так вообще не отпустят». Потерев деловито руки и подмигнув мальчишкам, он бодро заявил:

– Ну показывайте свой кирпичный заводик!

Мальчишки повели гостя на край поляны, где лежали грубо сколоченные носилки с бортиками и пара десятков подсохших глиняных кирпичей. Относительно ровных и одинаковых по размеру. Видимо, делали их в одной форме. Коган с сомнением осмотрел носилки.

– Слушайте, хлопцы, а далеко ваши залежи глины? Нельзя на телеге или на волокуше с помощью лошади возить ваши кирпичи? И сразу много можно привезти, и силы тратить не надо.

– Нельзя, мы пробовали, – шмыгнул носом Митяй. – От тряски разваливаются. А те, что не развалились, при обжиге трескаются. Только носилками и на руках. Больше никак.

– Ну, значит, поднатужимся, – засмеялся Коган и поднял на плечо носилки. – Я с одной стороны, вы вдвоем – с другой. Так и натаскаем строительные материалы. А потом дрова напилим, наколем. А когда обжигать будем, у костра я вам разные истории из жизни расскажу, про войну, про наших советских героев! Вы знаете, что та девушка, что в самолете мертвая сидела, – не единственная такая храбрая. Их таких целый полк! И они ночами летают на таких вот легких самолетах и бомбы немцам на головы сбрасывают.

– Ух ты! – восхитился Прохор. – И не боятся!

– Боятся, – грустно ответил оперативник. – Знаю, что боятся. На войне только дурак не боится. Но другое дело, когда ты свой страх перебороть можешь, когда тебе Родина важнее собственной жизни. Тогда люди и на подвиг идут, и за Родину умирают. А ведь иначе никак. Так на Руси всегда было, потому наша страна и жила свободно и счастливо. А вот напал враг, снова всем миром его изгоним и снова будем светлую жизнь строить…

Коган осекся и замолчал. Они проходили мимо нескольких холмиков среди сосен. На каждом холмике – грубо вытесанный православный крест и табличка. Вот оно, кладбище маленькой колонии в лесу, беженцев, которые спасали детей и выжили в лесу, два года выживали. Таблички, вытесанные топором, и на каждой ножом или горячим гвоздем выжжены имена и фамилии. И возраст. Вот и Акимыча они похоронили, который на первых порах все тут мастерил, с помощью чьих рук и выжили в первую осень и зиму бабы с детьми. 76 лет. А вот и ребятишки, что, видать, заболели, простудились и померли. «5 лет Маша, 8 лет Агриппина, 2 года Настя». И взрослые женщины. Три могилки взрослых женщин.

Коган остановился и уставился на табличку с крестом. И на табличку, на которой было написано «раб божий Отто». Немец? Оперативник подошел ближе. А могилка свежая, не прошлогодняя. Он обернулся в сторону ребят, те стояли и хмуро смотрели вдаль, шмыгая носами.

– А это кто тут похоронен? – спросил Коган. – Немец?

– Ну немец, – буркнул Прохор. – А чего такого? Раненый был. Помер. Похоронили, как и других. Бабы настояли…

Городок был небольшой, но здания, построенные из камня, в нем имелись. И площадь в самом центре, где заседал местный райисполком. Правда, там уже не стояла скульптура Ленина – символ советской власти сломали фашисты. Но постамент остался. «Ничего, – подумал Буторин, – новый поставим, было бы на что и кому ставить. Выжившие возродят этот мир, так всегда было и во все времена».

Ночью Буторин входить в город не стал. Ночь опаснее дня, потому что враг тебя ночью больше всего ждет. Ночью можно нарваться на патруль, на засаду. Ночью хоть и темно, но ты по улице идешь один. Комендантский час, гражданам ходить запрещено, а порой запрещено под угрозой расстрела на месте. Так что лучше не рисковать. А днем всегда можно затеряться среди народа, а если что, так и документы кое-какие есть. Глядишь, и поверит патруль.

Люди выживали кто как мог. Чаще продавали, меняли на продукты старые вещи, украшения, иногда старинные вещи, столовые приборы. Покупатели находились, в такое время всегда найдутся люди, которые пытаются нажиться на беде всего народа. Чаще это те, кто вступил в сговор с врагом, пристроился при новой власти, получил доступ к продуктам. Скупали столовое серебро, золотые украшения, антикварные вещи. Буторин шел по базару и смотрел в глаза старушкам, сморщенным старикам, которые на трясущихся ногах стояли со своим скарбом в надеже выручить что-то и принести домой еду, возможно, маленьким детям или больным родственникам. Здесь же шныряли сытые наглые лица, их глаза оценивающе бегали по рядам. «А ведь мы до вас доберемся, мерзавцы, – подумал Буторин. – Дайте нам только время с Гитлером разобраться, а потом и вас на скамью подсудимых посадим. И показательным судом будем судить, чтобы весь народ видел и знал, что власть не прощает, Родина не прощает таких преступлений против народа».

Сделав круг вокруг рынка, пройдя через него, Буторин быстро пролез в щель в заборе за спинами торговцев и очутился на соседней улочке. Он быстро перешел улицу и нырнул в грязный темный подъезд. Из-под ног, мяукая, бросилась кошка. Постояв и убедившись, что кроме него никто не воспользовался таким путем, он высунул голову на улицу и осмотрелся. Несколько женщин, две старухи разговаривали на углу, проехала телега с хворостом. Обычная жизнь полупустого оккупированного городка. И немцев не видать. Нечего им делать на этой улице. Здесь их машины не ездят, а вот патрули могут ходить.

Через полчаса, проверяясь и меняя маршрут, Буторин был уже на рабочей окраине разбомбленного еще в начале войны механического завода. Некогда цветущая и благоустроенная окраина заводского поселка с парком, каруселями и прудом, где по выходным можно было покататься на весельной лодке и послушать духовой оркестр. И наверняка тут по субботам и воскресеньям были танцы и на летней эстраде читал лекции лектор.

Сейчас это была изорванная взрывами бомб и снарядов улица, с кое-как засыпанными воронками, с закопченными стенами домов, со следами пожаров, с покосившимися уличными столбами, с которых свисали лохмотья оборванных проводов. Бо́льшая часть окон закрыта фанерными щитами и каким-то тряпьем, почерневшими подушками, фуфайками. Но здесь было людно, кто-то пилил дрова, кто-то на тачке вез битый кирпич. Мужчина с деревянным протезом вместо ноги заколачивал окно листом ржавой жести, сорванной взрывом с соседней крыши. Из пруда тащили ведрами воду, помои лили прямо на улицу перед подъездом. На пустыре по другую сторону домов виднелись скудные огороды, поросшие травой.

Буторин подошел к подвальчику в старом красном кирпичном доме и заглянул в окошко, едва возвышавшееся над тротуаром. Внутри комнаты за большим столом сидел мужчина с седыми усами и приколачивал каблук к сапогу. Из окна мастерской пахло кожей, дратвой и гуталином.

– Эй, мастер, здоро́во! – сказал в форточку Буторин.

Мужчина поднял голову, пошевелил усами и ответил без всякой интонации:

– Здорово, коли не шутишь.

– Дамскую обувь починяешь, мастер?

– А нам все едино, – ответил мужчина, зажимая зубами маленькие гвоздики и примериваясь к каблуку. – Дамская из той же кожи сделана. Набойку поменять или подошва лопнула?

– Понимаешь, дядя, – заговорил Буторин, понизив голос и старательно выговаривая слова пароля: – прохудился мысок, аж видно носок, растянуть союзку, а то больно узко, подлатать бы берец[4] – вот такой вот перец.

Мастер вытащил изо рта гвоздики, посмотрел на незнакомца, потом поднялся и через форточку глянул вдоль улицы. Не садясь на свой стул, ответил вполголоса:

– Сапожок не блузка – широко не узко, племянник. Чего надо, с чем пришел?

– Мой номер шестнадцатый, дядя. Мне провожатые нужны. Ждут меня, опаздываю.

– Хорошо, что сегодня успел, – кивнул мастер. – Выгоняют меня с этого места. В последний день я тут сижу. Мог и совсем опоздать. Ты вот что, приятель, запоминай адрес: Вишневая улица, дом 22. Придешь, как стемнеет. Только не с улицы, а с пустыря заходи, там в заборе доска на одном гвозде. По городу не шастай, патрули ходят. Засветло схоронись на пустыре, а вечером через лаз и приходи. Все понял?

– Понял, будь здоров, дядя! – кивнул Буторин и, оглянувшись, не спеша двинулся по улице.

До пустыря Буторин добрался еще в середине дня. В километре севернее городка пролегало шоссе, и там то и дело проходили армейские колонны. За деревьями проносились брезентовые крыши грузовиков, с лязгом ехала бронетехника. Пустырь выглядел очень обнадеживающе. Буторин издалека осмотрел его и решил, что спрятаться на нем может до роты автоматчиков. При строительстве дамбы здесь бросили много остатков бетонных конструкций, металлических изделий. Война помешала завершению строительства, и теперь так все это хозяйство и осталось, поросло бурьяном и мелким подростом. Вдобавок еще несколько бомб или снарядов угодили в это место. Целились, как казалось, именно в дамбу, чтобы спустить озеро в низинку. Но не попали или необходимость в этом отпала.

Прижавшись спиной к теплому бетону, нагревшемуся на солнце, Буторин устроился между кустами, откуда ему хорошо был виден нужный дом и задний двор. Его самого рассмотреть в этом хаосе было сложно. Да и пробираясь на пустырь, он принял все меры предосторожности. Опасности Буторин не чувствовал, но пистолет все же проверил, снял его с предохранителя, переложил в левый карман пиджака запасную обойму. Теперь следует ждать, когда начнет темнеть. Хотелось подремать, но делать этого нельзя было ни в коем случае. Хотя и сложный пароль был произнесен правильно, и отзыв прозвучал слово в слово, а все равно на таких вот контактах разведчики чаще всего и попадаются. Если связник работает под контролем, то выдать его могут десятки признаков. И Буторин, как опытный разведчик, все эти признаки прекрасно знал. Единственное, что нарушало его планы, был недостаток времени. Как говорят шахматисты, цейтнот. Вообще-то правила и законы разведки требуют, чтобы разведчик понаблюдал за явкой, за связником, пытаясь оценить опасность и возможность контроля за связником со стороны врага. Продумать пути отхода в случае провала, рассчитать силы для прорыва с боем, если он потребуется. Много о чем стоило подумать, прежде чем идти на контакт со связником. Но сейчас пришлось верить связнику, идти без подготовки на этот чертов пустырь, где можно спрятать даже танковую засаду, не то что гестаповскую. Но времени ни на что уже не хватало. Срочно нужно встречаться, собираться всей группе и продолжать операцию, которую так удачно начал Сосновский. Его везением, его удачей надо воспользоваться.

Солнце садилось, золотя стекла домов, вытягивая вдоль улицы тени, на пустыре эти тени стали приобретать самые замысловатые очертания. Ни шевеления, ни звука. Тихий летний вечер опускался на городок, в котором не лаяли собаки, не мычали коровы. Пусто, тихо, тревожно! Буторин дождался сумерек, поднялся и, пригибаясь, медленно двинулся к забору.

Нащупав нужную доску, Буторин еще посидел на корточках, выжидая и прислушиваясь. Опасности не было, и он, отодвинув доску, пролез в запущенный сад возле дома. Условный стук в окно, и Буторин сразу переместился к двери, держа пистолет наготове. Внутри звякнула дверная задвижка, дверь приоткрылась, и голос обувщика произнес: «Заходи! Быстрее!» Темные сени, потом комната, освещенная притушенной керосиновой лампой. Мастер захлопнул дверь и снова закрыл ее на задвижку. В комнате сидели четверо молодых мужчин, лет по двадцать пять – тридцать. Один из них, со шрамом на подбородке, поднялся и со скупой улыбкой протянул руку.

– Здравствуйте, товарищ! Группа сопровождения готова. Меня зовут Будан. Когда трогаемся в путь?

– Здравствуйте, хлопцы, – пожимая руку старшему и кивнув остальным, отозвался Буторин. – Меня зовите Виктором, а трогаться в путь нам чем раньше, тем лучше.

– Собираемся, братцы, – сказал своим бойцам Будан. – Торопиться – значит, торопиться!

Хозяин дома подошел к затемненному окну и стал смотреть на улицу, а партизаны вчетвером подняли тяжелую железную кровать и убрали ее в сторону. Поддев топором доску, они разобрали участок пола, под которым оказался тайник. Оттуда стали вынимать немецкие сапоги и обмундирование. Будан окинул взглядом Буторина, чуть прищурился и заявил:

– Есть у нас и для вас костюмчик. Как раз по возрасту, майорский. Боюсь, коротковат немного, но для ночи сойдет.

– Слушайте, а из вас хоть кто-то знает немецкий язык? – осведомился Буторин.

– Да так, – рассмеялся один из бойцов, надевая немецкую форму. – Несколько фраз. Мы же не разговаривать с ними собираемся, а пыль в глаза пускать. Дальше уже автоматы говорить будут. Главное – вначале с толку сбить.

Маршрут выхода из города и пересечение открытого пространства до леса были выбраны и высчитаны идеально. Связные ходили по этому и еще нескольким другим маршрутам постоянно, изучив и поведение немецких патрулей, и движение вражеского транспорта, и службу полиции, набранной из предателей. Из города выходили по участку, расположенному между шоссе и высокой насыпью старой железной дороги. Партизаны шли в темноте вдоль насыпи, сливаясь с ней и растянувшись длинной колонной. Буторин шел третьим в тесном офицерском мундире и с автоматом. Ребята действовали грамотно, чувствовался большой опыт лесных разведчиков. По законам конспирации, Буторин ничего не знал о партизанском отряде, на связь с которым вышел и в расположение которого его сейчас вели. Но он понимал, что операция Платова серьезная и он подобрал для своей оперативной группы отряд боевой, серьезный и с большим опытом.

Будан поднял руку, и вся группа мгновенно опустилась на землю. Буторин прислушался и уловил храп лошадей, позвякивание удил и стук копыт, с которым кони переступают с ноги на ногу. Голоса он тоже услышал. Тихие, осторожные. Кто мог тут находиться в нескольких километрах от городской черты? На войне стараются предполагать худшее. Приятная неожиданность, если ты ошибся.

– Коля, посмотри, – приказал Будан партизану, который шел вторым.

Партизан поправил на голове немецкую пилотку и тихо исчез в темноте. Все, лежа на земле, молчали и наблюдали, готовые к неожиданному бою. Возможно, что впереди засада, возможно, где-то в среде подпольщиков затесался предатель; многое могло быть причиной появления здесь врага, да еще ночью. И не обязательно, что ждали именно эту группу партизан. Буторин посмотрел на небо. Летние ночи коротки, и лежать так долго нельзя. Они вышли около двенадцати ночи, сейчас почти два часа. Через час с небольшим начнет светать, и партизаны окажутся у врага как на ладони. Все решать нужно сейчас и быстро.

И вот впереди мелькнула тень, и ползком по траве к Будану подобрался партизан. Буторин тоже подполз ближе и тихо спросил:

– Ну что?

– Полицаи. Человек двенадцать на подводе. Везут что-то тяжелое. Там четыре лошади впряжено. Видать, что-то со ступицей колеса у них случилось. Таятся, костра не разжигают. На земле устраиваются спать, секреты вокруг расставили. Правильно, но неумело.

– На насыпи есть кто у них? – спросил Будан.

– Нет, только внизу по периметру трое.

– Снять часовых и перебить этих? – предложил Буторин.

– Шум поднимать нельзя. Нам удавалось ходить в немецкой форме, пока стычек не было. Засветимся в форме, и нас по этому признаку начнут отслеживать. Отряд рискует, разведку будет сложно вести. – Будан задумался, а потом спросил: – Коля, а сломанная береза далеко от лагеря?

– Вон береза, – указал рукой в темноту разведчик. – Между нами и полицаями слева. Ну, может, к ним чуть ближе.

– Есть идея, – зашептал Будан, наклонившись к Буторину и своему разведчику. – Примерно на уровне этой березы в насыпи проложена труба, чтобы паводковые воды оттуда сюда пропускать.

– Черт, а я и забыл про нее, – улыбнулся партизан. – Но там как раз часовой у них. Метрах в десяти от трубы. Если его снять да просочиться к трубе, то уйдем на ту сторону. Этого через два часа менять будут, я думаю. Мы уже далеко окажемся. Ищи потом, кто это сделал. Я как раз когда смотрел на них, они часовых меняли. У них в отряде кто-то в прошлом был военным, может, старший ихний. По уставу пытается организовать службу, но опыта маловато у него.

– Значит, так, Виктор, – Будан повернулся к Буторину. – Мы за вас отвечаем перед командиром и Москвой. Вы в бою не участвуете, если он начнется. Вы уходите, вас Васек доведет до отряда. Понял, Васек?

Замыкающий партизан кивнул и подполз к Буторину. План был прост. Николай и Будан ползут вперед. Будан занимает позицию, чтобы открыть огонь, если что-то пойдет не по плану и полицаи их заметят и откроют огонь. Николай снимает часового, подает знак и ждет, когда группа пройдет трубу. Затем они присоединяются ко всем и уходят балкой перпендикулярно полотну железной дороги. Дальше перелесками к нужной точке на опушке. Буторин не стал спорить. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, и эти ребята за него отвечают. Не стоит им усложнять работу. А случись чего, тогда всем придется сражаться. И ему тоже.

Несколько минут прошли в тишине. Только ветерок колыхал верхушки трав да кустарник шевелил ветками. Ветерок ночью оказался очень кстати. Тем более ветерок, который дул со стороны полицаев. Могло быть и иначе, и тогда… Васек потрогал Буторина за локоть и кивнул, чтобы тот следовал за ним. Значит, все? Труба оказалась все же не совсем рядом. Партизаны поднялись на корточки и пошли вдоль насыпи. Потом Васек исчез впереди. Через два шага Буторин оказался перед небольшим, чуть больше метра, отверстием. Здесь пахло тиной и затхлой водой.

В балке Буторин и Васек дождались остальных. Партизаны сказали, что все в порядке. И опять группа растянулась. Шли быстро, и до леса удалось добраться затемно. Здесь Будан приказал всем отдыхать в течение часа. Сам он лежал на животе на опушке и, пожевывая травинку, смотрел в сторону балки и железной дороги. До насыпи было километров восемь, оттуда пока рано ждать погони. Да и кто может догадаться, кто откуда пришел и куда ушел! В трубе было сухо, там следов не осталось, а собаку немцам, если они хотят преследовать кого-то, надо еще привезти на это место. А полицаям еще надо умудриться сообщить немцам о нападении на часового.

Лес стал пробуждаться, в кронах деревьев захлопали крыльями птицы. Потом стало светлеть небо. Будан поднялся, закинул автомат на плечо и приказал выдвигаться. Пройдя редколесье, группа углубилась в густую часть леса, где приходилось то нагибаться под низкие ветви деревьев, то перелезать через упавшие подгнившие стволы. Часто густой подрост вообще не давал идти прямо, и приходилось огибать эти участки. Пару больших полян тоже обошли стороной, чтобы не оказываться на открытом пространстве. В такой глуши вряд ли могли оказаться немцы или полицаи, но береженого Бог бережет.

Лесная дорога появилась неожиданно. Будан поднял руку, останавливая группу, и присел на склоне на одно колено. Дорога накатанная, больше колесами телег, судя по следам. Сразу за дорогой кустарник, а потом снова густой березовый лес.

– Здесь переходить не будем, – коротко приказал Будан. – Впереди поворот, там не так все хорошо просматривается вокруг.

– Значит, там легче и засаду устроить, – возразил Николай. – А здесь местность открытая.

– Кроме вон тех кустов на другой стороне, – спокойно ответил командир. – И мы открыты, и отойти будет некуда. Все за мной к повороту!

Группа попятилась. И когда все оказались прикрыты деревьями, Будан снова поспешил вперед вдоль дороги. Они прошли около полукилометра, и Буторин увидел то место, о котором говорил Будан. Увидел и оценил. Действительно, дорога делала по лесу крутой поворот, больше девяноста градусов. В этом месте, где Будан наметил переход, дорога просматривалась в обе стороны всего метров на двадцать.

– Вперед! – приказал он.

И двое его партизан один за другим перебежали дорогу и засели в зарослях орешника. Следующими дорогу перебегали Буторин и Васек. Последним, оглядевшись, перебежал Будан.

– Ребята, осторожнее, там на дороге я видел след сапога, – заявил Будан, глядя на своих разведчиков. – Дождь прошел сегодня утром, кое-где на листьях и траве капли еще сохранились. Человек был здесь не больше часа назад.

– След от чьего сапога, немецкого? – тут же спросил Буторин.

– Нет, точно не от немецкого. Или от нашего, или польского. Не знаю, какого черта тут полякам делать, но надо быть осторожнее. Армия Крайова на своей территории обосновалась, другие повстанческие группы тоже так далеко на восток не уходят. Так что, скорее всего, кто-то из наших, но ухо держать востро!

Партизаны нахмурились, переглянулись и взяли автоматы в руки. Теперь их на ремне, на плечах или на шее никто не нес. При всей осторожности Будана и его внимательности он попался первым. Спасла партизана его реакция и большой опыт скоротечных схваток. Группа шла быстрым шагом по осиннику, и прямая видимость была невелика. Редкий кустарник и без того уменьшал видимое пространство. Будан заметил человека в гражданской одежде и со «шмайссером». Он резко обернулся на звук шагов. Незнакомец крикнул что-то по-польски и дал длинную очередь. Будан упал на землю, сорвав с головы немецкую пилотку и повесив ее на куст. Он тут же откатился в сторону, и куст буквально скосили автоматные очереди, изорвав пулями и его пилотку.

Буторин лежал за стволом дерева, изготовившись к стрельбе. Их явно приняли за немцев, и придется кричать, что они ошиблись. Черт, поляки – они могут не поверить! Буторин обернулся к партизанам, видя, что те не стреляют в своих предположительно союзников, но занимают удобные позиции для обороны.

– Польские солдаты, не стреляйте, – закричал Буторин по-русски. – Мы не немцы, мы советские партизаны!

Из тех польских слов, которые ему были знакомы, Буторин понял только, что командир поляков приказал убить советских людей, одного оставить. Будан тоже это понял, стиснув зубы, он откатился на несколько метров в сторону, пока его прикрывали кусты. В этот момент польский командир отдал команду: «Оgnia». Теперь было понятно, что полякам все равно, кто перед ними, а может, они и искали русских партизан специально. Но теперь, когда очереди хлестали по кустам и веткам деревьев, сбивая листья и кору, все прояснилось. Вжимаясь в землю, Буторин повернул голову в другую сторону. Он увидел, как Васек пополз вперед, вытягивая из кармана ручную гранату.

Бросок – а потом грохнул взрыв, взметнувший в воздух землю вперемешку с травой и старой хвоей. И сразу же Будан вскочил на ноги и, прикрываясь деревом, стал расстреливать поляков с фланга. Крики и ответная стрельба огласили лес. Будан снова упал и откатился в сторону. Положение у него было не очень хорошее. Он лежал почти на открытой местности, и если сразу человека три захотят его обойти, то он не сможет отбиться. Но расчет был на другое. Поляки не видели, кто бросал гранату. И Васек, откатившийся еще дальше, вскочил и, дав пару очередей, побежал, обходя поляков сбоку. Поняв, что их окружают, и не зная, каковы силы противника, они заметались и стали перебежками отходить в глубь леса. Буторин все еще надеялся, что это недоразумение и что поляки не станут воевать с советскими партизанами, но крики и оскорбления в адрес советских бойцов слышались постоянно. Николай и Буторин, стреляя, перебежками бросились вперед. Пули били в деревья, осыпая их трухой и листьями. Фонтанчики земли подскакивали под ногами, но партизаны догоняли врага.

Николай, вскрикнув и схватившись за бедро, рухнул на землю и прокатился по траве. Буторин упал с ним рядом, прикрывая собой и стреляя короткими очередями.

– Зацепило, – простонал партизан. – Вот сволочи! Нога…

Неожиданно бой закончился. Еще две короткие очереди, и послышались голоса. Будан кому-то приказывал встать и бросить оружие. Убедившись, что опасность миновала, Буторин осмотрел ногу раненого. Расстегнув свой немецкий китель, он оторвал полосу от нательной рубахи, скатал ее жгутом и перетянул Николаю ногу в верхней части бедра. Сунув под жгут обломок ветки, он чуть закрутил его, останавливая кровь.

Рядом возник Будан, Васек толчками в спину подгонял поляка в военном френче и конфедератке.

– Ах ты, зараза, – Будан присел на корточки. – Угораздило тебя!

Достав из кармана штанов пакет с бинтом, Будан ловко разрезал штанину раненого, наложил тампон и стал бинтовать ногу. Рана была не очень опасной. Пуля пробила бедро, не задев кость. Еще немного, и она прошла бы вскользь, но все же она прошла навылет. И это было хорошо. Николай сидел на земле, шипя и ругаясь от боли, а Васек поставил на колени поляка и приставил к его затылку ствол автомата.

– Какого черта вы напали на нас? Мы вам враги?

– Русские всегда были враги полякам, – огрызнулся пленный, довольно неплохо говоривший по-русски. – Мы всегда были под пятой ваших царей и мечтали о свободе!

– Мечтали о Польше от моря и до моря? Под Гитлером домечтались. Вас же идем освобождать, половину Польши от фашистов спасли! Какого черта! Сколько поляков сражается вместе с Красной армией против общего врага!

– Ну хватит агитаций, – спокойно остановил разведчика Будан. – Все с этим типом ясно. Отвечай, зачем напали на нас?

– Мы думали, что вы те, кто нам нужен.

– Немцы? – удивился Буторин. – Вы искали в лесу немцев?

– Да, командование узнало, что в лесу прячутся немцы, у которых есть какие-то документы. Они не знают, что Красная армия досюда еще не дошла, и прячутся с важными документами в глубоком лесу.

Буторин вскочил и сделал за спиной поляка знак Будану, что пленного нужно взять с собой. Тот неопределенно пожал плечами. Раз надо – значит, надо. Поляк не сразу понял, что его не станут убивать. И когда русские сломали две осинки и, продев в рукава куртки убитых поляков, сделали носилки, на которые положили Николая, он безропотно подчинился и взялся за ручки носилок. Буторин шел следом и думал о том, что рассказал поляк. Вполне могло такое быть. Колонна уходит на запад, сзади на пятки наступают советские части, прорываются танки, а с неба вдруг сыплются бомбы, штурмовики уничтожают колонну. Вполне можно представить себе людей, которые бросились от бомбежки в лес и решили, что следом идут танки. А потом забились в самую глушь и не знают что делать. Может, послали разведчиков, чтобы добрались к своим или просто оценили ситуацию. А разведчики не вернулись. Реально? Вполне. Значит, британские хозяева польской Армии Крайовой узнали о похищенном архиве гестапо. Могли узнать от своей агентуры? Вполне. Мы же узнали!

Николай трясся на носилках, стискивая зубы и пытаясь уменьшить тряску, силясь как-то придерживаться руками за жерди. Будан шел рядом и тихо приговаривал:

– Терпи, Коля, немного осталось! Сейчас к нашим доберемся, и Маша облегчит твое состояние, обработает рану! Потерпи, друг!

Глава 9

Они перетаскали уже почти сотню кирпичей, высушенных на берегу, когда Коган, пожалев ребят, объявил перерыв, и они упали на поляне на траву, подставляя солнцу потные на груди рубахи и лица.

– Ну-ка, расскажите, что за немец такой у вас тут похоронен?

– Вроде шофер он, – нехотя стал рассказывать Митяй. – Мы тогда с дороги ехали с нашими женщинами. Там колонну в прошлый раз разбомбили, продукты остались, вещи кое-какие. Мы с Прошей были и три женщины наши из лагеря. Ну и телега, конечно. Дорога так себе, второстепенная. Набрали мы кое-чего, и назад. А потом увидели в лесу немецкую машину. Фашисты, видать, от бомбежки спасались и в лес с шоссе свернули. Ну и гнали, пока в пень не врезались. Немец этот Отто за рулем был. Без сознания, крови много потерял. А женщина головой ударилась. И дети – двое мальцов меньше десяти лет. Ревели на весь лес. Бабы наши пожалели детей и женщину и на телегу их забрали. Думали, что женщина наша. А она вроде как в бреду металась, стонала. Немец как мертвый валялся, а дети плакали, нас боялись. И… ну, по-немецки, значит, кричали. Мы с Прошкой в школе немецкий учили, кое-что поняли. Поняли, что немцы они. А бабы наши сопли распустили, в слезы сразу. Мол, немцы, не немцы, а ведь дети же. Помрут в лесу от голода и хищного зверья. Грех, мол, это – оставлять их.

– Ну, ну, – рассмеялся Коган. – Что ж ты так пренебрежительно о женщинах и женских слабостях. Они всегда такими были, им природой назначено жизнь хранить, оберегать и взращивать. Ничего удивительного, что чужих детей пожалели. Дети, они и в Африке дети.

В отличие от Митяя, Прохор о немецкой женщине и детях говорил спокойно, рассудительно. Наверное, паренек раньше времени, еще в подростковом возрасте почувствовал, что такое ответственность перед будущим. И раненого немца пытались выходить русские женщины, того самого немца, из-за чьей армии, из-за чьих главарей они в лесах почти два года жили, своих детей хоронили, мужей потеряли. Повзрослел мальчик, когда понял, что враг, он не по национальному признаку, а по убеждениям. Что не немец враг, а немецкий нацист, любой нацист, который готов для себя освобождать окружающий мир, истреблять всех, кто принадлежит к другой нации.

Мальчишки рассказывали, как немецкого солдата похоронили, как женщина пришла в себя и чуть ли не с ножом кидалась на русских женщин, а потом она увидела, как они кормят ее детей, и присмирела. Все равно волком смотрела, но смотрела и как ее детей кормят, и как тут женщины живут, своих детей выхаживают, кормят, оберегают в этой глуши. Понимала, не дура же, почему тут в глуши женщины с детьми оказались. От войны, от немецкой армии прятались, от Гитлера и его шайки.

– А потом она на кладбище наше сходила, – продолжал рассказывать Прохор, – где мы и солдата того немецкого похоронили, посмотрела, прочитала. Языка знать не надо, чтобы понять, что цифра на крестах – это возраст детей.

– А ну-ка, покажите мне ее, – попросил Коган.

Мальчишки неохотно повели его на дальний край их лесной деревни. Прохор указал рукой на лес, где между деревьями ходила женщина с лыковым лукошком, а рядом с ней топтались двое детей. На вид одному было годика четыре, другому лет шесть. Женщина собирала грибы, а дети, бегая по траве в коротких шортиках и ботиночках, помогали ей. Голова у женщины была перевязана. Коган нашел Марфу Ивановну и попросил ее рассказать о немке с детьми. Женщина нахмурилась, внимательно посмотрела в глаза гостю, пытаясь понять, с осуждением спрашивает или другая причина есть. Но бояться ей было нечего. Она отучилась бояться, это было видно по всему.

– Да что про нее говорить, – тихо ответила Марфа Ивановна. – Немка, да. И ее дети, и наши дети – все они дети войны. Кидалась с ножом, правда. Ребята вам правильно рассказали. Да только поняла она, что к чему, и приняла опять же через детей. Увидела, что нам разницы нет, чьи они. Мы и за соседских переживаем, и за ее тоже переживаем. Мы ведь матери, для нас все дети равны. Может, когда-то и мир на земле через детей и матерей восстановится. Когда поймут матери, что дети – они общие, всего мира дети, тогда и войн больше не будет. Перестанут они солдат рожать, а будут рожать пахарей, кузнецов, трактористов, летчиков.

– Боюсь, что солдат рожать тоже надо, чтобы было кому ваших пахарей и трактористов от врагов защищать.

– А не будет врагов, – вздохнула женщина. – Если их не рожать, то откуда они возьмутся.

– Ну, если матери всего мира вместе соберутся и возьмутся за дело мира, тогда так и будет, – улыбнулся Коган. – Простые матери.

– Может, и не только простые, – пожала Марфа плечами. – Немка эта, Анна – она ведь не простая. По всему видать, ее муж большой немецкий начальник. И раз она здесь оказалась с ним, значит, и семью мог привезти, и в безопасности себя чувствовал. Может, и генерал ихний даже. Но и она поняла, что значит война, и нашей детворе подолом сопли вытирает.

– Анна, говорите, – тихо произнес Коган и, поднявшись, пошел искать мальчишек.

Жену начальника гестапо Николаса Альбрехта тоже звали Анна. Урожденная Анна фон Аккерман, немецкая дворянка. Значит, и она поняла, что такое война. На себе испытала, на своих детях? Чудеса. Но в жизни бывает чудес намного больше, чем человек может сам себе нафантазировать. И поступки человеческие порой трудно объяснить, предсказать и в них поверить.

Возле машины они были вечером следующего дня. Пробитая пулями и осколками, она чудом доехала лесными дорогами до этого места. Видать, раненый солдат Отто был умелым водителем. Сумел провести машину по лесным дорожкам, по редколесью. Почему-то ему казалось, что он едет в направлении населенных пунктов, а может, помутился разум у солдата. Он же нес ответственность перед своим начальником за его жену и детей, но теперь уже не спросишь. Но повезло, безусловно, что машина доехала. Пробит во многих местах кузов, но ни одна пуля или осколок не задели двигатель, бензобак. Правда, сам Отто все же получил смертельное ранение. Но жену Альбрехта он спас.

Осмотрев машину изнутри, Коган не нашел абсолютно ничего. По словам мальчишек, два чемодана и большую сумку с вещами они привезли в лагерь на телеге вместе с женщиной и детьми. Собственно, багажника у машины не было, но заднее сиденье опускалось, открывая небольшую нишу за сиденьем, где хранился автомобильный инструмент, запасная канистра и другие автомобильные принадлежности. И когда Коган опустил сиденье и с трепетом в груди извлек из-за него объемистый черный кожаный портфель с замками, мальчишки не удержались от восторженных возгласов.

Коган тут же возле машины на траве попытался расстегнуть замки, но они не открывались без ключа. Ножом он перерезал ремни и открыл портфель. Прохор и Митя не дыша стояли рядом, заглядывая через плечо Бориса Михайловича. А он доставал папки, кипы листов и, затаив дыхание, перебирал их. Наконец он поднял голову и с улыбкой посмотрел на ребят.

– Мальчишки, партизаны вы мои дорогие, разведчики! Вы хоть понимаете, что вы нашли? Не понимаете! Да этим бумагам цены нет! Их ищет наша разведка, а они лежат себе спокойно в лесу и ждут, когда их обнаружат. Это гестаповские архивы, мальчики, и их нужно сберечь, сохранить и передать нашему командованию.

– Ух ты! – мальчики переглянулись. – Борис Михайлович, честное комсомольское, сохраним! Только… а вы как же?

– Я вручаю вам этот портфель, ребята, – строго заявил Коган. – Вы должны отвезти его в ваш лагерь и там спрятать. Только не в доме и не в землянке. Лучше всего где-то в лесу, где вы потом его сами сможете найти. Есть такое место?

– Есть! – обрадовался Митяй. – Проша, а там, на берегу, где мы глину копали, там несколько деревьев с дуплами, помнишь? Мы еще проверяли, есть там пчелы и мед или нет. Вот в дупле и схороним!

– Вот сразу в дупло и отнесете! И только потом в лагерь к мамкам. И никому ни слова, никому! А я тем временем в город пойду. Когда вернусь, не знаю, но сведения о найденном портфеле я должен передать советскому командованию. Помощь нам может понадобиться очень скоро. Я бы с собой его взял, да нет никакой гарантии, что с немцами не встречусь. И тогда прощай удача! Так что вам нужно сохранить портфель, а мне – передать о нем информацию. Понятно?

– Так точно, товарищ командир, – мальчишки по-военному вытянулись перед Коганом.

– Верю в вас, бойцы! – Коган положил ребятам руки на плечи и посмотрел в их глаза.

Пройти за сутки почти пятьдесят километров было невозможно, но Коган прошел. Он шел, когда идти было невозможно, когда не слушались ноги. Он думал о задании, о мужественных мальчишках, которые теперь помогали ему и спрятали портфель. Он думал о том, что по неопытности мальчишки могут отдать портфель не тому человеку или погибнуть и никто не найдет больше этот архив. А еще он шел, стиснув зубы, и вспоминал Ольгу, симпатичную и храбрую летчицу, чье тело он вынужден был оставить в лесу, в кабине самолета. «Хорошо, что я оставил документы Ольги у Марфы Ивановны и рассказал ей, где и как погибла девушка. В случае чего ее подвиг не останется в забвении, и она не будет в числе пропавших без вести».

Уже почти стемнело, когда неожиданно из-за дерева перед ним вынырнул человек в гражданской одежде и старой замызганной кепке. Он повел стволом «шмайссера» и тихо приказал по-русски:

– Стой! Подними руки и не шевелись!

«Вот усталость и дала о себе знать, вот и подвела», – с горечью подумал Борис и тихо выругался. Из-за дерева вышли еще двое одетых в гражданское, с заправленными в кирзовые сапоги брюками, и каждый держал в руках немецкий автомат. Еще оставалась надежда, что это партизаны, надежда на чудо, что это Шелестов уже привел группу из отряда. Но надежды рухнули, когда он услышал, как один из мужчин что-то приказал по-немецки, и двое его помощников быстро и умело обыскали незнакомца, вытащили из-за ремня под пиджаком трофейный «вальтер», а потом, толкая дулом автомата, повели в заросли.

Удар под ноги был неожиданным, и Коган повалился в траву, как тюк. Его повернули на живот и стали стягивать за спиной кисти рук веревкой. Потом кто-то из них рывком за ворот пиджака поднял Когана и поставил на колени перед старшим.

– Кто ты такой? Партизан? – стал допрашивать один из мужчин. – Отвечай!

Старший стоял рядом и сверлил Когана взглядом.

– Да какой же я партизан, – повел плечами Борис, стараясь не столько показать недоумение, сколько проверить, как прочно и умело связаны его руки. – Я деловой человек, торговец я.

Удар между лопатками опрокинул его в траву лицом, в рот попала земля. Чья-то рука схватила Когана за волосы, и его снова рывком поставили на колени. Старший, молодой холеный мужчина, в котором сразу видна была эсэсовская жилка, медленно вытянул из кобуры под пиджаком пистолет и навел его Когану между глаз.

– Отвечать и не врать! – продолжил требовать переводчик.

– Рассказываю и не вру, – упрямо заявил Борис Михайлович. – Я хожу по деревням, ищу, договариваюсь о продаже продуктов. Взамен предлагаю керосин, топоры, пилы, ножи, косы, гвозди. Этим я зарабатываю себе на жизнь. Машина и все мои записи остались на дороге, где я попал под бомбежку два дня назад. Иду в город.

«Много чего они не смогут проверить прямо сейчас, – быстро соображал Коган. – Даже если я начну называть адреса и фамилии, они не смогут проверить. Им самим сутки надо, чтобы выбраться отсюда. Хотя наверняка у них где-то поблизости есть машина. Но не важно. Пока ночь, и я могу врать.

– Где твои документы?

– В машине остались. Скорее всего, сгорели. Там и обменные продукты были, и инструменты. Документы мне выдавали в Ново-Алексеевке в комендатуре, там меня и комендант знает, господин Рихтер, и переводчик их, господин Коровин. Меня и в гарнизоне знают господа офицеры.

– Er ist Jude, – брезгливо усмехнулся немец и опустил пистолет.

– Ты еврей? – осведомился переводчик, вглядываясь в лицо задержанного.

– Конечно, – живо согласился Коган. – А кто еще, по-вашему, в такое время сумеет зарабатывать деньги? От меня большая польза и вашей власти. Я ведь всегда знаю, в какой деревне бывают партизаны, а в какой нет, кто им помогает, а куда они даже не заходят. Вы думаете, все местное население помогает партизанам? Нет, люди тоже хотят есть и не хотят, чтобы пришли немецкие солдаты и сожгли деревню.

– Где здесь в лесу есть люди? – спросил переводчик. – Ты видел тут людей?

– Откуда здесь люди, в этой чаще! Я и сам заблудился. Немного не в ту сторону пошел. Так и понял, что в лесу ночевать придется. Зря вы меня связали, я не убегу, мне с вами сподручнее идти. Скажите господину офицеру, что от меня вреда никакого нет новой власти, от меня только польза!

Коган с облегчением понял, что его пока не убьют. Его просто посадили со связанными за спиной руками к дереву и привязали за шею к стволу. Он видел с десяток человек. Все были в самой разной гражданской одежде и с автоматами. У некоторых имелись советские солдатские вещмешки или самодельные деревенские холщовые мешки с тесемками. Немцы садились ужинать, некоторые укладывались спать. Нескольких командир отправил куда-то, наверное, охранять лагерь. Но что-то подсказывало Когану, что здесь не все немцы. Десяток человек в лесу? И партизан не боятся? Может, и ищут партизан, но тогда у них должно быть вооружение посерьезнее. Хотя бы ручные пулеметы. И вообще, передвигаться лучше по лесу не пешком, а на лошадях, на подводах. И еды на несколько дней, и спать есть на чем, и патроны, и пулеметы – все можно увезти на подводах.

Несмотря на неудобство своего положения и после безуспешных попыток развязать руки Коган решил, что стоит отдохнуть. Странно, но уснул он мгновенно. Несколько раз просыпаясь за ночь и снова крепко засыпая, он даже не видел, как меняются часовые, несущие охрану лагеря. Спина затекла, сук впивался в спину, веревка натерла шею, но сил, как оказалось, все же прибавилось. С рассветом лагерь ожил. Скупые фразы, которые бросали люди, разжигая костры и разогревая консервы и кофе, дали понять, что в основном здесь только немцы, хотя среди них есть и те, кто хорошо говорит по-русски, – или немцы, или полицаи. Сейчас в лагере было не больше пятнадцати человек вместе с теми, кто нес службу по охране лагеря.

Через полчаса из леса привели лошадей и запрягли их в подводы. Коган насчитал четыре телеги. На последнюю телегу бросили его самого и рядом уселись четверо с автоматами на изготовку. Никто с ним не разговаривал, вопросов пока не задавали тоже. Но Коган понимал, что все это до тех пор, пока у командира не появится новая информация, которая потребует уточнения или вызовет новые вопросы, которые он захочет задать случайно встреченному в лесу еврею. Сюрприз ждал Бориса на следующей поляне. Здесь стояли еще четыре телеги и такие же вооруженные люди в гражданской одежде. Командир подошел к этой группе, и они обменялись несколькими фразами на немецком. С командиром вместе к телеге, на которой лежал Коган, подошел человек, в котором Борис узнал Сосновского.

Внутри потеплело. Господи, у Михаила получилось, какой же он молодец, он перешел линию фронта, он втерся в доверие к немцам, и он здесь, всего в дне пути до того места, где находится злополучный архив. Ну, теперь будет легче и ему, и мне. Они встретились глазами. Сосновский ничем себя не выдал, холодно глянув на связанного человека в телеге, и прошел дальше. Теперь Коган увидел и ручные пулеметы. Всего в двух группах он насчитал около тридцати человек. Видимо, Сосновский, действующий по легенде как майор Вальтер Штибер, как опытный фронтовик, отвечает в этой группе за охрану и боевые действия. Гестаповцы толком не умеют воевать, тем более в такой специфической обстановке, в лесу. Значит, ему поверили, значит, это он убедил немцев, что здесь для поисков нужна не рота и не батальон, а три десятка бойцов. И незаметно пройти лесом, и, если придется, можно отбиться от партизан.

Искали немцы умело. Основная группа шла на телегах, а другие небольшие группы по два или три человека прочесывали лес, искали следы. И двигались они в направлении женского лагеря. А Сосновский ничего не знает про этот лагерь. А если немцы с ходу начнут там всех убивать? И он не сумеет остановить бойню? Как ему сказать, как поговорить с ним?

Прибежавшие из леса немцы стали что-то активно говорить командиру, а потом Сосновский вместе с ними убежал. Коган огляделся. Кажется, это то самое место, где в лесу стоит легковая машина, из которой он достал портфель. Через несколько минут немцы вернулись и Сосновский бросил в телегу, где держали Когана, мятый номерной знак. КН140093. Да, тот самый, узнал Борис. Значит, они нашли машину отдела гестапо.

В середине следующего дня Коган, лежа в телеге после еще одной ночи в плену, услышал женский визг, крики и детский плач. Он встрепенулся, выдав свое волнение, и два немца, сидевшие возле него в телеге, ударили его в бок и наставили оружие. Опасения не оправдались. Не было стрельбы, не били автоматы или пулеметы. Группа переодетых в гражданскую одежду немцев вошла в женский лагерь. Лежа на боку в телеге, Борис Михайлович видел, как немцы, отталкивая женщин, перешагивая через маленьких детей, совали головы в землянки, осматривали сарай, сам большой дом, обходили поляну. Марфа Ивановна, прижимая к себе двух девочек, стояла у дерева и с болью смотрела на Когана. Он только улыбнулся ей и пожал плечами. Мол, ничего не поделаешь. Превратности судьбы.

Но все-таки Коган больше беспокоился о мальчишках. Он так и не увидел в лагере Прохора и Митяя. Очевидно, успели спрятаться в лесу. Только бы не выдали себя. С теми, кто прячется, немцы могут и не церемониться, а просто начнут стрелять. Мальчишек так и не было. Он ждал, что будет, когда немцы найдут Анну. Он не знал, что Анна сама подбежала к Марфе Ивановне, когда вооруженные люди только вошли в лагерь, и сама ей шепнула, что это немцы, гестаповцы. Он не видел, как к немке подошел Йозеф Боэр, взял ее кисть и, склонив голову, галантно поцеловал женщине руку. Он потрепал по головам малолетних Рудольфа и Карла и сказал, что все будет хорошо, что он должен организовать охрану лагеря и все обыскать, а потом вернется. Задержавшись у дверей землянки, в которой жила Анна, он спросил:

– Скажите, фрау Анна, а в машине был портфель? Или, может быть, какой-то чемодан, саквояж с документами?

– Нет, Йозеф, там только мои вещи и вещи детей и мужа, – ответила она, а потом, помедлив, спросила: – Боже мой, при чем тут чемоданы и портфели! Йозеф, что с Николасом? Вы знаете? Мы потерялись во время бомбежки. И несчастный раненый Отто завез нас в лес, спасаясь от русских самолетов. Это был сущий ад на дороге, но Отто нас спас. Но он умер от ран, и мы его похоронили.

– Я скоро вернусь, – натянуто улыбнулся Боэр и вышел из землянки.

Всех женщин с детьми немцы согнали на дальний край поляны. Теперь они методично обыскивали вообще все землянки, переворачивали все кучи дров, разбрасывали вязанки с хворостом, обследовали все печки. Анна подошла к Марфе Ивановне и зашептала ей на ухо по-немецки, что нужно бежать, нужно спасать детей. Хоть кто-то спасется, а она будет приказывать, просить, умолять, чтобы гестаповцы не стреляли. Ведь эти дети не виноваты ни в чем. Она пыталась объяснить, что оберштурмфюрер Боэр страшный человек, он садист. Он прикажет всех убить, потому что они что-то ищут из документов ее мужа, но не могут найти. Это секретная операция, никто не должен знать о поисках. Она не знает, что они ищут.

Марфа Ивановна слушала, но не понимала немецкого языка, однако страх, испытываемый немкой, передавался и ей. Анна продолжала говорить со слезами на глазах, она хватала русских детей, прижимала к себе, целовала их в волосы, а потом снова тянула к себе своих мальчиков. А те, насупившись, смотрели на нехороших дядек, прижимая к груди самодельные лошадки и машинки. И тут Марфа испугалась. Проша и Митя не вернулись, и женщина молила Бога, чтобы мальчики увидели чужих в лагере и не стали приходить. Лишь бы их не нашли. Ведь надеяться не на кого больше. Мужчин нет совсем! И Бориса привезли на телеге связанным. Что же будет… что же будет…

К ночи женщин заперли в землянках, набив туда с детьми их так, что негде было толком и лечь. Анне предоставили отдельную землянку, хотя она рассчитывала, что подчиненный ее мужа, немецкий офицер поселит ее в доме. Что это значило? Что и ее жизни, и жизни детей Николаса угрожает опасность? Что с Николасом, почему Йозеф так себя ведет?

Сосновский весь день старался не подходить к Когану, чтобы не выдать себя хотя бы взглядом. Но необходимо было что-то предпринять, нужно было поговорить с Борисом. И тогда Сосновский, используя право командира солдат, обеспечивающих охрану гестапо и готовых к бою с возможными партизанами, распорядился запереть пленника на ночь в пустой землянке, которая за зиму обвалилась и которую жители поселка готовились чинить. Ночью он выставил четверых постовых по периметру поселка и одного в самом поселке, чтобы он наблюдал за женщинами, не давал никому выходить из землянок. Остальные немцы в отряде повалились спать. Определив порядок смены караула назначенному ефрейтору, Сосновский стал обходить территорию. За этим занятием его и застал Боэр, вышедший из дома. Он кивнул майору и подошел к землянке Анны. Сосновский дорого бы дал за то, чтобы узнать, о чем оберштурмфюрер будет говорить с женой своего начальника. Но сейчас важнее было спасать Когана, а для этого с ним нужно поговорить.

Боэр открыл дверь и спустился в землянку. Анна тут же поднялась с лежанки и, прикрыв детей одеялом, с тревогой посмотрела на офицера. Она чуть повернула колесико, увеличивая язычок огня в керосиновой лампе, чтобы видеть глаза Йозефа. Немец сел за стол напротив женщины и сложил руки перед собой.

– Рассказывайте, – потребовала Анна. Сейчас ей важно было знать правду, всю правду, а о будущем она догадается сама, потом догадается.

Боэр нахмурился, снял с головы кепку и положил на стол. Спокойно пригладил волосы на голове, потом расправил ремень под пиджаком, на котором висела кобура с пистолетом. Анна смотрела на все эти движения, манипуляции и ждала, понимая, что долго ждать она не сможет, что нервы ее на пределе. Что она сделает? Она не знала сама, но понимала, что впадет в истерику.

– Я все понимаю, фрау Анна, я знаю, чего вы от меня ждете. Но поверьте, мне нечем вас успокоить.

Женщина стиснула руки, а по ее лицу расползлась смертельная бледность. В один миг рухнуло все. Нет, не ее прошлая жизнь, не воспоминания, не мечты о счастливом будущем ее семьи. Разом рухнул весь мир. Нет мужа, нет Германии. Есть только ужас бомбежки, ужасная смерть вокруг, которую она пережила, обугленные останки солдат. Смерть, грохот, ад! И из этого адского ужаса она попала к русским женщинам и детям. И никто ее не убил, не разорвал от ненависти на части, не бросил ее детей голодным псам. А ведь Анна там, на дороге, поняла, ощутила, чем жила эта страна, этот загадочный и так ею не понятый Советский Союз. Эти люди переживали такое же в Ленинграде, голодая, замерзая и погибая от артобстрелов и бомбежек, эти люди заживо горели под завалами домов в Сталинграде, эти люди, которых она не считала за людей потому, что ей так вбивали в голову все, включая и мужа, вдруг оказались людьми. Добрыми, беззлобными, умеющими прощать. Милосердными – вот смысл какого слова вдруг поняла, ощутила всем своим существом эта женщина, жена начальника отделения гестапо в этой стране. Он сидела, чувствуя, как в ней все горит адским огнем, а Йозеф все что-то говорил.

– Мы машины вашей не нашли. Хотя меня там не было, я выходил из окружения, но наши сотрудники из местного отделения сразу выехали на место трагедии. Ваш муж, говорят, еще был жив, когда его подобрали. Там было все ужасно, много убитых, много сгоревшей техники. Но мы верили, надеялись, что вы выжили, когда выяснилось, что вашей машины там нет. Мы и предположить не могли такого. Ах, старый мудрый Отто! Он спас вас, уехав в лес. Он, раненый, вез вас, пока не умер.

– Отто умер здесь, и его похоронили русские, – помертвевшими губами произнесла Анна. – А где похоронили Николаса?

– Я не знаю, – замялся Йозеф. – Кажется, на кладбище при госпитале. Или в братской могиле там на окраине…

– Штурмбаннфюрер СС Николас Альбрехт не заслужил индивидуальной могилы? Его положили в общую? – тон у женщины был ледяным и ненавидящим.

– Я действительно не знаю, но я обязательно уточню, фрау Анна. Я соболезную вам, всем сердцем. Но сейчас мне бы хотелось задать вам еще несколько вопросов. Какие вещи грузили в машину, когда вы уезжали, когда эвакуировался отдел?

– Какие вещи, о чем вы говорите, оберштурмфюрер Боэр? Погиб ваш начальник, ваш командир, а вы говорите о вещах? Что с вами, господин офицер?

– Не горячитесь так, фрау Анна, прошу вас, – примирительно заговорил Боэр. – Речь идет о вещах более важных, чем человеческая жизнь, речь идет об интересах рейха…

– Что? – вспылила Анна, чувствуя, что ее душит обида, злость, горе. – Важнее человеческой жизни? Важнее жизни моего мужа, моих детей? Вы заговариваетесь, господин офицер!

– Прошу вас, вы немецкая женщина, дело вашего мужа не может не быть и вашим делом. Портфель, вспомните, был ли в машине черный кожаный портфель?

– Вы глухой или таким пытаетесь казаться, – женщина со стоном закрыла руками лицо.

Боже, как она сейчас ненавидела этого человека, как она ненавидела всех тех, кто пришел в этот лесной поселок, где нет врагов, нет русских солдат. Здесь вообще нет мужчин, а есть только несчастные женщины и голодные дети. Анна вспоминала, как она в гарнизоне занималась вопросами немецкой семьи, как устраивала семейные праздники, рождественские торжества, концерты. Как она заботилась, чтобы немецкий дух не иссякал в семьях ее народа, чтобы дети в них воспитывались в чисто немецком духе. А здесь она увидела других детей, русских детей и русских женщин. Она увидела другое горе, и сердце матери обливалось кровью. Анна лишь трясла головой, сжимая руками виски и не слыша, что еще говорит Боэр.

Обойдя караулы, Сосновский долго стоял за деревом, наблюдая за своим часовым в центре поселка. Тот топтался на открытом пространстве, потом подсел к костру и стал побрасывать туда ветки, чтобы площадь между землянками была освещена. Потом он что-то достал из кармана и принялся жевать. «Молодец, – подумал Сосновский, – сейчас мне такие нарушения в несении службы только на руку». Медленно опустившись на колени, он не торопясь приблизился к крыше землянки, в которой заперли Когана. Большую щель между крышей и боковой бревенчатой стеной он заметил еще днем. Бросив в щель камешек, Сосновский подождал, а затем бросил еще два побольше.

– Боря, – позвал он громким шепотом. – Борис!

– Миша? – голос Когана звучал ровно, даже чуть насмешливо. – Думал, ты спишь уже. А кто службу будет бдить?

– Ты как там? – пропустив мимо ушей шуточки Когана, снова спросил Сосновский. – Тебе руки развязали?

– Нет, путы слабые, но не развязать.

– Держи нож! Сможешь разрезать веревки?

– Смогу, – задумчиво отозвался Коган. – А дальше-то что? Деру давать и тебя тут одного бросить? Давай вместе, Миша, я знаю, где архив спрятан.

– Вот бери его и уноси ноги, а я тут один справлюсь. Я свой у них, мне этот молодой гестаповец жизнью обязан.

– Ты веришь в честность гитлеровцев, в порядочность и в то, что у них долг платежом красен. Я же вижу, они же готовы всех тут перебить, чтобы никто, не дай бог, не сбежал и партизанам не рассказал про них и про их архив. Думаешь, рука дрогнет у твоего гестаповца?

– Знаю без тебя, что ты меня воспитываешь! Ладно, Боря, я сейчас даже предположить не могу, что этот Боэр задумал. Может, и пытать начнет всех по очереди, чтобы выдали архив, может, матерей начнет пугать пытками детей. Нам нельзя до этого доводить… Вот что, Борис, ты на меня смотри, я завтра первый шаг сделаю, а ты веревки ослабь или надрежь, чтобы было легко вырваться. Ну и поддержишь меня, как получится. Если погибнем – значит, не судьба. В конце концов, мы и архив этот чертов ищем, чтобы дети жили и матери рожали. Они важнее – те, кто тут в лесу спрятался. И без архива переловим агентов, а детей не вернуть.

– Ладно тебе, Миша, что за пафос, – неожиданно рассмеялся Коган. – Не уйдет и архив, не переживай. Я знаю, где он, и попадет он в руки наших в любом случае.

– Ну, ты и… – Сосновский покачал головой, хотя на душе у него стало теплее.

– Я в курсе, – продолжал тихо смеяться Коган. – Миша, вы меня взяли, когда я из города шел. Я оставил на явочной квартире сообщение для Максима Андреевича. И еще мне кажется, что Буторин тоже добрался и был там. Короче, все в порядке. Завтра, если придется, ты начни, а я сделаю все, что смогу…

Когда стало светать, Сосновский вышел на поляну и подошел к караульному у северной части лагеря. Солдат отдал честь, но вид у него был далеко не бравый. Глаза у парня слипались, и он очень беспокоился, что господин майор Штибер это заметит. Сосновский встал рядом с солдатом и стал прислушиваться. Выждав почти минуту, он поднял палец и зловещим голосом спросил:

– Слышишь?

– Н-нет, господин майор, – неуверенно ответил солдат и даже вытянул шею, чтобы постараться услышать то, о чем говорил командир.

– Спишь на посту! – грозно прошипел Сосновский. – Ветка хрустнула под ногой. Там, правее. Метров пятьсот отсюда. Утром слышимость всегда хорошая, и ветерок к нам дует. Живо сюда оберштурмфюрера Боэра!

Солдата словно ветром сдуло. Не прошло и трех минут, как к нему подбежал обеспокоенный Боэр со своим коллегой, представителем местного гестапо. Солдат замер за их спинами, напряженно глядя на майора. Сосновский приложил к губам палец и тихо заговорил:

– Я еще с той стороны услышал, думал, показалось. А теперь снова. Беспокоят меня эти звуки. Может, и лось наступил на ветку, а может, и человек. Но откуда здесь лось, Йозеф? Война прошлась, как косой всю живность истребила.

– Что делать, Вальтер? – нахмурился Боэр. – Мы не можем так просто уйти, тем более если приближаются партизаны. Не можем им все оставить.

– Положись на меня, – Сосновский похлопал молодого офицера по плечу. – Я со своими егерями и не в таких переделках бывал. Правда, у нас солдаты из разных частей, есть и необстрелянные. Но я соберу опытных и с гауптманом отправлю на разведку. Если он увидит партизан, то будет действовать по обстоятельствам. По крайней мере, он их свяжет боем, а мы или отойдем, или обойдем партизан и ударим с другой стороны, зажмем их в лесу… Пошли!

Через тридцать минут в лес ушли пятнадцать солдат во главе с офицером. Сосновский ничем себя не выдал, хотя ему хотелось отправить почти всех. Но убедить трусоватого Боэра не удалось. Тем более что гестаповец решил устроить дознание и найти следы архива. Не верилось ему, что кто-то другой мог вытащить из машины портфель намного раньше, чем он попал в эти леса. А может быть, он даже спрятан где-то в поселке, только его не выдают женщины. Или здесь есть и мужчины, которые прячутся, у которых этот портфель.

Женщин вывели на поляну между землянками. Рядом с телегами поставили и Когана со связанными за спиной руками. Сосновский надеялся, что Борис все же разрезал веревки и теперь мог сбросить их в любой момент. Если нет, то дело плохо. Боэр вышагивал по поляне, похлопывая себя прутиком по грязному сапогу. Он выхаживал и медленно говорил женщинам. Переводчик переводил на русский неприятным каркающим голосом.

– Мне нужен черный кожаный портфель, который прячут в вашем поселке! Его принесли сюда вместе с немецкой женщиной, раненым шофером и детьми. Если через пять минут никто не скажет мне, где портфель, я начну убивать ваших детей! Я жду!

Женщины заголосили, обхватили своих детей, стали прижимать к себе, прикрывать фартуками, как будто тонкая ткань спасет от пуль. Переводчик продолжал говорить, но его голоса уже было не слышно из-за причитаний женщин и громкого плача детей. Тогда Боэр, побелевший от ярости, закричал, чтобы детей хватали и заталкивали в землянку. Он выхватил у одного из солдат гранату на длинной ручке и стал подходить к двери землянки, куда солдаты заталкивали детей. Женщины бросились на немцев, пытаясь отбить детей, но тут воздух прорезали автоматные очереди поверх голов и женщины в ужасе попадали на землю.

Сосновский, стоя чуть в стороне, незаметно вытащил из-за ремня пистолет. Все, больше ждать нельзя, решил он. Немцы бегали, оттаскивая женщин, другие продолжали пытаться хватать детей. В этой суете можно успеть… И сделав два шага к Боэру, он сжал руку гестаповца, обхватив его сзади за талию и прижав пистолет под его левую лопатку, и дважды нажал на спусковой крючок. Немец дважды дернулся, вытаращив глаза, и ноги его подогнулись. Удерживая руку гестаповца с гранатой, Сосновский поднял руку с пистолетом и еще дважды выстрелил в воздух, заорав что есть мочи по-немецки:

– Тревога! Партизаны!

Немцы на секунду опешили, а затем бросились занимать круговую оборону. «Паника не будет длиться вечно, сейчас они поймут, что я убил гестаповца, и тогда очухаются», – думал Сосновский. Он выхватил из рук убитого гранату и швырнул ее под крайнюю телегу. Коган, сбросив с рук веревку, обхватил за горло стоявшего рядом солдата и повалил его на землю. Грохот взрыва – и поляну затянуло пылью и серым дымом. Телега перевернулась. Лошадь истошно заржала и стала рвать постромки, пытаясь убежать. Сосновский бросился к перевернутой телеге, с которой упал пулемет с заправленной лентой. Пулеметчик, одуревший от взрыва, не успел ничего понять, как оперативник вогнал ему пулю между глаз, а сам схватил пулемет и развернул его в сторону поляны.

Кричащие женщины хватали детей и убегали в лес, некоторые уже открыли землянку, вытаскивая других. Немцы повернулись к землянкам, но тут заработал в руках Сосновского пулемет. Солдаты падали как подкошенные, кто-то бросился к деревьям, кого-то настигали пули. Боковым зрением Сосновский увидел, что Коган с автоматом, стреляя от пояса на бегу, пытается уйти влево за деревья. Вот он бросил пустой автомат, подобрал следующий, выпавший из рук убитого немца, и снова стал стрелять длинными очередями. Сосновский видел, как пули пляшут вокруг друга, как фонтанчики земли выбивают пули возле его ног, впиваются в деревья. Но Борис нагибался, прыгал из стороны в сторону и снова поднимал с земли другой автомат с полной обоймой.

Лента в пулемете быстро кончилась, но тут до Сосновского дошло, что стрельба продолжается. И совсем рядом. Он откатился в сторону, взял чей-то автомат и снова стал стрелять по немцам, крича женщинам по-русски:

– Бегите в лес! Спасайте детей!

Он обернулся назад, чтобы убедиться, что женщины убегают. В автомате всего тридцать патронов, и они сейчас кончатся. Хотелось перед смертью увидеть, что женщины в безопасности. Но он увидел другое. Из леса выбегают люди, женщины шарахаются от них, но те заставляют их падать на землю, а сами бегут вперед. И тут он увидел Шелестова…

Коган не смотрел никуда. Он только пытался отвлечь немцев на себя. Пока в руках Сосновского пулемет, тут всем будет тошно, не зря немецкий MG называют «косторезом». Но тут у него кончились патроны и прямо перед ним появился дюжий гитлеровец. Коган со всего размаха ударил немца пустым автоматом по голове, но тот закрылся руками. Выхватив из-за голенища сапога нож, переданный ему ночью Сосновским, Борис тут же вогнал его немцу под ребра, оттолкнул его и бросился за оружием, и в этот момент ему прямо в лицо полыхнула автоматная очередь. Оперативник попытался отскочить, но пули были быстрее. Он почувствовал на языке горечь от сгоревшего пороха, а руку выше локтя обожгло огнем.

Буторин развернулся всем телом на площади, выискивая среди тел немцев друга. Коган сидел у дерева, прижавшись к нему боком и опираясь одной рукой о землю. Другая рука у него безжизненно свисала, рукав пропитался кровью. Подбежав к нему, Виктор схватил лицо друга в ладони и поднял вверх.

– Боря, ты живой! А все думали, что ты погиб, что тебя немцы схватили, что тебя убили. Куда вы делись, вы на связь не выходили, думали, погибли! Черт, живой, ничего тебе не делается!

– Делается, Витя, еще как делается, – тихо ответил Коган и попытался улыбнуться.

– Это все ерунда, – горячо стал говорить Буторин, стягивая с плеча друга пиджак и разрывая рукав рубашки. Коган улыбался и стонал, кусая губы. – Сейчас мы тебя перевяжем. Куда столько кровушки в землю лить!

– Еврейской крови, Витя, – усмехнулся Коган.

– Она вся одного цвета – что русская, что еврейская, – затягивая жгут, отмахнулся Буторин. – Тебе ли не знать.

Перевязав друга, Буторин обернулся и посмотрел на поле боя. Партизаны Окунева собирали оружие и оттаскивали в сторону убитых, двое или трое немцев были еще живы, и их перевязывали. Сосновский стоял возле женщин и, вытирая предплечьем потный лоб, что-то говорил им. Вцепившись в плечо Буторина, Коган попросил его помочь подняться. Он увидел, как в сторонке на пеньке сидит женщина с распущенными спутанными седыми волосами, а возле нее, прижавшись, стоят двое маленьких мальчиков. У женщины был отсутствующий взгляд.

Опираясь на руку Буторина, Коган подошел к немке и со стоном опустился рядом. Он положил свою руку на руку женщины и попытался заглянуть ей в глаза, та перевела невидящий взгляд на русского, нахмурилась, узнавая, а потом из ее глаз потекли слезы. Рядом присел Сосновский.

– Все закончилось, фрау Анна, – сказал Сосновский по-немецки. – Теперь все закончилось. Красная армия уже ушла на запад, и мы теперь в тылу. Нет войны, нет здесь фронта.

– Уже ничего нет, – тихо ответила женщина.

– Как это ничего нет? – возмутился Сосновский. И указал рукой на женщин, детей, которые обнимали партизан. Мужчины подхватывали детишек на руки, кружили их, смеялись. – Есть жизнь! Вы только посмотрите, Анна, это жизнь, это будущее, новое будущее и новая жизнь. У вас дети, они живы! А значит, будем жить и мы все.

– Меня никогда не простят ваши люди, ваши женщины… Мой муж и Гитлер слишком много сделали вам зла. Немцы стали вам ненавистны. Вы никогда нас не простите, и нам никогда не замолить наших грехов.

– Вот у них, – Сосновский ткнул пальцем в детей Анны, – нет никаких грехов. Дети безгрешны, тем более дети войны. И самое важное теперь будет, когда война кончится. Самое важное – строить новый мир, в котором матери станут воспитывать своих детей в любви и стремлении к миру между всеми. Понимаете? Этим детям после войны строить новый мир, а вы мать, и в ваших руках будущее, будущее Германии в том числе.

Анна смотрела на русских и не понимала. Как можно так говорить ей, немецкой женщине, жене гестаповца? Они же должны ненавидеть ее, гореть желанием убить и ее, и детей, и всех немцев, а они… перевязывают раненых… вон, одному солдату с перевязанной головой партизан протянул фляжку и дал пить.

К немке подошла Марфа Ивановна и присела рядом. Она стала что-то говорить по-русски, но Анна, не понимая слов, ощущала, что ей говорят добрые слова. Какие странные люди, непостижимые люди.

– Знаете что, ребята, – раздался голос Шелестова, который стоял рядом и слушал весь этот разговор. – Вы объясните этой фрау, что ей сейчас лучше всего отправиться в тыл и устроиться работать санитаркой в детский госпиталь. Будет ухаживать за детьми. Это и искупление, и вера в будущее, надежда на будущее. Ей это сейчас крайне необходимо.

– А вот и мои разведчики, – вдруг улыбнулся Коган и поднял руку, увидев двух подростков с черным портфелем в руках. – Эй, герои! Прохор, Митяй, идите сюда. Ты гляди, справились же, сумели! Сохранили портфельчик!

– М-да, – улыбнулся Шелестов. – Ну вот и закончилась наша операция. И эти мальчишки – тоже дети войны!

Примечания

1

Фольксдойче (нем. Volksdeutsche) – обозначение этнических немцев, проживавших за пределами Германии. Они имели право на переселение в Германию, а также большие льготы на оккупированных территориях. В том числе и в рамках службы во вспомогательных частях.

2

Закрытая система телефонной связи, использующая высокие частоты (ВЧ).

3

Ложись! Падай на землю! (польск.)

4

Носок, союзка, берец, язычок – детали обуви.

Content

Александр Александрович Тамоников
Леший в погонах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания