Сергей Евгеньевич Вишняков

Преторианцы

Сергей Евгеньевич Вишняков

© Вишняков С.Е., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Об авторе

Сергей Евгеньевич Вишняков родился в 1983 году в Саранске. Учился на Медицинском факультете Мордовского государственного университета им Н.П. Огарева. Писал стихи, печатавшиеся в коллективных сборниках, играл в рок-группе, где также являлся автором текстов песен. В 2009 году за цикл стихотворений «Последняя песнь паладина» стал лауреатом литературной премии имени поэта А.Н. Терентьева в городе Саранске. С детства увлекался историей и мечтал стать писателем. Особенно интересовался темой Средневековья, что отразилось в долгой и упорной работе над первым романом – «Пятый крестовый поход», посвященным одноименному походу, состоявшемуся в 1217–1221 годах против Египта. С 2011 года живет и работает в Москве, совмещая врачебную деятельность с литературным творчеством.

После первого посещения в 2012 году Италии загорелся темой Античности. Рим, Помпеи, Геркуланум – все это явилось неиссякаемым источником вдохновения. Несколько раз возвращаясь в Рим, тщательно изучив его исторический центр, наполненный древними руинами, автор пришел к идее создания нескольких произведений на античную тематику. Первым был роман «Тевтобургский лес» про легендарную битву 9 г. н. э. в Тевтобургском лесу трех римских легионов против восставших германских племен. За ним последовала повесть «Падение Геркулеса» о заговоре против римского императора Коммода.

В 2019 году в издательстве Вече был издан роман «Пятый крестовый поход», а в 2020 году – роман «Тевтобургский лес» в одном томе вместе с повестью «Падение Геркулеса». В 2021 году был закончен роман «Преторианцы», являющийся логическим продолжением «Падения Геркулеса», однако история, рассказанная в романе, легко воспринимается как самостоятельная. Роман «Преторианцы» посвящен короткому правлению римского императора Пертинакса в 193 г. н. э. и острой политической борьбе за трон.

В январе 2022 года автор был удостоен премии главы Республики Мордовия за роман «Тевтобургский лес».

В сентябре 2022 в журнале «Литерра Nova» был напечатан рассказ автора «Только ночь» в жанре ужасов, который частично автобиографичен и также имеет важную отсылку к современным событиям в нашей стране.

На данный момент Сергей Вишняков работает над романом о Седьмом Крестовом походе, где расскажет о важной исторической личности эпохи Средневековья – короле Франции Людовике Святом.

Избранная библиография:

Пятый крестовый поход, 2019

Тевтобургский лес, 2020

Преторианцы, 2022

Глава первая

По фламиниевой [1]дороге мчался всадник – высокий мужчина около тридцати лет приятной внешности. Из-под капюшона шерстяной пенулы выглядывали белокурые волосы. Всегда многолюдная дорога, связывающая Рим с центральной и северо-западной частью Италии, была почти пуста. Всему виной январский холод, заставлявший всех, чьи дела не требуют срочного решения, сидеть по домам. И все же всаднику иногда попадались отдельные торговые повозки, их возницы, растирая замерзшие руки, хмуро поглядывали на человека, чей конь несется быстро и успеет донести седока до места назначения, пока тот не окоченел.

Два дня назад выпал снег, и голые поля были покрыты им, словно тонким покрывалом. Редкие птицы прыгали по нему, пытаясь отыскать себе под снегом еду. Всадник и сам чувствовал голод, так как последний раз ел рано утром, а сейчас, он предполагал, время перевалило за полдень. В седельных сумках лежали завернутые в тряпицы сушеные финики, хлеб, несколько яиц, но всадник не хотел задерживаться ни на минуту, зная, что, принеся известие, он может рассчитывать на роскошный обед.

Миль за десять до Рима фламиниева дорога словно ожила. Даже в лютый холод главный город всего мира манил к себе людей всевозможных занятий и достатка. Всаднику попадались бедняки, идущие в Рим искать счастья, работы, да и просто подачек от императора или патрициев; торговцы деревом, вином, сыром, оружием, бронзовыми изделиями, молодыми козлятами, быками, коровами, рабами. Были тут ремесленники, которые сами или при помощи своих рабов наткали целые корзины туник, или изготовили кожаные кальцеи, заполнив ими короба, сшили быстро раскупаемые сейчас меховые плащи. Шли охотники, взвалив на плечи подбитую дичь. Несколько ветеранов, отслуживших свой срок в легионах, возвращались домой – в Рим и его окрестности.

Всадник остановился перед большой группой рабов, катившей в колесах-катках мраморные глыбы для будущих колонн. Судя по величине мраморных заготовок, всадник понял, что они предназначаются для грандиозной постройки. Рабов окружали вооруженные надсмотрщики. Всадник спросил у того из них, кто отдавал приказы:

– Какому богу храм будут ставить? Или кто-то из сенаторов себе дом обновляет?

– Говорят, префект Сульпициан начал ремонт храма Мира, господин.

– Спасибо, друг! Счастливо вам докатить их до города!

Всадник улыбнулся – восстановление храма являлось добрым предзнаменованием для начала правления нового императора.

Всадника звали Александр. Он был вольноотпущенником императора Публия Гельвия Пертинакса. Еще месяц назад Александр с женой Ливией влачил нелегкую жизнь в Субурре, пытаясь заработать трудом гончара и вазописца. Но 31 декабря все изменилось. Жестокий император Коммод, возмущавший весь Рим своими гладиаторскими развлечениями, казнями, попойками и полным отсутствием желания управлять государством, умер от апоплексического удара после очередной оргии. Так говорили в сенате и народе. На самом же деле близкие к Коммоду люди составили заговор. Любовница Коммода, Марция, дала императору яд. А атлет Нарцисс, с которым Коммод тренировался, завершил дело, задушив императора. На следующий день префект претория Эмилий Лет, являвшийся душой заговора, при помощи своих преторианцев провозгласил императором Публия Гельвия Пертинакса, который также негласно участвовал в деле свержения безумного тирана. Сенаторы, за долгие годы при Коммоде уставшие бояться за свою жизнь, на ступенях храма Юпитера Капитолийского первого января 193 г. н. э. с радостью признали Пертинакса законным новым императором.

Александр, который ранее, в бытность Пертинакса наместником Британии, спас его жизнь во время мятежа легионеров, теперь оказался обласкан своим господином. Пертинакс, переехавший в огромный императорский дворец на Палатине, оставил свой роскошный дом в квартале Карины, где жили преимущественно богачи, своему вольноотпущеннику. Однако не успел Александр прожить в роскоши и двух дней, как Пертинакс отправил его с важным поручением на дунайскую границу, в Карнунт, где паннонскими легионами командовал бывший консул Септимий Север. Таким образом, Пертинакс через своего доверенного человека сообщал одному из самых могущественных военачальников империи о том, что в государстве сменился император. В другие провинции также отправились гонцы.

Александр твердо верил, что после стольких лет тирании вновь вернулись хорошие времена Нервы, Траяна, Адриана, Антонина Пия и Марка Аврелия. И Пертинакс станет не только достойным продолжателем их созидательной политики, но, возможно, его правление будет более ярким и плодотворным потому, что римскому народу есть с чем сравнивать – все помнят коррупцию, насилие и безумства Коммода.

Александру очень хотелось обнять жену, но первым делом он был обязан побывать во дворце и доложить императору об успешности поездки. Александр мысленно уже целовал свою прекрасную Ливию, и от этих мыслей ему становилось теплее. Любовь отгоняла холод. И когда он, попав в Рим, промчался мимо терм Нерона, а затем терм Агриппы, в которые шли погреться и скрасить свой досуг толпы римлян, ему нисколько не захотелось присоединиться к ним. Он знал, Ливия лично приготовит для него целый бассейн с лепестками роз! Теперь они богаты, жизнь в Субурре навсегда осталась в прошлом. Но Александр часто вспоминал это прошлое – бедное, но уютное и очень милое.

Вот уже над улочками показался Капитолийский холм, а над ним, подпирая хмурое небо золотой крышей, возвышался храм Юпитера Капитолийского. Еще совсем недавно Пертинакс принес верховному богу свои императорские дары. Александр с Ливией тогда стояли довольно далеко, оттесненные сенаторами и всадниками, и поэтому сами не видели, но в толпе говорили о благочестивом выражении лица императора, и даже некоторой робости, с которой он смотрел на золотую статую Юпитера. А потом Александр слышал, что на глазах Пертинакса кто-то увидел слезы. Еще бы! Не сидел еще на троне империи сын вольноотпущенника, торговца шерстью.

Александр подумал, что, может быть, храм Юпитера еще увидит триумфальную процессию. Пусть Пертинакс стар, чтобы самому командовать легионами и громить варваров, но его военачальники, такие как, например, Септимий Север, могут одержать громкую победу от имени императора. И тогда Публий Гельвий Пертинакс проедет в колеснице триумфатора.

Так, предаваясь мечтам, чувствуя себя спокойно и уверенно, Александр проскакал по Римскому Форуму и поднялся на холм Палатин к воротам огромного дворца, построенного Домицианом.

Перед высоким мраморным крыльцом, ведущим на трибуну дворца, где обычно императоры показывались народу, Александр спешился. Подбежавшие рабы тут же подхватили коня. Александр, не спеша, чувствуя собственное достоинство, как лицо, приближенное к императору, поднялся по лестнице. Трибуна заканчивалась грандиозным порталом дворца, украшенным колоннами в коринфском стиле. Он назвал себя преторианцам, охраняющим вход во дворец, и его проводили внутрь.

Александр впервые был во дворце и поразился его размаху и великолепию. Сразу за входом начинался тридцатиметровый тронный зал с высоким полуцилиндрическим кессонным сводом, под которым находились узкие световые окна. В стенах, облицованных светлым мрамором, имелись многочисленные ниши с полукруглыми и треугольными фронтонами, в которых стояли черные базальтовые статуи римских богов и императоров. Здесь были: несколько изображений Минервы – любимой богини Домициана, Аполлон с лирой, Диана, у ног которой примостился Актеон, крылатая Виктория на земном шаре, Геракл с дубиной в одной руке и яблоками Геспирид в другой, Юпитер, держащий пучок молний, Асклепий, вокруг посоха которого обвилась змея. Боги перемежались в нишах с императорами: престарелый Нерва в тоге со свитком в вытянутой руке; Траян в доспехах, у ног которого крылатые Виктории и пленные даки; обнаженный Адриан в образе Аполлона; Антонин Пий, произносящий речь; божественная императрица Фаустина с глобусом в руке: Марк Аврелий и его брат-соправитель Луций Вер, оба в доспехах и плащах; последним в ряду властелинов был Коммод, изображенный еще нежным симпатичным юношей. Пол покрывал замысловатый узор из цветного мрамора, привезенного со всех уголков римского мира.

На противоположном от входа конце зала в стенной нише стоял золотой трон императора, украшенный золотыми орлами, расправившими крылья. На троне сидел Публий Гельвий Пертинакс, беседовавший с консулами Квинтом Фальконом и Гаем Вибианом об увеличении веса денария, значительно его потерявшего во время правления Коммода.

Александр отметил про себя, что Пертинакс изменился. Не внешне, конечно, а его привычки. Прежде довольно простой в обращении, он принимает двух консулов в огромном пустом тронном зале, сидя на троне, как будто перед ним большая делегация. Для беседы с двумя высшими магистратами, которых Пертинакс давно лично знал, хватило бы и приватной обстановки. Но, возможно, так это и должно быть, отметил про себя Александр. Он остановился на середине зала и не решался подойти ближе, несмотря на приветственный жест Пертинакса.

– Смелее, мой друг! – окликнул вошедшего Пертинакс. – Мы все хотим услышать от тебя хорошие новости, говори.

Александр приблизился. Он увидел, что густая черная борода Пертинакса еще больше отросла и покрылась серебристым отливом, седых волос на голове также прибавилось. И это всего за две недели! Зато золотой лавровый венок императора смотрелся красиво, гордо!

Александр робко поприветствовал императора и консулов. Квинт Фалькон и Гай Вибиан, сами сыновья консулов, богатые патриции, посмотрели на него, как на насекомое. Приблизительно одних лет с Александром, видя благодушное расположение к нему императора, они опасались таких безродных фаворитов, наводнявших дворец при Коммоде.

– Легат Верхней Паннонии Луций Септимий Север шлет тебе, император, заверения в своей верности и пожелания счастливого и долгого правления! – Александр поклонился и, вытащив из складок плаща свиток, передал его Пертинаксу.

Император взял свиток, развернул его и, пробежав глазами, улыбнулся.

– Что пишет легат? – спросил Квинт Фалькон. – Все ли спокойно на границе, август?

– Да, хвала богам! – ответил Пертинакс.

– Скажи-ка, гонец, – произнес консул Вибиан. – Ты ведь прибыл из Карнунта? Что ты видел по дороге туда и обратно? Знают ли люди о новом императоре? Если да, то что говорят? И еще, как легат Север сообщил легионам о смерти Коммода и об избрании императором Публия Гельвия Пертинакса?

Александр понял, что в вопросе консула содержатся какие-то сомнения в отношении Септимия Севера и посмотрел на императора.

Пертинакс одобрительно кивнул – Гай Вибиан задавал правильные вопросы.

– Легат Север при мне выступил перед Х Сдвоенным и XIV Марсовым Победоносным легионами, совсем кратко упомянув о смерти Коммода, но при этом подробно рассказав про тебя, император. Однако многословие оказалось даже излишним. Вся Паннония, а с ней Мезия и Дакия, Реция и Норик знали Публия Гельвия Пертинакса по маркоманским войнам Марка Аврелия. Легионеры помнят тебя, мой господин, и передают добрые слова о твоей мудрости и доблести новобранцам. В честь такого великого события легат Север устроил игры в амфитеатре!

Пертинакс снова улыбнулся и погладил бороду. Вибиан и Фалькон слегка наклонили головы в знак почтения императору.

– Что же до обычных провинциалов? Как их настроение? – спросил Фалькон.

Александр замялся. Точного ответа у него не было. Он так торопился сначала в Карнунт, а потом обратно в Рим, что останавливался только на ночлег и сразу, чтобы не терять время, ложился спать, практически ни с кем не заводя разговоры.

– Прошло всего две недели, консул, – уклончиво ответил Александр. – Многие еще ничего не знают. Люди в провинциях мало интересуются политикой, им важно знать лишь, когда придет сборщик налогов и кто устраивает игры в ближайшем городе.

Фалькон усмехнулся.

– Какой честный гонец! При Коммоде он бы рассказал нам, как все вокруг только и молятся на божественного Геркулеса и думают не о своем благополучии, а о здоровье и счастье божественного!

– К счастью, эти времена прошли! – подытожил Вибиан.

– Да, я всегда знал, что Александр не станет лукавить, – произнес Пертинакс. – За это я его и уважаю. Мне бы хотелось, консулы, чтобы все вокруг говорили мне только правду, какой бы она ни была. Народ прав, что молчит. Годы правления Коммода заставили его молчать и бояться. Я обязательно покажу всем – эпоха страха и молчаливого недовольства осталась в прошлом. Нужно вернуть людям память о правлении Марка Аврелия. Я намерен править так, как он.

– Так и будет! Весь римский народ надеется на тебя, император! – воскликнул Фалькон.

Слова консула показались Александру неискренними, весь его тон пронизывала фальшь. Гордый профиль Квинта Фалькона, устремленный на императора, дышал скорее вызовом, чем почтением.

– Благодарю тебя, Александр! Ты верный, хороший человек, – сказал Пертинакс. – Ты устал с дороги. Не хочешь ли поесть, вымыться, отдохнуть? Или сразу отправишься домой, к жене?

– Император, пусть боги даруют тебе многие годы за твою доброту! Я действительно очень устал, но больше всего я хочу вернуться к жене.

Александр ушел. Император попрощался и с консулами, договорившись назавтра снова встретиться и обсудить увеличение веса денария, просевшего во времена Коммода. Вибиан и Фалькон ушли, а Пертинакс, глядя им вслед, слыша, как гулко раздаются в огромном пустом зале шаги консулов, почувствовал себя неуютно.

Глава вторая

Выйдя из дворца, Александр, несмотря на голод, усталость, тоску по жене, не поспешил вскочить на коня и мчаться домой. Он оглянулся на преторианцев, закрывавших за его спиной двери. Они посмотрели на него почтительно и спросили, не нужно ли ему чего. В ответ Александр промолчал. Он, вольноотпущенник, сын эфесской гречанки и варвара из племени венделиков, теперь мог не отвечать на вопросы преторианцев – сынов древних родов Италии.

Когда ему подвели коня, он бросил рабу сразу несколько денариев и медленно поехал по Палатину. Сердце империи, холм, где почти тысячу лет назад Ромул очертил границу своего города, закованный в мрамор и камень, словно отвечал на мысли Александра гулкими отзвуками под копытами коня. Холм принимал Александра. Сколько горя и гордости помнит Палатин! Сколько величия и бесчестья! Александр помнил имена могущественнейших вольноотпущенников при дворе императора Клавдия – Палласа, Нарцисса, Каллиста, Полибия, творивших историю и имевших несметные богатства. И эти имена не давали ему покоя. Еще месяц назад он ни о чем таком и не думал, но сейчас он просто жаждал достичь их уровня.

Александр сам не понимал себя. Всю жизнь служивший Пертинаксу, занимавшему в разные годы крупные должности в государстве, он, казалось бы, должен был привыкнуть к жизни в роскоши, рядом с известными и уважаемыми людьми. Однако Александр всегда находился даже не на вторых или третьих ролях, а был лишь одним из многих, кто служили Пертинаксу. И лишь его смелый поступок в Британии вывел его вперед – когда он вытащил из-под груды убитых восставшими легионерами, задыхающегося наместника. Но тогда его молодая душа, жаждавшая творчества, искусства, а не военных подвигов, повела Александра совершенно другим путем. Пертинакс отпустил его, и Александр странствовал по просторам империи в поисках места, где можно осесть и заниматься вазописью. Великолепное искусство греков не давало ему покоя. Тщеславный от природы, Александр пытался и почти овладел им в совершенстве, мечтая остаться в памяти людей, как Евфимид, Клитий, Евфроний.

В итоге, уставший от долгих скитаний, он все же обрел долгожданное счастье, познакомившись и женившись на девушке, имевшей свой доходный дом в Субурре. И пусть они жили бедно, но счастливо, ведь он открыл гончарную мастерскую и создавал великолепные вазы, а Ливия наполняла вдохновением каждый его день.

В Рим вернулся Пертинакс и разделил консульство с императором Коммодом. Но Александр продолжал жить удаленно, не пытаясь вернуться под крыло всемогущего консула, хотя мог это сделать. Сейчас он удивлялся себе – почему не хотел жить в роскоши, хотя мог прийти к Пертинаксу и попроситься обратно? И всегда скромная Ливия тоже удивлялась этому обстоятельству. Все изменила смерть императора. В ночь убийства Коммода их дом в Субурре рухнул от старости, а новоизбранный император Пертинакс не забыл своего горделивого и сумасбродного вольноотпущенника, отдав ему в управление собственный дом в Каринах.

Эти необыкновенные две недели, когда Александр ездил в Паннонию и обратно, изменили в его душе многое. Он ощутил свою причастность к творящейся вокруг него истории. Он, а не кто-то другой принес известие Септимию Северу о смене императора. Он жалел, что ранее не придавал значения многим событиям, свидетелем которых довелось стать, а ведь их ценность многократно возрастет. Это изгнание Пертинакса по обвинению в кознях против Коммода, его помилование и управление Британией, где восстали легионеры. Теперь, когда Пертинакс император, об этих событиях еще не раз вспомнят, и Александр правдиво расскажет о них.

Когда он останавливался на ночлег и говорил, что является послом нового императора, его неизменно обступали толпы людей, расспрашивая, что им ждать от смены власти, и тогда Александр расписывал наступающие новые времена, как возрождение эпохи Марка Аврелия, Антонина Пия, Адриана и Траяна. Он сам хотел в это верить и заставлял верить других. Александра слушали, и надежда вселялась в сердца людей. И тогда он понял, что быть подручным императора намного лучше, чем слава Евфрония и Клития. Их помнят лишь любители искусства, но тех, кто стоит у подножия трона могущественнейшего государства в мире, будут помнить многие.

Александр остановился у храма Венеры и Ромы, построенного во времена Адриана и являвшегося самым большим храмом в Риме. Огромный храм делился на две целлы, в которых находились мраморные изваяния двух богинь. Венера – мать Энея и прародительница Юлия Цезаря, в восточной целле, смотрела в сторону амфитеатра Флавиев. В западной целле, обращенной к Римскому форуму и Капитолию, в нише, обрамленной цветным мрамором, находилось изваяние богини Ромы – покровительницы Рима. Александр спешился и поднялся по ступеням высокого постамента к западной целле.

В высоких боковых колоннадах храма свистел январский ветер. Девушка с парнем стояли среди колонн и целовались, закутавшись в шерстяную пенулу парня. Александр улыбнулся им. Он верил в предзнаменования. Все сегодня сулило хороший день да и весь год, а может, и все правление Пертинакса. И пусть Александр сам так решил, выдумывая приметы под свое настроение, но ему очень хотелось верить, что все так и будет.

Он вошел в храм, глубоко вдыхая морозный воздух. Александр чувствовал – это воздух истории. У противоположной от входа нише он увидел гигантскую статую Ромы. Богиня в шлеме на голове и длинном хитоне сидела на троне. У левой ноги ее находился огромный щит, где были изображены близнецы Ромул и Рем под сосцами капитолийской волчицы. В правой руке богиня держала крылатую Викторию, протягивающую ей лавровый венок.

Александра охватил благоговейный трепет. Он наклонил голову в знак почтения к Роме и, подойдя ближе, взял благовония из мешка, бросил их в курильницу. Отстегнув кожаный кошель, полный монет, оставил его у ног богини. Поглядев на Рому снизу-вверх, как будто заметил, что ее строгое молодое лицо немного улыбнулось. Ободренный, покинул храм и помчался домой.

Под аркой Тита Александр немного попридержал коня, поднял голову и посмотрел на барельефы, изображающие триумф по случаю победы над восставшими иудеями. Александр подумал, что хорошо бы правление Пертинакса ознаменовалось громкими победами и завоеваниями, масштабным строительством великих памятников. Однако он тут же вспомнил последние тяжелые войны, которые вел Марк Аврелий с германскими племенами, и понял, что лучше Пертинаксу стяжать славу не императора-полководца, каким был Траян, а мудрого политика. Время завоеваний закончилось. Нужен долгий мир и всеобщее процветание.

Амфитеатр Флавиев стоял безмолвный и величественный, как и Колосс Нерона рядом с ним. Последнее представление дал накануне нового года Коммод, и после того дня амфитеатр еще ни разу не использовался. Проезжая мимо фонтана, где обычно омывались после боя гладиаторы, Александр услышал, как несколько человек, облокотившись о фонтан и распивая вино, возмущались, что до сих пор нет никаких представлений, а ведь новый император всегда дает гладиаторские бои в амфитеатре. Александр брезгливо подумал о них, что это какой-то нищий скот, распивающий вино на холоде, когда все римляне сидят либо дома, либо в термополиях, либо в термах. А еще он заметил, как много места занимает в его мыслях император. И это неправильно. Александр две недели не видел жену. О ней надо думать.

Рядом с термами Тита шла драка. По всей видимости, ее начали двое римлян еще непосредственно в бане, но постепенно в нее влились и их рабы, и все они вывалились на улицу. Потасовка переросла в нешуточный кулачный бой, куда втягивались люди со стороны, желавшие поразмяться или просто согреться из-за холода. Александр проезжал мимо, когда один из дравшихся метнул в другого нож, но промахнулся и попал в коня Александра. Конь, обезумев от боли, сбросил седока и помчался прочь. Александр больно ударился об уличные камни и громко выругался. Невдалеке уже спешил к дерущимся десяток вигилов.

Ругань Александра была услышана, и двое мужчин, озлобленных, с расквашенными носами и в порванной одежде, подскочили к нему и начали избивать ногами. Александр был крепок и неробок, но совершенно не ожидал нападения, и потому сразу пропустил несколько сильных ударов в лицо и грудь.

Вигилы, угрожая копьями и работая дубинками, растаскивали участников драки. Напавшие на Александра мужчины, судя по плохой латыни – варвары, попробовали убежать. Но Александр был уже на ногах и, ловко догнав их, сам опрокинул сначала одного, потом другого на мостовую, ударив дополнительно каждого головой о камни, чтоб они потеряли сознание. Ярость кипела в нем. Он хотел их тут же прикончить, но решил, что не стоит сегодняшний день омрачать убийством, хоть и справедливым. И потому крикнул двух вигилов.

– Я Александр, вольноотпущенник императора! Эти ублюдки напали на меня, когда я возвращался из дворца с поручением от моего господина. Они злоумышляли против меня и, возможно, против императора!

– Но это ж обычные участники драки, вряд ли они выслеживали тебя! – возразил один из вигилов. – Да и не похож ты на вольноотпущенника императора. Весь грязен, одет по-дорожному, без рабов, и кошеля у тебя тоже нет. Те, кто служат императору, выглядят по-другому.

– Это точно! – поддакнул второй вигил. – Мы уже столько их видели при Коммоде! Все в золоте, вокруг два-три десятка хорошо одетых рабов.

– Времена Коммода прошли! – закричал на них Александр. – Теперь его любимчики – ничто! Я живу в Каринах. Пойдемте со мной, и я подтвержу вам, кто я.

– Не с этими же бедолагами под руку мы пойдем к тебе! – возразил первый вигил, указывая на начинающих приходить в себя варваров.

Александр зло глядел то на вигилов, то на валявшихся варваров и представил, как будет глупо, когда после долгой разлуки он заявится к Ливии с такой компанией. Он сказал вигилам, как отыскать его дом, и властно велел им тщательно разобраться в произошедшем.

Александр возвращался домой пешком, раздосадованный на себя и на подвернувшуюся так некстати драку. Ему было неприятно, что какие-то ублюдки подняли руку на человека императора, а вигилы не поверили, кто он такой. Но еще больше досаждала мысль, что сейчас он поступил не как мужчина. Вместо того, чтобы разобраться с двумя варварами самому, он солгал и обратился за помощью к вигилам. Поступил бы он так, если б все еще жил в Субурре и расписывал вазы? Нет, он, продолжая оставаться вольноотпущенником консула Пертинакса, жил, рассчитывая только на себя. Теперь же он почти физически ощущал, как имя императора окутало его самого, стало неотъемлемой частью, как тень. Вазописец Александр исчез, появился помощник императора, когда-то спасший его жизнь.

Александр добрался до своего дома в Каринах замерзший и злой. Он постучал в дверь, но открывшие ее рабы не сразу узнали нового хозяина. Ведь перед его отъездом в Паннонию они видели Александра всего один раз, а теперь он явился грязный, оборванный и с опухшим от побоев лицом и в крови. Рабы растерянно глядели на него, начиная узнавать в пришедшем вольноотпущенника императора. Эта заминка добавила Александру раздражения.

– Это я! Вы что, вздумали не пускать хозяина? С дороги, свиньи!

В вестибуле он натолкнулся на других рабов, судя по всему, ждущих кого-то. Александр подумал, что вряд ли это его новые рабы, которых приобрела Ливия. Мужчины-рабы недоуменно смотрели на вошедшего человека с властными замашками, но выглядевшего, как побитый бродяга.

Александр решительно двинулся в атриум, мельком взглянул на ларарий и совсем неблагочестиво, вместо молитвы, что-то пробубнил себе под нос. В атриуме он натолкнулся на шикарный паланкин, чьи драпировки украшали вышитые золотой нитью орлы. Мысль о том, что в его доме гости, Александру сразу не понравилась. Потому что в атриуме никого не было, он предположил – посетитель в триклинии.

Но прежде чем ринуться в триклиний, он все-таки обернулся и спросил своих рабов, кто посетитель.

– Сенатор Марк Дидий Сальвий Юлиан Север, мой господин! – ответил, поклонившись, раб.

От удивления Александр даже приоткрыл рот. Он знал о сенаторе Дидии Юлиане немного. Свое первое консульство восемнадцать лет назад Пертинакс делил именно с этим человеком. Дидий Юлиан проявил себя как хороший полководец в Маркоманских войнах Марка Аврелия, а также умело управлял Далмацией, Белгикой, Нижней Германией, отражая нападения варваров. Еще Александр знал, что этот сенатор очень знатен и богат, хотя последние годы не занимал никаких важных должностей в империи и жил частной жизнью.

Что понадобилось сенатору в доме императорского вольноотпущенника? Пока еще Александр не создал себе имени и не приобрел политического веса, чтобы перед ним заискивали благородные патриции. Удивление Александра сменилось нехорошим подозрением.

– Сенатор впервые посетил этот дом? – спросил он раба. – Я имею в виду, впервые после того, как император сделал меня хозяином здесь?

– Нет, господин, благородный Дидий Юлиан уже в третий раз оказал честь твоему дому!

Учитывая то, что все посещения проходили в отсутствие Александра, значит, сенатор приходил не к нему, а к его жене. Александр попытался взять себя в руки, пошел в свою комнату, запретив рабам сообщать Ливии о его возвращении. Он умылся, переоделся, ежесекундно стараясь справиться с нарастающим внутренним напряжением, и только полностью приведя себя в порядок, пошел в триклиний. Александр одновременно и желал, и боялся туда войти. Боялся увидеть что-то очень нехорошее. Он не сомневался в верности его любимой Ливии. Но сенатор мог наплевать на все преграды, зная, что мужа нет дома. Остановит ли Дидия Юлиана римский закон? В правление Коммода суды стали настолько продажными, что для такого богача, как Юлиан, нужное ему решение судьи не проблема.

Александр толкнул дверь и вошел. Триклиний украшали фрески с горными пейзажами, в антураже которых кентавры заигрывают с полуголыми девушками, на полу мозаика, изображающая приключения Геркулеса в саду Гесперид. Посередине комнаты, напротив небольшого фонтанчика с водой, бьющего изо рта мраморного пьяного сатира, находился низкий стол. Еды на нем было совсем немного. Пара серебряных блюд с мясом и овощами и амфора с вином. По обе стороны стола каждый на своем ложе возлежали двое – справа хозяйка дома Ливия, а напротив нее гость – сенатор Дидий Юлиан.

В тот момент, когда Александр вошел, сенатор, тихонько посмеиваясь, что-то рассказывал Ливии. Молодая девушка молча слушала его. Увидев вошедшего, она вскрикнула от радости и, кратко извинившись перед гостем, быстро поднялась навстречу мужу. Александр немного успокоенный, обнял ее и поцеловал.

Ливия оглядела лицо мужа и настороженно спросила:

– Что с тобой случилось, любимый? У тебя опухла губа и щека!

– Пустяки! – ответил Александр, крепко обнимая жену на глазах у сенатора. – Дорожные издержки.

– Прости, сенатор! – повернулась к гостю Ливия. – Я не представила тебе своего мужа и хозяина этого дома. Это Александр! А это сенатор Марк Дидий Сальвий Юлиан Север, оказавший нам честь своим посещением.

Дидию Юлиану было шестьдесят лет, однако он сохранил молодцеватый, подтянутый вид, и лишь значительная седина в волосах и холеной бороде выдавала его возраст. Сенатор поднялся, приветствуя Александра.

– Ты говоришь, Ливия, что твой муж здесь хозяин, а мне казалось, что это до сих пор дом Пертинакса! Что ж, император имеет право на щедрые подарки.

Александр понял, что сенатор решил поставить его на место – место вольноотпущенника, еще до того, как заговорит с ним. Впрочем, он и не стал говорить. Дидий Юлиан без всяких церемоний коротко попрощался с Ливией, бросил безразличный взгляд на Александра и ушел.

Ливия хотела проводить сенатора, но Александр удержал ее за край туники.

– Мы не варвары! – заметила Ливия мужу. – Гостей надо провожать.

Однако, увидев его подавленный взгляд, она не пошла вслед за Дидием Юлианом, а осталась в триклинии.

– Ты голоден, любимый? – спросила она.

– Не ел с самого раннего утра.

– Сейчас я крикну рабыням, они принесут восхитительные морские гребешки в шафрановом соусе. Их только-только должны были приготовить.

Александр сел на ложе у стола, взял кусочек говядины и стал медленно жевать.

– Видишь, милая, мы можем есть дорогую рыбу, гребешки в самом дорогом соусе, но не можем не принять сенатора, не можем не терпеть его презрения. Ну, во всяком случае, я, он же приходил к тебе, значит, тебя он привечает.

– Что ты, любимый! Я все тебе сейчас объясню. Вот, выпей вина.

– Из этой чаши пил сенатор, я не буду.

– Хорошо, давай я выпью из этой, а ты – из которой пила я.

– Нет, ты пей из своей, а я не буду.

– Почему? Давно ли мы жили среди бедняков и ждали арендной платы с наших нищих жильцов, как чуда богов? Что случилось, откуда такая необъяснимая гордость?

– Не так я представлял нашу встречу после разлуки, Ливия, – ответил Александр, отпивая глоток вина из чаши жены, которую она настойчиво ему протянула.

– Я тоже. Но что теперь поделаешь? А давай сделаем так, будто ты только что вошел в дверь, а я тебя встречу?

– Не надо этих игр, Ливия. Неслучившегося искренне не создать искусственно. Лучше расскажи честно, все как есть, почему к нам в дом приходит сенатор Дидий Юлиан?

– Ты только успокойся, любимый! Эй, несите скорее гребешки да хиосского вина!

– Хиосского? – Брови Александра удивленно поднялись.

– Раз мы едим с шафрановым соусом, почему бы нам не иметь пару амфор хиосского? – лукаво улыбнулась Ливия. – Император хоть и бережлив, но свой дом не забывает. Так вот слушай. Сенатор впервые пришел на следующий день после того, как тебя отправили к Септимию Северу в Паннонию. Пертинакс как раз только переселился во дворец на Палатине. Дидий Юлиан хотел застать здесь Пертинакса, говоря, что и не знал о переезде. Да весь Рим знал и видел эту торжественную процессию, а он не знал! Странно, правда? Когда я ему несколько раз повторила, только тогда он, разочарованный, ушел.

– Да, очень странное поведение. Ты знаешь, это походило на некое презрение, несогласие с тем, что Пертинакс стал императором. Ты не сообщила об этом императору?

– Нет, он здесь больше не появлялся, а я, если честно, даже боюсь идти во дворец без тебя.

– Обязательно пойдем, Ливия. Думаю, Дидий Юлиан предполагал, что о его посещении станет известно Пертинаксу и намеренно так себя вел. Он завидует ему! Когда он пришел во второй раз?

– Точно не помню, наверное, дней через пять после первого посещения.

– И что он хотел?

Ливия покраснела. Рабыня только что принесла морские гребешки, но Александр даже не притронулся к ним, тревожно глядя на жену.

– Дидий Юлиан пришел подарить мне золотой браслет с изумрудами.

– Ты его приняла?

– Да, я не могла сказать сенатору, что не возьму его подарок. Он сенатор, Александр!

– А ты честная римлянка, свободная женщина, не рабыня или вольноотпущенница, ты могла и не брать браслет. Разве только если он тебе понравился и тебе стало лестно, что сенатор дарит тебе такое дорогое украшение.

– Не буду скрывать, Александр, конечно, мне понравился браслет и то, что сам сенатор мне его подарил. Но ты не думай, что я дура и не понимаю – за все надо платить.

– Он хотел тебя? – прямо спросил Александр и так сжал взятый из блюда морской гребешок, что моллюск вместе с раковиной в его пальцах превратился в слизь.

– Поначалу я тоже так думала, но нет. Он говорил, что восхищается моей красотой, моим добрым характером и тому подобное, но руки не распускал. Честно, Александр! Поверь мне! Клянусь тебе!

– Я верю. Что же тогда ему было нужно?

– Не знаю. Он расспрашивал меня о моей семье, о тебе, о том, как мы стали здесь жить, но я видела, что вопросы сенатор задает без интереса, просто чтобы продолжать беседу. Он еще спрашивал, хорошо ли я знаю императора, благоволит ли он мне.

– Ага, вот оно что!

– Да, в прошлый раз беседа на том и закончилась. А сегодня он спрашивал, не тяжело ли мне вести хозяйство в таком огромном доме. Я сказала, что для этого у меня есть ученые греки-рабы, они за всем следят. Эти же самые рабы – Диоген и Андрокл – сказали мне, что Дидий Юлиан до этих посещений никогда не приходил к Пертинаксу и они не знают, посещал ли Пертинакс сенатора после их совместного консульства.

– Этих рабов я знал еще с детства, они честные люди. Еще в Сирии Диоген и Андрокл – оба отличные математики, знающие несколько языков, – чуть было не стали вольноотпущенниками за свой прекрасный труд, но они сами попросили Пертинакса оставить их у себя, так как не представляли свою жизнь без его доброго покровительства. Что ж еще спрашивал сенатор?

– Спрашивал, сколько денег уходит на содержание такого дома. Дидий Юлиан сетовал, что его вилла намного скромнее, но при этом требует больших денег.

– И что ты ему ответила?

– Ничего.

– Дидий Юлиан очень богат, он точно врет про свой дом. Что он еще говорил?

– Говорил, что у него есть несколько знакомых судей, которые всегда готовы пойти навстречу, и если мне понадобится их помощь…

– Мы под защитой императора! – возразил Александр.

– Я тоже так сказала, но сенатор напомнил, что императоры имеют свойство гневаться без причины и забывать своих верных людей. И если случится такое, он с радостью окажет мне, то есть нам, помощь. А еще сказал, что мы можем рассчитывать на его многочисленных клиентов. В случае чего они вступятся в любой спор и драку.

– Если ты говоришь, Ливия, что он не приставал к тебе, то с чего бы ему обещать помощь и делать подарки совершенно не знакомым ему людям, причем не равным ему? Наверняка он что-то просил!

– Да, в тот момент, когда ты вошел он говорил, что хотел бы знать об императоре, его делах как можно больше – факты, слухи, анекдоты. Якобы он пишет книгу о Марке Аврелии, Коммоде и современности…

– Вот оно что! – воскликнул облегченно Александр. – Теперь все стало понятно, я подозревал, но твои последние слова рассеяли все сомнения. Он просит шпионить для него, Ливия!

– Ты думаешь? – удивилась Ливия. – Но может, он действительно пишет книгу?

– Какую книгу, милая?! Нельзя быть такой доверчивой. Дидий Юлиан завидует Пертинаксу, и вполне может быть, что готовит против него заговор.

– Опять заговоры! Ты скажешь обо всем императору?

– Непременно!

– Давай больше не будем об этом, милый! Пожалуйста! Я так рада видеть тебя, но еще не могла как следует обнять тебя, поцеловать!

Александр оставил морские гребешки и хиосское вино, едва лишь пригубив его, и, сев рядом с Ливией, обнял ее.

– Я люблю тебя! – сказал он, нежно целуя жену.

Глава третья

После ухода консулов Пертинакс еще некоторое время сидел один на троне в пустом зале дворца, глядя на базальтовые статуи предыдущих императоров. Все они происходили из аристократических семей, многих обожествили, и теперь они взирают на него с небесной высоты престола Юпитера. Пертинакс всегда помнил, кто он и откуда, хотя ко временам юности в последние годы в мыслях возвращался редко – богатая жизнь человека с высшими государственными постами отодвигала назад в далекое прошлое момент начала пути.

Вот уже две недели как Пертинакса объявили императором. За плечами его были шестьдесят шесть лет жизни, которая показала, что Рим вступил в новую фазу развития. Если раньше императорами становились по праву крови или по праву древности рода, то теперь на троне цезарей сидит сын вольноотпущенника. Правильно ли это? – тайком задавал себе вопрос Пертинакс. Не прогневаются ли боги, что миропорядок нарушен, или так они сами задумали? Новые времена требуют других решений. Верным является престолонаследие не по праву крови, а по праву здравомыслия и таланта к управлению. Это доказали императоры, начиная от Нервы до Антонина Пия, усыновлявшие наиболее способных людей из своего окружения. Но все они были аристократами. Теперь же история вышла на другой виток, более честный и справедливый. Даже сын вольноотпущенника отныне может управлять величайшей империей. Пусть он и занял трон благодаря убийству безумного и всеми ненавидимого Коммода и помощи преторианцев, но Пертинакс твердо был уверен, что, несмотря на преклонный возраст, успеет доказать – смена власти призошла во благо.

В молодости он начал свою жизнь с преподавания грамматики, которой обучался у Гая Сульпиция Апполинария. Отец Пертинакса с помощью своего патрона – богача Лоллиана Авита, будущего консула, устроил сына к знаменитому учителю грамматики. Пертинакс, проживший раннее детство в лигурийской глуши, приехал ребенком в Рим, пленивший его своим величием.

Воспоминания заставили императора улыбнуться. Он сошел с трона и хлопком ладоней позвал раба. Закутавшись в теплый плащ, Пертинакс отправился в соседний дворец.

Дворец Тиберия стоял через дорогу от дворцового комплекса Флавиев. Не такой роскошный, как творение Домициана, много раз перестраиваемый, этот, некогда первый императорский дворец Рима, вызывал у Пертинакса самые теплые воспоминания.

Сюда он приходил вместе со своим учителем, так как библиотека, собранная в стенах дворца Тиберия, пользовалась большой популярностью среди сенаторов и была практически государственным учреждением.

Пертинакс шел мимо внутреннего двора дворца, окруженного аркадами, в глубине которых находились многочисленные комнаты. Император пытался вспомнить, где именно он, будучи ребенком, смиренно прижимая к себе навощенные таблички и стилус, брел за Сульпицием Апполинарием среди других ребят. Видимо, как раз здесь это и было. Вон рыбный садок со ступеньками внутри. Император заглянул туда. Рыб не было, а тогда, много лет назад, здесь плавали крупные рыбы, чешуя которых отдавала золотистым отливом, и красные рыбы, названия их он не помнил. Пертинакс взял себе на заметку, что надо бы выяснить у смотрителя дворца, почему в садке сейчас нет рыб.

А вот уже и вход в библиотеку. Пертинакс остановился. Его товарищ по учебе и игре сенаторский сын по имени Порций (полного имени его уже не вспомнить) как-то, балуясь, нацарапал внизу на стене у входа в библиотеку неприличное слово, означавшее в просторечии мужской половой орган. Пертинакс усмехнулся при воспоминании. Порций тогда рассмеялся и, все еще ухмыляясь, довольный своей проделкой, вошел в библиотеку, за что его выбранил строгий грамматик Апполинарий. Пертинакс нагнулся и увидел это слово. Красная краска стен за много десятилетий значительно потускнела, но слово виднелось отчетливо. Он пытался вспомнить, но не мог, при каких обстоятельствах погиб Порций. Парень только-только надел тогу взрослого и вскоре отправился к праотцам. Воистину, написанные, накарябанные, выбитые слова проживут намного дольше любого человека. Пертинакс подумал, что и после него, через века, кто-нибудь обнаружит проказу Порция и так же улыбнется.

Император вошел в библиотеку. Большая комната с деревянными стеллажами, заполненными свитками в футлярах, пергаментными книгами и навощенными табличками. По углам комнаты и между стеллажами на подставках бюсты мыслителей и писателей. Мраморный пол. Скамьи. Рабы из дворца Тиберия, услужливо шедшие за императором, стали наперебой спрашивать, какую книгу ему достать, но Пертинакс велел всем им выйти, оставив его одного. Геродот, Платон, Аристотель, Софокл, Аристофан, Эсхил, Эзоп, Менандр, Анаксимен, Анаксимандр, Пифагор, Эвклид, Ксенофонт, Диоген, Демокрит, Страбон, Плутарх и еще множество имен греческих авторов манили к себе. Пертинакс повернулся к противоположной стене. Здесь обитель римской мысли. И авторов тоже немало. Император отыскал книги Плиния Старшего и, взяв одну из них, полистал страницы. Все сочинения Плиния он прочел еще в детстве. Ему остро захотелось еще раз перечитать этого писателя-эрудита, быть может, он найдет в его текстах примеры из прошлого, что помогут ему принимать правильные решения в настоящем? Пертинакс, крикнув раба-библиотекаря, сказал, что ждет сочинения Плиния у себя во дворце. Еще он пошарил глазами по стеллажам и нашел Горация, его он так же велел принести. Гораций, как помнил Пертинакс, тоже был сыном вольноотпущенника и добрался, благодаря своему таланту, до невиданных высот. Здесь, в этой библиотеке, Сульпиций Апполинарий диктовал ученикам стихи Горация на слух, а они тщательно записывали их на таблички, практикуясь в правильности писания. Пертинакс осмотрел комнату, вспоминая, где он сидел тогда, но сейчас уже стояли другие скамьи, новые, и совершенно точно в другом порядке. Он хотел было уже уйти, но неожиданно вспомнил Авла Геллия. Есть ли его «Аттические ночи» в этой библиотеке? Авл Геллий поступил в ученики к Апполинарию, когда Пертинакс уже закончил обучение и стал сам преподавать грамматику. Этого сопливого мальчишку он наставлял, как вести себя со знаменитым учителем, какие авторы больше всего нравятся Сульпицию Апполинарию, в какие таберны он обыкновенно любит заходить, чтобы съесть рыбу или мясо, выпить вина, какие термы предпочитает, в каких книжных лавках чаще покупает книги. Авл Геллий стал знаменитым писателем, прославился как честный и опытный судья. Служа в разных уголках империи, Пертинакс не раз слышал, как ученые люди упоминали Авла Геллия и читали его «Аттические ночи», и тогда он сам говорил, что знаком с этим человеком. Теперь Авл Геллий давно умер, но его мысль жива и еще послужит потомкам. Сочинение Геллия отыскалось без труда – новых писателей, пользующихся популярностью, библиотекарь клал на самое видное место.

Забрав «Аттические ночи» и дав себе зарок регулярно заглядывать сюда, Пертинакс покинул библиотеку. Передав книгу рабу, император прошел в переднюю часть дворца, фасад ее нависал над Форумом. Говорили, что этот многоэтажный участок дворца Тиберия построил его преемник Гай Германик по прозвищу Калигула. Пертинакс поднялся по мраморным лестницам на самый верхний этаж и, войдя в первую же комнату, раскрыл окно. Холодный ветер растрепал бороду императора. Раб подобострастно спросил, не нужно ли еще теплой одежды, но ответа не получил.

Действительно, здесь был лучший вид с Палатина на Форум да и на весь Рим. Появился смотритель дворца – толстый, запыхавшийся от подъема по лестнице, мужчина средних лет, в небрежно надетой тоге, что говорило о быстром одевании, зато весь в золотых браслетах с драгоценными камнями и перстнях почти на каждом пальце рук.

– Я Секст Умидий Амиций! – провозгласил угодливо толстяк. – Смотритель дворца! Приветствую тебя, август! Прости, что не встретил тебя, мне поздно сообщили о твоем приходе, важные дела задержали меня.

Пертинакс оглянулся на него и сразу понял, что важными делами, судя по одежде и помятому, немного опухшему лицу, были выпивка и сон. За смотрителем шел молодой человек, по-видимому, вольноотпущенник, тоже весь в украшениях. По тому, какой нежный взгляд бросал на парня Амиций, ожидая распоряжений императора, Пертинаксу стало понятно, что это его любовник. Сколько таких сладострастных развратников, расхитителей государственной казны, наполняло Вектилианскую виллу Коммода!

Пертинакс указал пальцем на браслеты и кольца смотрителя.

– Вижу, что себя ты держишь в блеске и великолепии, Секст Амиций, да и своего друга тоже, а дворец в запустении. В садке нет рыб, краска на стенах облупилась – посмотри, вот хотя бы здесь, и так во многих местах, а ведь я не прошел и половины дворца, во многих углах мусор. Чем заняты рабы? А если пристрастно обращать внимание на все мелочи в каждой комнате, то наверняка общая картина станет похожей на хлев. Давно ты здесь смотритель?

– Пять лет! – дрожа от страха, произнес Амиций, а друг спрятался за его широкой спиной.

– Коммоду было наплевать на все. Я не удивлен, что здесь такое запустение, но вы оба в золоте. Деньги, которые вы сами просили на содержание дворца, конечно же, брали себе.

– О, император! – взмолился Амиций, падая на колени, и гримаса ужаса, исказила его толстое лицо. – Это не так. Коммод ничего не давал. Казной он распоряжался для своих удовольствий, я боялся его и попросить…

Пертинакс видел, что Амиций лжет.

– Не надо валяться, поднимайся, смотритель дворца. Украшения свои и дружка своего сдай в казну, вели рабам все привести в порядок – и можешь дальше служить здесь.

Амиций, ожидавший, что по приказу императора рабы сразу его казнят, ведь именно так все обычно и происходило при Коммоде, безумно обрадовался милости Пертинакса и тут же стал отстегивать браслеты и стягивать с пальцев перстни. Но жирные пальцы сопротивлялись, не хотели отдавать перстни. Любовник смотрителя носил золотые браслеты и на голенях и, усевшись на полу, снимал их. Вид этих двух человек показался Пертинаксу настолько жалким и отвратительным, что он велел им избавить его от этого зрелища и сейчас же, не мешкая, все снять в другом помещении и отнести в эрарий храма Сатурна.

Когда Амиций с дружком исчезли, Пертинакс вновь стал созерцать Рим из окна. Он вспомнил, что сенаторы как-то рассказывали ему о совершенно безумном проекте императора Калигулы по постройке воздушного моста от дворца Тиберия к Капитолию. Какие траты! При мысли о миллионах бездарно потраченных сестерциев как в далеком прошлом, так и при Коммоде у Пертинакса сжималось сердце.

Храмы, термы, театры, дороги, рынки – важные и необходимые постройки, на которые не то что не жалко, обязательно надо тратить деньги. Но, хвала богам, предыдущие императоры все в Риме уже построили до него – думал Пертинакс. Ему не надо будет вкладывать в строительство государственные средства. Зрелища в амфитеатре несут огромные траты – значит, следует их резко сократить, приурочив только к самым крупным праздникам. Почти весь холм Палатин уже застроен дворцами – еще одна бездонная статья трат отклонена. Однако наверняка есть много зданий, нуждающихся в ремонте, как Форум Мира, а ремонт подчас дороже строительства. Пертинакс поморщился. Надо поручить городскому префекту, а по совместительству императорскому тестю, подать ему весь перечень общественных зданий, нуждающихся в подновлении.

Пертинакс увидел Амиция, бежавшего мимо храма Кастора и Поллукса и оглядывавшегося на дворец – не смотрит ли за ним из окна император. Император смотрел, и потому смотритель дворца припустился сильнее, крепче сжимая в руках драгоценности. Четыре вооруженных раба следовали за ним в качестве охраны. Амиций скрылся за углом храма, и дальнейший его путь до эрария был не виден, так как мешала крыша базилики Юлия. Вообще следовало бы проследить, точно ли он отнесет драгоценности в казну и в каком количестве. Но Пертинакс решил, что это слишком мелочно – посылать за ним соглядатаев, достаточно будет потом узнать у хранителя казны. Амиция обуял страх, и он не посмеет утаить драгоценности. Слишком жив еще в памяти римлян Коммод, и пока его жестокий образ переносится также на нового императора, ведь никто еще не знает, чего ожидать от Пертинакса. Император предполагал, что браслеты и перстни такой художественной отделки и с камнями безупречной чистоты и редкости могут стоить как жалованье целого легиона, и потому считал, что их потери для Амиция будет достаточно. Крутых мер по конфискации имущества, как это практиковали такие деспоты, как Калигула, Нерон, Домициан, он не хотел. Народ должен видеть только благо в смене императорской власти.

Даже бывшие дружки Коммода – порочные и наглые сластолюбцы, кормившиеся за счет императора, обиравшие не только плебс, но даже сенаторов и всадников, имевшие огромные поместья по всей Италии и за ее пределами, были пощажены Пертинаксом. Конечно, только те, чьи жизни до этого случайно пощадил народный гнев. Всех выживших дружков Коммода император выгнал из Рима, конфисковав все их земли и виллы. Кое-что бывшие фавориты сохранили за собой, но это были такие крохи по сравнению с тем, чем они владели раньше, что не приходилось сомневаться – справедливость восторжествовала.

На Вектилианской вилле Коммода был устроен грандиозный аукцион, все деньги от которого пошли на пополнение казны. Сенаторы и всадники, жившие в Риме, и заблаговременно прослышавшие о нем богатые жители ближайших к столице итальянских городов заняли почти всю виллу. Народу было столько, что возникали драки за лоты, когда из-за скученности и галдежа не были слышны ставки и на одну из вещей претендовало сразу много желающих.

Коммод носил самые дорогие вещи и окружал себя самыми выдающимися художественными работами. Тоги, туники, мантии из шелка с золотым шитьем, пурпурные плащи с драгоценными камнями, конская сбруя с золотыми украшениями тончайшей работы восточных ювелиров, мечи и кинжалы, чьи рукоятки из слоновой кости и золота украшала резьба удивительного мастерства на темы мифов и истории – все это разбиралось быстро, с максимальными ставками. Люди жаждали иметь у себя вещи и одежды умершего императора, ведь все они являлись штучными и сделанными исключительно на заказ Коммодом. Презирая Коммода за выступления в роли гладиатора на арене амфитеатра, патриции с удовольствием покупали его гладиаторские доспехи и оружие, в основном имевшие ценность только как вещи убитого знаменитого сумасброда. Золотая, серебряная, янтарная, стеклянная посуда бесподобной красоты расходилась особенно хорошо, ведь продавалась целыми наборами и была очень древней – многими столовыми приборами пользовались цари еще времен Александра Великого и его диадохов. Драгоценные чаши в форме фаллосов, в большом количестве имевшиеся у Коммода, несмотря на соперничество с древними шедеврами, тоже расходились очень бойко.

Но главными лотами на этом императорском аукционе были колесницы и дорожные крытые повозки. Над их созданием трудились лучшие мастера со всего света: столяры, создававшие из драгоценных пород дерева прочные каркасы; художники, расписывающие их масштабными картинами; скульпторы, украшавшие их небольшими статуями, по больше части – копиями знаменитых греческих работ; ювелиры, удачно вкраплявшие в общую сюжетную канву той или иной повозки или колесницы самоцветы и золото; стекольщики, вставлявшие цветные стекла в окна повозок. По некоторым оценкам, одна такая повозка могла стоить дохода целой провинции. Приобретение их сразу указывало на исключительное богатство покупателя. Во времена правления Коммода многие сенаторы старались не показывать свою роскошь, чтобы не вызвать зависть императора, которая быстро привела бы их к гибели. Зато теперь сенаторы могли не опасаясь сорить деньгами и покупать главные лоты аукциона. Одну из колесниц купил себе сенатор Дидий Юлиан. Пертинакс усмехнулся, вспомнив, как Юлиан уезжал с аукциона на купленной колеснице и, накинув также приобретенный пурпурный плащ, действительно имел настоящий императорский вид.

Пертинакс оставил себе совсем малую часть накопленных Коммодом богатств, за что подвергся критике от жены и тестя. Тесть, Клавдий Сульпициан, назначенный префектом Рима, также поучаствовал в торгах, и выигранные браслеты и перстни перешли к нему не совсем законно, ведь их он оплатил только своим словом, обязуясь в скором будущем внести за эти драгоценности деньги в казну. Впрочем, Пертинакс не торопил тестя с оплатой и готов был даже посмотреть сквозь пальцы на то, что срок оплаты отодвигался на неопределенное время.

Продали с торгов также всех наложниц и наложников Коммода, живших на Вектилианской вилле. Искусные по части доставления самых невообразимых наслаждений, эти воплощения сладострастия уходили по очень высокой цене. Случалось, что кто-нибудь отказывался выкупать уже проданный ему золотой кувшин или дорогое оружие, лишь бы заполучить прекрасного юношу или девушку, готовых на все, дабы услужить своему новому господину.

Сотни миллионов сестерциев в одночасье, за один этот небывалый раньше аукцион, наполнили императорскую казну.

Пертинакс еще некоторое время смотрел на Рим из окна, потом стал спускаться вниз. Раб с книгами шел за ним. Навстречу ему попался Сириск – раб, который уже двадцать лет жил у Пертинакса и пользовался его большим доверием.

Сириск поклонился императору, на лице его Пертинакс увидел беспокойство.

– Что случилось? – спросил император. – Зачем ты здесь?

– О, мой август! – отвечал Сириск. – Префект преторианцев Эмилий Лет ищет тебя повсюду. Он пришел во дворец и распоряжается, как будто сам император.

Пертинакс нахмурился. В постановке слов грамотный Сириск не ошибся. «Префект преторианцев ищет тебя повсюду». Ищет императора! Не спрашивает, не просит выслушать его, не пришел с докладом, а именно ищет! Какое имеет право преторианский префект так относиться к императору?! Пертинакс попытался успокоиться и молча пошел в свой дворец. Сириск и раб с книгами быстро шли за ним, многозначительно переглядываясь.

Император широкими решительными шагами вошел в тронный зал дворца Флавиев, но он оказался пуст. Эмилия Лета там не было. Из бокового помещения, рядом с тронным залом, где находилась караульня преторианцев, доносился шум. Пертинакс направился туда, рассуждая, что логично префекту преторианцев быть среди своих подчиненных. Но, открыв дверь, он увидел комнату, полностью заполненную преторианцами. Их было намного больше, чем обычно. Это Эмилий Лет пришел с такой внушительной силой. Преторианцы громко разговаривали, смеялись, пили вино. Один из них, самый пьяный, показывал свой детородный орган, имевший большие размеры, и призывал помериться с ним других преторианцев.

Когда неожиданно вошел император, все сразу умолкли, некоторые потупились и спрятали за спину сосуды с вином, а пьяного преторианца с большим органом быстро закрыли собой его товарищи.

Пертинакс молча смотрел на императорскую гвардию – цвет нации, и желваки, частично скрытые густой бородой, ходили ходуном. Он видел в глазах многих из них вызов. Лишь некоторые смутились тем, что император застал их в виде, не надлежащем к службе. Один из преторианцев за спинами других потихоньку допивал вино из чаши. Немая сцена продолжалась всего несколько секунд, пока наконец гвардейский трибун громко не поприветствовал Пертинакса, за ним хором последовали все остальные.

Император не удостоил приветствием свою гвардию и, еле сдерживая гнев, спросил:

– Каков сегодня пароль?

– Как и прежде: «Будем воинами!» – отвечал трибун.

– А вы кто? – глухо произнес, почти прорычал Пертинакс.

– Твоя гвардия, август! – уверенно произнес трибун, и в интонации его голоса Пертинаксу послышалась насмешка.

– Моя гвардия?! Да любой легионер поразит вас в бою один на один, да что легионер – ауксиларий! Если завтра война и я отправлюсь на границу, разве вы способны противостоять варварам? Вы пьяны, разгульны и думаете только о наслаждении и праздности. Здесь вам не лупанар, чтобы махать своими членами! Это что за поведение в присутствии императора?! – Пертинакс вышел из себя и перешел на крик, что случалось с ним чрезвычайно редко. – Коммод, который вам потворствовал, мертв, а я не позволю вам…

Пертинакс почувствовал, что задыхается от гнева. Еще в первый день своего правления, когда его только объявили императором и он пришел во дворец Флавиев, он обнаружил, что преторианцы, охраняющие дворец, пьяны, некоторые из них играли в кости и еле оторвали взгляд от игры, когда Пертинакс подошел к ним. Тогда новоиспеченный император посмотрел на это снисходительно, зная, что при Коммоде разнузданность и безделье преторианцев стали нормой. Коммод их не наказывал, а только осыпал подарками и сквозь пальцы смотрел на их подчас преступное поведение, что способствовало еще большему разложению в рядах гвардии. Пертинакс сразу дал понять, введя пароль «Будем воинами!», что прошлые времена прошли безвозвратно и дисциплина должна вернуться к преторианцам в самое ближайшее время. Но за две недели мало что изменилось.

Пертинакс побагровел, ему не хватало воздуха. Если бы сейчас он мог убить каждого из этих гвардейцев, то, скорее всего, так бы и поступил. Но выдержки и самообладания ему хватило, чтобы вести себя благоразумно.

– Прости нас, август! – отвечал за всех трибун, припав на одно колено и сделав знак своим людям склониться, как и он. – Мы готовы понести любое наказание.

– Да, вы все обязательно будете наказаны. Где Эмилий Лет?

– Префект во дворце, август!

Пертинаксу показалось, что прозвучало «префект в своем дворце августов», но он отогнал наваждение.

– Он должен ждать императора в тронном зале! – жестко сказал Пертинакс.

– Прости, император, мы не можем точно сказать, где префект. Эмилий Лет привел нас и велел ждать здесь, а сам пошел искать тебя.

«Искать тебя!» – неприятным эхом раздалось в голове императора.

– Как твое имя, трибун?

– Марк Квинтиллиан.

– Принеси мне сегодня же список всех преторианцев, что сейчас здесь присутствуют, Марк Квинтиллиан! Вы позорите славные традиции преторианской гвардии – лучших воинов империи!

Марк Квинтиллиан склонил голову перед императором, прижав кулак к груди.

Пертинакс вернулся в тронный зал, и тут к нему подошел раб, сказав, что префект претория в базилике.

В базилике – помещении рядом с тронным залом, противоположном от караульни, собирались судьи под началом самого императора, чтобы вершить самый высокий суд. Уже много лет здесь никто не собирался с этой целью, так как Коммод вообще не интересовался судами, а его собственный суд был скорым и всегда однозначным.

Два ряда тонких изящных колонн с коринфскими капителями разделяли все пространство базилики на три нефа. В апсиде базилики стоял императорский трон. Пертинакс, вошедший в зал суда довольно шумно, сразу заметил, что префект претория стоит рядом с троном, повернувшись к входу спиной. Пертинакс отпустил раба и, встав за одной из колонн, стал наблюдать за Эмилием Летом, сам стараясь успокоиться, ведь волнение перед высокопоставленным подчиненным претило ему.

Префект был в меховом плаще, надетом поверх туники, под которой угадывался мускульный доспех – лорика мускулата. Одну руку он держал на рукояти меча, другую положил на вырезанную из слоновой кости ручку императорского трона, украшенную головами львов. Он глубоко задумался, о чем говорили его неподвижная поза и взгляд, направленный куда-то в невидимое пространство за троном. Смуглокожий пятидесятилетний уроженец Ливии, чьи черные вьющиеся волосы даже не тронула седина, был подтянут, широк в плечах, носил короткую бороду. В молодости перебитый на переносице нос несколько портил его приятное лицо с правильными чертами.

Пертинакс не стал дожидаться, когда Эмилий Лет догадается обернуться, а ведь наверняка слышал, что кто-то вошел в зал, поэтому император сам двинулся ему навстречу. Префект претория повернул голову, только когда императора отделяло от него всего несколько шагов.

– Император! – воскликнул Лет, угодливо улыбаясь и склоняя голову. – Рад видеть тебя в добром здравии!

– Что ты здесь делаешь? – сурово спросил его Пертинакс.

– Я хотел поговорить с тобой о наших делах.

Эмилий Лет красноречиво поглядел сначала на трон, а потом перевел взгляд на императора, как бы предлагая ему занять подобающее место для беседы. Но Пертинакс не хотел сейчас садиться на трон и оставил знак префекта без ответа.

– Я слушаю.

– И все же, август, я не зря ждал тебя именно в базилике. Ты еще не успел рассудить здесь ни одно дело. Поэтому я и пришел с первой, очень важной и неотложной, проблемой. Я всего лишь проситель и не могу говорить, когда император находится вровень со мной, а не на положенном ему троне.

Пертинакс немного подобрел и положил руку на плечо префекта претория.

– Обычно императоры судят здесь в присутствии сенаторов и судей. А ты просишь, чтобы я лично во всем разобрался?

– Да, август, ибо это дело не требует широкой огласки.

– Нет таких дел, префект, все должно быть открыто, людям важно знать, что их ни в чем не обманывают.

– Вот-вот, я об этом и хотел говорить! Вверенным мне людям важно знать, что их не обманывают.

– Не понимаю тебя, Лет!

– Преторианцы доверяют мне, но в последние дни я слышу их глухой ропот.

Пертинакс сразу вспомнил случай в караульне и помрачнел.

– Я тоже сейчас видел, что преторианцы плохо исполняют свои обязанности. Твой долг – навести порядок в когортах. И немедленно. Когда я был еще префектом Рима, ко мне стекались многочисленные жалобы от людей как простых, так и патрициев. И как ты думаешь, на кого были эти жалобы? Правильно, на преторианцев! Случаи их нападения на римлян вопиющие! В банях Тита преторианец насмехался над всадником, а потом пнул его, и тот упал не в бассейн, а рядом, на мраморный пол, сломав себе ногу. Еще припоминаю коллективный иск от торговцев рынка Траяна. Преторианцы взяли много разной еды и не заплатили, а когда торговцы стали кричать, те их избили, да так, что один из торговцев потом скончался. Повторюсь, подобных жалоб было много.

– Так что ж мешало тебе дать ход этим жалобам, император?

– Как будто ты не понимаешь, Лет! – вспоминая свое бессилие, с отвращением ответил Пертинакс. – Заступничество Коммода мешало! Да и наше дело основывалось на помощи твоих преторианцев, я не мог бить по руке, которая меня готовилась поддержать. Но теперь я решительно говорю – хватит! Преторианцы издавна были гордостью империи, и я хочу, чтобы в мое правление они вновь стали этой гордостью! А сейчас что? Несколько дней назад ко мне в письме обратился всадник, Публий Азиний, кажется. Так вот он сообщил, что его жену изнасиловал преторианец и все это произошло прямо здесь, в сердце Рима, ночью у храма Кастора. Преторианец затащил ее в лавку цирюльника, что в подиуме храма, предварительно взломав дверь лавки. Получатся, он совершил даже не одно, а целых три преступления. Пострадали честь жены Публия Азиния, лавка цирюльника, а ведь он платит за помещение аренду, и что не менее важно, а, может, и более – святость храма! И пусть все произошло не внутри храма, не у алтаря и статуй богов, но тем не менее! И даже не проси меня, Лет, о снисхождении, дело вопиющее, я лично буду следить за его ходом в суде. И вот еще! Преторианцы поддержали меня, но почему они возмущаются уничтожению бюстов и статуй Коммода? Народ справедливо стал их уничтожать, но до меня, опять же, дошли слухи, что многие преторианцы мешали этому, пытались защитить бюсты, унести их, избивали людей. Что это такое? Ты в курсе этих событий, Лет? Ты и твои люди вроде бы определились, с кем вы – со мной или с Коммодом. Но происходящее говорит об обратном.

– Коммода любили за его благосклонность к гвардии, – ответил Эмилий Лет. – Все помнят его щедрые подарки.

– Как бы то ни было – я приказываю навести порядок в гвардии. Используй любые наказания – от телесных до лишения жалованья и даже казни.

– Казни и лишение денег? – удивился префект претория. – Такими методами можно добиться только бунта. Увы, император, навести порядок будет трудно, преторианцы не доверяют мне.

– Почему?

– Я обещал им по двенадцать тысяч сестерциев за то, что тебя поддержат, но они получили только по шесть.

– Но ведь эти деньги дал им я! – возразил Пертинакс.

– Конечно, ты, император! Но передал им префект претория. Значит, и спрос с меня. Я не удивлюсь, что они думают – я не отдаю им их положенные деньги потому, что я попросту их обокрал.

– Не придумывай, Лет!

Пертинакс понял, куда клонит префект претория, и чтобы его слова имели большую весомость, решительно сел на трон.

– Я пойду завтра в преторианский лагерь и поговорю с ними. Они успокоятся и ни в чем не будут тебя подозревать.

– Благодарю тебя, император! Но будет ли с тобой нужная сумма или ты ограничишься красноречием?

– Я скажу, что ты честный человек и я лично доверяю тебе. Но не могу же я сам говорить с преторианцами о деньгах за оказанную мне поддержку? Это недостойно, тем более тогда, когда я уже много раз уличил их в нарушении дисциплины. Ты скажешь им подождать еще месяц, может, два.

Эмилий Лет погрустнел.

– Боюсь, август, обещаний недостаточно. Нужны деньги. Помнишь, когда третьего января преторианцы узнали, что ты не сразу выплатишь им обещанные двенадцать тысяч сестерциев на каждого, а только после аукциона имущества Коммода, они пошли к сенатору Триарию Матерну Лацивию и предложили ему стать императором?

– Это было предательство! – мрачно проговорил Пертинакс. – Первого января в казне находилась ничтожная сумма – всего один миллион сестерциев. Из каких денег я бы им сразу заплатил? Поступок той группы преторианцев – настоящее предательство, на которое я закрыл глаза. Бедный сенатор Ласцивий, он еле спасся от них! Зачем они так поступили? Думали, что Ласцивий даст им обещанные деньги? Неужели сложно было подождать несколько дней до аукциона?

– Клянусь, я не был в этом замешан. Но я смог убедить их, что деньги обязательно будут, и потому все быстро успокоились и недоразумение с сенатором Ласцивием почти забылось.

– Кому забылось? Я помню, словно это было только сейчас! Почтенный сенатор, весь в сединах, умнейший, всеми любимый и уважаемый человек, прибежал замерзший, в одной тунике, у него зуб на зуб не попадал от волнения и холода, он аж заикаться начал, говорил, что боялся, если не примет предложения преторианцев стать императором, то они его убьют. Но он не изменил, потому что клялся мне в верности. Боги спасли его.

– Боги? – усмехнулся Эмилий Лет. – Клянусь честью, это я сделал так, что он смог уйти живым и невредимым, а ты до сих пор на троне, август. Когда преторианцы почти вытащили сенатора из его дома, чтобы отвести в преторианский лагерь и там провозгласить императором, я вовремя подоспел ему на помощь и отвлек своих людей. Наверное, сенатору показалось, что мое появление указывает на то, что я заодно с заговорщиками и он лишь по счастливой случайности сбежал, но это не так.

– Правда? – удивился Пертинакс.

– Я поклялся честью, а что может быть важнее?! Да, это нескромно, но как еще мне доказать, что я верен тебе, август? Жду только одного – чтобы я мог доказать честность своих обещаний гвардии. Прошу, заплати не мешкая еще по шесть тысяч каждому преторианцу, и все закончится.

– Ты смеешь вымогать у императора деньги? – Голос Пертинакса задрожал от гнева.

– Нет, боги – свидетели, я и не мог помыслить! Но преторианцев тяжело держать в узде. Они разгневаны и плохо управляемы. Кто знает, если я потеряю у них авторитет, то в следующий раз не смогу помочь очередному сенатору, которого преторианцам вздумается наградить троном, и либо умрет он, отказавшись, либо…

– Замолчи, префект претория! Твои слова – это измена. Думаешь, что, кроме преторианцев, императору не на кого опереться? В Риме корпус сингуляриев, не забывай о нем! И хоть германских телохранителей много меньше, чем твоих преторианцев, зато они смелы, свирепы и преданы! А еще три городские когорты, подчиняющиеся не тебе, а моему тестю Сульпициану! Если ты не справляешься со своими обязанностями, Лет, то, может, тебе найти замену? Коммод делал это регулярно. Наверно, это единственное, в чем он был прав.

Лицо Эмилия Лета стало каменным.

– Ты император и твоя воля нерушима. Но, несмотря на непокорность, преторианцы все еще любят меня и не позволят убить или изгнать с должности.

– Ты угрожаешь мне? – воскликнул Пертинакс.

– Я просто хотел напомнить историю. Ведь ты, август, прочитал много книг. Рабы сказали, что, пока я ждал тебя, ты был во дворце Тиберия. Не там ли преторианцы провозгласили императором Клавдия?..

– Договаривай, Лет, давай! Провозгласили Клавдия императором, убив перед этим Гая Калигулу! Вспомни еще Гальбу, ну! Наглец! Коммод был бы прав, казнив тебя!

– Возможно, но тогда ты не стал бы императором, Публий Гельвий Пертинакс! И, скорее всего, тебя убили бы так же, как и меня. Я и мои преторианцы возвели тебя на трон! А ты выдал им только жалкие шесть тысяч!

– Шесть тысяч сестерциев на каждого преторианца – это жалкие деньги?! – вышел из себя Пертинакс, и голос его сорвался на крик. Но он тут же взял себя в руки, понимая, что эхо – плохой друг и его могут услышать, а столь щекотливый разговор не стоит разглашать. – Да каждый преторианец получает в год двадцать тысяч сестерциев против двенадцати тысяч у обычного легионера, хотя легионеры проливают кровь за империю!

– И преторианцы отдадут с радостью свои жизни за Рим и тебя, император! Но им больно, что ты забыл их в своей милости.

– Я ничего не забыл, Лет! Но сейчас денег нет.

– Странно, но ты столько конфисковал у бывших любимцев и прихлебателей Коммода и получил огромные суммы с аукциона! Куда же все это ушло?

– В казну, префект! Коммод ее опустошил, а я наполняю.

– Но ведь ты выплатил по четыреста сестерциев на каждого жителя Рима. Зачем такие траты? Чтобы завоевать популярность народа? Потраченных на плебс денег хватило бы покрыть оставшуюся задолженность перед гвардией. Гвардия, а не народ привели тебя к власти.

– Не смей лезть в императорские расходы, Лет! Народ при Коммоде обнищал, тем более сейчас, зимой, у многих нет и крыши над головой и куска хлеба. На эти деньги бедняки смогут выжить, а те, у кого хоть что-то есть, открыть свою лавку, заплатить долги, покрыть задолженность по налогам. Большая часть этих выплат так или иначе вернется в казну. Скоро я все выплачу преторианцам, как и обещал.

– По всей видимости, эти времена уже настали, ведь собираешься же ты увеличить вес денария, а сколько для этого необходимо серебра!

Пертинакс сразу понял, что проболтался кто-то из консулов, кроме них о своем проекте он еще не говорил никому. Наверняка либо Вибиан, либо Фалькон в близкой дружбе с Эмилием Летом. Но как быстро префект претория узнал! Значит, кто-то из консулов сразу сообщил ему, и именно поэтому Лет примчался во дворец выпрашивать денег.

– Разве ты не понимаешь, – постарался все разъяснить император, – как важно поддерживать денарий на нормальном весе? Сейчас денарий – тонкая пластинка серебра. До меня много раз доходили слухи о ропоте торговцев – они не хотят принимать такие денарии, боясь убытков. Империя легко скатится в жесточайший кризис, если деньги обесценятся. А денарий, урезанный Коммодом из-за растраты казны, уже обесценен. Пока только страх перед безумным императором или чудесное благоволение богов держало наши финансы на краю, но сейчас они легко могут свалиться в пропасть. Цены на все товары станут недоступными сначала для обычных граждан, а потом и для богачей. Голод, восстания и бунты не заставят себя ждать. На Востоке, где чеканят собственные драхмы, уже давно возмущены насильно вводимым нашей администрацией курсом обмена денариев на драхмы.

– Армия не допустит беспорядков! – возразил Эмилий Лет, понимавший, что император сильно сгущает краски.

– А что, если армия сама и станет их центром, ты не подумал, префект? Ты говоришь, что тебе тяжело сдерживать преторианцев, а легко ли будет Септимию Северу или Песценнию Нигеру или другим сдерживать легионы, если они взбунтуются? Крепкий денарий – здоровая экономика. Завтра я выступлю с этим предложением в сенате. Через месяц или два новые налоги, поступившие в казну, позволят мне отплатить преторианцам за их преданность и терпение. Я и тебя не обижу, префект. Ведь не откажешься ты от виллы в Байях?

– Щедрость августа безгранична! – притворно улыбнулся Эмилий Лет и поклонился, чтобы скрыть досаду на лице.

Скупость Пертинакса была ему известна. Он не сорил деньгами, когда был консулом или легатом в провинциях, а став императором, не изменил своих привычек. Если бы не страх быть убитым Коммодом, Эмилий Лет ни за что бы не поставил на Пертинакса. Но Пертинакс являлся единственным в окружении Коммода, которого бы приняли и сенат, и армия, и народ. Конечно, в казне уже есть деньги и на реформу денария, и на многочисленные государственные нужды и на выплату преторианцам. Сколько налогов поступает в Рим со всей необъятной империи! Но Пертинакс просто не хочет их тратить.

Что ж, на этот раз префект претория уйдет к своим подчиненным только с голыми обещаниями. И совершенно точно не будет никого увещевать, просто передаст слова императора подождать два месяца. И пусть будет то, что будет. Согласятся преторианцы ждать – хорошо, нет – тоже неплохо. Пусть Пертинакс знает, что трон под ним держится только верностью гвардии.

Оставшись один, император в сильном раздражении стал ходить между колонн базилики. Не только поведение Эмилия Лета возмущало его, но и собственная беспомощность. Человек умный, честный, рассудительный, Пертинакс с трудом переносил тупость, корысть и хамство вокруг себя. И если страх перед Коммодом заставлял его поступиться своими принципами, молча совсем соглашаться, то сейчас, когда он стал императором, сносить все это от человека, стоящего далеко внизу, по сравнению с ним, Пертинакс не хотел. Он специально вспоминал, как жестко обошелся с восставшими легионерами, будучи наместником в Британии, чтобы придать себе твердость духа и наказать Эмилия Лета. Но ничего не выходило. Разум вновь возобладал над чувствами. Одно дело – действовать как наместник провинции, и совсем другое – как император, не чудовище, как Коммод, а мудрый отец отечества, как Марк Аврелий. Закончилась эпоха казней, должно наступить время справедливости и благоденствия. Необходимо не наказывать префекта претория, которому он, Пертинакс, действительно всем обязан, а раз за разом постараться убеждать в своей правоте, и пусть сейчас Эмилий Лет возмущен задержкой выплат, но разве доброе отношение к нему, несмотря на его дерзость, не окажет воздействия?

И вроде бы Пертинакс немного успокоился. Поразмыслив над поведением префекта, разгуливавшего во дворце, словно у себя дома, решил, что, видимо, он сам виноват, раз дал возможность охраняющим его преторианцам, пускать префекта претория без доклада. Действительно, необходимо ужесточить дисциплину среди охраны и рабов.

Почувствовав голод, император собрался уйти в триклиний дворца, но вошедший раб доложил, что Марция Аврелия Цейония Деметрия просит августа ее принять. Пертинакс немного растерялся. Бывшая любовница Коммода, главная участница заговора против безумного императора, появилась сейчас совсем некстати. В отличие от Эмилия Лета ей не нужны были деньги от Пертинакса. Она хотела другого. И если выплаты преторианцам рано или поздно все равно произойдут, то желание Марции невозможно исполнить. И тем не менее Пертинакс не мог ее отослать. Если Эмилию Лету он был обязан поддержкой преторианцев, то Марции – самой возможностью занять трон да и просто жить. Именно Марция дала отраву своему любовнику.

Пертинакс устало сел на трон в нише базилики и стал ждать гостью.

Марция вошла решительным шагом, развязывая тесемки плаща с мехом и скидывая назад капюшон.

– Мой император! – воскликнула она, и ее нежный голос болью отозвался в сердце Пертинакса.

Марция подошла к трону и низко поклонилась. Под наполовину снятым плащом Пертинакс увидел полные груди девушки, туго выпирающие из-под нескольких надетых друг на друга туник.

– Рад тебя видеть, Марция! – отозвался Пертинакс, но лицо его по-прежнему выражало усталость.

– Я очень замерзла, сегодня так холодно! – произнесла девушка, с надеждой глядя на императора своими большими голубыми глазами.

– Не стоило выходить из дома, Марция. Ради чего ты решила морозить свои красивые ножки?

– Чтобы увидеть тебя, август!

– Мы виделись четыре дня назад, и если ты пришла напомнить мне о прошлом разговоре, то не стоило.

– Но мы его не закончили! – возразила Марция, поеживаясь.

Пертинакс сошел с трона и укутал Марцию в ее плащ. Он подхватил ее на руки и усадил на трон.

– Здесь ветер не дует по ногам, – сказал он. – Подогни их под себя – и сразу согреешься.

Марция очаровательно улыбнулась.

– Я думала, ты позовешь меня в триклиний или перистиль, август. Во внутренних покоях дворца всегда жарко натоплено. Но мне и здесь хорошо! Я прямо как императрица.

Пертинакс улыбнулся в ответ, но улыбка получилась вымученной.

– Это все, что я могу для тебя сделать, Марция, – промолвил Пертинакс, стараясь не глядеть в манящее сладострастием лицо девушки, опять нарочно распахнувшей плащ, чтобы император видел ее томно колышущиеся при дыхании груди.

– Ты странный, Публий… – произнесла она, гладя рукой бороду императора.

– Я твой август, Марция, Публием называет меня моя жена. Тебе следует быть почтительней.

Марция резко отдернула руку, словно укололась.

– Возвращайся на Вектилианскую виллу, если ты мне понадобишься, я обязательно дам тебе знать.

– А я не хочу туда возвращаться! – воскликнула Марция. – Мне все время кажется, что я вижу там Коммода, и не его труп, а живого, ухмыляющегося, задумавшего меня убить!

– Это твоя фантазия. Ты еще под впечатлением последних декабрьских дней. Но ведь его уже нет. Ничто и никто не угрожает тебе. Если хочешь, я дам тебе дополнительную охрану. Пусть преторианцы всюду следуют за тобой.

– Нет уж, спасибо, август. Такое сопровождение еще сильнее будет напоминать мне о Коммоде.

– Тогда я просто не знаю, чем тебе помочь.

– Твой управляющий дворцом Эклект вчера сделал мне предложение выйти за него замуж.

Стрела была пущена ловко – неожиданно, с близкого расстояния и точно поразила бы цель, если бы император не надел непробиваемый панцирь невозмутимости.

– Эклект не теряет времени даром. Ты согласилась? Его можно поздравить?

– Я обещала подумать! – с надеждой глядя на Пертинакса, произнесла Марция, и голос ее задрожал.

– Зачем думать? Соглашайся. Я устал от притворств, Марция. Пока на этом троне сидел Коммод я только и делал, что врал и изворачивался. Но теперь я могу жить так, как следует. Я стар. Мне шестьдесят шесть лет. Я многое видел и разбираюсь в жизни. Не надо изображать влюбленность, Марция. Возможно, будь я другим человеком, я пошел бы тебе навстречу, но я таков, какой есть. Старика можно любить только за его богатство или власть, и никак иначе. Я знаю тебя, знаю, что тебе надо, и меня не обманешь. Мы сделали друг для друга все, что могли. Ты избавилась от Коммода, и его смерть дала возможность всем нам жить дальше. Я, ты, Эклект, Эмилий Лет связаны навсегда, но только смертью Коммода, более ничем. Надеюсь, мы не вернемся к подобным разговорам. Если ты хочешь жить здесь, во дворце, а я вижу, ты именно этого хочешь, потому что к другому и не привыкла, тогда принимай предложение Эклекта. Возможно, постель дворцового управляющего не такая притягательная, как императорская, зато ты в ней будешь спать живой и невредимой. Ведь именно это самая простая причина – остаться в живых, и подвигла нас на переворот, а уже потом интересы римского народа.

Марция опустила ноги с трона и задержалась немного на нем, как бы стараясь запомнить этот момент. Больше не глядя на императора, она закуталась в плащ и лишь прошептав: «Прощай, август!», медленно, с достоинством сошла с трона и прошествовала к выходу, не как человек, потерпевший поражение, а словно победитель, гордо подняв голову, устремляя взгляд через строй колонн базилики в будущее.

Оставшись один, Пертинакс подумал, что в этой базилике, предназначенной для императорского суда, сегодня он принял очень важные, судьбоносные решения – не поддаваться влиянию и угрозам префекта претория и не заводить любовницу. И пусть эти решения оказались не прилюдными, и возможно, никто их никогда не узнает и не оценит, но от этого они только возрастут в значимости. Марция уже несколько месяцев будоражила Пертинакса. С того самого времени, когда созрел заговор и они стали встречаться не в обществе, а тайно, вдвоем или с Эмилием Летом. Пертинакс вновь почувствовал себя мужчиной, желавшим и знающим, как добиться женщины, словно ветер молодости ворвался в его сердце и мысли. И, возможно, именно эта невысказанная страсть подтолкнула его укрепиться в замысле устранить Коммода, рискнуть всем. Но к страсти примешивалось и низменное желание, обладая Марцией, отомстить ненавистному императору за годы несправедливости, унижений и лизоблюдства.

Однако была и другая женщина, память о которой толкнула Пертинакса к действию. В совсем недалеком прошлом у него была любовница – Анния Корнифиция – дочь Марка Аврелия и сестра Коммода. Они познакомились вскоре после расправы Коммода над ее мужем – Марком Петронием Сурой Мамертином и их маленьким сыном. Заподозренный в заговоре Сура Мамертин был убит не только вместе с сыном, но и с братом и другими членами семьи. Свою сестру Коммод не тронул. Анния, как и жена Пертинакса Флавия Тициана, была более чем вдвое младше него, но при этом очень красива и несчастна из-за потери близких. Пертинакс принялся ее утешать и сразу почувствовал, что не сможет дальше спокойно жить, если не станет обладать ею. Много лет назад он видел дочь Марка Аврелия совсем маленькой девочкой и не мог представить себе, что в будущем она вырастет такой красавицей. Пертинакс не знал, что заставило Аннию Корнифицию без колебаний разделить с ним ложе, и не один раз, но предполагал, что это из-за внутреннего надлома. Так она пыталась забыться после зверств ее брата. Анния, столь искусная в любви, заставляла Пертинакса напрягаться в постели так много и долго, что у него шла носом кровь. Вскоре их тайные свидания стали пищей для пересудов всего Рима. Узнав об их связи, Коммод как-то на одной из оргий, на которую пригласил Пертинакса, посоветовал ему побыстрее развестись с Флавией Тицианой и жениться на его сестре. На вопрос Пертинакса, почему император так озабочен его жизнью, Коммод, смеясь, ответил, что его друг Пертинакс и его сестра Анния могут дать трону наследника, которого он усыновит и сделает цезарем. Такая шутка Коммода говорила об очень многом. Пертинакс понял: Коммод думает, что с помощью своей связи с Аннией Пертинакс хочет заполучить место его преемника. А такие мысли в голове безумного императора очень легко могли привести к обвинению в измене, в заговоре и потому к неминуемой гибели, как несчастного Марка Петрония Суру Мамертина. И как бы ни жалко было расставаться с Аннией, но пришлось. Причем ему было это намного тяжелее, ведь он, старик, думал, что влюбился. Анния же очень быстро забыла своего любовника и нашла себе другого.

Но сейчас, заняв трон империи, Пертинакс возвысился не только над всем римским народом, но и над собой. Думы и заботы о судьбе государства, так соответствующие умудренному в жизни человеку преклонных лет, возобладали над сиюминутными порывами. И он был этому рад. Ноша, которую взвалил на себя сын вольноотпущенника, торговца шерстью, оказалась довольно тяжела. Разоренная Коммодом казна, пошатнувшийся авторитет императорской власти и огромное количество проблем из многочисленных провинций, которыми годами никто не занимался, одномоментно свалились на него. Стопки различных докладов о недоимках налогов, о храмах, разрушенных пожарами, землетрясениями, обветшавших от времени и потому требующих денег для починки, жалоб на проворовавшихся магистратов, доносах об оскорблении императора и многие другие по разным причинам нерешенные наместниками вопросы пылились и занимали уже несколько стеллажей.

Пертинакс не жаждал, чтобы после смерти его объявили богом, как это было с другими императорами, но хотел прежде, чем уйти к богам, сделать так, чтобы оставить после себя процветающую империю и доброе имя. А когда есть такая труднодостижимая цель и старость не позволяет оставлять что-то на потом, тратить время и силы на любовниц неразумно.

Довольный принятыми решениями, Пертинакс отправился во дворец Августов – ту часть огромного дворцового комплекса на Палатине, где традиционно жили императоры. Ему захотелось посмотреть, как сын упражняется в греческом языке и математике, после чего позвать писцов и заняться разбором дел.

В комнате, смежной с его собственной и выходящей окнами на Большой Цирк, сын императора – Пертинакс-младший корпел над пергаментом, решая задачу. Император осторожно вошел в комнату, чтобы не помешать занятиям, но учитель – грек Деметрий – поднялся со скамьи и стал гнуть старую спину в глубоком поклоне, а 12-летний ученик сразу оставил пергамент и побежал навстречу отцу, радуясь возможности прервать надоевший урок.

– Что сегодня изучаете? – мягко осведомился император.

– Евклидову геометрию! – со вздохом ответил Пертинакс-младший, почесывая затылок.

– Юный господин преувеличивает! – отозвался Деметрий, разгибаясь. – Только лишь теорему Пифагора – начало начал!

– Не стоит каждый раз склоняться передо мной, Деметрий! – сказал ему император. – В прошлый раз у тебя так сильно закружилась голова, что ты чуть было не упал. А твою голову я очень ценю.

– Благодарю, император!

– Ты следи за здоровьем, Деметрий! Ты ведь один из немногих оставшихся орфиков. Кстати, приходи сегодня на ужин ко мне, поговорим о твоей философии. Как успехи, сынок, удается постичь математику или грамматика тебе больше нравится?

Пертинакс-младший смутился. Как и любой мальчишка, он желал подвижных игр со сверстниками, а не скучных часов в компании старика-философа. Очень привязанный к отцу, хотя в связи с постоянной занятостью Пертинакса-старшего он проводил с ним мало времени, сын старался во всем походить на родителя – копировал его манеру речи, жесты и, конечно же, всегда хотел его одобрения.

– Я стараюсь, папа! – гордо ответил мальчик.

– Молодец! – Император улыбнулся и погладил сына по голове. Сегодняшний долгий и неприятный разговор с Эмилием Летом и поведение преторианцев держали его мысли, словно церберы, и потому, глядя на сына, Пертинакс сказал: – А теперь послушай. Я считаю, что тебе не нужно жить во дворце. Завтра тебе следует отправиться на виллу к своему деду.

– Но почему, папа?! – удивился неприятному сообщению мальчик.

– Дворец не то место, где можно воспитать умного, честного и порядочного человека, верного Риму и своему роду. Ты будешь жить у деда со своей сестрой. Мы с твоей мамой будем тебя навещать. Твой дед Клавдий Сульпициан присмотрит за тобой, а Деметрий не даст скучать без уроков.

– Но ведь дед – префект Рима, он тоже вечно занят! – возразил мальчик, надеясь, что еще сможет остаться рядом с отцом.

– Да, ты прав, он весь в государственных делах, как и я. Но его дом более тих, спокоен и безопасен, чем этот огромный дворец.

– Ты чего-то опасаешься, папа?

– Я опасаюсь только одного, сын мой, чтобы роскошь и власть не развратили тебя, не сбили с пути справедливости. Ведь я надеюсь, ты, возмужав, станешь цезарем, предводителем молодежи, будешь всем примером.

Рядом появился раб Сириск и сообщил, что преторианский трибун Марк Квинтиллиан пришел с докладом. Пертинакс закрыл дверь в комнату сына и, приняв суровый вид, велел Сириску привести трибуна.

Рослый, широкоплечий Марк Квинтиллиан вошел в коридор спокойной, твердой поступью уверенного в себе человека, держа шлем в левой подмышке, а правую руку держа прямо, по шву. Узкое лицо, высокий открытый лоб, нос с легкой горбинкой, черные волосы – настоящий италик.

– Приветствую тебя, император! – произнес трибун и приложил к сердцу кулак.

– Слушаю тебя, трибун.

– Как ты и приказал, август, среди преторианцев наведен порядок. Вот список с именами всех, кто сегодня был в караульне.

Пертинакс взял протянутую ему навощенную табличку и бегло пробежал ее глазами.

– Завтра же все эти люди будут вычеркнуты из списков моей гвардии! – процедил он.

Огонь полыхнул в глазах Марка Квинтиллиана.

– Прошу тебя, август, во имя всех богов, не делай этого! Исключение из гвардии станет черным пятном на роду каждого преторианца. Мои подчиненные раскаялись. Если хочешь наказать, то лучше меня, так как именно на мне как на их командире лежит вина в их неподобающем поведении. Я допустил это, мне и отвечать!

Пертинакс с уважением посмотрел на честного трибуна и ответил:

– Эти слова мне по сердцу, трибун. Так поступали римляне в нашем далеком и славном прошлом, жертвуя собой ради других. Хорошо. Ты один ответишь за всех своих воинов. Но именно потому, что ты закрываешь собой друзей, я не стану наказывать тебя строго. Завтра ты навсегда оставишь дворец и будешь нести службу, не покидая каструм, но не трибуном, а простым преторианцем. Я уведомлю префекта претория о своем решении.

Ни один мускул не дрогнул на лице трибуна. Оно осталось бесстрастным. Марк Квинтиллиан молча приложил кулак к сердцу и ушел.

Трибун не спешил в караульню. С загадочной улыбкой на губах он медленно брел по коридорам и залам огромного дворцового комплекса, созерцая его красоту и шикарное убранство. Трибун понимал, что времена действительно изменились. На смену полной безнаказанности и свободе преторианцев при Коммоде пришло время строгости и дисциплины. Марк Квинтиллиан признавал только силу, и потому требовательность старика Пертинакса ему даже нравилась, он уважал его за это. Однако Коммод отличался исключительной жестокостью, поэтому его боялись, а Пертинакс хочет взять справедливостью и рассудительностью, но после многих лет страха такой подход к политике и жизни воспринимается как слабость. Это понимал Марк Квинтиллиан и знал, что именно так думают и все преторианцы, а возможно, и большинство римлян. Эмилий Лет уже успел рассказать о нежелании Пертинакса немедленно выплачивать обещанную преторианцам сумму. Значит, ближайшее будущее должно показать – либо Пертинакс поддастся на угрозы Эмилия Лета и станет возможно дальше требовать от императора все новых и новых денежных выплат и подарков, или он заартачится, и тогда его необходимо сменить. Убийство Коммода показало, что, как и сотню лет назад, императоров можно и нужно менять именно так. Вряд ли кто-то вступится за старика. Марк Квинтиллиан по-настоящему ждал наказания от императора, но именно для того, чтобы его преторианцы и преторианцы других когорт возмутились этим наказанием и выказали свое недовольство императору. Весьма вероятно, эти события повлияли бы на выплату обещанных Пертинаксом денег или же поскорее решили участь августа. Трибун не беспокоился о себе. Приказ императора был для него пустым звуком. Возможно, на время придется стать простым преторианцем, но префект претория не забудет о нем, Эмилий Лет обязательно выхлопочет ему помилование, да и его товарищи по оружию обязательно поспособствуют восстановлению его в должности трибуна. Марк Квинтиллиан знал: преторианцы – это братство, где каждый стоит друг за друга. Что же касается отлучения от дворца, то как раз на Палатин он собрался возвратиться в самое ближайшее время. Ведь Марция, эта прекрасная амазонка, бывшая любовница Коммода, собралась замуж за смотрителя дворца Эклекта и уже заранее пригласила к себе в кубикул Марка Квинтиллиана.

Глава четвертая

За городской стеной северо-восточной части Рима, между холмами Виминал и Эсквилин стоял преторианский лагерь. Эмилий Лет примчался сюда в мрачном настроении после разговора с императором. Он предполагал, что старшие офицеры всех десяти когорт преторианцев будут его ждать с добрыми вестями об оставшейся выплате, обещанной Пертинаксом. При въезде в ворота лагеря Лету показалось, что даже стражники смотрят на него с вопросом.

Он не решился идти сразу в преторий, а, оставив коня сопровождавшим его преторианцам, взял из рук подбежавшего раба чашу с вином и пошел к алтарю Фортуны. Выпив вина, он пролил немного на алтарь и попросил богиню удачи, всегда помогавшую ему, содействовать и впредь.

Затем Эмилий Лет посетил храм Марса. Перед бронзовой статуей бога войны в доспехах, державшего круглый щит и протянувшего вперед правую руку с копьем, Лет провел часть ночи, когда убили Коммода. Префект претория горячо молился за успех дела, и Марс помог Марции и атлету Нарциссу избавиться от безумного императора. Сейчас Лет просил бога войны, чтобы он научил его, как действовать против Пертинакса и как сдержать горячий нрав преторианцев, которые вскоре очень разозлятся. Пока его авторитет среди подчиненных был высок. Ему удалось продержаться на должности префекта претория целых два года, что для времени правления Коммода являлось большим успехом, ведь лишь немногие префекты достигали этого. Обычно Коммод их быстро убивал, подозревая в злоумышлении против себя. Кроме того, Эмилий Лет не настроил против себя римский народ, как это было при Клеандре, который так втерся в доверие к Коммоду, что имел наглость назначать самолично консулов, вводил за огромные взятки в члены сената вольноотпущенников и продавал государственные должности. Лет умело лавировал и для всех являлся удобным и проверенным человеком. Его уважали в сенате. Но среди преторианцев находились завистники. Они, потомки родовитых римских семей, не хотели терпеть над собой командира-ливийца.

Эмилий Лет вошел в преторий, готовый к тяжелому разговору с подчиненными, однако в помещении никого не оказалось. Подбежавший раб спросил, чего он хочет, но префект отослал его. Эмилий Лет хотел снять доспех, но, подумав, не стал этого делать – неизвестно, чего можно ждать сегодня. Он сел в высокое кресло за стол, просмотрел пергаменты, на которых были написаны приказы, и задумался.

Пертинакс не будет его слушать и, скорее всего, не выплатит обещанные деньги. Если сейчас Эмилий Лет не станет действовать решительно, император может легко сменить префекта претория, и тогда его блестящей карьере конец. Два с половиной века назад триумвир Марк Эмилий Лепид даровал гражданство его далекому предку, за что тот взял себе римское имя Эмилий. С тех давних пор в его роду не происходили сколько-нибудь значимые события, пока он, Лет, не стал префектом претория. Если Пертинакса, сына вольноотпущенника, сенат чествовал как нового августа с радостью, то почему отцы-сенаторы не окажут такие почести ему, если он все провернет так, чтобы казаться спасителем Рима? И все же мысли о троне приводили Эмилия Лета в глубочайший священный трепет. Он не мог представить себя на троне римских цезарей. Пертинакс был умным, опытным в управлении, грамотным политиком, полководцем, а он, Лет, ни тем, ни другим. И хотя пример Коммода показывал, что можно править самой могущественной империей в мире, будучи бездарностью и ничтожеством, но именно эти качества в итоге и сыграли с Коммодом злую шутку. Коммод правил как преемник своего знаменитого и всеми любимого отца – Марка Аврелия, память о котором долгое время спасала империю от кровавого переворота. Кто спасет Эмилия Лета, если он вдруг захватит власть и его правление пойдет неудачно? Нет, лучше быть за спиной новоявленного августа и управлять всем его руками, чтобы в случае чего остаться чистым. Печальный пример Клеандра, которого казнил сам Коммод, показывал, что не надо зарываться.

Эмилий Лет принял решение в скором времени убрать с дороги Пертинакса. Но сначала его надо опорочить. Заявить прямо, что Коммода убили в интересах Пертинакса, он не мог, не подставив себя, ведь именно Лет обещал преторианцам по 12 тысяч сестерциев каждому, если они поддержат префекта Рима и провозгласят его императором. Тогда следует пустить слух об убийстве Коммода его ближайшим окружением – Марцией и управляющим Вектилианской виллой Эклектом. Этих людей Пертинакс привечает, пусть именно они бросят тень на него самого. Конечно, большинство римлян рады смерти Коммода, однако если им внушить мысль, что бывшего императора убили люди из окружения нового правителя, то это может подорвать непогрешимую репутацию Пертинакса. Людская молва легко перенесет вину за смерть Коммода с Эклекта и Марции на Пертинакса и обязательно припомнит ему, если он не будет делать для народа все, что этот народ пожелает. А так и произойдет. Зная бережливость августа, Эмилий Лет предугадывал резкое сокращение трат на зрелища – как на гладиаторские бои, так и на гонки колесниц. Налоги, значительно поднятые Коммодом, тоже вряд ли снизятся в ближайшее время, ведь перед августом стоит задача пополнения казны. Эти непопулярные действия наверняка приведут к возмущению народных масс. Эмилий Лет будет наготове.

Инцидент с сенатором Ласцивием показал, что преторианцы не станут церемониться и, только подай им сигнал, они пойдут против Пертинакса, во всяком случае, большинство из них. Реакция самого августа на попытку провозглашения Ласцивия императором показала Эмилию Лету, что старик собирается править мягко, а значит, он слаб. Легионы не спасут Пертинакса, ведь они слишком далеко.

Префект претория потер запылившийся бюст Траяна у себя на столе, размышляя, кого выдвинуть в кандидаты на нового императора. Консул Фалькон подходил на эту роль лучше всего – довольно молод, занимает самую высокую должность, имеет много сторонников в сенате, а главное – недолюбливает Пертинакса и относится с уважением к Эмилию Лету. С ним нужно осторожно поговорить об этом в ближайшее время.

Префект крикнул раба и велел ему накрыть ужин, затем позвал караульного и дал ему приказ привести преторианца второй когорты Валерия Ульпиана.

Уплетая мясо и салат, Эмилий Лет услышал приветствие от вошедшего молодого воина. Префект не предложил ему ни сесть, ни отобедать вместе с ним, а сразу же разразился бранью.

– Ульпиан, ублюдок, ты чего наворотил у храма Кастора? Не можешь контролировать свой член?

– Прости, префект, я не понимаю… – попытался оправдаться преторианец.

– Заткнись! Не понимает он! Император уже знает о твоем невоздержании, а он не понимает!

Валерий Ульпиан потупил глаза, но в них играл лукавый огонек.

– Ты изнасиловал жену всадника Публия Азиния. Спрашивается – ты совсем полоумный?

– Она сама меня завлекла, – процедил Ульпиан.

– Завлекла, не завлекла – это к делу не относится. Всадник Публий Азиний подает жалобу в суд. Наверняка раз сам Пертинакс будет следить за этим делом, суд пройдет по всей строгости. Поверенные судьи придут сюда, в лагерь, вместе с женой Азиния, и она укажет на тебя.

– Нас здесь десять тысяч, как она меня узнает, даже если и запомнила? – нагло произнес преторианец. – Многие в караулах, на других заданиях и постах. Это нереально, префект. К тому же я имя ей свое не говорил, было темно. Вообще никаких зацепок у суда не будет.

– Все это, конечно, так, – отвечал, жуя мясо, Эмилий Лет, не забывая прихватывать листья салата. – И ты на самом деле мог бы спать спокойно, пользуясь тем, что я тебе благоволю, ведь именно моя протекция привела тебя, простого римлянина, в ряды преторианцев.

– Благодаря моей матери, префект, будем уж до конца честны! – развязно сказал Валерий Ульпиан. – Она тебя давно привечает. Скажи честно, уж не твой ли я сын?

– Хвала Юпитеру, нет! – буркнул Эмилий Лет. – Твоя мать, Ульпиана, хорошая женщина, но ты просто кусок дерьма. Да, если бы не ее горячая просьба…

– «Горячая» что, прости?

– Что?

– Ну, ты сказал про что-то горячее у моей матери…

– Слушай, щенок, я тебя могу здесь немедленно прирезать.

– А как же тогда моя мамаша? Она тебя перестанет поощрять.

Эмилий Лет встал из-за стола, подошел к Валерию Ульпиану и резким ударом в живот отправил его на пол. Префект бил подчиненного долго, пока не устал, и, почувствовав жажду, вернулся к столу выпить вина.

Молодой преторианец стонал, пытаясь подняться, растирая кровь по расквашенному лицу.

– Раз уж ты такое дерьмо, щенок, то давай хоть сослужи мне в одном важном деле.

– Каком деле? – еле выдавил Ульпиан.

– Я не буду тебя прятать от суда. Когда сюда придут по обвинению в изнасиловании, я сразу тебя выдам. Император должен знать, что я ему верен и соблюдаю порядки.

– Но как же так? Суд меня накажет, возможно, назначат казнь! – завопил Ульпиан.

– Заткнись, ублюдок! Будет суд справедливый, честный и приговор самый суровый, уж я постараюсь. Но еще я постараюсь настроить моих преторианцев. Твой случай не единичный. Почти с каждого преторианца есть за что спросить по всей строгости. Они выступят на твою защиту. Мы покажем, что в Риме мы единственная сила, мы решаем, что хорошо, а что плохо. Нас должны слушать все.

– И император?

– Конечно! Ведь мы же его провозгласили.

– Что мне теперь делать?

– Для начала останови кровь, а то ты заляпал мне весь пол. Далее. Из лагеря выходить тебе не надо, останешься здесь до появления судейских. Задумаешь бежать – тебе сразу смерть. Я не позволю такому ничтожеству, как ты, сорвать мои планы.

– Ну, в итоге после всего меня освободят?

– Конечно!

– Ты прости меня, префект, я говорил не подумав.

– И делал с женой всадника тоже не думая. Почему ты не любишь свою мать, Ульпиан, ведь она так заботится о тебе?

«Потому что ее любишь ты, – подумал преторианец. – И после смерти моего отца она никогда не вспомнила его добрым словом, она ушла с его похорон, чтобы спать с тобой».

Вслух Валерий Ульпиан ничего не сказал, пытаясь шейным платком остановить кровь из разбитого носа. Эмилий Лет отослал его прочь.

Он разделался с ужином, велел рабу разжечь побольше жаровен, так как становилось совсем холодно и в ожидании офицеров с ежедневными докладами лег подремать на кровать, стоявшую неподалеку от стола. Эмилий Лет стал думать о своей жене, дочери и сыне, живущих на Эсквилине, которых уже почти месяц он не навещал. Сын входил в ту пору молодости, когда надо бы его определить на службу трибуном-ангустиклавием в легион. Но куда? В восточные провинции к Песценнию Нигеру? Нет, там слишком много соблазнов восточной изнеженности, роскоши, лентяйства. Лет хотел, чтобы сын вырос суровым и целеустремленным. Лучше всего в паннонские легионы к Септимию Северу или на германскую границу. Дочь – его старший ребенок, была больной и хоть и шагнула за порог двадцати лет, у нее не имелось никаких шансов выйти замуж. Жена Эмилия Лета подозревала, что их дочь тайно посещает собрания христиан. Префект претория давно махнул на нее рукой и опасался только одного – лишь бы ее религиозное увлечение не испортило его карьеру, ведь христиан сейчас хоть и не преследовали, но не любили.

Эмилий Лет заснул, но спокойно проспать до утра у него не получилось. После полуночи в преторий пришли трибуны когорт. По лицам своих подчиненных префект понял, что разговор получится не из приятных. Кто из этих трибунов ему предан? Никто. Пожалуй, только Марк Квинтиллиан, но он несет службу во дворце. Лет пригласил трибунов разместиться на лавках напротив его стола. Пока они рассаживались, префект осторожно посмотрел, по-прежнему ли под подушкой лежит пугио, положенный туда еще при Коммоде, когда Лет стал серьезно опасаться за свою жизнь. Нащупав под подушкой сталь, Эмилий Лет немного успокоился.

Предвосхищая главный вопрос преторианских трибунов, он сам рассказал им о беседе с императором и о том, что с деньгами придется подождать.

– А сколько ждать? – проворчал трибун первой когорты. Возгласами возмущения его поддержали остальные трибуны.

– Император не уточнил. К тому же прошло только две недели от первой выплаты. Нам стоит подождать. Придут в казну налоги, потом еще и…

– Прости, префект! – поднялся трибун четвертой когорты. – Мы понимаем, что прошел малый срок. Но почему император Пертинакс сам не хочет сказать нам, когда ждать остальную сумму? Он мог бы написать нам послание, если его честь не позволяет лично прийти к своей верной гвардии и поговорить с ней. Однако он предпочитает общаться с нами через тебя, префект. Мы, конечно, тебе доверяем, но делаем вывод, что император пренебрегает нами.

– Да, август, кажется, забывает, кто дал ему этот титул! – воскликнул трибун первой когорты. – Не сенат, а мы, преторианцы! Только наша поддержка убедила сенат выбрать императором именно Пертинакса, а не кого-то другого.

– Я услышал вас, друзья мои! – ответил Эмилий Лет. – И обязательно передам императору ваши пожелания.

– А вот мне кажется, – выкрикнул трибун пятой когорты, – что выбор нашего префекта был продиктован личной выгодой, а не общественной! Я хочу сказать, Эмилий Лет, что ты попросил нас назвать императором Публия Гельвия Пертинакса, зная, что тебя он точно обласкает подарками и оставит префектом претория. А выплаты по 12 тысяч сестерциев это были просто красивые обещания!

– Ты говоришь так потому, что завидуешь, Флавий Гениал, – ответил Эмилий Лет, раздражаясь на наглость и непочтительность трибуна. – Я помню, ты был среди кандидатов в префекты претория, но Коммод выбрал меня.

– А когда ты узнал, что Коммод собирается наказать тебя за плохую службу, ты убил его! – бросил обвинение Прим и оглянулся на своих товарищей, ища у них поддержки.

Однако остальные трибуны насупились и молчали, подозрительно глядя то на трибуна пятой когорты, то на префекта претория.

Эмилий Лет вне себя от ярости подскочил к Флавию Гениалу и схватил его за фибулу плаща. Он понимал, что слова трибуна – не более чем наглое оскорбление, он не может знать, что Лет действительно принимал участие в заговоре.

– Как ты смеешь так говорить? – прорычал префект, перекошенным злостью лицом уставившись на Гениала. – Кто внушил тебе эту чудовищную ложь? Ты сам ее придумал?

– Мое предположение может быть и правдой! – парировал трибун. – Чем ты оправдаешься?

– А разве я должен оправдываться перед тобой, Гениал? Ты кто такой?

– Я преторианец и представляю интересы моих товарищей.

– Кто-нибудь еще хочет обвинить меня в убийстве? – Эмилий Лет с ненавистью обвел глазами трибунов.

– Нет, префект, мы не обвиняем тебя в этом! – послышались разрозненные голоса. – Гениал слишком заносчив! Прости его! Он так хочет на твое место, что зависть ослепляет его.

Видя, что поддержки у него не нашлось, Флавий Гениал, со злости прикусив губу, сел на место.

– Императорский лекарь Гален, осмотрев тело Коммода, пришел к выводу, что он умер от апоплексического удара, – произнес Эмилий Лет, возвращаясь за стол. – Гален известен по всей империи. У меня не было причин не доверять его словам. Атлет Нарцисс и Эклект пришли сюда и сообщили о смерти, понимая, что гвардия должна первой узнать эту скорбную и очень важную весть. Я предложил вам провозгласить Пертинакса императором, напоминаю, именно для того, чтобы не разразилась гражданская война, неизбежная, когда неожиданно прерывается династия. Никто из нас не хочет войны, правда? Я изложил все достоинства Пертинакса, которых у него очень много, и вы согласились назвать его новым властелином Рима.

– Если бы ты посулил двенадцать тысяч сестерциев за кого-то другого, мы бы тоже согласились с любыми твоими убеждениями, – сказал, усмехнувшись, трибун шестой когорты Туллий Криспин. – Двенадцать тысяч – хорошие деньги!

– Да тебе лишь бы деньги, Криспин! – возмутился Флавий Гениал. – Ты никогда по-настоящему не любил нашего доброго императора Коммода. Только подарки нравилось от него получать.

– А за что мне его любить? – ответил Криспин. – Я с ним спать не собирался! У него для этого была Марция да еще свора любовников и любовниц. Я преторианец, у меня все просто. Если император хорошо платит, делает поблажки, подарки – это хороший император, я его чту и отдам за него жизнь, если не платит, пренебрегает – это плохой император, его стоит сменить. Умер Коммод и что ж? Жалко. Но на то воля богов. Надо думать, как нам жить при новом императоре.

– Я, как и вы, скорбел о Коммоде! – продолжал Лет. – Я, не будучи преторианцем, удостоился чести стать вашим префектом! Я до сих пор скорблю о нем. Коммод уважал Пертинакса, делил с ним консульство, считал его своим другом. Кто еще, как не Пертинакс, мог и должен был наследовать Коммоду? Но новый император, заняв палатинский дворец, оказался совершенно плененным властью. Он опьянен и покорен ею! Власть сделала его глухим, несговорчивым! Но я напоминал, напоминаю и буду ему напоминать, чьими стараниями он сидит на троне. Я верю, честный, справедливый человек, каким всегда был Пертинакс, обязательно восторжествует над собой.

– Как много громких, высоких слов, – пробормотал тихонько Флавий Гениал. – Именно такими патетическими словами ты и добился у Коммода назначения префекта претория.

– Но есть люди в окружении Пертинакса, которые направляют его путем гордыни, – продолжал Эмилий Лет. – Это они советуют ему не слушать меня, забыть про гвардию и опираться только на сенат.

– Кто? Кто эти люди?! – воскликнули трибуны.

– Эклект, ставший управляющим императорским дворцом. Хитрый и коварный льстец. Он воровал у Коммода сокровища, постоянно спаивал нашего любимого императора! А сейчас Пертинакс в своей доброте приблизил его к себе, и дурное влияние этого грека сразу же сказалось.

– Эклект воровал у Коммода сокровища? – недоверчиво спросил трибун седьмой когорты. – И как же он остался жив?

Однако эта реплика осталась без внимания остальных трибунов, с интересом слушавших своего командира.

– Эклект был в тот день на Вектилианской вилле, когда Коммод умер. Наверняка он опять спаивал его, и именно это вызвало апоплексический удар.

– Всем известно, что Коммод затеял оргию в последний день года, – сказал трибун Туллий Криспин. – Но там было много его любовников и любовниц, то есть, я хочу сказать, пили много и без участия Эклекта. Я не защищаю этого грека, не подумайте, друзья. Просто говорю, что очевидно.

Эмилий Лет, не обращая внимания, продолжал свою линию:

– Когда все закончилось и Коммод выгнал участников оргии с виллы, там осталось немного людей. Эклект, Марция, Нарцисс и рабы. Эклект сам мне говорил, как он потом пил с Коммодом, хотя тому стало плохо. Коммод еще сильно разгневался на Марцию. Она будто специально доводила его. Гнев и вино сделали свое дело. Кстати, я слышал о таких ядах, которые могут вызывать апоплексический приступ, не оставляя запаха и других следов.

– Ты хочешь сказать, префект, что это Марция и Эклект довели до смерти нашего императора? – спросил, мрачнея, Флавий Гениал. – А возможно, и убили его?

– Да, это вполне возможно. А теперь Эклект сделал предложение Марции выйти за него замуж.

– Неужели?

– Через несколько дней вы все услышите, и причин не доверять моим словам у вас не будет. Разве не кажется странным, что два человека, бывшие при смерти Коммода, решили теперь жить вместе?

– Да, это очень подозрительно! Нужно публично обвинить их! – раздались возгласы трибунов.

– Я думаю, нужно подождать! – заключил Эмилий Лет.

– Ждать, но чего? Пока они убьют Пертинакса, и мы точно останемся без обещанных денег? – продолжали шуметь трибуны.

– Мы подождем, пока их дурное влияние на императора не станет всем очевидным. Тогда мы нанесем удар. Обвиним их и поставим в неловкое положение Пертинакса. Ведь он покрывает убийц, а это очень подозрительно. Тем самым мы заставим его выложить по шесть тысяч на каждого преторианца.

– А если и тогда он откажется?! – рявкнул Гортензий Прим. – Его следует убить!

– Тише, трибун! – прикрикнул на него Эмилий Лет. – Твои слова – прямой призыв к мятежу! Друзья, простим Гортензию Приму его несдержанность. Он всегда такой горячий! Остерегись, Прим, твой язык до добра не доведет. Если же Пертинакс опять заартачится, то это даст нам сигнал к решительным действиям.

– К каким конкретно? – деловито спросил трибун второй когорты.

– К самым решительным! – дипломатично ответил Лет.

Когда трибуны ушли, префект претория вздохнул с облегчением. Он радовался исходу этого неприятного разговора. Его подчиненные поверили ему и теперь, по крайней мере какое-то время они станут вести себя спокойно и ждать указаний к действию, не предпринимая их самостоятельно. Таких инцидентов, как с сенатором Ласцивием, больше не произойдет. Но будь на троне Коммод, самовольная выходка группы преторианцев, пытавшихся заставить Ласцивия бороться за трон, привела бы к массовым казням, и в первую очередь полетела бы голова Эмилия Лета.

Теперь у префекта имелось три плана, как нажать на Пертинакса и заставить его во всем слушаться преторианскую гвардию или же распрощаться с дворцом и жизнью. Первый, и самый спорный, – это судебный процесс над Валерием Ульпианом. Здесь свои сложности. Пойдет ли вся гвардия на защиту этого глупого юнца? Последний римский царь Тарквиний Гордый, изнасиловавший добродетельную матрону Лукрецию, лишился не только трона, но и жизни. И хоть с тех времен прошло много веков и нравы сильно поменялись, все равно дело об изнасиловании преторианцем жены римского всадника – не лучший способ доказать Риму, что преторианцы имеют право влиять на власть. Второй план, о котором сейчас говорил Лет с трибунами, более действенный. Не пройдет и нескольких дней, как во всем Риме начнут обсуждать Эклекта и Марцию, погубивших Коммода. Скорее всего, их станут превозносить. Теперь главное – не тревожить Пертинакса и дать ему забыть о требовании преторианцев выплатить шесть тысяч сестерциев каждому. Сам же Эмилий Лет регулярно будет говорить своим подчиненным, что император упорствует, а Эклект его подзуживает. Третий план префект связывал с консулом Фальконом. Возможно, это самый действенный, но и самый опасный вариант. Если Фалькон согласится стать императором, но переворот не удастся, то милосердием Пертинакса, как в ситуации с сенатором Ласцивием, префекту претория и его преторианцам не отделаться.

Эмилий Лет хотел было снова лечь спать, но тут появился Марк Квинтиллиан. От трибуна несло вином. Трибун все рассказал префекту о решении Пертинакса наказать его за разгильдяйство преторианцев во дворце.

– Несмотря на приказ, надеюсь, ты не будешь препятствовать мне выходить из лагеря?

– Ну, пока письменный приказ я не видел, поэтому ты свободен, Квинтиллиан.

– А после?

– Друг мой, как можно не подчиняться слову августа? – насмешливо спросил Эмилий Лет.

Марк Квинтиллиан понуро сел за стол, спросив, нельзя ли выпить вина.

– Хватит тебе на сегодня пить. Куда ты собираешься выходить? Пьянствовать, нарушать порядок в городе? Чтобы потом император меня наказал за мой недогляд?

– Нет, клянусь Геркулесом, префект, я буду вести себя подобающе!

– Не темни, Квинтиллиан, говори, куда и зачем пойдешь, кто и когда тебя ждет?

– Это не только моя тайна, префект, – уклончиво ответил трибун.

– Тогда и говорить больше не о чем.

– Послушай, Лет, – фамильярно сказал Квинтиллиан. – Мы же с тобой друзья.

– Дружба дружбой, а служба службой, извини, дружище, иди спать.

– Нет, я умру, если не смогу выходить. Я лучше дам себя убить при побеге отсюда, но ничто меня не удержит.

– Ты болен и тебе нужно лечиться?

– Да, я болен.

– И как называется болезнь, которую ты подцепил?

Марк Квинтиллиан молчал.

– Я должен знать все как твой непосредственный командир и как друг. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится, – сердечно произнес Эмилий Лет, ожидая, что трибун вот-вот проговорится. – Так что за болезнь?

– Марция Аврелия Цейония Деметрия! – торжественно произнес Квинтиллиан.

– Амазонка! А у тебя хороший вкус! – воскликнул, обрадовавшись, префект претория. – И давно она тебя пронзила стрелой любви? Или ты ее сначала пронзил своим мечом, а? Ха-ха-ха.

– Не смейся, Лет. Тут нет ничего смешного. Тебе не понять, как мне плохо без нее! – мрачно сказал трибун. – Дай лучше вина.

– Хорошо, вино я велю подать тебе в твою комнату. Но сначала скажи – ты где с ней собрался встречаться? Марция тебя точно ждет?

– Да, ждет! Сначала я продолжу ходить к ней на Вектилианскую виллу, а когда она выйдет замуж за Эклекта, то буду пробираться во дворец.

Эмилий Лет задумался.

– Во дворце тебя могут легко схватить. Получается, что ты ослушался приказа императора, вышел за стены лагеря и пробрался во дворец. А кто проникает в императорский дворец тайно? Только тот, кто злоумышляет против августа. Как итог смерть тебе и смерть мне, ведь я за тебя в ответе.

– Преторианцы меня знают, и если и заметят во дворце, то не станут поднимать шум, – ответил Квинтиллиан.

– Кроме преторианцев во дворце много других людей. Твоя промашка будет стоить жизни не только тебе, но и мне. Поэтому зачем мне так рисковать?

Марк Квинтиллиан с отчаянием и мольбой посмотрел на командира.

– Ну, хорошо, Марк, я не могу отказать тебе как другу, но и ты должен пойти мне навстречу и выполнить условия.

– Какие?

– Когда ты будешь ходить в императорский дворец на встречу к Марции, ты должен мне рассказывать обо всем, что поведает твоя любовница. Я имею в виду, конечно, не любовный лепет, а любые мелочи, касающиеся Пертинакса и Эклекта. Меня интересует все.

– Получается, я должен шпионить? – грустно произнес Марк Квинтиллиан.

– Это не совсем так.

– Как ни назови, суть не изменится.

– Твое решение?

– Ради встречи с Марцией я согласен на все, даже убить, если это нужно.

– О! Ну, этого пока не требуется. Но я буду иметь в виду твое обещание. Ха-ха!

– Это все?

– Нет! Основное значение имеет факт твоей поимки. Если это случится, я не должен пострадать. В отличие от тебя, мне дорога моя должность и моя жизнь.

– Это понятно.

– Так вот. Поклянись, что не сдашься живым.

– Клянусь Юпитером, Юноной и Минервой, клянусь Геркулесом, что не дамся живым, и если не будет другого способа избежать моей поимки, я покончу с собой.

Марк Квинтиллиан произнес это спокойно, уверенно и даже с радостью, ведь клятва избавляла его от неопределенности в дальнейших встречах с Марцией.

Эмилий Лет знал своего трибуна довольно долго и потому не сомневался в его словах. Он отпустил Квинтиллиана и легко заснул, отмечая напоследок, что еще один человек теперь будет ему в помощь против императора. И кто знает, может быть, именно на него префект претория потом сделает главную ставку в своей хитроумной игре.

Глава пятая

Александр отложил кисть и посмотрел на кратер, который только что закончил расписывать сценами колесничих бегов. Он осторожно повертел его за ручки, придирчиво оглядывая каждую лошадь в упряжке, каждую ось на колесах колесниц. Ему казалось, что возницы недостаточно искусно выписаны, а морды лошадей слишком длинные. Вглядываясь все больше и больше, он пришел в полное раздражение. Работа не нравилась ему. Он видел – в изображенных фигурах нет того изящества, присущего творениям великих греческих вазописцев, а ведь Александр так хорошо изучил их технику! Нет и напряжения, с которым мчатся наперегонки колесницы. Он с силой оттолкнул кратер, испачкав пальцы в непросохшем черном лаке. Сосуд отлетел на противоположную сторону стола, но не упал на пол. Александр крикнул раба. Проходивший рядом с комнатой, переоборудованной в мастерскую, ученый раб Андрокл услышал крик господина и подошел к нему.

– Андрокл, скажи какому-нибудь рабу, пусть принесет мне хиосского вина! – пытаясь оттереть испачканные пальцы, бросил Александр, едва взглянув на старика-грека.

– Прости, господин, но это невозможно.

– Что еще? Ну, сам сходи за ним, если свободен от своих ученых дел.

– Дело не в этом. Император урезал сумму, на которую содержится эта вилла, и прости, господин, но если купить хиосское вино, то что нам подавать к столу, кашу легионеров?

– Как урезал? – недоверчиво буркнул Александр. – Когда?

– Позавчера из дворца пришел раб и сказал, что в этом месяце и в следующем больше денег не будет. Так как вся семья императора живет во дворце, то эта вилла должна жить скромно, ведь кроме тебя, господин, и твоей жены да десятка рабов здесь никого нет.

– Гм! Почему ты раньше мне не сказал?

– Ты же был занят вазами, господин, и просил не беспокоить.

– Правильно, Андрокл, ты поступил верно. Скажи, сколько у нас осталось денег?

– Мы с Диогеном еженедельно подсчитываем расходы, и он говорил вчера, что осталось всего три сотни денариев.

– Благодарю, Андрокл, можешь идти.

Мягкая покорная речь грека немного успокоила Александра. Давно, когда он был совсем юн, Андрокл обучал его греческому языку, математике и философии. Это было в Сирии, где Пертинакс служил наместником. Александр тогда относился к доброму и мудрому Андроклу, как к отцу, хоть тот и был рабом.

Александр окинул взглядом свою мастерскую. В комнате, служившей ранее библиотекой, теперь на гончарном круге создавались сосуды и тут же расписывались. Обжиг предполагался в подсобных помещениях, но до него так ни одна ваза и не дошла.

Переехав в дом Пертинакса, Александр почувствовал себя в нем полновластным хозяином и для собственного удобства перенес библиотеку в другое место, а здесь решил развлекать себя своим прошлым ремеслом. Вернувшись из поездки к Септимию Северу, он понял свою значимость для императора и потому ждал, что Пертинакс будет постоянно его вызывать для важных государственных поручений, а в свободное время он займется вазописью, что называется «для души». Но в прошлом, когда изготовление и роспись ваз было средством его существования, Александр создавал поистине шедевры, полностью отдаваясь любимому делу, его талант позволял осуществлять самые сложные сцены, наполненные художественным драматизмом и виртуозностью техники. Теперь, когда уже не стало необходимости бороться за выживание, он решил не спеша создавать то, что давно хотел. Не избитые веками сюжеты, которые интересны всем, но не ему, а реализовать свою собственную фантазию. Попивая вино, неспешно поедая устриц, Александр смотрел, как нанятые им гончары создают по его приказу вазы, а потом сам подходил к ним, чтобы расписать. Он думал, как будет интересно рассказывать о своем увлечении в окружении императора и, скорее всего, его амфоры станут раскупать за баснословные деньги. Возможно, не из-за высокого художественного вкуса заказчиков, а чтобы угодить человеку императора и потом пользоваться его благосклонностью. Но шли дни, а император больше не вызывал к себе Александра, роспись выходила вялой, очень обыденной, а собственные сюжеты казались творцу глупыми и бессмысленными. Александр прогнал гончаров и сам сел за гончарный круг, надеясь, что если он сам станет работать над вазой от начала и до конца, то вдохновение обязательно посетит его. Но и это не помогло. Берясь за кисть, он больше думал не о тонкостях рисунка, а о том, что император забыл его, и клял себя за то, что оставил когда-то службу у Пертинакса, стремясь стяжать славу знаменитого вазописца. Будь он всегда при Пертинаксе, наверное, император взял бы его во дворец, а не бросил прозябать на вилле в Каринах. Ливия упрекала мужа за его честолюбие и напоминала, что совсем недавно они бедствовали, живя в бедняцкой Субуре, а теперь ему мало шикарной жизни в квартале богачей. Она не могла понять такой быстрой перемены Александра.

Все, что он создал, казалось Александру отвратительным. Он уничтожал свои амфоры, кратеры, лекифы в тот же день, как заканчивал роспись, после придирчивого их осмотра. Он знал свои возможности и понимал – сейчас он никак не может создать даже что-то близкое к шедевру. Ливия, тоже научившаяся разбираться в тонкости вазописи, молча соглашалась с мужем. Она видела слабость его работ и тоже не понимала, что происходит.

Александр вернулся к простым, заезженным сюжетам, надеясь в них обрести вдохновение, но опять потерпел неудачу. Глядя на свою работу, он отмечал – стоимость ее самая дешевая. Но тут же забывал об этом, справляясь у рабов, нет ли сообщений с Палатина. Александр задавал этот вопрос несколько раз за день и каждый раз, получая отрицательный ответ, раздражался все больше и больше. Ему казалось, что кто-то уже занял предназначенное судьбой именно ему место рядом с императором. Любой другой, не задумываясь, побежал бы во дворец, чтобы лишний раз напомнить о себе. Но Александр был горд и не мог преступить через себя. Именно поэтому он и мучился.

Когда Андрокл сказал об урезании денег на содержание виллы, для Александра это стало еще одним доказательством того, что Пертинаксу он больше не нужен и все честолюбивые мечты следует похоронить. Расстроенный и злой, он пошел к Ливии, чтобы выговориться.

Ливия полулежала на подушках в их спальне и кормила фруктами обезьянку, которую держала на руках рабыня, следящая, чтобы животное не убежало и не нагадило на ложе госпожи. Александр отослал рабыню, брезгливо глянул на обезьяну и начал с того, что возмутился присутствием этой твари в доме. Ливия сразу поняла, что ее муж – комок нервов.

Она не могла привыкнуть к нему такому, ведь раньше он был ласковый, нежный, говорил о любви к ней и о своей любимой работе. Возвращение из Паннонии его полностью переменило. Ливия выслушала мужа молча, сочувственно глядя на него и все время гладила его по руке. А когда поток слов иссяк, она прижала его голову к груди и стала гладить по волосам.

– Я вижу, ты совсем извелся. Ты говоришь, что хочешь быть полезным императору, Риму, чтобы все тебя знали и уважали, но разве это не простое тщеславие, милый? Мы были очень счастливы в нашем худом доме в Субуре, а теперь, когда есть все, что только можно пожелать, мы почти не чувствуем друг друга: если мы и говорим, то не о нас, а о политике, о чужих, далеких от нас людях. Может, все эти сенаторы, всадники, должности, деньги, почет не стоят и одной твоей самой замечательной вазы, что ты раньше создавал. В конце концов они все исчезнут, а ваза останется.

– Это было раньше, сейчас я уже ничего не могу! – сокрушенно произнес Александр, отвлеченно глядя на расписной потолок. – Да и что вазы? Они так же хрупки, как и человеческая жизнь. Знаешь, еще недавно я думал – искусство прекраснее всего на свете. Я и сейчас этого не отрицаю. Но как же здорово, когда ты можешь и создать что-то великое и при этом сидеть неподалеку от императорской ложи в Большом цирке, есть павлиньи язычки при первой же прихоти, помочь какому-нибудь всаднику в получении должности, лишь только замолвив за него слово императору, ссужать деньгами разоряющихся сенаторов, зная, что они, конечно, не смогут отдать долг, но сознавать, что их род, ведущий начало от первых царей, задолжал вольноотпущеннику. Вот она, настоящая жизнь! Не прозябание, а истинное наслаждение! И она не так уж и недостижима. Ведь мы с тобой переселились же из проклятой Субуры в квартал богачей! Осталось переселиться на Палатин! Я честолюбив? Почему бы и нет! Император сам сын вольноотпущенника! Чем я хуже? Почему мне нельзя хотеть стоять рядом с властелином мира?

Ливию больно уколола фраза мужа про «проклятую Субуру». Да, квартал бедняцкий, с дурной славой, но там стоял дом, где она родилась, где жили ее родители, память о них она благоговейно чтит. И Александр раньше никогда так не говорил, наоборот, старался улучшить их простую жизнь, сам раскрашивал стены дома. Но то было раньше. Теперь это время безвозвратно утекло, Александр не хочет его вспоминать, а она, сейчас живя в роскоши, постоянно вспоминает о нем.

– Может, тебе самому пойти к императору, например, чтобы узнать, правда ли мы теперь стеснены в средствах и не выделит ли нам Пертинакс побольше денег? Сейчас, зимой, их требуется немало.

– Ливия, я никогда не просил денег, не стану делать это и сейчас.

– Но ведь это же непрактично, любимый! Мы зависим от императора, мы простые люди, не патриции, нам ли задирать нос? Ведь у богачей всегда стоит толпа клиентов, и среди этих клиентов есть много людей и значительнее нас. А ты вольноотпущенник Пертинакса, считай, член его семьи, почему ты упрямишься?

– Да, я почти никто. Ты ведь знаешь, моя мать – гречанка из Эфеса, дочь торговца, отец – простой ауксиларий из венделиков, за свою службу не получивший даже клочка земли. Но ты пойми… Я не знаю, какие подобрать слова, чтобы тебе объяснить. Уже много сотен лет весь обозримый мир принадлежит римлянам, но когда-то это было не так. Отец умер, едва мне только шесть лет исполнилось. Но я запомнил, как он, умирая от болезни, постоянно рассказывал мне о предках – свободных людях, живших у Данубия и вынужденных после долгой борьбы покориться несокрушимой силе римлян. Он хотел, чтобы я помнил о них. А моя мать из греков Эфеса, чьи предки переселились туда из Фив, разгромленных Филиппом Македонским. Мои пращуры-греки так любили свободу, что всегда боролись против любой тирании. Когда понтийский царь Митридат велел вырезать всех римлян, что жили на его земле, мой предок участвовал в той страшной резне в Эфесе, о которой до сих пор помнят на Востоке, да я уверен и здесь тоже. Во мне кровь свободных по духу людей – греков и венделиков. Я горжусь этой кровью. После смерти отца моя мать, не имевшая средств к существованию, была вынуждена отдать меня в рабство, чтоб я просто не умер с голоду. И потому я с малолетства воспитывался в доме Пертинакса и на самом деле чувствовал себя частью его семьи, но никогда не забывал, кто я. Мать умерла вскоре после отца. Пертинакс, когда я подрос, освободил меня, я бесконечно ему благодарен, что теперь я не раб. И несмотря на это мне сложно просить его о милости. Я не просил ее раньше, не попрошу и теперь. Я охотно приму любой дар, но не могу просить, чего бы то ни было.

– Милый мой, храбрый и честный Александр! – улыбаясь, произнесла Ливия, целуя его. – Я рада, что ты такой. Многим римлянам не мешало бы поучиться у тебя гордости. При Коммоде даже потомки древних родов не брезговали унижаться пред этим безумцем, лишь бы что-то получить от него. Но мы не сможем содержать виллу на такие скудные средства. А император потом взыщет с нас, что здесь возникнет полная разруха. А ведь она неизбежна, потому как денег хватит только на пищу и больше уже ни на что. Наверное, закралась какая-то ошибка, мы просто обязаны подробно расписать императору расходы на эту виллу. Андрокл и Диоген все напишут, ничего не приукрашивая, а я отнесу эти расчеты на Палатин. Заодно и расскажу Пертинаксу о посещении Дидия Юлиана, наверняка это покажется ему важным и он снова обратит на нас свое внимание.

– Да, подозрительные происки этого сенатора – хороший предлог, чтобы вновь обрести расположение императора! – с надеждой произнес Александр.

В комнату вошел раб и протянул Александру навощенную табличку, принесенную императорским рабом с Палатина. В ней император звал Александра и его жену к себе на ужин.

– Я же говорил, он вспомнит обо мне! Когда долго о чем-то думаешь и желаешь, боги всегда помогают! – воскликнул Александр, охваченный радостью и, бросив табличку, в порыве ликования обнял жену и расцеловал ее.

Ливия смотрела на него с бесконечной любовью и радовалась за мужа. Но к этим чувствам примешивалась и печаль, что между ними теперь навсегда стоит император.

В зале Юпитера – самом большом и шикарном триклинии Рима, за столом возлежали три человека. Император Публий Гельвий Пертинакс, сенатор Тиберий Клавдий Помпеян, ритор и грамматик Валериан Гемелл. Огромный стол, созданный из пентелийского мрамора, с ножками в виде сидячих крылатых грифонов, за которым могло поместиться до сотни человек, сейчас резко контрастировал с окружающей роскошью палатинского дворца необычной скромностью своего убранства. Салат из артишоков, мясо птиц, тушенное с грибами и сыром, форель, один кувшин вина. И пусть все это было подано на посуде из золота, все равно такого простого ужина давно не видели статуи громовержца Юпитера, стоявшие в нишах триклиния.

Сотрапезники императора, как и он сам, давно шагнули за порог шестидесяти лет, в потоках их густых бород серебряными ручейками извивалась седина. Голоса их, как и движения, неспешные, плавные указывали на некую общую слабость, являвшуюся признаком болезненной старости.

Валериан был немного младше императора, в молодости они вместе обучались у грамматика Гая Сульпиция Апполинария, но если со временем Пертинакс оставил преподавание и поступил на службу в легион, то Валериан Гемелл, закончив обучение, всю жизнь работал грамматиком. Сначала, как и у Пертинакса, это дело не приносило ни значительного дохода, ни известности, но Валериан, не обладая более никакими талантами, четко шел к намеченной цели – стать успешным человеком, чей труд оплачивается достойно. Но лишь к сорока годам он этого добился. Жена его умерла при родах, как и ребенок, и, оставшись вдовцом он снова жениться не стал. К пятидесяти годам заработав хорошую сумму, он, по примеру своего любимого императора Адриана, отправился в путешествия по римским провинциям, взяв с собой одну любимую рабыню и любимого юношу-раба. Слава о нем как об известном столичном грамматике помогала Валериану безбедно жить, периодически подрабатывая, многие годы. За десять лет он исколесил почти всю огромную империю, не отважившись побывать лишь в дикой Британии. И молодая рабыня умерла от лихорадки, и любимый раб попал под повозку в Киликии и умер, а Валериану все превратности пути оказались нипочем. В отличие от Адриана, чья скорбь по погибшему Антиною была бесконечна, Валериан легко переносил утраты и так же легко относился к смерти.

Когда Пертинакс был проконсулом Африки, его посетил Валериан. Встретившись спустя много лет, бывшие товарищи поняли, что за это время ни один из них нисколько не изменился. Пертинакс остался таким же целеустремленным, скупым, обстоятельным, честным, а Валериан веселым, немного лукавым и в то же время самым лучшим собеседником по любым вопросам – будь то философский трактат, стихи или кулинарные рецепты и пошлые шутки. Полгода прожил Валериан в Африке, почти ежедневно составляя проконсулу компанию на завтраке, обеде и ужине, а потом ушел из Утики, где находилась ставка Пертинакса, в Карфаген, Тапс, Гадрумет, и больше не вернулся обратно.

Старые товарищи встретились уже в Риме, когда Пертинакс был городским префектом. Он не забыл увлекательные беседы с Валерианом и периодически приглашал его на литературные диспуты к себе домой. Грамматик всегда с радостью приходил. На старости лет, практически отказавшись от удовольствий близости и хорошей еды, он сохранил лишь одну страсть – к доброй и долгой беседе о чем бы то ни было.

Вторым собеседником императора был сенатор Тиберий Клавдий Помпеян. Будучи старше Пертинакса на два года, он выглядел совсем стариком, его много лет мучили всевозможные болезни. Служа Риму на дунайской границе, он рано заработал себе суставную боль, однако всегда крепился и старался не замечать периодически обострявшийся недуг. Хоть и родился он в сирийской Антиохии и принадлежал к сословию всадников, но по своему благородству, честности, храбрости и при этом удивительной скромности Клавдий Помпеян напоминал легендарных римлян царских времен и ранней республики, истинных слуг отечества, для которых служение Риму являлось самой большой наградой и единственным счастьем в жизни. Во время тяжелых войн Марка Аврелия с племенами варваров Помпеян вошел в число ближайших соратников императора, более того – стал его другом. В то время он заметил подающего надежды центуриона Публия Гельвия Пертинакса и благодаря его протекции Пертинакс стал кавалерийским трибуном. Возглавляя вспомогательную кавалерию, будущий император участвовал в отражении маркоманов и квадов, прорвавшихся через границу и дошедших до Северной Италии. Когда их разгромили, Пертинакс со своими конными отрядами много дней гнал беглецов до Паннонии, где их окончательно уничтожили. Марк Аврелий заметил трибуна Пертинакса и, дав ему звание претора, повелел возглавить I Вспомогательный легион.

Пертинакс глубоко уважал и любил Клавдия Помпеяна, считая его наряду с Марком Аврелием самым достойным человеком из всех современников. Когда умер соправитель Марка Аврелия, Луций Вер, то император велел Помпеяну жениться на вдове покойного – Луцилле. Она была дочерью Марка Аврелия, и он, следуя традиции усыновления будущих императоров, предложил Помпеяну принять титул цезаря и стать наследником в обход Коммода – родного сына Аврелия.

Но Помпеян отказался, даже видя, что Коммод растет злым, избалованным ребенком и несмотря на уговоры императора, Пертинакса и других друзей и соратников. Он не считал себя достойным трона. Делом всей его жизни было защищать Рим на поле боя. Когда Марк Аврелий умер и молодой Коммод, сам не имея ни способностей, ни желания вести войну, решил закончить многолетний кровавый конфликт с маркоманами, Клавдий Помпеян долго упрашивал императора довести войну до победного конца, но тщетно.

Шло время, Коммод все больше отдалялся от управления империей, погружаясь в разврат, гладиаторские бои и предоставляя распоряжаться всем своим фаворитам. Помпеян, некогда бывший дважды консулом Рима и возглавлявший штаб одной из крупнейших армий в империи, жил на покое, за городом, изредка наведываясь в сенат, и все надеялся, что его услуги еще понадобятся. Но когда его жена Луцилла приняла участие в заговоре против своего брата Коммода, он ее не поддержал, искренне веря, что нельзя нарушать волю богов, контролировавших естественный ход событий. Заговор раскрыли, несчастную Луциллу сослали на остров Капри и вскоре убили по приказу венценосного брата. Помпеян остался жив, ведь он не злоумышлял против Коммода, но страдал безмерно. Он любил Луциллу, но осуждал ее действия, возмущался жестоким императором, которого все равно чтил как сына дорогого друга Марка Аврелия. Прибавившиеся болезни добавили Клавдию Помпеяну дополнительных проблем и разочарований в собственной жизни. Последние годы у него появились отеки на ногах, одышка и часто беспокоила боль в груди. Он понимал, что уже никогда не будет нужен императору и из-за немощи, и из-за поведения жены Луциллы. Острое чувство упущенных возможностей преследовало старика.

В конце декабря Помпеян вернулся в Рим, его пригласил Коммод на празднование Нового года и своего очередного консулата. Но жизнь внесла свои коррективы. Неожиданно для всех жителей Рима 1 января было объявлено, что император Коммод умер от апоплексического удара, и новым властелином империи преторианская гвардия, взявшая инициативу в свои руки, объявила Пертинакса. Старые товарищи много лет не виделись, и 1 января в храме Юпитера Капитолийского их встреча прошла при таких удивительных обстоятельствах. Пертинакс, окруженный преторианцами, заискивающими сенаторами и многотысячной толпой, появился пред дряхлым стариком Помпеяном во всем своем великолепии. Бывший знаменитый полководец Клавдий Помпеян искренне радовался за своего былого выдвиженца. Но радость старика омрачалась смертью Коммода. Каким бы плохим человеком и плохим императором ни был Коммод, Помпеян чтил его, как верный и самый преданный слуга. С того момента, как он узнал о нелепой смерти молодого императора, для него в одночасье умер тот славный мир молодости, наполненный битвами и победами, память о котором питала Помпеяна в годы забвения. Вместе с сыном, императором Коммодом, ушел навсегда и мир его отца Марка Аврелия, наступали совсем другие времена. И хоть трон занял человек из его славного прошлого, Помпеян особенно резко, возможно, даже больше, чем кто-либо во всей империи, ощутил боль утраты от смерти Коммода. Но, может быть, это была просто боль в груди, возникавшая всегда, когда он сильно волновался.

Когда Пертинакс услышал, как Помпеян сбивчиво поздравлял его, постоянно отвлекаясь на скорбь по Коммоду, сердце его переполнили благодарность и любовь к своему бывшему покровителю. Ведь не будь его протекции Марку Аврелию, позволившей сыну вольноотпущенника выдвинуться на ведущие государственные и военные посты в империи, стоял бы Пертинакс на Капитолийском холме, готовясь принести императорские жертвы Юпитеру? Пертинакса тронула искренность старческих слез Помпеяна по поводу смерти человека, убившего его жену, сделавшего много зла Риму. В этих скупых слезах были вся честь и благородство римлянина. Поддавшись порыву чувств, Пертинакс обнял Помпеяна и, зная, что все равно тот откажется, как и много лет назад, прилюдно предложил ему стать императором. Эти слова явились для старого полководца той наградой, которую он так давно ждал. Он, конечно, отказался, но теперь знал, что его помнят и чтят и, возможно, он еще будет нужен.

После 1 января Пертинакс уже третий раз приглашал Клавдия Помпеяна во дворец, размышлял с ним о реформах, которые необходимо провести. Закончив обсуждения дел, в которых Помпеян понимал немало, а в некоторых вопросах был более сведущ, нежели император, два старых товарища пошли в триклиний, чтобы поесть и поболтать о прошлом. Помпеян ел мало и по старой легионной привычке часто обходился самой простой пищей, и потому экономия, которой всегда придерживался Пертинакс, а после того как стал императором, стал ее ярым проповедником, резко сократив расходы двора, его не волновала.

Из тушенного мяса с сыром и грибами Помпеян выбирал мясо и совсем немного сыра, не притрагиваясь к грибам. Грибы быстро вызывали у него тяжесть в желудке, а этого он тщательно избегал, так как помимо болей в сердце и суставах у него периодически ныло вверху живота. Из-за проблем с желудком вино он пил, так сильно разбавляя его водой, что от перебродившего винограда оставался только слабый цвет, а вкуса почти и не чувствовалось.

Помпеян медленно пережевывал мясо, обдумывая слова Валериана Гемелла. Глубоко посаженные глаза старого полководца, казалось, блеснули. Он потер свои впалые щеки, почесал седые волосы над ухом.

– Вот ты говоришь, Валериан, что смерть Коммода от апоплексического удара прямо накануне Нового года – это чудо, символ того, что все плохое осталось в прошлом, и новый год начался с нового императора. Но я возражу тебе. Это не чудо, а лишь совпадение, обусловленное закономерностью. Я хоть и не жил много лет в Риме, но знаю, как пил и развлекался сын моего дорогого Аврелия. Он давно мог умереть давно от таких попоек. А я вот расскажу о настоящем чуде. Ты, я вижу, не особенно чтишь богов, Валериан, а напрасно. В их власти вся наша жизнь.

– Дело каждого свободного человека – верить во что он хочет или не верить! – вставил Валериан. – Так о каком чуде идет речь? О воскресении христианского бога?

– Нет, конечно нет. Публий, – обратился Помпеян к Пертинаксу, по старой дружеской привычке. – Ты об этом знаешь, но не мешало бы и тебе вспомнить наши великие победы.

– Готов поспорить, уж не о чуде ли с дождем и градом ты хочешь рассказать? – усмехнулся Пертинакс.

– Да, именно о нем. Так вот, Валериан. Было это во времена войн Марка Аврелия с германскими варварами. Двенадцатый Молниеносный легион, преторианцы, сингулярии, вспомогательные войска – словом, большой силой мы выступили против дикарей-квадов, перешедших Данубий. Император лично вел легионеров, я тоже был в его штабе. Летняя жара стояла невыносимая. Доспехи легионеров раскалились, всех донимала жажда. Варвары вышли из леса и окружили нас. Римляне встали в оборонительный круг – сингулярии императора в центре вместе со штабом Марка Аврелия. Много часов квады непрерывно обстреливали нас из луков, закидывали дротиками, пытались прорвать строй сокрушительными атаками копьеносцев. Но все было для них тщетно. Легионеры стояли непоколебимой стеной. Но стояли из последних сил, буквально изжариваясь в доспехах и изнывая от жажды. Многие страдали от ран, истекали кровью, но держали строй. Марк Аврелий оставался спокоен. Он верил в легионеров. Я хотел возглавить атаку когорты преторианской гвардии, чтобы отвлечь квадов, и дать возможность всему остальному войску начать отход, но император не разрешил. Он не хотел терять меня и свою верную гвардию, ведь из той атаки мы точно бы не вернулись. Но что же оставалось делать? Палящее солнце словно встало на сторону квадов, чтобы уничтожить нас. И тут я обратил внимание, что египтянин Арнуфий, уже несколько лет находившийся при Марке Аврелии в качестве какого-то мага, лекаря, философа, да и кто знает еще кого, короче говоря, он начал громко молиться на разных языках разным богам – нашим, восточным, еще каким-то. Молился как-то чудно – то пел, то шептал, то издавал гортанные звуки. Особенно часто он обращался к своему египетскому богу воздуха и ветра – Шу, так он сам потом говорил. И молитвы Арнуфия были услышаны. Невесть откуда появились облака, потом вдруг грянул ливень. Легионеры приветствовали спасительный дождь громкими криками и с радостью пили, набирая воду в свои шлемы. Квады атаковали нас, но мы их отбросили. К дождю прибавился град! Градины величиной с грецкий орех!

– Мне рассказывали, что с ладонь ребенка! – вставил Пертинакс.

– Нет, это преувеличение! С орех, не больше. Но и такого града хватило, чтобы квады, шедшие в бой без доспехов, сильно пострадали от него и спрятались в лес. Представьте себе – словно десятки тысяч пращников одновременно ударили с неба! Легионеры благодаря броне стояли спокойно. В придачу к граду боги послали нам на помощь молнии. Если вначале египетский Шу нам поспособствовал, то теперь наш славный Юпитер вступился за своих сынов. Молнии били часто. Лес, в котором укрылись квады, загорелся, и они побежали к нам, чтобы не сгореть заживо. Варвары вместе с их вождем Ариогезом сложили перед легионом оружие, добровольно сдавшись в плен. Они поняли, сколь могущественны боги на римской земле. Вот это чудо, Валериан!

– Ну, уж так и чудо! – возразил грамматик. – Я много путешествовал и наблюдал за природой. Как ты говоришь, Клавдий, в тот день стояла невыносимая жара? Но ведь именно такая жара и является предвестником сильного дождя и бури. Я сам не раз попадал в такое же положение, как Двенадцатый легион, и уверяю тебя, вымокнув до нитки, тоже иной раз подумывал: а не Юпитер ли, или как там? – Шу, буйствует на небе, но разум у меня всегда брал свое.

– Нет у тебя разума, слова одни! – буркнул Клавдий Помпеян, впрочем, без всякой злобы.

Он спокойно относился к людям разных вер и даже к тем, кто не верил в богов. Как друг Марка Аврелия он рассуждал философски – каждому свое.

– Такие же любители поговорить, как ты, Валериан, – продолжал Помпеян хмуро, – распускают слухи, будто бы Коммода убили.

– Но это точно не я! – парировал грамматик. – К чему мне говорить то, что лично для меня совершенно безразлично?

– Странный ты человек. Не интересуешься современностью, только книги тебе подавай. Что ты там принес сегодня почитать, Марциала? А ведь дело нешуточное – вдруг, окажется, что на самом деле это вовсе и не слухи, а императора убили? Молва уточняет, что задушили. Значит, надо убийц найти и казнить!

– «Тот, кто без смерти достиг славы – вот этот по мне» – написал Марциал, – процитировал Валериан. – И еще его же слова: «Тот не по мне, кто легко добывает кровью известность».

– Что? – буркнул Клавдий Помпеян.

– Я хочу сказать, Марциал для меня олицетворяет истинное величие, он достиг своим творчеством славы и почета при жизни, а Коммод что? Кто его добрым словом помянет? Уверен, что, когда пройдет лет сто, наши потомки будут вспоминать о нем как о злобном гладиаторе на троне, любившем наряжаться в Геркулеса и умершем так кстати накануне Нового года. Никто и не вспомнит, что он сын Марка Аврелия.

Пертинакс понял, что пора вмешаться в диалог. И дело даже не в том, что Клавдий Помпеян и Валериан Гемелл могли поссориться. Помпеян стал говорить об очень неприятном – о слухах про убийство Коммода. Кто распространял их по Риму, пока было неизвестно. Официальную версию – апоплексический удар – приняли в сенате и так и объявили народу. Но в последние дни даже до Пертинакса дошли эти слухи. Их следовало немедленно прекратить. Как бы истина не вышла наружу. Пертинаксу не хотелось, чтобы его имя смешали с кровавым убийством предыдущего императора. Он мог быть спокоен за Марцию – она точно не сболтнет лишнего, ведь это совсем не в ее интересах. Марция дала Коммоду яд и потому, если что, ей и первой отвечать. Атлет Нарцисс, задушивший императора, тоже не стал бы бахвалиться – преторианцы несут о Коммоде добрую память и могут быстро с ним расправиться. Эклект, управляющий Вектилианской виллой? Зачем ему это нужно? Он теперь управляет палатинским дворцом. Только Эмилий Лет мог! Назло Пертинаксу, не желавшему выплачивать преторианцам оставшуюся сумму. Сам он, естественно, ни при чем. Лет лишь предложил на трон кандидатуру префекта Рима – человека, близкого к Коммоду. А Эклект и Нарцисс пришли ночью в преторианские казармы и сообщили префекту претория о смерти императора. Их легко можно объявить убийцами, действующими в интересах кого угодно – хоть своих, хоть Пертинакса или кого-то еще. Слухи найдут благодатную почву. Народ, обложенный налогами, вряд ли возмутится фактом убийства, но в сенате, безусловно, найдутся те, кто, воспользовавшись этим обстоятельством прихода Пертинакса к власти, станет интриговать против него.

Кроме того, Пертинаксу было очень неприятно обманывать своего друга Клавдия Помпеяна, даже не представлявшего себе, какую роль в такой неожиданной смене власти сыграл его бывший выдвиженец. Если Пертинакс и чувствовал стыд за участие в заговоре против Коммода, то только перед Помпеяном, честно служившим сыну Марка Аврелия. Императору не хотелось, чтобы он узнал неприглядную правду.

Сейчас необходимо было направить разговор в другое русло, дабы тема слухов забылась сама собой хотя бы на сегодняшний вечер. Пертинакс позвал рабов и попросил их подбросить углей в жаровни, обогревавшие триклиний, так как система гипокауста не справлялась с созданием достаточного тепла.

– Опять похолодало! – сказал император. – Снег вновь может сегодня пойти. Один раб, понимающий в изменениях погоды, так говорит. Ни разу еще не ошибся. Твой рассказ, Помпеян, про битву во время грозы, который я уж не раз слышал, напомнил мне о моей битве. Сегодняшний холод как раз заставляет вспомнить об этом.

– Это про то сражение на льду ты говоришь? – спросил Клавдий Помпеян. – Я уж плохо помню. Давай расскажи, разогрей кровь воспоминаниями.

– Храбрые мужчины меряются своими… – по-доброму улыбнулся Валериан. – Победами, конечно!

– Зимой мы погнали язигов за Данубий. Мой Первый вспомогательный легион вступал на лед реки когорта за когортой. Я думал, Зантик – царь язигов – давно убежал, воспользовавшись нашим медленным выходом на лед. А он, наоборот, только этого и ждал. Всадников у него было много – все в шкурах медведей и волков, им мороз нипочем. Как только весь легион оказался на льду, Зантик направил язигов на нас. Кони скользили, и это не дало им разогнаться и быстро напасть на нас, а нам позволило успеть встать в большой квадрат. На каждой стороне по много рядов легионеров – такую стену не проломить! В центре этого квадрата стоял я со штабом, легионная кавалерия, ауксиларии. Понятно, что зима в варварских землях намного суровее нашей, и лед на реках толстый и крепкий. Но даже самый толстый лед может треснуть, если в одном месте встанут несколько тысяч человек. Никаких египетских философов-магов у нас не было, как у Марка Аврелия, но мы молились сами – Юпитеру, Марсу, Геркулесу, Белонне. И лед стоял под нами тверже скалы. Легионеры уперлись в щиты, чтоб не скользить, выставили копья и ждали. Конные язиги примчались, но мы стояли. Зантик думал, наверное, что мы, римляне, непривычные к битвам на льду. А мы и на льду реки показали себя, как и в поле. Легионеры хватали язигов за их копья или коней за узду и гриву и стаскивали варваров на лед и добивали. Конечно, варвары пытались отойти, чтоб начать новую атаку, но легионеры вцеплялись в них намертво – за шкуры, в которых они были одеты, за конские хвосты. И хоть язиги и окружили легион, но пробиться ко мне, чтоб убить, не могли. Скользкая поверхность не давала нормально сражаться, и мои легионеры и варвары, на коленях, ползком и плашмя бились на льду. Странное зрелище! Совсем не героическое. Упавшие кони скользили по льду и растекавшейся крови, вставали и снова падали. Я видел, как многие наши, потеряв при скольжении оружие, нападали на язигов с голыми руками и душили их. Варваров становилось все больше вокруг нас – они прибывали. Зантик лично вел их. Я не сомневался в стойкости моего легиона, но так как на льду людей и коней становилось все больше и больше, он начал давать трещины. Вот ты, Валериан, не веришь в богов, а я в тот день горячо взмолился и обещал в жертву Юпитеру много быков, лишь бы лед окончательно не треснул. И все обошлось! Юпитер был с нами. Зантик понял – нас не сломить и увел своих людей.

– Великая победа! – громко произнес Клавдий Помпеян, поднимая кубок. – Какие были времена!

– Вот как раз Марциал написал на подобную тему! – сказал Валериан, пошуршал свитками, нашел нужный и продекламировал:

– В Тибур прохладный идя, где встают Геркулеса твердыни,

Там, где Альбулы ключ серою дымной кипит,

Рощу священную Муз на любезном им сельском участке,

Там у четвертого ты видишь от Рима столба.

Летом здесь тень доставлял незатейливо сделанный портик

Ах, несказанного зла портик едва не свершил!

Рухнул он, вдруг развалясь, когда под громадою этой

Ехал, отправясь гулять, Регул на паре коней.

Наших, сомнения нет, побоялась жалоб Фортуна:

Негодования взрыв был не под силу бы ей.

Ныне ж на пользу ущерб; опасность сама драгоценна:

Целой бы не доказать крыше богов бытия.

– Ты сравниваешь судьбоносные для Рима битвы с персонажами эпиграмм, Валериан? – возмутился Клавдий Помпеян. – Думаешь, легионеры возроптали бы на богов, если бы им пришлось умереть?

– Марциал писал свои эпиграммы не про конкретный случай, их смысл применим ко многим подобным ситуациям, сенатор! – возразил грамматик. – Ты что, незнаком с творчеством Марциала?

– Не пытайся меня поддеть, Валериан! – возразил Помпеян, приподнимаясь на ложе и кряхтя от боли в суставах. – Я хоть и не ученый, но книги читал всегда и римских авторов знаю почти всех. Но в нашем разговоре твой пример из Марциала совсем неуместен. Ты невоенный человек и потому не можешь понять…

– Что не могу понять? Что нами управляет не случай, а боги?

– Предлагаю не спорить! – миролюбиво предложил Пертинакс. – Валериан, умерь свой пыл. Отстаивая свое безбожие, ты становишься совсем как иудейский фанатик, который доказывает всем, что бог есть только у иудеев.

– Я никогда не был фанатиком, император! – проговорил грамматик, тоскливо глядя на опустевший золотой кувшин.

Пертинакс понял его взгляд и позвал раба, чтобы тот принес новый кувшин, но теперь с горячим вином, приправленным специями и медом.

– Что-то разговор у нас какой-то стариковский, только прошлое вспоминаем, – сказал Валериан Гемелл.

– А ты что, молод? – буркнул Помпеян.

– Я не думаю о возрасте.

– Хорошо не думать, когда ничего не болит, – горестно покачал головой сенатор. – И когда ты знаешь, что еще послужишь Риму, что ты еще ему нужен. Ты не думай, я вот тоже помню из Марциала: «радости долго не ждут, но, убегая, летят, крепче их прижимай руками обеими к сердцу, ведь из объятий порой выскользнуть могут они!». Мои победы при Марке Аврелии и есть все мои радости, о них я все время вспоминаю, чтобы не разочароваться в себе, старой развалине.

– Но в этом же стихе, сенатор, Марциал продолжает: «Жизнью завтрашней жить – поздно. Сегодня живи!»

– Валериан прав, – сказал Пертинакс. – Слова Марциала верны. Рано отчаиваться и считать себя ненужным, мой добрый друг Помпеян. Ты нужен мне, ты нужен Риму. Твои советы помогли принять мне верные решения, о них я на днях объявлю сенату.

Клавдий Помпеян слабо усмехнулся и отпил горячее вино, принесенное рабом.

Пертинакс, обратился к своей еде, выбирая из мяса грибы и съедая их отдельно. Валериан с усмешкой посмотрел на него, покопался в листках книги, но потом отложил их и прочитал по памяти:

– Прости меня, император, но уж очень четко сейчас ложатся к случаю строки Марциала. Ты только не подумай дурного.

Спятил ты, что ли, скажи? На глазах у толпы приглашенных

Ты шампиньоны один жрешь себе, Цецилиан?

Что же тебе пожелать на здоровье брюха и глотки?

Съесть бы тебе как-нибудь Клавдиев сладкий грибок!

Пертинакс аж поперхнулся, и недоеденный гриб вылетел у него изо рта на стол.

– Довольно на сегодня Марциала! – строго сказал Пертинакс. – Ты что-то сильно разошелся, Валериан. Твои шутки неуместны.

– Еще раз, прости меня! – повинился грамматик, однако не смог сдержаться и продолжал улыбаться, сжав губы, стараясь только, чтобы смешок не вырвался наружу.

– И как ты его терпишь, август? – проворчал Клавдий Помпеян. – Ты даешь этому грамматику слишком много вольности. Одно дело – трепаться о том, что богов нет, другое – надсмехаться над императором убийством другого императора. Неужели Валериан уйдет отсюда без наказания?

– Мы с детства дружили с Валерианом, – пожал плечами Пертинакс. – К тому же время расправ за слова закончилось. Я уверен, он понял, что его шутка мне неприятна. Ведь так, друг мой?

– Да, август! Если выпало в империи родиться, лучше жить подальше от столицы. Где-нибудь у берега моря, там ты не узнаешь горя. Никто тебя не будет затыкать, свободно Марциала будешь ты читать.

– Да этот грамматик сегодня просто в ударе! – воскликнул Помпеян и поперхнулся, закашлявшись. – Есть у тебя что-то кроме эпиграмм?

– А это уже и не Марциал написал.

В триклиний вошла жена Пертинакса, Флавия Тициана. Ей было почти вдвое меньше лет, чем Пертинаксу, и она не блистала красотой, зато всегда и во всем поддерживала мужа. Пертинакс любил обсуждать с ней любые темы – политику, книги, искусство, слухи и даже чисто женские интересы – ткани, украшения, прически. Флавия Тициана, казалось, имела суждения по любому вопросу и говорила образно, но четко, легко переходя с латыни на чистый греческий.

Флавия улыбнулась мужу и сказала, что пища переваривается намного лучше, если ее принимать под музыку и пение. За ней появились два молодых арфиста с инструментами. Отдельно от них в триклиний вошел стройный молодой человек с копной золотистых волос. Она обернулась к нему, и в глазах ее полыхнул огонь.

– Элий будет сегодня петь. А это самые известные сейчас в Риме арфисты – Целий Пет и Авл Гармодиан. Их исполнение просто великолепно! Элий уже репетировал с ними.

Пертинакс потихоньку спросил жену – не слишком ли дорого обошлось приглашение известных арфистов? В ответ она лишь погладила его по бороде.

Элий имел замечательный голос и знал наизусть много песен. Раньше он часто пел в театре Помпея и театре Марцелла в хоре в разных постановках. Однако вскоре его сильный, чистый голос выделил из всех остальных один сенатор, и Элий стал петь только для этого сенатора и его друзей. Познакомившись с Флавией Тицианой, юноша стал часто бывать в доме Пертинакса. Флавия влюбилась в талантливого симпатичного парня и он, недолго думая, стал ее любовником. Пертинакс спокойно относился к увлечению жены, их семейному глубокому взаимопониманию певец нисколько не мешал. Элий не наглел, не требовал подарков, не вел себя вызывающе и потому спокойно жил сначала в доме Пертинакса в Каринах, а потом переехал и в императорский дворец. Юноша гордился, что спит с императрицей, но знал меру и, гуляя по городу или находясь в гостях у кого-то из патрициев, либо в таверне, он не афишировал, кто он, хотя многие знали, за чей счет живет певец. Как бы ни был Пертинакс бережлив, Флавия Тициана одаривала любовника все новыми и новыми драгоценностями, но их Элий тоже почти не носил, чтобы не выделяться, а складывал в шкатулку. Он знал, увлечение императрицы может быть недолгим, а потом надо будет жить дальше, и неизвестно, когда и как он покинет дворец. Лишь по личному настоянию Флавии Тицианы Элий иногда появлялся в украшениях.

Целий Пет и Авл Гармодиан, устроившись с арфами рядом с одной из ниш, где стояла гигантская статуя обнаженного Юпитера, начали играть в унисон красивое вступление. Элий расположился рядом с ними, специально не приближаясь к столу, пока его не позовет император или кто-то из его гостей. Когда он запел, Валериан Гемелл и Клавдий Помпеян сразу обратили взоры в его сторону, выказывая Пертинаксу одобрение таким замечательным певцом. Флавия Тициана присела на мраморную скамью неподалеку от любовника и все время тихонько подпевала.

Однако музыканты успели исполнить только одну композицию, как раб сообщил о приходе смотрителя дворца Эклекта и его молодой жены Марции.

Пертинакс ждал Эклекта, у него был к нему серьезный разговор, Марции частично он тоже касался. Император распорядился принести еще форели, вина и салата. Прикинув, что беседа будет не очень приятной, а гостей необходимо успокоить, он велел принести также и сладкие пироги с ягодной начинкой.

Только лишь Эклект в дорогой шелковой одежде появился в дверях триклиния в сопровождении Марции, как раб сообщил о приходе вольноотпущенника Александра с женой Ливией.

Сажать вольноотпущенника, хоть и такого преданного, как Александр, рядом с другими гостями Пертинакс не стал. Он позвал его, чтобы дать ответственное поручение. Но так как император не хотел надолго оставлять гостей, он быстро переговорил с Флавией Тицианой, чтобы она встретила Александра и посвятила в суть дела. Вместе с императрицей навстречу вольноотпущеннику пошел и Элий, оставив музыкантов играть без его пения.

Ливия и Александр для приема у императора оделись в самые лучшие одежды, на руки надели браслеты, их переполняла гордость, что сегодня они будут сидеть за одним столом с августом. Впрочем, Ливия изначально сомневалась, что все пройдет так, как нарисовал в своем воображении ее муж. Александр планировал заранее сгустить краски по поводу происков Дидия Юлиана и даже приврать, лишь бы его слова выглядели весомо.

Когда раб ввел их в перистиль, где находился огромный фонтан, их встретил другой раб, который повел их дальше и сообщил, что у императора его старые друзья и вряд ли он примет своего вольноотпущенника. Вид этого разжиревшего раба, пахнущего духами, очень не понравился Александру. Голос раба был неприятный, в нем явно чувствовались нотки злобы. Дворцовые рабы и вольноотпущенники жили сытой, очень достойной жизнью и, если бы не ограничения в правах, никто бы не догадался, что эти люди неполноправные члены римского общества.

Лишь на пороге триклиния Александр и Ливия увидели вдалеке за столом императора и его гостей. Дальше их не пустила императрица. Флавия Тициана холодно улыбнулась Александру и его жене и позвала их в соседнее с триклинием помещение, где в центре стоял фонтан и обычно устраивались праздники и выступления музыкантов и комедиантов.

Элий, шедший за своей госпожой, так же холодно поприветствовал Александра. Они были мало знакомы, но Александр, горячо любивший жену, не разделял свободные нравы, царившие в доме Пертинакса, и потому сторонился певца.

Флавия Тициана указала гостям на скамью, окружающую фонтан, сама же села в принесенное Элием кресло напротив них.

– Мой муж, император, позвал вас сегодня, но не сможет принять. Он попросил меня поговорить с вами от своего имени.

– Мы рады служить августу! – смиренно, но с достоинством произнес Александр.

Ливия, впервые оказавшись во дворце, не знала, как себя вести. Ей хотелось рассматривать замысловатые узоры мозаичных полов из самых дорогих цветных пород мрамора, мощные кессонные потолки, бесконечные ряды статуй, заполнявшие залы и перистили, необыкновенно яркие и сложно сюжетные фрески на стенах, огромные бронзовые и керамические вазы, красивую мебель из ценных пород древесины. Но она смотрела на все это мельком, стараясь не уронить своего достоинства, представляя себе, что ей следует быть сдержанной, словно пресыщенная роскошью жизни римская матрона.

– Через три дня на вилле у сенатора Дидия Юлиана соберется компания известных римлян, будет ужин, много вина, музыка, и все потом наверняка перейдет в оргию. Ты, Александр, по поручению императора должен быть там.

Александр и Ливия переглянулись. Сама судьба вновь наталкивала их на Дидия Юлиана.

– Сам император, конечно, не может и не хочет посещать такие встречи. Ты будешь его представителем. Твоя задача, Александр, постараться быть везде, где только начинают шептаться два или более человек. Можешь сколько угодно пить, что угодно говорить, трахать кого захочешь, но твоя задача – быть все время начеку и выяснить, кто распространяет слухи, что Коммод был убит.

– Прости, госпожа, я не совсем понимаю…

– Ты должен слушать и наводить людей на разговор о смерти Коммода. Надо узнать, кто впервые начал об этом говорить. Запоминай имена. Главная цель – префект претория Эмилий Лет. Император подозревает его больше всех. Но это может оказаться и кто-то другой. Я понимаю, Александр, одному человеку не под силу услышать разговоры десятков людей, поэтому тебе необходимо взять с собой свою красивую жену. Ее обаяние развяжет многие языки. Кроме жены – ее, кажется, Ливия зовут? – тебе в помощь будет мой Элий. Лучше вам не общаться при всех и даже сделать вид, что вы не знакомы или знакомы крайне мало. Это понятно?

– Понятно, госпожа. Но так ли уж необходима Ливия? – сказал взволнованный Александр. – Я бы не хотел, чтобы кто-то дотрагивался до моей жены.

Флавия Тициана, прищурив глаза, с насмешкой посмотрела на вазописца и рассмеялась.

– Это дело ваше, каким образом добыть для императора необходимые сведения. Считайте, это не просьба, а приказ: вам двоим обязательно надо быть у Дидия Юлиана. Награда не заставит себя ждать – я уверена, деньги и новые должности нужны каждому. Ведь правда?

– Да, госпожа, но…

– Никаких «но», Александр. Вспомни, где ты жил еще несколько недель назад и приходил на виллу в Каринах от случая к случаю. А теперь ты на вилле управляющий. Всегда легко вернуться обратно, в Субуру.

Александр был в замешательстве.

– Ты все понял? – властно и строго спросила Флавия Тициана.

– Да.

– Ты был при моем муже, когда он еще не взял меня в жены, – немного смягчившись, сказала императрица. – Иногда он говорил мне, какой ты преданный и талантливый. Я помню твою смелость в Британии, как ты спас Пертинакса. Теперь дело именно такой важности, Александр. Муж не просидел на троне и одного месяца, а у него уже есть враги. Эти неведомые твари, а может, и одна тварь, преследуют свои цели, чтобы помешать мужу спокойно править. Слух о насильственной смерти Коммода может привести к волнениям. Для убедительности, что вознаграждение последует, вот тебе этот перстень с рубином. Он как раз принадлежал Коммоду, совсем немного мне, а теперь тебе. Помни, через три дня! Ты пойдешь к Дидию Юлиану в сопровождении проверенных людей. Их возглавит Марий – твой знакомый по Британии.

Флавия Тициана поднялась и, больше не глядя на Александра и Ливию, ушла. Элий бросил на супругов холодный, немного презрительный взгляд, который Александр поймал. Учитывая, что Элий должен был помогать им в осуществлении поставленной задачи, этот взгляд говорил, что реально помощи не следует ждать, каждый будет стараться для себя.

Ливия молчала, потупившись. Александр обнял жену и поцеловал в щеку.

– Все хорошо, любимая! Мы все разузнаем и станем жить здесь, в этой роскоши! Почему ты такая грустная?

Ливия подняла на мужа полный слез взгляд.

– А тебе радостно? Там меня будут рассматривать, словно я голая, трогать за грудь, бедра, захотят овладеть мной, а может, и овладеют, да и не один. А я выходила замуж, чтобы быть только твоей.

– Ну, любимая, не драматизируй. Это не пьеса в театре. Я уверен, что до этого не дойдет.

– Ты был на таких встречах у богачей? Все знают, что там происходит.

– Не был. Когда я жил у Пертинакса, он, из скромности и скаредности, ничего подобного не устраивал. Но я знаю, что слухи о таких пирах преувеличены. Я тебя не дам в обиду.

– А если придется выбирать – я или успешно выполненное задание Флавии Тицианы, что даст тебе возможность жить во дворце или иметь миллионы сестерциев?

Вместо ответа Александр нежно обнял жену и поцеловал.

В этот момент появился раб и, видя происходящее, сразу спросил, не хотят ли гости уединиться, и он отведет их в отдельную комнату. Но получив от Ливии отрицательный ответ, он пригласил супругов от имени императора отужинать. Однако, когда Александр узнал, что ужинать им предстояло не с самим Пертинаксом, а с вольноотпущенниками, работавшими во дворце, он вежливо отказался.

Флавия Тициана, хоть и была неголодна, присоединилась к ужину в триклинии, дабы поддерживать статус любящей жены и императрицы. Каждому из гостей она улыбнулась и сказала пару добрых слов.

Валериан Гемелл, захмелев, оставил стихи, позабыл свое вечное ёрничество и теперь смотрел на всех благостно, а на Марцию еще и с вожделением. Клавдий Помпеян устал от общения, от долгого нахождения за столом у него разболелась спина, арфисты стали раздражать его своей музыкой.

Сорокапятилетний грек Эклект, управляющий дворцом, толстяк и страстный коллекционер красивых и дорогих вещей, в первую очередь украшений, знавший, что императорский стол довольно скудный, поел заранее у себя в комнате и теперь сидел с угодливой улыбкой, ожидая, когда к нему обратится Пертинакс. Эклект, управляя Вектилианской виллой и пользуясь подарками Коммода, привык жить роскошно, подчас откровенно присваивая себе крупные суммы, выделявшиеся на содержание виллы. Но он жил в постоянном страхе казни, и даже не за свои темные делишки, а просто потому, что в какой-то момент Коммоду могло показаться, что Эклект злоумышляет против него. Именно поэтому он присоединился к заговору и вовремя удалил с Вектилианской виллы лишних людей, чтобы Марции было удобно отравить Коммода.

Эклект отличался превосходной приспособляемостью. Поняв, что при новом императоре, как раньше, нельзя будет обжираться деликатесами и красть деньги, он стал питаться у себя в комнате едой, заранее купленной верными вольноотпущенниками и приготовленной лично для него, вел честную бухгалтерию расходов, постоянно отчитываясь в них Пертинаксу. Ему он был обязан жизнью и должностью и тем, что император не конфисковал у него коллекцию драгоценностей в пользу казны.

Женившись на Марции, в которую нельзя было не влюбиться из-за ее потрясающей красоты, Эклект самоутвердился. Самая красивая женщина империи теперь принадлежит ему. Он прямой наследник Коммода в постели Марции. И хоть в этой самой постели Эклект не показал и доли того пыла и виртуозности, что были присущи Коммоду, и Марция с отвращением выползала из-под его объемистого брюшка, его это совсем не заботило.

Находясь за столом с краю, Марция видела, что по-настоящему она находится в центре всеобщего внимания, как и полагается первой красавице. Пертинакс не сводил с нее глаз, как только она появилась. Клавдий Помпеян, из-за болезней мало вообще на кого обращавший внимание, нет-нет да и поглядывал на нее. Эклект постоянно трогал ее за руку, вызывая прикосновением своих толстых пальцев желание немедленно отодвинуться от него. Но школа притворства, в течение многих лет проходимая Марцией, когда она была любовницей Коммода, позволила ей выжить в самые трудные времена, а теперь показать любовь к мужу ей не составляло труда. Опытный Эклект прекрасно знал, что его жена притворяется, но ему очень нравилось, что Марция верно и ярко играет роль супруги.

При появлении Флавии Тицианы Марция немного отодвинулась назад, словно прячась за Эклектом, как бы уступая жене императора главное внимание за столом. Однако, кроме Пертинакса, никто не выказал Флавии должного почтения. Валериан Гемелл попытался вслух прочитать любовные стихи Овидия, но Пертинакс мягко запретил другу декламировать, ведь он задумал начать разговор с Эклектом. Но пьяный Валериан не унимался:

– Позволь мне, Август, раз ты отклоняешь Овидия, прочесть оду Горация?

– Перестань, Валериан!

– Ну, Горация, август! Он ведь, кстати, тоже из вольноотпущенников, тебе должен нравиться!

Эту колкость грамматика Пертинакс уже не стал терпеть. Настроение его мгновенно испортилось, и он позвал рабов, чтобы они увели Валериана в специально приготовленную для него спальню.

Валериан отвел руки рабов, тянувшихся к нему, сам поднялся из-за стола и еще раз озорно взглянув на Марцию, покинул триклиний.

– И как ты только его терпишь? – не переставал удивляться Клавдий Помпеян.

– Думаю, любому правителю необходим такой человек, который своими смелыми шутками, колкой правдой дает понять, что правитель – обычный человек и не стоит ему это забывать, а то, если все вокруг будут только заискивать, льстить и врать, легко стать чудовищем. Валериан, словно тот человек, что, находясь за спиной триумфатора, едущего в колеснице, постоянно напоминает ему, что он всего лишь смертный и ему не следует слишком гордиться.

– Ты мудр, август! – заключил Клавдий Помпеян. – Хвала тебе!

Прежде чем начать разговор с Эклектом, Пертинакс вовремя вспомнил, что лучше бы Клавдию Помпеяну покинуть триклиний вслед за грамматиком, а то сенатор, вспомнив слухи об убийстве Коммода, может начать задавать Эклекту неудобные вопросы.

– Друг мой, – сказал Помпеяну император, – думаю, пора тебе всерьез поговорить с Галеном о своем здоровье. Он известный, превосходный лекарь, да ты и сам слышал о нем! Я распоряжусь, чтобы он сейчас пришел, поговорил с тобой и осмотрел.

– Да я уж к разным лекарям обращался! – возразил Помпеян. – Все без толку.

– Нет, Гален наделен божественной силой Эскулапа! Лучше его никого нет.

– Ну, хорошо, – покорно и грустно проговорил Помпеян. – И правда, я задержался за столом намного дольше обычного. Беседа с лекарем перед сном успокаивает нервы и желудок. Вот еще бы суставы не болели после этого.

– Гален творит чудеса! – сказал Пертинакс, подзывая рабов. – Твоя спальня на сегодня рядом с моей, мой друг. Я обязательно зайду к тебе перед сном, и ты расскажешь, что тебе посоветовал Гален.

Как только Клавдий Помпеян ушел и на стол подали сладкие пирожки, Пертинакс немедленно перешел к делу:

– Эклект, я буду говорить с тобой откровенно.

Суровый тон императора не предвещал ничего хорошего, и потому смотритель дворца побледнел и весь напрягся.

– Надеюсь, август, я не прогневал тебя?

Оставив вопрос Эклекта без ответа, Пертинакс продолжил:

– Перед аукционом все дорогостоящее имущество Коммода было описано дворцовыми вольноотпущенниками в присутствии нескольких сенаторов, казначея и тебя. Я пришел несколько позже и также принял в этом участие. Сенатор Марк Силий Мессала, наблюдавший за описью, а после того дня тяжело заболевший простудой и только на днях выздоровевший, вчера сообщил мне в письме следующее. Он был свидетелем, как во время описи ты, Эклект, заявил, что золотой кубок с изображением танца амазонок, который, по преданию, был привезен из Скифии и принадлежал скифским царям, Коммод за день до смерти подарил тебе.

– Но ведь так все и было! «Сенатор Мессала пишет правду, и истинную правду», – сказал я тогда и повторяю сейчас. Коммод мне действительно его подарил.

– Но Мессала утверждает, что до начала описи ты об этом не упомянул, более того, сенатор видел, как ты сунул одному из вольноотпущенников в руку горсть ауреусов, и тот громко подтвердил сказанные тобой слова.

– Не понимаю, о чем говорит сенатор! – твердо ответил Эклект и с достоинством выпрямился.

– Я поговорил с тем вольноотпущенником, и он подтвердил этот факт.

Пот выступил на лбу Эклекта. Марция сразу же слегка отодвинулась от мужа. Флавия Тициана с нескрываемой усмешкой следила за супружеской парой.

– Прости меня, август! – Эклект сразу сник. – Умоляю всеми богами, прости! Просто мне нужно было, чтобы кто-то мог подтвердить мои слова, так они выглядели весомее.

– Так значит, ты продолжаешь настаивать, что Коммод подарил тебе кубок?

– Да, подарил! Он видел, как я всегда смотрю на него. Какая тончайшая работа по золоту! Одежды амазонок словно прозрачные, под ними угадываются прекрасные девичьи фигуры, их танец – словно живой, они того и гляди сорвутся со стенок кубка!

Пертинакс улыбнулся. Эклект как истинный грек был тонким ценителем настоящего искусства.

– Но все же твои действия, засвидетельствованные сенатором Мессалой, со стороны выглядят крайне подозрительно. Еще эта грубая взятка вольноотпущеннику. К тому же никто не может подтвердить, что Коммод тебе подарил кубок. Марция, может быть, ты была этому свидетелем?

Марция не хотела участвовать в разоблаченной лжи мужа, лучше говорить правду и тем самым заработать больше благосклонности у императора.

– Нет, август, я, как ты сам прекрасно помнишь, находилась в опале у Коммода, он не хотел меня видеть и потому я, хотя и жила на Вектилианской вилле, не знаю о подарке.

– Так разве Эклект тебе, своей жене, не показывал столь красивый и драгоценный кубок?

– Мы женаты всего несколько дней, август, я еще не успел, – униженно промямлил Эклект.

– Так вот, я думаю, раз ситуация с кубком выглядит более чем двусмысленной, – продолжал Пертинакс, жестом предлагая Эклекту съесть сладкий пирожок с ягодами, – тебе необходимо заплатить за это скифское чудо, словно ты купил его на аукционе. И кубок останется при тебе, и справедливость будет восстановлена, и императорская казна сделается богаче.

– Я сделаю все, как ты прикажешь, мой господин!

Глава шестая

Кубикул Марции находился рядом с комнатой ее мужа Эклекта во дворце Августов, совсем недалеко от той части дворца, где жил император. Марция не вошла, а влетела в свою комнату, громко захлопнув за собой дверь прямо перед лицом Эклекта. Кудрявые черные волосы смотрителя дворца растрепались, на высоком лбу выступил пот, дрожащие руки сжимали скифский кубок. Эклект, переведя дыхание, отворил дверь и вошел в кубикул. Марция снимала с себя шелковые одежды, отвернувшись к зеркалу из обсидиана.

– Дорогая моя! – умоляющим голосом проговорил Эклект. – Вот посмотри на этих амазонок! Тебе они понравятся, ведь ты тоже амазонка!

Марция резко повернулась к мужу, обнаженные прекрасные груди качнулись, дразня Эклекта.

– Не называй меня амазонкой! Слышишь, никогда! – гневно сказала она. – Только Коммод мог меня так называть. Я для него была амазонкой, но не для тебя, идиот!

– Почему ты ругаешься, я же показал тебе кубок!

– Думаешь, я его раньше никогда не видела? Убери его! Своей глупостью, Эклект, ты чуть было не поставил наши судьбы под угрозу!

– Чем это? Я не понимаю…

– Император за твое наглое воровство мог просто выгнать тебя из дворца, а заодно и меня. Думаешь, он всерьез воспринял твои дешевые оправдания про подарок? Я вышла за тебя замуж и плачу тебе своим телом, чтобы жить во дворце. А сейчас мы могли просто вылететь отсюда!

Эклект стоял, как оплеванный.

– Лучше сразу признайся мне, что ты наворовал, или в чем еще за время переезда сюда тебя можно уличить, и мы заранее подготовимся вместе, чтобы, если вдруг Пертинакс снова спросит с тебя, ты мог бы выдать что-то правдоподобное и внятное.

Марция в гневе была так величественна и безумно желанна, что Эклект простил ее оскорбления, и гордый тем, что такая женщина принадлежит ему, смотрел на нее, очарованный и на все согласный.

Марция полностью разделась, показав удивительно красивое тело, пышущее здоровьем и похотью. Она села в кресле напротив Эклекта и взяла баночку с ароматическим маслом.

– В наказание за твою глупость сегодня ты можешь только смотреть на меня, но ничего не получишь.

– Ты не имеешь права отказывать мне! – медленно проговорил Эклект, все более распаляясь.

– И что ты сделаешь, изобьешь меня? – насмешливо ответила Марция, закинув одну ногу на другую. – Мы столько лет жили бок о бок сначала здесь, потом на Вектилианской вилле, и я слишком много знаю о тебе такого, что совсем не понравится императору. Ты меня понял? При Коммоде я не смогла стать женой императора. Значит, боги в этом не благоволят мне. Зато они помогли мне вернуться во дворец и жить так, как я привыкла, но только без угроз для моей жизни.

– Не боги, а я вернул тебя во дворец! – надменно произнес Эклект.

– Не гневи богов, мой горячо любимый муж! Боги внушили тебе любовь ко мне, и именно потому ты и позвал меня замуж. Завтра я буду твоей, но не сегодня. Иди к себе, да оставь этот кубок, я давно его не видела. Сейчас я разотрусь этим маслом, смягчающим кожу, выпью немного фалернского вина и при свете лампад буду рассматривать танец амазонок на кубке, а ты, Эклект, жди меня завтра.

Оставшись одна, Марция растерла себя маслом, брызнула немного духов из флакончика красного стекла и набросила на себя тунику. В кубикуле было тепло – его небольшие размеры и две жаровни создавали приятный климат. Марция бросила в одну из жаровен белый порошок, и воздух наполнился приятным запахом цветов. Конечно, не для себя она так готовилась. Марция ждала посетителя. Марк Квинтиллиан мог появиться в любую минуту.

После убийства Коммода именно отряд, возглавляемый Квинтиллианом, несколько дней охранял Вектилианскую виллу. Марции было не по себе оставаться в стенах, где она дала яд своему бывшему возлюбленному. Ей казалось, что его тень постоянно преследует ее. Испытывая суеверный страх и неопределенность за свою судьбу, Марция остро захотела ласки. Она выбрала Марка и не прогадала. Трибун оказался очень искусным и неутомимым в постели, почти таким же неистовым и щедрым, как и Коммод. Ее бывший возлюбленный император поистине являлся лучшим в близости, о ком только может мечтать женщина. Но вседозволенность и распутство провоцировали в нем жестокость, и все лучшее, что у Марции было с ним, в конечном счете сошло на нет из-за его пристрастия к побоям, совокуплению группой и интересу к мужчинам. Преторианский трибун словно воскресил в Марции те времена ее юности, когда она только стала любовницей Коммода. Вспоминая крепкие объятия Квинтиллиана, Марция млела от удовольствия.

Узнав, что ее имя Коммод внес в список тех, кого следует в ближайшее время убить, Марция присоединилась к заговору Эмилия Лета, также опасавшегося за свою жизнь, и ожидала, что интерес Пертинакса к ней приведет ее в конечном итоге к трону. Но Пертинакс, явно на волне страха в дни перед убийством испытывавший к Марции неподдельное влечение, теперь стал глух и недосягаем для ее чар. Она видела, что император любуется ею, но кроме взглядов она ни на что рассчитывать не могла. Эклект, как и предполагалось, оказался не тем мужчиной, на котором можно остановить свой выбор и жить дальше, не думая об этом. Марция надеялась, что боги, а в особенности христианский бог, в которого она уже несколько лет стала тайно верить, обязательно помогут ей найти счастье у престола империи. Марк Квинтиллиан был человеком, на которого можно опереться в трудную минуту, на его преданность – рассчитывать всегда, а физическую силу использовать в своих интересах. Марция хорошо разбиралась в мужчинах. Она видела, что трибун уже влюблен в нее, однако из-за своего непростого характера не готов пока сказать это. Его дерзость и храбрость привлекали ее. Каждый раз, проникая во дворец вопреки приказу Пертинакса находиться неотлучно в преторианском лагере, Марк Квинтиллиан рисковал жизнью. Но ради ночи с такой женщиной, как Марция, можно рискнуть и не одной жизнью. Пертинакс лишил его звания трибуна, но Марция продолжала называть его «мой трибун» и клялась в минуты наивысшего блаженства, что сделает все, лишь бы Марку вернули его звание.

Он появился неожиданно. Задумавшаяся Марция обернулась и увидела, как Марк Квинтиллиан осторожно прикрыл за собой дверь. Он скинул плотный зимний плащ с капюшоном, снял накладную бороду, повернул ключ в замке и немедля бросился к ней.

После долгих исступленных ласк они лежали, прижавшись друг к другу на ложе, устланном красным шелком, тишину нарушало только их шумное горячее дыхание и треск углей в жаровнях. Лампады гасли одна за другой.

– Пусть не наступает завтра, – прошептала, глядя в потолок, Марция. – Пусть навсегда останется только «сейчас».

– Нет, – медленно произнес Марк. – Пусть вновь и вновь наступает следующий день. Он приносит новые встречи с тобой!

– Не лучше ли, чтобы время никуда не текло, а остановилось и мы остались как есть в этом мгновении?

– Все застывшее мертво и скучно, а преходящее новое – живо, ярко, остро. Каждая новая встреча с тобой непохожа на предыдущую – мне постоянно приходится изобретать новые уловки проникновения во дворец. Хорошо, что мои товарищи-преторианцы мне помогают. Сегодня я раб императорского казначея, вчера днем, когда нам удалось увидеться всего на полчаса, я был сыном сенатора Попилия.

– Кто это?

– Я просто придумал первое, что мне пришло в голову, когда преторианцы ввели меня во дворец и я столкнулся с дворцовыми рабами.

– А кем ты будешь завтра? – с легким смешком прошептала Марция, гладя Квинтиллиана по животу со вздувшимися кубиками пресса.

– А кто его знает?! Может, скажусь Юпитером, явившимся за своей Данаей.

– Какой ты смешной! Я и не думала, что преторианцы так изобретательны и интересны, когда дело касается удовольствий.

– Не все из нас тупые служаки, готовые только мечом махать. Ты сделала правильный выбор, Марция.

Марция поцеловала Марка в щетинистую щеку и плотнее прижалась к нему.

– Нет ничего вечного, – продолжал Квинтиллиан, – завтра ты можешь прогнать меня, или меня разоблачат и убьют рабы прямо здесь, во дворце, и чтобы не очернять себя в глазах других, ты просто скажешь, что никогда раньше не видела этого мертвеца.

– Глупый, что ты такое говоришь? – пролепетала Марция.

– Но именно потому, что все течет и все меняется – так ведь, кажется, говорил Гераклит. – эти мгновения с тобой так ценны для меня. Наши мгновения, как всполохи невиданного огня, поглотившего Рим при Нероне: когда они закончатся, останется только пепел и тлен, и весь мой мир исчезнет.

– Так признаются в любви!

– Нет, так признаются в обреченности!

И, как бы подтверждая слова преторианца, в дверь постучали, настойчиво и громко. Потом послышался голос Эклекта, требующего его впустить.

– Никогда он не приходил в предыдущие дни, когда мы с тобой здесь встречались! – раздосадованно проговорила Марция, ожидавшая, что у них с Марком еще вся ночь впереди.

– Слышишь, он требует назад какой-то кубок?

– А, вот в чем дело! А я думала, он ко мне рвется!

– Что будем делать?

– Не стану открывать. Постучит и уйдет.

Но Эклект не уходил. Любовники услышали, как он позвал рабов, чтобы они открыли дверь.

– Подлая тварь! – в бешенстве прошипела Марция. – Ему плевать, сплю ли я, главное – вернуть обратно свой кусок золота!

– Что еще за кубок? – заинтересовался Квинтиллиан. – Ценный?

– Да, вон тот, что на столике стоит. Эклект украл его у Коммода.

– Ну, раз так, тогда понятно, что он очень дорог твоему мужу.

– Давай лучше думать, что делать, Марк. Замок в двери хороший, но все равно рабы его вскоре вскроют, и тогда…

– Я их всех убью и Эклекта тоже.

– Тогда и меня сразу убей. Любовник жены управляющего дворцом убил этого самого управляющего. Как думаешь, что со мной будет потом? Я, конечно, не из самых скромных женщин, но все-таки не хочу, чтобы меня, как потаскуху, Пертинакс вышвырнул из дворца.

– А ведь мы могли бы сейчас уйти отсюда вместе, – грустно усмехнулся Квинтиллиан, зная, что Марция никуда и никогда с ним не уйдет, не станет жить с ним, пожертвовав роскошью императорского дворца.

– Вот только не говори мне сейчас про то, как мы могли бы уехать вдвоем из Рима, в какую-нибудь богами забытую Скифию, откуда этот проклятый кубок. Нет, мы с тобой римляне и вся наша жизнь и судьба связана с этим городом, – сказала Марция.

– Я понимаю.

– Марк, давай ты попробуешь уйти через кубикул моей рабыни. Вон там, за занавеской дверь, за ней узкий проход и комната Примы. Девушка, наверно, спит, ты проберись осторожно…

Квинтиллиан, успевший полностью одеться, пошел к указанной двери, но услышал, как ее пытаются открыть со стороны коридора, и сообщил Марции.

– Боги, что же нам делать? Скряга Пертинакс может выгнать меня из дворца за прелюбодеяние. Он ведь сейчас, став императором, стал играть в моралиста.

Марция металась по комнате, одеваясь и лихорадочно стараясь найти выход из тупиковой ситуации, которая, конечно, могла возникнуть и раньше. Поддавшись всепоглощающей страсти, любовники не продумали до конца, как им быть в случае их обнаружения. Марция рассчитывала, что всегда сможет выпроводить ночного гостя через кубикул лично преданной ей Примы, а разжалованный трибун с упоением и легкостью рисковал жизнью, проникая во дворец, ему было все равно как выпутываться. Квинтиллиан, сжигаемый любовью и похотью, был из той породы людей, что живет сиюминутными наслаждениями и желаниями. Он не заглядывал далеко в будущее, а проживал каждый день, как последний, касалось ли это любовных утех, попоек, драк, игры или выполнения своего воинского долга.

Квинтиллиан с тоской и нежностью, не свойственной его грубоватому, наглому характеру, посмотрел на метущуюся по комнате Марцию и легким движением руки остановил ее.

– Не беспокойся! – сказал он. – Сейчас я быстро свяжу тебя, закрою рот кляпом, схвачу этот золотой кубок и, сам открыв дверь, выбегу отсюда, словно вор. Против тебя никто ничего не подумает.

– Но ведь тебя схватят и убьют – во дворце полно вооруженных рабов, и преторианцы вряд ли тебя выпустят.

– Да, скорее всего, так и будет. Зато ты, моя прекрасная амазонка, не пострадаешь.

Марция почувствовала укор совести и хотела остановить Квинтиллиана, но тут и главная дверь, и дверь со стороны комнаты рабыни стали поддаваться, и она уступила замыслу Марка.

Он все сделал максимально быстро.

– Если я все же выживу, я буду ждать тебя в храме Геркулеса Победителя на Бычьем форуме.

Марк знал, что, конечно, Марция туда не придет. Она занимает слишком высокое положение и слишком себя любит, чтобы ночью или завтра утром искать своего любовника в таком месте, как Бычий форум, ведь там много рабов, простого бедного люда, всякого рода бандитов и мошенников, тяжелые запахи сырого мяса и рыбы.

Квинтиллиан хотел взять свой пугио, но его не оказалось на поясе. Искать в комнате уже не было времени, поэтому он взял стул, а как только главная дверь поддалась, Марк надвинул на глаза капюшон плаща и, размахнувшись стулом, ударил им в голову первого раба, проникнувшего в кубикул. Эклект, стоявший позади этого раба, также получил хороший удар стулом в голову и тут же свалился, вопя, что его убивают. Еще три раба попытались выхватить пугио, но Квинтиллиан налетел на них, словно вихрь. Стул развалился от следующего удара, Марк прорвался через заслон, но один из рабов успел пырнуть его кинжалом.

Квинтиллиан, не останавливаясь, бежал, бросив спрятанный за пазуху скифский кубок, надеясь, что возвращение похищенного задержит погоню.

Эклект, стирая с головы кровь краем тоги, пошатываясь от головокружения, добрел до ложа, где лежала связанная Марция. Узлы, быстро связанные преторианцем из разорванной шелковой туники, легко поддались, и Эклект обнял жену, вытаскивая у нее изо рта кляп. В этот момент раб принес скифский кубок. Оставив Марцию, Эклект дрожащими руками схватил кубок, осматривая со всех сторон – не нанесено ли драгоценности каких-либо увечий.

Марция с презрением толкнула его обнаженной ногой.

– Твою жену могли изнасиловать, а ты за свою безделушку боишься!

– Как безделушку?! Это же… Марция, что здесь произошло? Как изнасиловать? Кто это был?

– Да, незнакомец мог взять меня силой, ведь я всего лишь слабая женщина! Но, к счастью, он этого не сделал!

– Вор проник сюда из-за кубка?! – взвизгнул, озаренный догадкой, Эклект.

– Да, из-за проклятого золота, я такого страху натерпелась!

– Милая моя, все позади! Сейчас вора схватят и казнят.

– Чего ты здесь расселся? Я жива и здорова, последуй за рабами, бросившимися в погоню, а то мерзавец уйдет!

Эклект, прижимая к груди кубок, покинул кубикул. Марция выглянула из-за двери и увидела, как ее муж нес драгоценность в свою комнату.

– Как несправедлив мир! – со вздохом произнесла она. – Почему мы вынуждены жить с ничтожествами, а не с настоящими мужчинами?

Мчащийся Квинтиллиан намного опередил своих преследователей, но так как бегать по императорскому дворцу, закрыв голову капюшоном, было уделом только проникших сюда преступников, а не обычной дворцовой челяди, то его быстро заметили другие рабы и вольноотпущенники. Веря, что их обязательно наградят за поимку вора, все, кто так или иначе встречался на пути Квинтиллиана, пытались его задержать, но он ловко уворачивался и сам раздавал оплеухи. Этажи, лестницы, коридоры, опрокинутые жаровни для обогрева, столкнутые и разбитые статуи богов и императоров – все смешалось у него в один непрерывный сюжет. Квинтиллиан остановился только под аркадами, держащими на склоне Палатина фасад дворца Августов. Здесь его крепко схватили руки двух преторианцев, несших ночное дежурство.

– Я Марк Квинтиллиан! – выпалил он.

– Друг префекта претория? – недоверчиво спросил один из преторианцев, скидывая с пленника капюшон.

– Да, это Квинтиллиан! – подтвердил второй. – А что ты тут делаешь, тебя же, говорят, разжаловали из трибунов?

– Помогаю префекту претория!

– За тобой погоня идет? Кричат как сильно! Сейчас тут будут.

– Отпустите меня! Сделайте вид, что меня здесь и не было, и префект вас не забудет.

– Но как же? Император спросит с нас…

– Разве преторианцы не братство, где взаимовыручка важнее всего на свете?! – спросил Квинтиллиан.

– Ты прав, Марк Квинтиллиан! Императоры приходят и уходят, а мы остаемся. Спрячься здесь, в глубине аркады, там темно, свет факелов туда не достает. А мы встретим погоню.

Только Квинтиллиан спрятался, как появились его преследователи – толпа из двадцати вооруженных вольноотпущенников и рабов, и было слышно, что еще много людей спускается по лестницам.

– Преторианцы, здесь пробегал человек, высокий такой, в плаще с капюшоном?

– Нет, здесь никого не было, мы свой долг знаем, на посту не спим, хоть и холодно.

– Он, наверное, другим коридором побежал, пойдемте скорее.

Как только преследователи ушли, преторианцы, внимательно оглядевшись, подошли к спрятавшемуся Квинтиллиану.

– Ты ранен?

– Хорошо, что те, кто за тобой гнались, в темноте не увидели пятен крови под нашими ногами.

Марк Квинтиллиан вышел из темноты аркады, прижимая руку к левому боку. Из-под руки сочилась кровь.

– Тебе нужна помощь?

– Нет, просто царапина.

– Куда ты сейчас?

– Туда, где тепло и нет оголтелых преследователей.

Преторианцы переглянулись.

– Нам нужно что-то знать, чтобы в случае чего тебя прикрыть, трибун?

– Нет, спасибо, друзья! Главное, не верьте тому, что скажут, ведь утром вы многое услышите.

– Ты, случайно, старался не ради наших шести тысяч, обещанных Пертинаксом и до сих пор невыплаченных?

– Да, ради них, но меня приняли за вора.

– Вот это да! Среди преторианцев ворья отродясь не было! Может, тебе деньги нужны, трибун? Возьми, тут у меня с десяток денариев наберется.

– И у меня тоже возьми, да не стесняйся, отдашь как сможешь, а не отдашь, то и ладно! Боги велят быть щедрыми.

– Спасибо, друзья! Деньги у меня есть! – ответил тронутый добротой соратников Квинтиллиан. – Спасибо, я не забуду вашу помощь!

Преторианцы пожелали ему благоволения Фортуны и напутствовали поскорее убраться с улиц, так как ходили слухи, что в ночное время активизировались банды с Авентина, на которые в течение уже нескольких дней проводили рейды отряды вигилов.

Марк Квинтиллиан, зажимая рану, пошел от дворца Августа вдоль громоздкой стены Большого цирка в сторону Бычьего форума. В аркадах первого яруса цирка находились лавки продавцов, лекарей, цирюльников. Ночью все они были закрыты. В одной из лавок дверь оказалась приоткрыта – оттуда слышались стоны удовольствия. Квинтиллиан подумал, что наверняка днем хозяйка торгует какой-нибудь едой, приготовленной из купленных на Бычьем рынке продуктов, а ночью приторговывает собой или держит рабыню для этих услуг.

Квинтилилан прошел мимо, хотя голод и жажда, усиливавшиеся от потери крови, гнали его в этот уютный уголок разврата. Из лавки кто-то вышел и двинулся вслед за ним – Марк четко услышал скрип двери и шаги. Холод начал пробирать до костей, несмотря на теплый длинный плащ, – это кровь никак не останавливалась и вместе с ней из тела уходила жизненная сила, несущая тепло. Квинтиллиан остановился, прислонясь к аркаде. Он понял, что недооценил свою рану, она явно оказалась глубокой. Пока он пытался ее перевязать, незнакомец прошел мимо него, подозрительно оглядев с ног до головы. Марку было не до ночных бродяг, у него начала кружиться голова и подкашиваться ноги, огромным усилием над собой он заставил себя идти дальше.

У западной полуокружности цирка еще одна лавка оказалась открытой. Квинтиллиан вошел туда, держась за стену. Истошный крик из ярко освещенного лампадами угла комнаты испугал его, но не заставил повернуть назад. Марку повезло – здесь трудился лекарь. Сейчас он вырвал зуб у своего клиента и бросил в деревянную миску, стоящую на столе. Марк услышал отвратительный запах гниения. Страдалец, оставшийся без зуба, испускал из ротовой полости ужасное зловоние.

– Сплевывай! – ворчал лекарь. – Дотянул до абсцесса! Почему раньше не пришел? Так и сдохнуть можно!

В ответ послышалось невнятное урчание.

– Кто там еще пришел? – буркнул лекарь. – Тоже болит, до утра потерпеть не можешь?

– Нет, я по другой причине, – ответил, тяжело дыша, Квинтиллиан. – Мне бы воды попить, да посидеть немного. И если есть возможность, старик, дай чистую ткань – я сам себя перевяжу.

– Э, что значит перевяжу?! Ты раненый, что ли? – возмутился лекарь, поворачиваясь к Квинтиллиану. – Мне проблемы не нужны. Если ты из компании Главка Цербера, то лучше уходи, а то я вигилов позову – они недалеко здесь ходят.

– Что еще за Цербер? Из подземного мира к нам прибежал? Дай попить, старик.

– Прежде все же скажи мне – кто ты такой? Я не хочу проблем с вигилами.

– Я просто путник, вольноотпущенник, торгую шерстью, у меня дом рядом с Марсовым полем.

Лекарь, отвернувшись от больного, постоянно сплевывавшего гной в поданную миску, стал осматривать преторианца. Он закрыл дверь и велел Квинтиллиану снять плащ и надетые под него две туники. Увидев мускулистое тело с длинной узкой и глубокой раной на левом боку, старик сразу присмирел, боясь глядеть незнакомцу в лицо. Он молча достал чистые бинты, промочил их какой-то жидкостью из склянки и аккуратно перевязал. Потом принес полный кувшин холодной воды, которую Марк, томимый жаждой, быстро выпил.

– Спасибо тебе, старик, подскажи, как тебя зовут?

– Авл Приск, господин.

– Господин? – удивился Квинтиллиан.

– Я же вижу, ты не шерстянщик. Военный. Преторианец или вигил.

– Может, сингулярий?

– Нет, на германца не похож, лицо чисто италийское.

– Вдруг я беглый гладиатор?

– Может, конечно, но вряд ли. Господ я сразу вижу. Да и тело у тебя сильное, но без множества шрамов и ссадин, как это бывает у гладиаторов. Можешь не беспокоиться, господин, я не из любопытных. Я тебя и не видел. А если что, то знай, я с законом в ладах, я всегда за власть.

– Хорошо, Авл Приск, я запомню! Ты добрый человек. А все же что за Главка Цербера ты упоминал?

Лекарь оставил преторианца и вновь занялся осмотром полости рта больного, периодически орудуя во рту пинцетом и промывая рану таким же раствором, что применял и к Квинтиллиану.

– Авентинский разбойник, – отвечал старик. – Неужто не слышал? Да и на Авентине он поселился недавно. Из Сицилии, говорят, Главк. Жил долго где-то в римских окрестностях, скот воровал, путников грабил и убивал, а потом девку нашел и переехал к ней в дом, как раз на Авентин, там себе шайку сколотил. Усердствовал очень, когда били статуи Коммода, а после этого он на дома богачей переключился – грабит, разрушает все, хозяев убивает. Вигилы никак найти его не могут – к бабе его приходили, а его там уж и нет, они ее забрали к себе в караульню, а этот Главк напал на них, всех перебил и любимую свою освободил. Вигилы весь Авентин прочесали, всех перетряхнули, но опять никого не нашли.

Квинтиллиан подумал, что личные дела так его занимают в последнее время, что про Главка Цербера он пропустил мимо ушей. Хотя, если до императорского дворца слухи не дошли, городские когорты не побеспокоили, значит, опасность этого разбойника сильно преувеличена.

– А почему его Цербером прозвали?

– Говорят, что на плечах у него так сильно развиты мышцы, что вроде как еще по одной голове – справа и слева. Силен, словно Геракл, этот Главк. Прямо чудовище! Странно, что ты, господин, не слышал о нем. Наверное, твои товарищи знают…

– Какие мои товарищи? О чем ты, старик?! Знай свое дело – лечи зубы.

– Молчу, молчу! Прости, господин.

– Ладно, вот тебе деньги за помощь, я пойду.

– Не стоит благодарности, господин! Возьми свои деньги.

– Зачем отказываться от платы, когда она заслуженная? Думаешь, заплатив, я забуду твою доброту и, если что, не помогу тебе?

– А разве не так? – смиренно спросил Авл Приск.

Марк Квинтиллиан оставил плату, положил на плечо старика руку и вышел. Свежий зимний воздух показался ему необыкновенно приятным, почти вкусным, по сравнению с вонью, оставшейся позади. Марк порадовался, что его зубы здоровы и белы, как мрамор храма Юпитера.

Он подумал, что хорошо бы сейчас возвратиться в казармы, поесть, показаться профессиональному лекарю, лечь спать. Но это было бы слишком малодушно, ведь он обещал Марции ждать ее в храме Геркулеса. Глупо и бессмысленно, конечно, но он так сильно любит ее, что не может предать свое обещание. Пусть возможность ее прихода ничтожно мала, Марк все равно должен ждать.

Бычий форум находился неподалеку – всего несколько домов и алтарь Геркулеса отделяли рынок от западной полуокружности Большого цирка. Марка мало беспокоили россказни про разбойников, больше всего его донимали холод, голод и боль в ране. Узкие улочки между многоэтажными инсулами оказались совсем черны – сюда не проникал даже свет мелькавшей из-за туч луны. Марк Квинтиллиан пожалел, что с ним нет никакого оружия – если кого встретишь тут, в кромешной тьме, никто не поможет. Однако улочки он миновал спокойно. На верхнем этаже одного из домов кто-то приоткрыл ставень, и послышались брань и крики, мимо Марка пролетел вниз и разбился глиняный горшок, затем полетела и еще горевшая лампадка. Преторианец ругнулся на ссорящихся и продолжил путь, через минуту он вышел к алтарю Геркулеса.

В центре небольшой площади, окруженной невысокими колоннадами, стоял под крышей алтарь. Его украшали барельефы с Геркулесом. Рядом с алтарем преторианец увидел группу людей с факелами. Они о чем-то тихо переговаривались. Квинтиллиан прошел мимо колоннады, стараясь двигаться как можно более тихо, чтобы не привлечь к себе внимание. Он все больше понимал, что его безрассудство, подогреваемое страстью, до хорошего не доведет.

Ему осталось пересечь площадь рынка и зайти в храм, стоящий на его окраине. Квинтиллиан ускорил шаг, но тут услышал, что за ним бегут.

– Эй ты, остановись! – услышал он позади себя.

Можно было бы, конечно, закричать, прося помощи, возможно патрули вигилов неподалеку, но даже сама эта трусливая мысль стала ему противна, и Квинтиллиан решил, что лучше умрет, но не станет вопить. Он преторианец и останется им до конца. Он шел, не оглядываясь, но преследователи уже оказались у него за спиной.

– Ты что, оглох, сын шлюхи?! – окрикнули его.

– Отдавай деньги и иди спокойно дальше! – сказал другой голос.

Квинтиллиан резко обернулся и неожиданно для нападавших мощным ударом кулака сбил с ног первого. Второго Марк схватил за горло и резко дернул на себя. Хрипя, разбойник свалился к его ногам, дергаясь и пытаясь судорожно вдохнуть через сломанный кадык. За первыми разбойниками побежали к Марку и остальные – их было шесть или семь человек. Впереди всех бежал рослый широкоплечий мужчина с бородой.

Преторианец не бросился к храму Геркулеса, зная, что разбойники не станут чтить святилище и просто убьют его там. Он пошарил по телам двух поверженных врагов и взял у них по кинжалу. С таким оружием можно защищаться.

Разбойники окружили Квинтиллиана, но, видя, что он вооружен, пока не подходили близко.

– Ты кто такой? – пробасил главарь, тот самый широкоплечий и бородатый.

– Я римлянин, а ты кто такой? – смело ответил Квинтиллиан.

– А я из Акраганта, слыхал про такой город?

– Сицилиец, значит.

– Да, смотрите, друзья, нам умный попался. Ну что, умник, деньги есть? Ты ножички брось и деньги отдай.

– А потом?

– А потом мы подумаем, что с тобой делать.

– Тогда какой мне смысл бросать кинжалы, если вы не обещаете меня отпустить?

– Ты поговори еще! Давай быстро кошелек!

Квинтиллиан вздохнул, прикусив губу, оглядел Бычий рынок, тонущий во мраке. Силуэт большого бронзового быка, привезенного с острова Эгина, и установленного на постаменте в центре площади рынка, зловеще смотрел в его сторону. Над холмом Палатин возвышались огромные императорские дворцы. Где-то там заветная комната, где спит Марция. Квинтиллиан знал, что больше никогда не увидит ее, он приготовился умереть. В черном небе Юпитер ждет своего героя, Геркулес, которого Марк всегда почитал, встретит его и проводит к берегу Стикса. Отец, погибший в маркоманских войнах Марка Аврелия, ждет его. Дед, умерший неподалеку отсюда, в Большом цирке, когда обрушились переполненные деревянные зрительские места и больше тысячи римлян погибли, он тоже ждет.

– Главк! – крикнул Квинтиллиан. – От тебя, что ли, доносится запах мочи? Обоссался от страха! Тебя, говорят, Цербером кличут? Да ты шавка.

Главарь разбойников бешено заревел и прыгнул на Квинтиллиана. Остальные разбойники также бросились на преторианца со всех сторон.

Квинтиллиан не терял сознания. Он приподнял голову и увидел, что рядом с ним валяются два убитых им разбойника. Остальные стояли над ним и тихонько зло посмеивались. Преторианец лежал наполовину раздетый, весь покрытый кровью из многочисленных ран и ссадин.

– Кроме десяти денариев у него ничего нет, – проворчал один из разбойников. – Я его видел недавно возле цирка, он заходил к зубодеру Приску. Может, у старика что оставил?

– Оставь в покое Приска, он брат моей матери, обо мне в детстве всегда заботился.

– Что ж ты зубодером не стал, как он, а людей грабишь?

– Отстань.

– Сам его добьешь, Главк, или кто из нас?

– Он нескольких наших друзей убил, я хочу ему сердце вырезать! – прорычал Главк Цербер.

– Но так он все равно быстро умрет, а если его бросить здесь, то он еще будет мучиться от ран и холода.

– Главк, смотри, там кто-то идет, с той стороны рынка!

– Вигилы?

– Нет, две фигуры. Думаю, тот, что побольше, это мужчина, а при нем женщина.

– Идите втроем, схватите их, а лучше сразу убейте и обыщите, сейчас деньги срочно нужны. Пора уходить из Рима.

Марк Квинтиллиан остался с двумя разбойниками. Один из них смотрел, куда ушли его товарищи, а Главк Цербер присел рядом с преторианцем.

– Ну что, страшно тебе? – спросил Главк Квинтиллиана.

– Чтоб твою авентинскую шлюху вигилы поимели. А потом и тебя, – кровавой улыбкой ответил преторианец.

Некрасивое лицо Главка исказила бешеная злоба. Он схватил Квинтиллиана за горло и стиснул.

– Много ты знаешь! Кто тебе рассказал про меня и мою..? А впрочем, все равно! Ты сейчас сдохнешь!

– Эй, Главк! Остановись! – крикнул оставшийся при нем разбойник. – Там что-то нехорошее с нашими друзьями происходит. Их убили! Убили всех троих! Эти путники, они их убили!

Главк Цербер резко поднялся и, рыча, пошел в ту сторону, где при очень жестком падении на деревянные лотки и вымощенную камнем площадь разбили себе головы его подчиненные, а предварительно каждый из них был пронзен гладиусом.

Оставшийся разбойник сначала раздумывал – бежать ли ему или присоединиться к Главку. Видимо, товарищеский долг, чтимый также и разбойниками, хоть и не всеми, возобладал, и он поспешил на помощь своему командиру.

Марк Квинтиллиан пополз к храму Геркулеса, чтобы умереть в святилище, рядом с позолоченной бронзовой статуей своего любимого героя. Он не слышал, что происходит на площади: боль в голове, чуть ранее получившей несколько ударов, заглушала все звуки.

До ступеней в круглый храм Геркулеса оставалась всего пара локтей, когда силы его оставили окончательно и Марк Квинтиллиан провалился в забытье.

Он очнулся от боли. Чьи-то руки перевязывали его ножевые раны. Левая щека, прислоненная к ступне Геркулеса, ощущала резкий холод металла. Среди нестерпимой боли и холода, охвативших его со всех сторон, маленькая теплая капля упала ему на переносицу, и туман, застилавший глаза, рассеялся. Марк Квинтиллиан увидел Марцию, склонившуюся над ним, из глаз ее катились слезы. Она сама, дрожа от холода, перевязывала его кусками одной из своих разорванных туник. Рядом сидел мужчина-гора, тяжело переводивший дыхание и перевязывающий резаную рану на правом плече. Квинтиллиан узнал его. Это был атлет Нарцисс, с которым император Коммод любил тренироваться.

Квинтиллиан попытался улыбнуться, но у него получилась жуткая гримаса.

– Ты здесь! – еле произнес он. – Ты все-таки пришла. Я верил. И ты пришла.

– Я не могла не прийти, милый мой Марк! – ответила Марция. – Ты сказал, что будешь ждать, и я ответила, что приду, ты просто не услышал. Я пришла бы куда угодно, лишь бы ты позвал меня.

Глаза преторианца засветились. Они казались большими и яркими на бледной, обескровленной коже.

– Его надо унести отсюда, – сказал Нарцисс. – Он весь изранен. Больше десятка ударов ножом, весь в синяках, голова разбита. Крови много потерял. До утра не протянет.

– Думаешь, он умрет? – со страхом спросила Марция.

– Если немедленно не позвать хорошего лекаря, знающего толк в хирургии, то конец ему. Гален бы точно помог. Он и не таких искромсанных гладиаторов от Плутона обратно возвращал.

– Тогда тебе необходимо пойти за ним.

– А как же ты, госпожа?

– Я буду ждать здесь.

Нарцисс ушел. Марк Квинтиллиан окончательно пришел в себя, но теперь кроме боли и слабости его стала мучить нестерпимая жажда. Марция не взяла с собой фляги с водой, и преторианец посоветовал ей поискать у мертвых разбойников. Пока Марция разыскивала воду, он смог кое-как подняться и сесть, опираясь спиной о ногу Геркулеса. Но широкое соприкосновение с промерзшим металлом дало дополнительную боль, и Квинтиллиан снова сполз вниз, отодвинулся от статуи. Он посмотрел вверх, на легендарного героя. Позолоченный Геркулес держал в правой руке дубину, а в левой зажал три яблока из сада Геспирид. Марку показалось, что бронзовые губы полубога кривятся в усмешке. Больше трех сотен лет стоит здесь этот Геркулес в два человеческих роста, и Квинтиллиан подумал, что это наверняка он способствовал тому, что Нарцисс и Марция появились вовремя и спасли его. Храм построил знаменитый полководец Меммий Ахейский, завоеватель Греции, разрушивший непокорный Коринф. Квинтиллиан был бы рад умереть в таком хорошем месте, зная, что легендарный Геркулес, по преданию, победивший здесь неподалеку гиганта Какуса и ставший спустя сотни лет не менее легендарным Меммий, через свое творение увидели бы славный конец преторианца Марка из древнего рода Квинтиллианов, убившего перед собственной гибелью немало врагов. И Марция, бесконечно желанная и нестерпимо любимая Марция, также находилась бы с ним при последнем вздохе. О чем еще может мечтать римлянин на краю вечности?

Она вернулась с полным мехом вина.

– Обычно говорят, что, когда человек ранен, ему не надо пить, а то вино попадет куда-то не туда и станет совсем плохо, – с сомнением сказала Марция, присаживаясь рядом с преторианцем.

– Если я сейчас не попью, мне точно уже не надо будет помогать, и Гален придет к трупу, – ответил Квинтиллиан, жадно припав к вину. – Никогда не думал, что такая дешевая мерзкая кислятина для бедняков может показаться вкусной.

Эта длинная тирада совсем вымотала Квинтиллиана, и он еле выговорил:

– Расскажи, Марция, что произошло во дворце и как ты здесь оказалась с Нарциссом?

Марция обняла Марка и прижала к себе, ее тепло немного согрело раненого.

– Милый мой Марк, ты спас меня! Как ты и рассчитывал, все подумали – ко мне пробрался вор за скифским кубком. Эклект ни о чем не мог думать, кроме как о возвращении своего сокровища. Я понимала, что идти ночью сюда очень опасно, но не могла не прийти, ведь ты бы напрасно прождал все эти долгие холодные часы до рассвета. Я не знала, кого взять себе в провожатые – ведь у меня нет верных людей во дворце. И тут мне моя рабыня напомнила, что атлет Нарцисс, в которого она тайно влюблена, пришел к Галену попросить у него лекарства для себя – что-то у него с животом не в порядке.

– Гален лечит простых атлетов?

– При Коммоде лечил постоянно. Гален говорит, что по мускулатуре Нарцисса нужно изучать анатомию!

– И что же дальше?

– Я встретилась с Нарциссом и попросила его немедленно меня сопровождать.

Ревность и недоверие скользнули во взгляде Квинтиллиана. Марция уловила душевное волнение возлюбленного. Она не могла рассказать, что ее с Нарциссом связывает совместное убийство Коммода, и потому быстро соврала:

– Пять ауреусов сразу сделали Нарцисса сговорчивым, и он обещал молчать.

– Разбойники тебя не тронули?

– Нет, сила и ловкость Нарцисса великолепные! Если бы он выступал как гладиатор, а не борец, то он непременно стал бы лучшим из лучших во все времена. Он всех перебил, а сам не получил и царапины… почти.

– А главный разбойник? У него правда плечи такие большие, как две головы?

– Я не видела. Нарцисс его быстро обезоружил и задушил.

– Дай еще попить.

– Может, тебе потерпеть, пока не придет Гален?

– Это долго. Я не доживу. Вон сколько крови из меня вытекло. Странно, что я вообще говорю.

Марция оторвала взгляд от лица Марка Квинтиллиана и, осмотревшись, увидела, как все повязки раненого пропитала кровь, ее одежды были в крови, и под телом преторианца скопилась темная вязкая лужа.

Марции стало дурно, но еще раньше, чем она могла бы упасть в обморок, потерял сознание Квинтиллиан. Она взяла себя в руки и стала рвать еще одну тунику, чтобы перевязывать Марка.

За стенами храма послышались голоса. Сначала Марция испугалась – не пришли ли еще разбойники, но, прислушавшись, она поняла, что это отряд вигилов. Девушка выбежала из храма и попросила помощи. Декурион велел вначале рассказать, что здесь произошло, ведь найденные тела явно принадлежат разбойникам, главным из которых является особо опасный и всюду разыскиваемый разбойник Главк по прозвищу Цербер.

– Это преторианец Марк Квинтиллиан их убил, а они его тяжело ранили!

– Один убил всех? – недоверчиво спросил декурион.

– Да. Марк Квинтиллиан храбрейший и сильнейший из преторианцев!

– Вот это да! Слышали, ребята, какие люди защищают императора? Берите пример! А вы вдесятером чуть от страха не обоссались!

– Это несправедливо! Не говори так! – возмутились вигилы – все молодые парни, немногим старше двадцати лет.

– Молчать! Знаю я вас! Поэтому и поймать Главка Цербера долго не могли из-за таких, как вы. Соберите все тела вместе. Неподалеку от нашего поста живет меняла, у него большая крепкая телега есть. Возьмите ее от моего имени, сложите трупы туда, отвезите их к посту. Утром я сообщу префекту о смерти Главка: надо, чтобы он удостоверился и объявил по городу. А я пойду в храм, помогу девушке с раненым.

Декурион – крепкий мужчина средних лет, оказался опытным в деле оказании помощи раненым. За много лет службы в вигилах он повидал всякие городские происшествия, многих лично спас.

– Если не от потери крови умрет преторианец, то январь его добьет точно. На таком холоде не выжить. Я вижу, госпожа, ты свои одежды разорвала на бинты, но ты ведь могла замерзнуть, пока помощь ждала.

– Ничего! – ответила Марция. – Главное, чтобы он жил! Я послала своего человека за лекарем.

– Каким лекарем? Я тут всех знаю лекарей, что живут на Авентине, вокруг Палатина и Капитолия. Могу подсказать, кто толковый, а кто бездарь. Но если он живет где-то дальше от этих мест, то зря ты своего раба послала – преторианец умрет, так и не дождавшись. Его надо немедленно уносить отсюда.

– Но куда? – недоумевала Марция. – Он так плох, что может не пережить, если мы его куда-то понесем.

– Тут вокруг рынка одни склады, и торгаши живут. От них помощи ждать не приходится. Да и не откроют они – побоятся. Сейчас я позову двух своих людей, и мы понесем преторианца на Тиберинский остров. В храме Эскулапа ты можешь помолиться за Квинтиллиана. Так ведь его зовут? Жертву принеси, а, да у тебя и ничего нет для жертвы богу. Ну так обещай, потом что-нибудь принести. А рядом с храмом лекарь живет знакомый, Филипп из Тралл. Не помню, где уж эти Траллы находятся. Он, говорят, христианин, но ты не беспокойся, госпожа, он добрый, всех лечит и платы не берет. Только сам больной. Хорошо бы жив оказался, давно я его не видел.

Декурион крикнул двух своих подчиненных, собиравших в пригнанную телегу тела убитых разбойников. Вигилы разломали одну уже пострадавшую в драке деревянную лавку какого-то торговца, и соорудили из нее и плаща носилки, положили на них не приходящего в сознание Марка Квинтиллиана и понесли. Декурион дал Марции точные указания, где найти дом Филиппа из Тралл, и велел ждать вызванного лекаря, чтобы потом привести его на Тиберинский остров.

Марция осталась одна, дрожа от холода, она вся свернулась калачиком и заплакала. Она поняла, как сильно полюбила Марка Квинтиллиана всего за несколько недель. Страсть и похоть быстро перешли у нее в глубокое чувство, ранее не испытанное. На заре своей встречи с Коммодом она влюбилась в него, тем более император оказывал ей почести, равные императрице. Но постепенно влюбленность рядом с неуравновешенным деспотом сменилась просто благодарностью за ту блестящую роль, которую она играла при его дворе. Вскоре благодарность сменилась страхом и соглашательством, лишь бы уцелеть самой в вихре казней, непрерывно творимых Коммодом.

Марция не знала, сколько прошло времени, когда появились Нарцисс и Гален в сопровождении двух рабов, несших в сумках хирургические инструменты, бинты, настойки и мази в склянках, теплую одежду. Худощавый жилистый лысый старик Гален, преданно служивший при Марке Аврелии, лечивший самого императора и его соправителя Луция Вера, прижился при римском дворе, написал много исследований по медицине и был личным врачом Коммода. Являясь человеком исключительного ума и проницательности, он философски относился ко всему, что творилось при Коммоде, стараясь ни во что не ввязываться, не видеть ничего лишнего и жить только наукой, всегда и везде пропагандируя научные эксперименты, диету, физические упражнения. Многие думали, что именно благодаря влиянию Галена Коммод так увлекался тренировками с атлетом Нарциссом и гладиаторскими боями. Ходили слухи и о том, что Коммод проводил чудовищные эксперименты над живыми людьми, видя, как Гален изучает кровообращение и нервы на трупах гладиаторов и убитых животных. Марция всегда доверяла Галену. Будучи философом по жизни, он умел дать дельный совет и поддержать в трудную минуту, не запоминать высказанные вслух крамольные речи и не болтать о проблемах, которыми с ним поделились. Марция знала, что имени Марка Квинтиллиана и обстоятельств его ранения не надо скрывать от Галена. Он все сделает правильно и не скажет никому ничего лишнего. Еще и месяца не прошло с того момента, когда Гален засвидетельствовал перед преторианцами, что смерть Коммода наступила от апоплексического удара, хотя он прекрасно понял, что на самом деле его господин был убит.

Марция, кутаясь в еще один принесенный плащ, быстро рассказала о появлении вигилов и о том, куда отнесли раненого преторианца. Также она предупредила, чтобы Нарцисс молчал о том, как на самом деле все было с нападением разбойников, ведь декурион вигилов с ее слов знает о героическом поступке преторианца, перебившего шайку Главка Цербера.

Втроем они перешли мост Фабриция и оказались на острове Тиберина. Марцию всегда забавляла древняя легенда, гласившая, что остров возник из ила и грязи, приставших к трупу царя Тарквиния Гордого, убитого и сброшенного в Тибр. Она, всегда такая беззаботная и жизнерадостная, пыталась представить, что где-то в глубине Тиберины, выложенной травертином, лежит чудовищно разбухший труп последнего царя, и эта наивная вера многих римлян вызывала у нее смех. Но сейчас, когда она сильно переживала за Марка Квинтиллиана, то в суеверном страхе думала, как бы Тарквиний Гордый не отомстил ей за ее насмешки, забрав с собой раненого преторианца.

За храмом Экскулапа, как и указал декурион вигилов, в одноэтажном доме, больше похожем на хибару нищего, Гален, Марция и Нарцисс нашли Марка Квинтиллиана. Старик Филипп из Тралл – длиннобородый, сморщенный, словно сухофрукт, делал ему перевязку. Преторианец по-прежнему находился без сознания. Убогость жилища неприятно поразила Марцию. Она подумала, что в такой обстановке больного выходить невозможно. Но вслух пока этого не сказала, осведомившись о том, выздоровеет ли Квинтиллиан.

Декурион решил установить личности всех, кто так или иначе находится в доме лекаря Филиппа, чтобы в подробностях доложить префекту. Однако в планы Марции это совсем не входило. Впервые она была рада, что ее не узнали, хотя за много лет жизни рядом с Коммодом ее блистательная красота стала известна очень многим в Риме и далеко за его пределами. Три ауреуса, уже потертых – старой чеканки, еще времен Траяна, которые она сунула в руку декуриона, сразу развеяли его любопытство и служебное рвение.

Декурион с вигилами ушел. Нарцисс сказал, что раз представился случай, то пока он не нужен, сходит в храм Фавна, на другой стороне острова. Там у него когда-то случилось любовное приключение во время праздника луперкалий.

Когда появился Гален, Филипп из Тралл подозрительно уставился на него, и на многочисленные препараты в склянках, которые рабы знаменитого лекаря тут же расставили рядом со своим хозяином.

– Добрые люди, я человек бедный, декурион велел мне оказать помощь этому несчастному, но если вы сами можете его лечить, то лучше бы вам его взять отсюда. Я раны промыл чистой водой. Сильно повреждена артерия на бедре, но не главная, а рядом. Раны на животе глубокие, но органы не повреждены, мышцы у него сильные, оказали сопротивление ножам. Но кровь внутрь живота пролилась сильно. Как бы воспаления не было. На спине тоже раны большие, но неглубокие, от них крови больше, а костям опасности нет. По груди удары пришлись сильнее, у него сломаны три или четыре ребра. Но глубже ножи не проникли.

– Как звать тебя? – спросил Гален, осматривая, правильно ли наложил повязки уроженец Тралл.

– Филипп я.

– Где ты учился медицине?

– В Пергаме.

– А я родом из Пергама! – воскликнул Гален. – Ты не гладиаторов лечил?

– Их тоже приходилось.

– Ты, я вижу, понимаешь в медицине, и все сделал верно, вот только у тебя, наверное, нет никаких лекарств.

– Ничего нет, совсем ничего. Я умру скоро. Все, что у меня было, то роздал, таким же беднякам, как я.

Гален проницательно посмотрел на него. При свете двух лампадок, установленных рядом с раненым, старик Филипп, забившийся в угол, был виден совсем не четко.

– Ты христианин?

Гален задал вопрос спокойным тоном, но Филипп из Тралл весь затрясся, приподнялся и шагнул вперед, ближе к свету. Лицо его, истощенное, прорезанное сотнями морщин, словно бы преобразилось.

– Да, я верую в Иисуса Христа! Вера моя сильна и крепка! Я готов умереть, хоть сейчас.

Гален покачал головой и промочил один из бинтов, приготовленных рабом, настойкой из склянки и стал накладывать бинт на рану повыше ключицы. Рана эта казалась совсем маленькой, но на самом деле была глубокой и опасной.

– Я верую в Христа, идолопоклонник! – завопил Филипп из Тралл.

– Ты чего разорался? – буркнул Гален. – Настойка эта, мое изобретение, очень щиплет, вон смотри, раненый даже головой заворочал, как ему неприятно. Зато очень хорошо помогает от нагноения ран. Давай, Филипп, сейчас держи его за ноги, чтобы не брыкался.

Филипп послушно взялся за ноги преторианца, все еще не отводя воспаленного взгляда от Галена и его рабов.

– Разве ты не хочешь убить меня? – спросил он, закусив губу.

– Нет, – сухо ответил Гален.

– Но ведь я же тебе противен, я ведь ненавижу ваши идолы, верую в жизнь вечную у Престола Господа?

– Не знаю, за кого ты принял меня, Филипп, я лечу людей. Лечу очень давно и многих вытащил из лап Аида или Плутона, или как у тебя он называется? Ну да ладно. Мне все равно, во что ты веришь.

– Не во что, а в кого! – опять завопил Филипп из Тралл.

– Послушай, я тебе не враг. Не знаю, кто тебя тут хочет убить, но это не я и не эта девушка. Я слышал о христианах разное. Вы так же храбры перед смертью, как и римляне. Но сейчас тебе не надо умирать.

– Это не тебе решать! – гордо заявил Филипп.

– А кому?

– Богу!

Гален полил все бинты, наложенные на раненого, своей чудодейственной настойкой, в полуоткрытые губы Квинтиллиана, который не открывал глаз, но что-то пытался шептать, влил жидкость из другой стеклянной бутылочки.

Видя, что его работа на сегодня закончена, Гален обратился к Филиппу.

– Ты много дней ничего не ел. Вот деньги, купи еды. Я оставлю также мои лекарства, покажу, как их давать раненому. Я постараюсь приходить через день.

– Не надо мне еды и денег, я хочу умереть! Заберите своего человека от меня!

– Перестань. У тебя ведь что-то случилось? Какое-то горе? Если это в моих силах, то я помогу тебе.

– Никто, никто мне не поможет! – Старик уронил голову на грудь и зарыдал. – Я жил здесь с женой, сестрой и ее дочкой. А теперь их нет!

– Здесь? В такой тесноте? Как же ты тут еще и лечил людей?

– Тебя это удивляет. Видно, что ты богатый господин. Всех моих близких убили, слышишь, убили беспощадно, надругались, а потом убили. Среди белого дня! Пока я ушел к больному, они ворвались и…

Старик рыдал, сотрясаясь всем костлявым телом.

Марция подошла к нему и погладила по голове. Гален удивленно посмотрел на нее.

– Кто их убил? – спросил он.

– Клодий, торговец с Овощного рынка, он живет неподалеку отсюда, не на острове, а там, у рынка, в комнате над своей лавкой.

– Почему же он их убил?

– Он ненавидит христиан. Клодий взял своих рабов и пришел сюда, пока меня не было.

– Почему пока тебя не было? Он боялся тебя?

– Нет, он хотел, чтобы я страдал, увидев их мертвыми.

– Неужели просто из ненависти?

– Да, ведь он, ненавидя христиан, был вынужден обратиться ко мне за помощью, когда его сын утонул в Тибре. Он вытащил его на берег, принес к первому лекарю, кого нашел, а им был я. Парнишку я откачал, но он наглотался воды, появилась лихорадка, он стал еле-еле дышать. Клодий сразу сказал мне – если сын умрет, он расправится со мной. Так и случилось. Он взял тело сына, которого я лечил, и, несмотря на зиму, выделил всю эту маленькую комнату, а мои родные вынуждены были ютиться у друзей, и пригрозил, что вернется казнить меня. Клодий сказал, что я не спас парня из-за своей лживой веры, что я не молился Эскулапу, а ведь он мне щедро заплатил.

– Этот подлый человек должен быть наказан, – сурово сказал Гален. – Ты говорил о его злодеянии вигилам, хоть бы вот этому декуриону, который тебя знает?

– Не говорил, – тихо произнес Филипп.

– Почему? – удивился Гален.

– Бог призвал к себе моих близких. Бог учил прощать.

Марция отвернулась, смахивая слезы. Гален тяжело вздохнул.

– Твое желание умереть понятно. Но ради твоей веры, что еще поддерживает тебя, прошу, Филипп, окажи услугу, она будет приятна и твоему богу. Этого преторианца надо полечить. Я не могу его забрать туда, где живу сам и где живет эта девушка. Не буду и раскрывать наших имен. Есть на то причины.

– Доброе дело угодно Господу, – смиренно произнес Филипп.

– Бери деньги, ешь сам и корми раненого. Мне нечего тебе предложить в благодарность за эту услугу, раз ты хочешь только смерти.

– Иисус Христос будет рад, если я спасу чью-то жизнь. Для меня это высшая благодарность.

Марция и Гален с рабами вышли на улицу, Нарцисс тоже подошел к ним.

– Теперь куда? – спросил атлет.

– Мы во дворец, – ответила Марция. – А ты возвращайся в гладиаторские казармы, вот деньги, спасибо за помощь! Я надеюсь, что могу обратиться к тебе в любой момент?

– Конечно, госпожа!

Проходя мимо храма Эскулапа, Гален захотел зайти туда. В глубине святилища храма стоял мраморный бог врачевания в длинном хитоне, посох его обвивала змея. Гален вынул из маленького футляра хирургический нож с красиво выделанной рукояткой из серебра. Прошептав молитву, он положил нож на пьедестал.

– А ты не хочешь помолиться Эскулапу, Марция? – спросил он, выйдя из храма.

Марция стояла растерянная, расстроенная и не знала, что ответить.

Гален подошел к ней вплотную и, подняв ладонь, нарисовал на ней пальцем рыбку.

– Ты с ними, правда?

– Наверное, – ответила Марция, ошеломленная прозорливостью Галена. – Я пока не знаю.

– В любом случает, когда преторианец выздоровеет, ты скажи ему про Клодия с Овощного рынка. Пусть он отомстит за несчастного Филиппа из Тралл.

Глава седьмая

В курии, построенной на Римском форуме при Юлии Цезаре, собрался весь римский сенат. Присутствовали даже те, кто был болен – их принесли на носилках рабы. Все ждали объявления новой программы, разработанной императором, которая должна была исправить хотя бы часть пагубных последствий правления Коммода.

На предыдущем заседании, случившемся через несколько дней после Нового года, Пертинакс порадовал сенаторов объявлением аукциона личных вещей Коммода. Этот аукцион дал императорской казне серьезные финансовые вливания, а многим сенатором удовлетворение покупками запредельной роскоши. На том же заседании, с подачи Пертинакса, сенаторами был принят указ о конфискации всего, что накопили любимцы и вольноотпущенники Коммода, на протяжении многих лет обворовывавшие римский народ, выпрашивающие подарки у императора. Государственная казна – эрарий, находящаяся в ведомстве сената, фактически слилась с личной императорской казной, и Коммод много раз опустошал ее. Часть денег, полученных с аукциона и конфискаций, Пертинакс отправил в эрарий, вызвав прилив восхищения со стороны сенаторов. Из средств императорской казны, не касаясь эрария, Пертинакс провел денежную реформу. Целыми днями на императорском монетном дворе рядом с термами Траяна не умолкали молоты чеканщиков, наполняя мешки новенькими блестящими полновесными денариями с портретом Пертинакса. Этими же денариями император распорядился расплачиваться по накопившимся задолженностям многим государственным служащим, подрядчикам, выполнявшим императорские заказы. Именно из своей казны он выделил средства на ремонт италийских дорог, указ о котором выпустил сенат.

Взаимодействия с сенатом на протяжении первого месяца Пертинаксу все равно казалось недостаточным.

Накопившиеся письма с жалобами и проблемами как от провинций, так и от частных лиц он передал в сенат, дабы все видели, что он собирается править в полном согласии с сенаторами. Себе Пертинакс оставил на рассмотрение лишь немногие письма. Пока в государственных делах творили полный беспредел фавориты Коммода, большое количество дел направлялось не в сенат, как это было положено, а к этим временщикам или самому императору. Но очень часто именно эти дела и оставались без решения, так как о них сразу же забывали, если они не были сопряжены с подарками или взятками.

Сейчас сенаторы ждали важного для себя решения. Коммод многих из них лишил части собственности – загородных вилл, земель, виноградников, городских домов, ученых и талантливых рабов, рудников, кораблей, да много чего присвоив себе. Теперь все это огромное движимое и недвижимое имущество ждало справедливого решения своей участи.

Пертинакс взошел на ростру для ораторов и обвел взглядом сенаторов, сидевших на мраморных скамьях, расположенных амфитеатром перед ним. На несколько мгновений он вспомнил, как его отец, Гельвий Сукцесс, торгуя в лавке шерстью, гнал из нее своего маленького сына, льнувшего к отцу, чтобы тот возвращался в дом, к чтению и арифметике. Вольноотпущенник Гельвий Сукцесс дал сыну когномен «Пертинакс», что означало: «упорный, настойчивый» и он верил, что сын достигнет лучшей доли, нежели торговля шерстью.

«Спасибо, отец! – подумал император. – Не было лучше отца, чем ты».

Сенаторы смотрели на него спокойно, с уважением и надеждой. В затихавшем гуле их разговоров словно пробивались из далекого прошлого отзвуки речей Октавиана Августа. Курию достроили именно при нем. Здесь первый император Рима участвовал в судьбоносных заседаниях сената, создававших тот мир, что существует уже два столетия после него. Так или иначе, но все последующие императоры стояли здесь, оглашая свою непреклонную волю или ведя диспут. Тех, кто навязывал, конечно, было много больше, чем тех, кто дискутировал. Пертинакс хотел принадлежать ко вторым, но чуть позже, сейчас необходимо было мягко, но, не допуская прений, высказать свое решение.

– Отцы-сенаторы, – начал речь Пертинакс – обратите внимание на барельеф, украшающий трибуну. Вы видите его на каждом заседании сената, он был здесь, даже когда самые старые из вас еще на заре своей карьеры впервые вошли в эту курию. Этот барельеф стал обыденностью, как и многое вокруг нас. Но то, что на нем изображено, чрезвычайно важно и не должно считаться чем-то посредственным. Я прошу вас, сенаторы, посмотрите, как искусно скульптор изобразил учреждение Божественным Траяном алиментов для детей из нуждающихся римских семей. Все мы знаем, что Коммод не делал алиментарных выплат. В течение многих лет бедные римские мальчики, не получавшие ежемесячно 16 сестерциев, и девочки, не получавшие 12 сестерциев, голодали и даже умирали. Сейчас те мальчики могли бы вырасти и поступить на службу в легионы, а те девочки выйти замуж и родить маленьких римлян и римлянок. Но эти несчастные бедные дети не выросли, а умерли от голода или стали больными. Вина, конечно, целиком и полностью на безумном проклятом Коммоде, обкрадывавшем собственный народ. Но теперь моя задача – все исправить, живущие сейчас больше не будут испытывать нужду в пище. С завтрашнего дня казна вновь начинает выплачивать алименты.

Бурные возгласы одобрения поднялись со всех сторон. Сенаторы встали, благословляя императора. Алименты никоим образом не касались лично их, зато их выплата подтверждала поддержание Пертинаксом общего курса, взятого «хорошими императорами» – Траяном, Адрианом, Антонином Пием, Марком Аврелием.

– Последние три десятилетия выдались очень тяжелыми в первую очередь для нашей любимой Италии, – продолжал Пертинакс. – Эпидемия в правление Марка Аврелия, войны разорили много хозяйств. Тысячи людей умерли или покинули свои дома. Жилища разрушились или стоят обветшавшие, виноградники засохли, плодородные земли заросли сорняком. Нужно, чтобы Италия снова была полна богатыми, счастливыми людьми, умеющими работать, вести дела и процветать на благо всей империи. Отныне каждый свободный человек может взять брошенные земли совершенно бесплатно в полную собственность и обрабатывать их, освобождаясь от налогов на десять лет. За этот срок можно заново восстановить и сделать прибыльными малые и большие хозяйства, растить фрукты и овощи, наладить виноделие и производство масла, да много чего можно сделать за десять лет, лишь бы люди оказались упорными и работящими. И лишь спустя десять лет такие земли увидят сборщиков податей. Конечно, те, кто возьмет земли, но не станет обрабатывать, лишатся их в пользу других желающих.

– Далее, отцы-сенаторы, посмотрите на другой барельеф, украшающий трибуну. Здесь Божественный Траян уничтожает документы о налогах, чтобы освободить римских граждан от скопившихся долгов. Конечно, такие благородные меры были обусловлены огромной добычей после победы над даками, у меня же нет никакой добычи. Разве что доходы с продаж имущества Коммода можно немного сравнить с дакийскими трофеями. Ха-ха! И тем не менее я считаю совершенно необходимым отменить торговые пошлины, взимающиеся на дорогах, морских и речных портах. Свободная торговля поможет экономике всех наших провинций и в итоге каждому жителю империи. Мы уже стали помогать торговле чеканкой полновесного денария, отмена пошлин поможет ей еще быстрее!

Сенаторы одобрительно аплодировали. Клавдий Помпеян, сидевший рядом с Дионом Кассием, громко говорил этому молодому сенатору, что начинается возрождение счастливых времен.

– Пусть боги помогают императору! – воскликнул Дион Кассий.

И, обращаясь к Помпеяну, спросил:

– Почему Пертинакс не объявит своего сына наследником? Риму нужен мир, а значит, новая династия. Ты близок к его окружению, неужели он ничего такого тебе не говорил?

– Нет, Кассий, я его не спрашивал, а император и словом не обмолвился о наследнике. Наверное, он хочет подождать. Все-таки усыновление умных и деятельных приносит большие и лучшие плоды, чем передача власти по крови.

– Август! – обратился к императору бывший консул Глабрион. – А что с остальными налогами, введенными Коммодом? Они непосильное бремя для римского народа и провинций.

Пертинакс обязательно собирался говорить об этом дальше, и вопрос о налогах, конечно, стоял остро. Однако Глабрион задал его в тот момент, когда все аплодировали императору, и это сразу заставило сенаторов поутихнуть. Тема налогов всех быстро отрезвила. На это рассчитывал Глабрион, прекрасно зная, что на кону сотни миллионов сестерциев. Расчет Глабриона понял Пертинакс. Бывший консул явно играл против него, надавливая на самые слабые места его программы. Пертинакс рассчитывал подойти к налогам не торопясь, ободряя всех положительными решениями. Отмена пошлин на торговлю смотрелась очень выгодно, далее в его речи должны были следовать заранее заготовленные связки, убеждения и даже шутки, но все это пошло прахом после неожиданного выпада Глабриона. Теперь спокойно подойти к этому вопросу не получалось. Сотни сенаторов, затихнув, ждали, что ответит император.

– Отмена пошлин, чеканка полновесного денария, алименты, то есть то, что я собираюсь восстановить, не говоря уже обо всех остальных огромных расходах казны, не покроются только доходами с аукциона и прежними налогами, – продолжал Пертинакс. – Налоги, введенные Коммодом, придется продолжать платить. Коммод ввел их для удовлетворения своих забав, я же хочу сохранить их для казны, а значит, и для народа. Это мера временная, сенаторы! Думаю, что через год можно будет их отменить.

Сенаторы молчали. Большинство из них понимало, что без этого не наполнить казну и не решить всех проблем, накопившихся в империи за время правления Коммода. Но было много и тех, кто считал себя особенным приверженцем интересов народа, и потому сохранение любой несправедливости прошлой власти сразу ставили в вину нынешней. Кто-то тихо спорил, кто-то согласно кивал, кто-то возмущался, кто-то невозмутимо рассуждал.

И из всех сотен сенаторов только один Дидий Юлиан улыбался, сидя позади остальных. Подкупленный им вольноотпущенник, служащий во дворце, рассказал обо всех пунктах предстоящего выступления императора. Дидий Юлиан знал, что сохранение налогов – это еще разминка. Все остальное, что возмутит и настроит сенаторов против Пертинакса, еще впереди.

Квинт Лоллиан Гентиан, бывший пропретор провинции Ближняя Испания, попросил слова:

– Август, я выражаю решительный протест против сохранения чрезмерных налогов, введенных при Коммоде! Даже на год их нельзя сохранять!

Пертинакс закусил скрытые бородой губы. Заранее заготовленная речь рушилась.

– Давайте обсудим, какие из этих налогов можно будет отменить раньше, чем через год, – нерешительно произнес император. – Подайте список налогов.

Скриба, служивший при императорской казне, подал список…

Наступил вечер. Поднявшийся февральский ветер гнал со стороны Тибра холод и сырость. Пертинакс стоял у окна своих покоев во дворце Августов и смотрел на Большой цирк, реку, весь застроенный домами холм Авентин, похожий на муравейник. Флавия Тициана прижалась к его плечу, поправляя складки мужниной тоги.

– Ты помнишь, Флавия, легенду, что в древние времена там, на Авентине, жил огнедышащий великан-людоед Какус, сын бога Вулкана, – сказал задумчиво Пертинакс. – Какус украл у Геркулеса четырех коров из стада Гериона. Геркулес выследил его, услышав мычание коров, и задушил. А поэт Проперций писал, что у Какуса было три пасти.

– Я смутно помнила, – отвечала жена. – Но к чему ты об этой легенде?

– Я ощущаю себя коровой Гериона. Коммод-Геркулес умер. А сенат, словно выживший великан Какус. И этот сенатский Какус хочет во всем подчинить меня себе. У него не три пасти, а, наверное, сотня. И все они дышат огнем против меня.

В разговор вмешался тесть императора – префект Рима Флавий Клавдий Сульпициан – худощавый лысый старик, сидевший позади них в кресле за столом и изучавший поданные ему жалобы. После заседания сената он пошел во дворец вместе с императором.

– Послушай, август, ты преувеличиваешь их сопротивление! – сказал Сульпициан.

– Ты так считаешь? – повернулся к тестю Пертинакс.

– Конечно! Я все прекрасно слышал, что говорили сенаторы, когда ты объявил о возвращении им конфискованного у них Коммодом имущества за десять процентов от стоимости. Да, кто-то возмущался. Но это самые жадные или самые бедные. С последними понятно – откуда им взять даже эти десять процентов, если Коммод забрал у них почти все? Для них и пять процентов – неподъемная сумма. Тем не менее еще никто не запрещал занимать деньги. Просто эти люди не хотят. Считают, что если они сенаторы и их предки были сенаторами, значит, им что-то должны. Большинство понимают – ты вправе был вообще ничего не возвращать, а мог просто устроить очередной аукцион или вообще раздать это имущество кому захочешь.

– Вот видишь, любимый! Не переживай! – произнесла Флавия Тициана и поцеловала мужа в щеку.

– Сенат видит, что ты не ради собственного обогащения стараешься, а наполняешь казну на благо всей империи. Просто после Коммода сенаторы наконец смогли вздохнуть и говорить свободно.

– Я уже думал о том, что надо пересмотреть цензовые списки, – произнес Пертинакс, садясь в кресло напротив городского префекта. – К сожалению для тех, кто обеднел, их следует вычеркнуть из списков сенаторов и всадников. Ценз – это основа всего нашего общества.

– Правильно! Но хоть это и справедливо, тут возникнет много обид. Не их вина, что Коммод обобрал их, эпидемия унесла сотни и тысячи рабов, а войны и неурожаи уничтожили земли. И тем не менее закон есть закон. На тебя, август, свалилось столько проблем, накопившихся за двенадцать лет бездарного и жестокого правления, что, конечно, сложно распутать их клубок, не причинив никому неудобств.

– Наверное, я зря сегодня коснулся вопроса претуры. Надо было подождать несколько месяцев, может, полгода. Но если начинать исправлять ошибки двенадцати лет, то полумеры здесь неуместны, – с досадой проговорил Пертинакс. – Ведь это же несправедливо, что те сенаторы, кто получил должность претора не по фактической службе, а просто подольстившись к Коммоду или попросту купив ее у него, равны тем, кто годами благодаря своему упорному труду поднимался к претуре с самых низких ступеней.

– Этот твой приказ сегодня, конечно, наделал много шума, – озабоченно произнес Сульпициан. – Наверное, десятка два сенаторов лишились возможности стать наместниками провинций и консулами! Ты уничтожил их политическое будущее и нажил себе смертельных врагов.

– Пусть ненавидят! – отмахнулся Пертинакс. – Зато другие оценят мой приказ.

– Пусть ненавидят, но боятся – это одно, – ответил Сульпициан. – Страх держит людей в узде. Но просто ненавидеть – значит, в конечном итоге решиться на ответные действия. А ты ведь хочешь править без опоры на страх.

– К чему ты клонишь, Сульпициан?

– К тому, что ты слишком лихо начал реформы. Ты хочешь и дружить с сенатом и в то же время проводить там перестановки. Ты же знаешь, что большинство сенаторов в родстве друг с другом. Сейчас из-за понижения в претуре пострадали пара десятков, но возмутятся в итоге сотня или больше. Не ко времени был этот указ, не ко времени. Ты бы хоть со мной посоветовался, прежде чем затевать склоку между настоящими преторами и ложными!

– Когда я еще был префектом Рима, то возмущался этой вопиющей несправедливостью! – Пертинакс ударил кулаком по столу. – Бездари-богачи покупали претуру у Коммода или через его фаворитов, а талантливые и умные люди вынуждены были ждать этой должности многие годы!

– Конечно, и мне это не нравилось, август! Да много кому не нравилось. Но просто момент ты выбрал крайне неудачно. Ты хотел начать с хороших нововведений, а закончить суровыми. Но последние перекрыли собой первые.

– Отец, ты преувеличиваешь! – сказала Флавия Тициана, видя, что после слов Сульпициана ее муж расстроился еще больше. – Императора любят и уважают!

– Любили и уважали, когда твой муж был префектом Рима, сейчас только завидуют и присматриваются.

– И долго сенаторы будут присматриваться?

– Дочка, император пришел к власти волей преторианцев, сенаторы лишь покорились силе. Они хотят понять, будет ли август использовать силовой нажим преторианцев, чтобы проводить в жизнь свои законы да и любое волеизъявление. Методы Коммода у всех еще очень живы в памяти.

– Ты хочешь, сказать, что сенат опасается возвращения недавнего прошлого? – спросил Пертинакс.

– У многих есть такие опасения, даже несмотря на все твои хорошие действия за прошедший первый месяц правления. Все-таки столько лет террора заставили людей сомневаться даже в таких честных и правильных, как ты, мой дорогой зять-август.

– Я сделаю все, чтобы убедить сенат и народ Рима, что во мне не надо сомневаться. Преторианцы сделали свое дело. На этом все. Они должны знать свое место в государстве, и оно не рядом с троном, а у его подножия.

– Хорошо сказано. Ты, кстати, заплатил преторианцам оставшуюся сумму?

– Пока нет.

– А будешь платить?

– Возможно, но точно не сейчас.

– Ты не опасаешься их бунта?

– Они не посмеют.

– Мне бы, август, твою уверенность во всем.

– А в чем ты не уверен?

– Сегодня ты сказал, что снова урезаешь суммы на содержание дворца. Хотя ты это уже сделал пару недель назад.

– И что плохого?

– Я согласен, что есть паштет из соловьиных язычков, языки фламинго, мясо страуса – это кричащая роскошь. И без нее можно легко обойтись. И дело не в дорогих произведениях искусства, не в золоте и драгоценностях, для украшения дворца. Правильно, что от всего этого и многого другого необходимо отказаться для сохранения казны. Октавиан Август призывал всех к умеренности и вводил законы против роскоши. Он был прав, и ты верно избрал ту же политику. Но я говорю о людях, служащих тебе во дворце. Это как свободные граждане, так и вольноотпущенники, так и рабы. Все они привыкли получать хорошие деньги. За хорошее вознаграждение человек работает хорошо. За очень хорошее – работает превосходно, и ты всегда можешь на него рассчитывать. Но когда его преданность перестают ценить, вот тут возникают проблемы. Словом, у меня нет уверенности в том, что дворцовые служащие не будут рассказывать лишнее тем, кто предложит им за это деньги. Более того, я не уверен вообще в твоей безопасности и в безопасности моей дочери.

– Ну что ты, Сульпициан, ты слишком подозрителен!

– Это вряд ли. В погоне за благом для всего римского народа ты забыл о ближайшем своем окружении. Ведь на днях пробравшийся вор, пытавшийся украсть кубок у Эклекта, свободно ушел. Как такое возможно во дворце, где много слуг и стражи? Только измена помогла злоумышленнику скрыться. Наверняка кто-то был подкуплен. А если пробрался вор, то убийца пройдет так же легко и так же легко выйдет, вот только тебе тогда может быть все равно.

– Мне кажется, что это преторианцы выпустили вора, – отвечал Пертинакс. Поучающий тон тестя, советы и критика, сыпавшиеся, как из рога изобилия, от человека лишь на несколько лет старше его самого, очень раздражали императора. Он еле сдерживал себя от более резких слов префекту Рима.

– Почему ты подозреваешь преторианцев?

– Дворцовая челядь бегала вооруженной по дворцу большими группами. Исключено, что кто-то оказался предателем и выпустил вора, ведь тогда это заметили бы другие. Но если вор успел выбраться из дворца, то он обязательно бы натолкнулся на патруль преторианцев, а они все, как один, утверждают, что никого не видели. Патрулируют по два-три человека, вот с ними легко договориться. Не исключено, что вор был им знаком.

– Вора можно пустить, договорившись, скажем, с поваром на кухне, – размышлял префект Рима. – Этот повар спрячет вора у себя в уголке, а когда суматоха уляжется, тихо выпустит. И так каждый здесь мог поступить, не только повар, которого я просто привел в пример. Наверное, и преторианцы могли. Правильно, что ты не исключаешь эту возможность. Тем более тебе надо лучше их всех приручать. А ты ужимаешь в деньгах челядь, задерживаешь выплату преторианцам.

– Сульпициан, что ты хочешь сказать?! Чтобы я платил этим людям сверх меры за то, что они и так обязаны делать?

– Да, так заведено.

– Это заведено Коммодом, и больше такого не будет! – вышел из себя Пертинакс. – Ты верно вспомнил закон Октавиана Августа против роскоши. Я обязательно его возобновлю! Достаточно жить только ради себя! Мы, римляне, всегда славились своей главной любовью – любовью к родине, к Риму, к его миропорядку. Мы должны жить и служить Риму, а не себе. Коррупция и своеволие Коммода и его любимчиков едва не привели нас к гибели. Этому больше не бывать! Ничего лишнего никто более не получит. Я – император! И я не стану прогибаться ни под преторианцев, ни под сенат, а вольноотпущенники и рабы, что служат во дворце, должны благодарить богов за такую судьбу. Такие же вольноотпущенники в других местах в поте лица добывают себе пропитание, а здешним рабам необходимо помнить, что они всего лишь рабы и, пока они едят вкусную пищу, живут среди роскоши и выполняют самую легкую работу, их братья задыхаются от непосильного труда на рудниках, погибают под бичом на галерах!

Сульпициан тяжело вздохнул, понимая, что все его попытки достучаться до императора бесполезны. И все же он решил использовать последний довод:

– Ты хочешь изменить все и всех, август. Но при этом на более или менее значительных должностях в империи, в Риме да и здесь, во дворце, продолжают оставаться те, кто занял их еще при Коммоде…

– Я понимаю, к чему ты клонишь, дорогой мой тесть. Так не будет продолжаться долго. День рождения Рима в этом году станет днем начала новой жизни. Я собираюсь сместить большинство тех, кто занимал посты при Коммоде, в первую очередь Эмилия Лета. Те, кто желают продолжения разгульной роскоши, беззакония, потворствуют безнравственности и насилию, берут взятки и сами их дают – все эти люди передадут свои должности тем, на кого укажу я. И пусть коммодовские прихвостни смотрят на моих ставленников со стороны и учатся жить по-новому. Осталось потерпеть их всего два с половиной месяца.

Глава восьмая

Дидий Юлиан уже несколько лет жил на Квиринале – самом высоком холме Рима. Его вилла располагалась неподалеку от Гранатовой улицы, где стояли виллы рода Флавиев – императора Веспасиана и его брата Флавия Сабина. А дальше находился храм Флавиев, построенный Домицианом как усыпальница членов его рода. Такое соседство чрезвычайно льстило честолюбию Дидия Юлиана. Сам он происходил по материнской линии из древнего знатного рода, в котором были консулы, и приходился троюродным братом императору Марку Аврелию. В детстве он воспитывался в доме матери Марка – Домиции Луциллы – и именно она сыграла решающую роль в том, что молодой Юлиан молниеносно стал подниматься по карьерной лестнице – коллегия двенадцати, военный трибун, квестор. К тому времени у руля империи встал Марк Аврелий и еще более поспособствовал восхождению своего родственника Юлиана – тот получил сначала должность эдила, затем претора. Последняя должность открыла ему путь к блеску и славе. Дидий Юлиан исколесил необъятные просторы империи, начав с должности проконсула в одном из самых дорогих городов – Коринфе, столице греческой провинции Ахайя. Затем из славной Греции Дидия Юлиана забросило на проконсульское кресло в Африку, в объятия роскоши и наслаждений. Из жаркой и богатой, благодаря египетской пшенице, Африки приказ императора поставил его командовать XXII Перворожденным легионом. Недолгое время на рейнской границе дало Юлиану какой-никакой, а воинский опыт, и следующие три года наместничества в провинции Белгика запомнились отражением натиска хавков и хаттов. За победу над варварами, не блестящую, но такую нужную в условиях долгой войны с маркоманами, Марк Аврелий удостоил Дидия Юлиана долгожданного консульства. Его партнером по консулату стал Пертинакс. Однако Юлиан несколько завидовал Пертинаксу, ведь тот имел больший воинский опыт, славу и заслужил любовь императора реальными заслугами, рвением и усердием в любых доверенных ему делах. Юлиан же понимал – если бы не его родство с Марком Аврелием, возможно, он остался бы навсегда незамеченным. Это чувство легкой неприязни к Пертинаксу, сыну вольноотпущенника, осталось с ним на долгие годы и после завершения консульства, хоть Дидий Юлиан и дальше продолжал верно служить Риму, защищая сначала Далмацию от варваров, затем Нижнюю Германию, управляя алиментарными выплатами в Италии, разбираясь в хитросплетениях восточных интриг в Вифинии и Понте и наконец снова оказавшись наместником в Африке. На этом посту он сменил Пертинакса, что доставило Юлиану удовлетворение и даже радость.

После завершения второго африканского наместничества он вернулся в Рим, купил виллу на Квиринале и жил в ожидании новых назначений, но их не последовало. Зато в Риме блистал Пертинакс, сначала назначенный Коммодом префектом города, а затем и консулом. Дидий Юлиан знал, что от компании Коммода лучше быть подальше и не верил, что Пертинакс продержится рядом с троном долго и думал, что, скорее всего, император обвинит его в измене и казнит. Каково же было его удивление и глубокое разочарование, когда после внезапной смерти Коммода преторианцы тут же провозгласили Пертинакса новым императором. Дидий Юлиан предполагал некую заранее заготовленную договоренность между Пертинаксом и гвардией, которая делала честь хитрости и проницательности Пертинакса, но приводила в негодование его, Дидия Юлиана. Пока он жил в безвестности, его соперник не просто выжил в кругу Коммода, но и смог все обставить так, что стал августом. Жена Юлиана, Манлия Скантилла, прониклась к Пертинаксу чуть ли не большей завистью и ненавистью, чем ее муж. Суровая, властная и бесконечно честолюбивая Манлия каждый январский день повторяла мужу, как он все проворонил, вернувшись из Африки. Она кляла выскочку-вольноотпущенника, усевшегося на трон великих цезарей, и упрекала Юлиана, что он ничего не предпринимает, чтобы свергнуть Пертинакса. Манлия люто возненавидела Флавию Тициану – молодую, по сравнению с ней (пятидесятилетней!), императрицу, у которой был сын. А у нее только дочь. Манлия думала, что Пертинакс лишь для виду отвергает предложения сенаторов объявить Пертинакса-младшего цезарем, наверняка он просто набивает себе и сыну цену, специально заставляет сенат унижаться до поры до времени бесплодными просьбами.

Под воздействием жены Дидий Юлиан начал действовать. Он стал подкупать вольноотпущенников и рабов, служивших Пертинаксу, чтобы всегда быть в курсе всех дел и слухов вокруг августа. Кто-то охотно шел навстречу не слишком хитроумному, но берущему напором и богатством сенатору, но многие и отказывали ему. Затем, видя, что императорский дворец отныне не гремит пирами и удовольствиями, в Риме не проводятся масштабные развлечения, и очень многие сенаторы и всадники этим опечалены, Дидий Юлиан стал зазывать их к себе, создавая как бы альтернативу августу. Но богатых людей в Риме было предостаточно, и потому его пиры оказались лишь одними из многих других. Чтобы поразить воображение сенаторов и зазывать их постоянно к себе, требовались огромные средства. Их Дидий Юлиан тратить не спешил. Большинство сенаторов, как ему удалось выяснить, стояли за Пертинакса, впечатлились его решительными реформами и ждали продолжения прогрессивной политики.

Через подкупленных людей Дидий Юлиан узнал, что при вступлении на трон Пертинакс обещал каждому преторианцу по 12 тысяч сестерциев, но выплатил только половину и с оставшейся суммой не спешил. Также он узнал о напряженных отношениях между императором и префектом претория. Слухи же об убийстве Коммода сразу подтвердили подозрение Юлиана о том, что Пертинакс сыграл здесь неслучайную роль. Но вот слухи обросли новыми подробностями – Марция и Эклект уморили Коммода. Народ и сенат продолжал радоваться, преторианцы молчали. Юлиан не знал, что ему предпринять, хоть и понял, в пользу кого люди, убившие Коммода и жившие сейчас в почете на Палатине, предприняли свой акт возмездия. И наверняка Эмилий Лет, немедленно поднявший преторианцев для возвеличения Пертинакса, хотя труп Коммода еще не успел остыть, тоже был в сговоре. И вот теперь, когда между императором и префектом претория вбит клин недоверия, Дидий Юлиан пригласил префекта претория к себе, но тот категорически отказался. Не изъявил желания посетить бывшего партнера по консулату и император Пертинакс. Зато с большой охотой согласился префект вигилов Гай Фульвий Плавтиан, пришел консул Квинт Фалькон, а также сенатор Марк Силий Мессала, явилась сестра Коммода, Анния Корнифиция, богатый всадник Луций Марин и многие другие сенаторы и всадники.

Александр и Ливия ехали к дому сенатора Дидия Юлиана в крытой повозке, запряженной четверкой великолепных вороных коней. Повозка внутри была обита бархатом, под ногами лежал мех, а небольшие размеры повозки сохраняли в ней тепло и не позволяли февральскому ветру беспокоить путников. Муж и жена оделись на прием к сенатору, словно к самому императору, ведь они представляли там его и потому должны были выглядеть соответствующе. Ливия хотела сделать себе прическу в виде башни, какие она видела на бюстах императриц и богатых римских матрон столетней давности, но потом подумала, что, так как мода на них давно прошла, появление с такой пышной прической могли счесть за безвкусицу и высмеять. А Ливия, как и ее муж, являясь официальными лицами, не могли позволить себе насмешки со стороны.

Ливия очень переживала, как все пройдет у Дидия Юлиана. Она не знала, как и о чем говорить там с сенаторами и всадниками, как льстить, очаровывать и невзначай выспрашивать, кто распространяет слухи об убийстве Коммода. Но больше всего она опасалась домогательств, сможет ли Александр уберечь ее? Он так одержим идеей услужить Пертинаксу, чтобы император взял его к себе во дворец, что Ливии казалось, муж готов пожертвовать всем, в том числе и ею. Все последние дни Александр находился в каком-то лихорадочном возбуждении. Он расспрашивал ученых рабов – Диогена и Андрокла, много лет служивших Пертинаксу и присутствовавших при разных политических и частных встречах, стараясь выведать у них какие-нибудь секреты ведения светских бесед. Он ходил взад и вперед по атриуму, сочиняя какие-то речи, потом пил вино, снова что-то бормотал и в конце концов приходил к Ливии радостный, уверяя, что у них все получится. Александр пытался навязать ей общую стратегию, разработанную им, но в его хаотичных, почти бессвязных идеях она практически ничего не поняла. Ливия предложила мужу успокоиться и порасписывать амфору, но Александр с усмешкой отверг это бессмысленное ремесло. Ливия с неприязнью наблюдала, как муж менялся у нее на глазах. Он говорил и думал только о больших деньгах и власти как о неутолимой жажде, главном смысле и единственном правильном пути. Даже в постели он не мог полностью отдаться любви. Ливии казалось, что, будучи с ней, он теперь наверняка рисует в своем воображении дочерей знаменитых сенаторов. Когда она попыталась ему сказать о своих подозрениях, Александр опроверг ее слова, снова и снова говоря о любви, но Ливия видела его взгляд – мыслями и чувствами он был не с ней. Она ощущала, что стоит на краю очень больших перемен, не сулящих именно ей ничего хорошего, но при этом она не может их избежать, и просто ждала, когда уже все закончится, продолжая в глубине души верить, что муж все-таки станет таким, как прежде. Не понимала Ливия только одного – как мог Пертинакс дать такое задание человеку, никогда не вращавшемуся в высших кругах? Возможно, он никому больше не доверяет столь деликатное дело, но от этого оно становится только почетнее, но не легче.

Ливия прижалась к мужу, смотревшему из-за занавесок в окошке повозки на римские улицы. Шесть сингуляриев – два спереди, четверо позади, сопровождали их к Дидию Юлиану. Такой эскорт чрезвычайно льстил самолюбию Александра. Телохранители императора – высоченные германцы в чешуйчатых доспехах с шестиугольными большими щитами – смотрелись внушительно. Люди на улицах расступались перед ними, гадая, кто едет в повозке. Особенно приятно было Александру, что этот маленький эскорт возглавлял Марий – его знакомый по давним временам, когда он сам еще служил Пертинаксу в качестве телохранителя. Марий был из романизированных британских кельтов и поступил к Пертинаксу, когда тот служил наместником Британии. Отличаясь исключительной верностью и при этом кровожадной свирепостью, Марий отлично проявил эти качества во время мятежа британских легионеров. Александр тогда был шокирован его хладнокровием и садистскими наклонностями. Став императором, Пертинакс определил Мария к сингуляриям, присвоив ему звание младшего офицера – декуриона, и отослал с небольшой делегацией в Сирию к Песценнию Нигеру объявить главному военачальнику восточных провинций о новом императоре. Марий лишь несколько дней назад вернулся обратно и теперь в сопровождении воина Таузия ехал впереди повозки.

Сначала все было тихо и мирно. Александр увещевал Ливию, чтобы она не волновалась, что все пройдет хорошо, а она все теснее и крепче прижималась к мужу, но вдруг их внимание привлекли громкие окрики прямо неподалеку от их повозки. Александр узнал взбешенный голос Мария. А началось все с простых вопросов.

– Какие девушки в Сирии, Марий? – спросил Таузий, подмигивая прохожим женщинам, многие из которых зачарованно смотрели на широкогрудого светловолосого гиганта. – Говорят, Антиохия почти так же велика, как Рим! Там, наверное, лупанаров на каждом углу по десятку? Да что лупанары! Такому красавцу, как я, каждая бы дала, да еще и сама приплатила! Я в этих делах жеребец!

– За дорогой следи, – бесстрастно проговорил Марий. – Вон там скопление каких-то бродяг. Будь бдителен, смотри, у одного в руке нож блестит.

– Да это он хлеб отрезает на всех дружков, вон только купил. Неопасные они. Ну, так что, Марий, как в Антиохии с красивыми девушками? Ты скольких поимел?

– Я был там три дня. Жил во дворце наместника, никуда не выходил.

– Так во дворце, как его – Песценния Нигера – неужели ни одна рабыня не подвернулась? Да ты ведь вроде как среди посланников был, тебя и матроны, и незамужние девушки могли видеть. Ты тоже ничего на внешность. Тем более, говорят, восточные женщины любят нас, рослых северян.

Марий не отвечал, сурово поглядывая по сторонам, особенно придирчиво осматривая группы мужчин, которые не сразу расходились при появлении повозки с эскортом или расходились неохотно.

– Ну, что ты молчишь? – продолжал Таузий. – Может, я не о том спрашиваю? Ты с мальчишками, что ли, там развлекался?

Марий в ответ только резко дернул узду коня Таузия на себя.

– За дорогой следи, умник! – буркнул Марий.

– Какой ты скучный, декурион! – разочарованно покачал головой Таузий. – Ни о чем с тобой не поговоришь. О бабах ты обычно молчишь, о выпивке тоже, драками не похваляешься. Одна дисциплина и служба у тебя на уме. Ну, хоть опиши, как там жизнь на Востоке? За три дня ты же видел хоть немного обычаи местных, много ли там богатых людей живет, каким местным богам поклоняются?

– В Риме живут десятки тысяч выходцев из восточных провинций, – сухо ответил Марий. – Ты их много раз видел, они живут там, как и здесь. Везде римский мир, римский закон, римские боги. Все одинаково.

– Эх, не любишь ты путешествовать, Марий, сразу видно! Ничего не подмечаешь, ничего тебе не интересно! А я вот из тунгров. Многие нас до сих пор дикарями считают, но я, как узнал, что к нам в деревню пришли римляне записывать желающих на военную службу, первый к ним прибежал. Отец дальше своего вспаханного поля никогда и не помышлял уходить. Раз в год ездил излишки урожая продавать в город. А мне такая жизнь с детства бессмысленной казалась. Я ведь в ауксиларию записался не только, чтоб славу и почет иметь. Я латинскому языку выучился, в бою отличился, потом центурион меня заметил, и когда надо было выбирать тех, кого отправить служить в сингулярии, он сразу меня рекомендовал. Меня Рим потряс, как бы это сказать, до самых дальних уголков всего моего существа! О, как завернул! Такого красивого города в мире точно нет! Но я бы хотел и другие города посмотреть. Раньше были войны, императоры брали с собой в походы сингуляриев, а сейчас скучно. Говорят, на западе – океан! Вот его бы увидеть! И восток интересен мне. Так что я тебе завидовал, когда ты получил приказ отправляться в Сирию.

Марий еле заметно усмехнулся.

– Как послов встретил Песценний Нигер? – продолжал Таузий. – Что говорил про Пертинакса?

– Принял нас хорошо. Обрадовался, что наконец-то вместо больного на голову урода на троне сидит нормальный император.

– Что, так и сказал – больного урода? – удивился тунгр.

– Ну, так или по-другому. Смысл такой.

– А мне, если честно, Коммод нравился. Ты человек в сингуляриях новый, многого не знаешь. Я поступил сюда служить уже при Коммоде, а он ведь воевать не любил, вот я и просидел в Риме пять лет безвылазно. Полюбил этот город страсть как! Но, конечно, уже хочется куда-нибудь направить бег копыт моего коня. Это я не сам сейчас придумал. У поэта какого-то прочел, но только имя его забыл. Ну и вот. Коммод нам платил превосходно! И мы вроде как и на службе, а с другой стороны – почти полная свобода. Хочешь девку – пожалуйста, хочешь какой-то необычной еды – вот она. Денег столько, что уж и не знали, куда их девать. В кости играли на месячное жалованье и не жалели проигранного. От перстней пальцы болели, представляешь? А знаешь, на рынках, в мастерских брали что хотели! Вот просто все что понравится и в любом количестве! И нас все боялись! Рабыня чья-то понравилась – считай, сразу в угол заводили и имели. И не смотрели, кто ее хозяин, пусть даже и сенатор. А бывало и обычных римлянок так вот щупали и трахали. Мы и преторианцы были в Риме хозяевами! А сейчас что? Из лагеря без особого приказа никому выйти нельзя, никаких прибавок к жалованью, подарков, никому нельзя никакого урона чинить, не трогать никого. И постоянные тренировки, Плутон их забери! Что мне тренировать? Я все умею! Короче говоря, мне жаль Коммода, а Пертинакса я терпеть не могу – нудный старикан. С ним не повоюешь, не расслабишься, не разбогатеешь, а только обнищаешь и состаришься раньше времени!

– Заткнись, Таузий! – угрожающе предостерег Марий.

– Да знаю я, что император тебя к нам направил. Наверное, чтоб ты шпионил для него!

– Немедленно заткни свою пасть! – прохрипел Марий, и в глазах его, обращенных на Таузия, злым огнем бушевала ярость.

– Пошел ты, Марий! – махнул на него Таузий. – Я тебя не боюсь! Что, жаловаться побежишь к своему старичку?!

Марий резко развернулся в седле, из горла его вырвался то ли рык, то ли крик, и рука его молниеносно схватила Таузия за кадык и потянула на себя. Тунгр в ужасе заерзал в седле, судорожно пытаясь глотнуть воздух и вынуть оружие.

Возничий резко остановил коней, и повозка встала. Двое из четырех сингуляриев, ехавших позади, подскакали к Марию, прося его успокоиться. Сразу же собралась толпа зевак, делающих предположение, что могло послужить причиной ссоры императорских телохранителей. Александр выскочил из повозки, требуя немедленно прекратить драку. Марий не сразу пришел в себя. Он опустил руку, сжимавшую горло Таузия, но глаза его, по-прежнему резко расширенные, дико уставились на тунгра. Александр пожалел, что с ним отправили этого бешеного Мария. Такой человек не защитит, а лишь навлечет беду. Кое-как удалось двинуться дальше. Таузий отправился назад, за повозку, изрыгая проклятия, он обещал жестоко отомстить своему обидчику.

Александр объяснил Ливии, что произошло, и она, всегда верившая в знамения, поняла, что сегодня им удача не только не улыбнется, но как бы и вообще все не стало совсем плохо. Она поделилась опасениями с Александром, и он, раздосадованный, разворчался на жену за ее глупые суеверия. В таком нездоровом расположении духа они вскоре прибыли к вилле Дидия Юлиана.

Александр попросил сингуляриев следить за Марием и Таузием, пока его не будет, и не допускать между ними драки. Рабы сенатора тут же подскочили к новоприбывшим гостям и повели их за собой на виллу через стоявший еще голым сад. Сад украшали многочисленные статуи, преимущественно женских фигур – Флоры, Фортуны, Венеры, Дианы, Урании и Талии. Ливия, разволновавшись, взяла мужа под руку, а он шел твердо, уверенный в себе.

В вестибуле Александр и Ливия оставили свои плащи рабам, помыли руки в услужливо поднесенных серебряных тазах. Неподалеку от них прихорашивался перед зеркалом из обсидиана молодой мускулистый парень и на вопрос Александра, кто этот человек, он получил от раба ответ, что это знаменитый возничий Прокул из колесничьей партии Зеленых. Александр сдержанно сказал Прокулу: «Сальве!» и обратил внимание, что в ларарии, находящемся между вестибулом и атриумом, пред фигурками домашних богов стоит еда. Значит, трапеза уже началась. Ливия поправила на Александре складки тоги и поглядела на себя в зеркало. Они вошли в экседру вместе с Прокулом. От гостей до их ушей долетел еле слышный говор: «А вот и вольноотпущенники пожаловали». Александр сделал вид, что ничего не слышал.

Статуи из позолоченной бронзы, изображавшие атлетов, мраморные бюсты римских императоров и греческих философов, золотые и серебряные напольные вазы с гравировкой тончайшей работы, стояли полукругом в экседре. Полы были украшены мозаиками с кораблями и морскими чудовищами, стены расписаны фресками на сюжеты битв кентавров и амазонок.

Вокруг стола в экседре расположилось около дюжины гостей. Во главе стола возлежал Дидий Юлиан, рядом с ним его жена Манлия Скантилла, затем их дочь Дидия Клара со своим женихом Корнелием Репетином и далее гости. Неразлучные арфисты Целий Пет и Авл Гармодиан, лишь недавно игравшие у Пертинакса, теперь услаждали слух Дидия Юлиана и его гостей. Певец Элий тихонько напевал в такт музыке. Пять полуобнаженных рабынь медленно кружились в танце. Воздух в экседре был наполнен ароматом цветочных духов, разбрызганных заранее, чтобы заглушить запах еды. Стол, сплошь заставленный золотыми и серебряными блюдами, полными мяса молодых козлят, фазанов, рыбами, раками и омарами, колбасами, сырами, фруктами, имел вид настоящего произведения искусства, с которого бы только выкладывать мозаику на кулинарную тему. Мимо Александра и Ливии раб пронес восхитительно пахнущий черепаший суп.

Дидий Юлиан поднялся из-за стола и поприветствовал вновь прибывших. Император в письме заранее уведомил сенатора, что вместо него в гости прибудет его верный человек с женой. Юлиан, взяв Ливию и Александра под руки, лично подвел к заранее оставленному для них месту. Вопреки ожиданиям Ливии, оно оказалось весьма почетным – рядом с префектом вигилов Гаем Фульвием Плавтианом, напротив Аннии Корнифиции – дочери Марка Аврелия и бывшей любовницы императора Пертинакса.

Корнифиция, очень похожая на мать – Фаустину, блистала своими большими глазами под длинными ресницами, но еще большего блеска ей добавляли румяна, вплетенные в прическу нити жемчуга, тяжелые гирлянды ожерелий из рубинов и сапфиров на груди. Розовый шелк туники маняще очерчивал округлые груди и бедра. Дочь Марка Аврелия являлась в этой компании объектом внимания всех мужских взоров, не исключая и самого хозяина – Дидия Юлиана. Ливия посмотрела на Александра. Его взгляд был прикован к Аннии Корнифиции. Захватывая кусочки еды золотой вилкой, Анния клала их на кончик слега высунутого изо рта языка. Этот манящий, будоражащий воображение жест заставлял многих мужчин забыть о собственной еде. Ливия слегка толкнула мужа локтем. Александр понял ее, но глаза от Корнифиции убрал не сразу.

– Она, наверное, очень несчастна! – тихонько сказала Ливия мужу о дочери Марка Аврелия. – Пережить гибель мужа, маленького сына от рук собственного брата!

– Да, она так несчастна, что готова предложить себя каждому здесь за столом, – ответил шепотом Александр.

– За этой напускной похотью она скрывает израненную душу!

– Ага, зато ничего другого не скрывает.

Манлия Скантилла решила, что слишком много времени уделено любованию Аннией Корнифицией и приказала привезти молодого поэта Салюстия, которого она недавно слышала на ступенях Пантеона и решила пригласить к себе в дом. Стремительно стареющая Скантилла не отличавшаяся красотой и в молодости, старалась применять как можно больше кремов, румян или белил, но ее кожа все равно оставалась дряблой, и морщины увеличивались с каждым годом, горбинка носа стала выпирать еще больше. Если бы не косметика, бешеная энергия и жажда власти, то – Манлия Скантилла это знала! – Дидий Юлиан совсем перестал бы с ней жить. Она продумала сценарий всего вечера заранее, и посвятила мужа в его аспекты лишь в самых общих чертах. Поэт Салюстий, так патетично читавший поэмы о победах Марка Аврелия над варварами, как нельзя кстати подходил для ее задумки.

Худощавый вихрастый парень лет двадцати, прилично одетый рабами Дидия Юлиана в чистую, красивую тунику, немного надушенный и заранее угощенный бокалом вина, выступил перед собравшимся обществом. Салюстий сказал, что его отец воевал во II Италийском легионе и, когда Марк Аврелий скончался, он вышел в отставку, признал сына своим наследником и все подробно рассказал об этой тяжелой войне с варварами. На основе рассказов отца Салюстий и начал писать героические стихи.

Все благосклонно отнеслись к молодому таланту и стали внимательно слушать. Арфисты ловко подстроились под темп и настроение стихов и начали подыгрывать Салюстию. Парень читал наизусть очень самозабвенно, патетично. Обладая хорошей дикцией, он ловко проходил не совсем удавшиеся строки. Его образный, яркий язык воочию вызывал в воображении лавины несущихся германских всадников и крепко стоявшие под их натиском железные римские легионы. Ближе к середине поэмы слушателям стало ясно, что Салюстий зачитывался Гомером и представил войну римлян и варваров как сражение римских богов против злобных лесных божеств германцев. Несмотря на то, что поэзия Салюстия оказалось почти идеальной, поэма была слишком длинной и гости начали уставать слушать, переключаясь на еду и небольшие разговоры с соседями по столу. Дидий Юлиан заметил охлаждение интереса слушателей и хотел было приказать парню заканчивать чтение, но Манлия Скантилла остановила мужа.

– Ты же видишь, гостям надоели стихи, какими бы хорошими они не были, – сказал Дидий Юлиан. – Я бы не хотел никого утомлять, а то станут говорить, что сенатор Юлиан закармливает всех поэзией, так что от нее начинает тошнить.

– Подожди немного! – ответила Манлия Скантилла. – Я велела Салюстию включить в свою поэму строки о твоем участии в той войне.

– Серьезно? Зачем?

– А зачем вообще ты собрал у себя всех этих людей? Не для того ли, чтобы напомнить о себе, произвести впечатление, чтобы в будущем у тебя оказалось больше благосклонных сторонников, когда…

– Тише, тише, жена. Хорошо бы спросить у Салюстия, когда у него будет отрывок про меня.

Манлия Скантилла поднялась из-за стола и, подойдя к поэту, тихонько спросила его. Салюстий, вошедший в раж своего повествования, даже не сразу откликнулся на вопрос госпожи. Когда же до его разума, затуманенного кровавыми водами Данубия, по которым плыли тела погибших, дошел смысл вопроса, он резко остановился и немного растерялся. Гостям показалось, что наконец-то все закончилось, и они зааплодировали, тут же перейдя к собственным разговорам.

– Этот отрывок еще далеко впереди, – растерянно сказал поэт.

Манлия Скантилла посмотрела на него с ненавистью и злостью.

– Ты идиот, Салюстий! – прошипела она ему на ухо. – Я доверилась тебе, а ты сделал все плохо.

– Мои стихи плохи? Но ведь они всем понравились! – удивился поэт. – И тебе, госпожа, они понравились, иначе бы ты не пригласила меня.

– Твои стихи плохи, дурак, потому, что строки о моем муже ты засунул так далеко, что до них никто бы не смог дослушать твою поэмку!

– Но ведь ты, госпожа, велела мне написать их и вставить, но не уточнила, в какое конкретно место.

– А сам ты не мог догадаться? Думаешь, здесь так много любителей поэзии, что ее готовы слушать часами? Наши гости не ради стихов пришли в дом моего мужа! Ты все испортил, Салюстий! Видишь, гости утратили интерес, теперь глупо опять начинать чтение! Убирайся, получишь от моего казначея в вестибуле лишь половину обещанной тебе суммы.

Улыбаясь гостям, Манлия Скантилла увела погрустневшего поэта. Ее план сегодняшнего пира начинал рушиться, однако она рассчитывала и на другие его пункты.

Ливия многозначительно посмотрела на Александра, но муж только пожал плечами. Он не знал, как начинать расспрос, пока не было для этого никаких предпосылок.

– Как вам понравился поэт Салюстий? Он хоть и имеет одно имя с нашим знаменитым историком, однако его поэтическое изложение исторических событий уступает трудам Гая Салюстия Криспа, – обратился к чете подошедший сзади сенатор Марк Силий Мессала.

Зрелый, широкоплечий, с открытым прямым взором, Мессала держал золотую чашу, полную белого цекубского вина.

– Думаю, что поэт еще слишком молод, чтобы его сравнивать с историком-классиком, – ответил Александр.

– А что думает прекрасная Ливия? – спросил Мессала, и в глазах его промелькнул озорной огонек.

– Я думаю, что вообще не стоит сравнивать поэта и историка. Поэт много фантазирует, идеализирует, показывает нам события ярче и интереснее, чем они могли быть на самом деле. У историка задача совсем иная. Но если вас интересует мое мнение, то стихи Салюстия мне понравились.

– Однако, Ливия, ты не могла не заменить несколько огрехов в строфах! И еще местами строфы были слишком перегружены эпитетами. Может, только мне так показалось?

В ответ Ливия, не разбирающаяся в тонкостях поэзии, очаровательно улыбнулась, и этот знак сенатор принял за согласие с его точкой зрения.

– А мне кажется, стихи о войне оказались сейчас не совсем уместны! – поддержал разговор консул Квинт Соссий Фалькон. – Кровь, трупы – все это ни к чему в обществе, которое собралось, чтобы развлечься. Хорошо, что мы не дослушали поэму до конца.

– А я бы купил ее! – сказал всадник Луций Дидий Марин. – В смысле, поэму, если бы она была издана. Мне она очень понравилась. Время Марка Аврелия достойно того, чтобы им восхищались и через сотни и тысячи лет.

– Через тысячу лет нас забудут, – произнес Мессала.

– Если останутся книги, которые напишут о нашем времени, а возможно, и о нас, то мы станем вечны, как боги! – ответил Марин, любуясь Аннией Корнифицией, задумчиво слушавшей беседу.

– Если тебе так понравились стихи, так издай их, – подал идею консул Фалькон.

– Ты прав, я пойду спрошу у Дидия Юлиана об этом поэте, – ответил Марин.

– Юлиана спрашивать бесполезно, обратись к его жене, это она где-то разыскала Салюстия. Мне донесли по секрету.

– Благодарю за подсказку, консул.

Луций Марин, поглощенный красотой Корнифиции, не сразу двинулся в сторону Манлии Скантиллы, дававшей распоряжение рабам относительно стола. Богач Марин давно был влюблен в дочь Марка Аврелия. Страсть поглощала его все сильнее. Он старался появляться везде, где бы ни находилась Корнифиция. Они лишь несколько раз разговаривали при свидетелях, но сегодня Марин решил дальше не откладывать изъявление своих чувств. Скандальная связь Аннии Корнифиции с Пертинаксом после гибели ее мужа и сына больно ранила его, ведь он сам бы хотел оказаться в ее постели вместо префекта Рима. Теперь, когда его соглядатаи установили, что у Корнифиции сейчас нет любовника, Марин понял – его час настал.

Он прилег рядом с ней за столом, пользуясь тем, что ее соседи временно встали.

– Анния, я отыщу этого поэта и издам его стихи, и подарю книгу тебе, в память о твоем великом отце.

Корнифиция посмотрела на него устало, но благосклонно. Она прекрасно понимала, для чего этот разговор и добрые слова о Марке Аврелии. Марин уже несколько месяцев следовал за ней по пятам. Она ждала, когда этот красивый, еще довольно молодой мужчина, богатый и влиятельный, сделает решительный шаг. Корнифиция не могла и не хотела быть одна. Маленький сын, убитый центурионом, подосланным Коммодом, каждую ночь приходил во сне. А когда она оставалась наедине с собой, ей казалось, что она видит мертвого сына наяву. Корнифиция устала стойко держать себя на людях, как, наверное, и полагалось дочери императора-философа. Ей просто хотелось любить и быть любимой.

– Говорят, что у тебя, Луций Марин, в саду стоит копия самой знаменитой работы Праксителя – Афродиты Книдской? Это правда или люди говорят пустое? – сказала Анния Корнифиция, очаровательно улыбнувшись влюбленному в нее всаднику.

– Да, в моем саду много и других копий знаменитых греческих статуй. Но все они прах, да и все великие произведения искусства – просто пыль по сравнению с твоей божественной красотой!

– Остерегись, Луций Марин! – усмехнулась Корнифиция. – Искусство обычно посвящают богам. Как бы боги не разгневались на тебя за такое сравнение.

– Единственное, чем они могут наказать меня, это невозможностью видеть тебя!

Марин смотрел на нее пламенно и в то же время нежно. Убитый муж – Петроний Сура Мамертин, за которого ее выдали еще девочкой, никогда не смотрел на нее так. Она думала, что он никогда ее и не любил. Брак устроили их отцы. Душа Корнифиции бросилась навстречу новому, яркому, настоящему, глубокому. Марин взял ее руку в свою. Анния в ответ крепко сплела свои пальцы с горячими пальцами Луция Марина.

Дидий Юлиан, закончив разговор с одним из приглашенных сенаторов, подошел к Александру и Ливии, осведомившись, как здоровье императора. Его мягкий, слегка заискивающий и потому кажущийся совершенно неискренним голос раздражал Александра. Он ответил как можно более сдержанно и веско, что Пертинакс в полном здравии.

– Вы вдвоем прибыли ко мне прямо из палатинского дворца? – спросил Дидий Юлиан. – Может быть, поделитесь последними сплетнями, слухами, а? За чашей фалернского!

– Да, мы прямо из дворца! – гордо выпалил Александр, не догадываясь, что сенатор знает, какое действительно он занимает положение при дворе, а точнее – абсолютно никакого.

– Правда ли, что император так занят государственными делами, что совершенно не находит времени навестить своего сына, проживающего на какой-то обычной вилле?

Александр почувствовал в словах Юлиана подвох, и хоть морщинки в углах рта и губ сенатора придавали его лицу добродушное выражение, бывший вазописец на это не купился.

– При всем уважении я не смею обсуждать жизнь и дела своего господина, сенатор. Император всегда рад гостям, вы приходите и спросите все у него сами.

– Благодарю за совет, Александр! Я непременно в ближайшие дни попрошу у Пертинакса аудиенции. Ты будешь там, засвидетельствуешь, как у меня тут все по-доброму, весело, чтобы в следующий раз император лично смог меня посетить?

– Непременно буду! – дерзко ответил Александр.

– Вместе с Ливией?

– Конечно, мы обычно не разлучаемся.

– Как это восхитительно! Быть одним целым – душой, мыслями, телом! А как же эта развратница Марция, бывшая любовница Коммода, она не пытается тебя соблазнить?

– Ты задаешь странный вопрос, сенатор, – недоумевал Александр, – почему Марция должна меня соблазнять?

– Потому что вы оба живете во дворце, ты красив, молод, она тоже красива и молода. Этого мало для повода?

– Во-первых, я женат и счастлив с Ливией…

– Во-первых, у тебя есть мужское достоинство, а Марция не может без мужчины. Эклект просто ничтожество, он не в счет.

Ливии стало неприятно. Она отвернулась.

– К тому же, – продолжал Дидий Юлиан, – искусство соблазнения у такой красивой женщины, как Марция, превосходит все мыслимые и немыслимые возможности. И хоть она не славится такой безудержной похотливостью, как, например, Мессалина, жена императора Клавдия, однако….

Ливии больно было слушать этот разговор. Она ничего не сказала, а просто отошла в сторону.

– Она меня не соблазняла! – прервал сенатора Александр. – И уверяю, ей бы это не удалось.

– Странно, Марцией при Коммоде восхищалась вся империя. Я тоже видел ее красоту, она и меня поразила. А ты так говоришь, что создается впечатление, будто вы живете не в одном дворце, а в разных местах. Ты правда теперь живешь во дворце?

– Для меня нет никого прекраснее моей Ливии.

– Твоя жена достойна всяческих похвал! Когда я был на вилле в Каринах, пока ты отсутствовал в Паннонии, Ливия показала себя отличной хозяйкой дома, она тонко понимает момент, ей не нужно намекать о чем-то дважды…

– О чем ты говоришь, сенатор? – побледнел Александр.

– Только о том, что Ливия хоть и простого происхождения, но настолько умна, красива, легко чувствует себя в обществе, что у нее, прости, я хотел сказать, у вас двоих может быть большое будущее. Хорошо ли платит тебе император? Такой человек, как ты, Александр, достоин богатства, известности. Почему ты не пьешь фалернское?

Александр взял предложный Дидием Юлианом серебряный кубок, полный фалернского вина, и, отпив пару глотков, ответил:

– Вино превосходно, благодарю! Сейчас император проводит реформы, наполняет казну, расхищенную Коммодом, потому он временно снизил плату. Я давно служу Пертинаксу, он не забывает верных людей.

– Нет ничего более постоянного, чем временное! – философски заметил Дидий Юлиан. – Ливия говорила, что ты восхитительный художник, я бы хотел купить у тебя какую-нибудь амфору. Назови любую цену.

– Любую? – удивился Александр, хорошенько приложившись к кубку.

– Я не люблю скупиться, тем более когда речь идет о настоящих произведениях искусства!

– Но ведь ты не видел ни одну из моих работ.

– Я доверяю вкусу твой жены. Ливия не могла ошибиться, сказав, что ты мастер, достойный древних греческих мастеров.

– И все же, сенатор Юлиан, если ты действительно хочешь что-то купить у меня, то приходи и выбери сам.

– Непременно! Может, ты покажешь нам всем свое мастерство? Мои гости – тоже люди, интересующиеся искусством. И пока император наполняет казну, ты мог бы приобрести постоянных покупателей.

– Что я должен сделать?

– Я пошлю раба, он добудет краску, а для раскрашивания возьмем обычный пифос для масла.

– Но уместно ли это?

– Почему нет? Пей фалернское, Александр, пей, сколько хочешь! В моем доме нет ограничений. Любые фантазии, любые идеи – в этом доме воплощается все!

Глава девятая

Ливия не стала слушать колкости Дидия Юлиана, явно обращенные к ней, и отошла в сторону. Она подумала, сенатор так мелочно мстит ей потому, что она отказалась доносить ему обо всем, что касается императора. Ливия оказалась одна в водовороте сменяющихся вокруг лиц. Сенаторы, всадники, рабы и рабыни мелькали вокруг нее. Приходили новые гости, и среди них было много женщин. Смех, разговоры, споры, а она чувствовала только свое одиночество. Вдруг какая-то рабыня попросила Ливию подняться на второй этаж и выйти на балкон, сказав, что ее там ждут.

Оглянувшись на Александра, она увидела, что муж и не замечает ее отсутствия рядом с ним. Ей стало горько. Не ожидая ничего хорошего, она пошла вслед за рабыней на балкон. Там стоял сенатор Марк Силий Мессала, потягивая вино из чаши и глядя на Рим. Увидев, что он на балконе не один, а молодая женщина молчит, он быстро снял с плеч накинутый плащ и накрыл им Ливию.

– Вечера еще очень холодные! Но уже скоро весна, Ливия! Скоро все зацветет, как твоя красота.

Ливия потупилась. Она догадывалась, что сенатор расточает комплементы не просто так.

– Действительно холодно, не лучше ли вернуться в дом? – сказала она.

– Посмотри, как прекрасен Рим вечером. Солнце село, но еще все очень хорошо видно. Дидий Юлиан умеет выбирать себе дом! С Квиринала, наверное, самый лучший вид, как с башни дома Мецената. С этой башни – вон она виднеется, – Ливия, двести лет назад Гораций смотрел на Рим, и его посещало вдохновение. Я сейчас чувствую себя Горацием. Я смотрю на тебя, Ливия, на Рим и чувствую необыкновенное…

Мессала придвинулся к Ливии и крепко обнял ее. Горячие мускулистые руки сенатора сразу легли на ее грудь. Молодая женщина пыталась вырваться, но Мессала обдал ее еще более горячим дыханием разврата и вина. Рука его скользнула вниз, мгновенно задрав подол плаща, а вместе с ним и подол туники. Он держал ее крепко, перехватив губы, готовые взорваться криком, своими жадными губами, его пальцы лихорадочно гладили ее бедра.

Ливия укусила Мессалу за губу. От резкой боли и вкуса крови во рту сенатор ослабил хватку рук, и Ливия освободилась.

– Что ты делаешь, сенатор? – воскликнула она. – Я замужняя женщина! Я буду жаловаться в суд, а лучше – самому императору!

Мессала обтер губы складкой тоги и рассмеялся. Его белые здоровые зубы окрашивала в розовый цвет кровь.

– А я думаю, что ты не будешь этого делать. Ты даже не сразу укусила меня. Тебе ведь понравилось. Я знаю, когда женщине приятно.

– Это вздор! Я сейчас ухожу, и ты, Марк Силий Мессала, поплатишься за свою разнузданность!

– Да неужели? Твой муж-вольноотпущенник меня накажет?

– Император!

– Успокойся, Ливия, я знаю Пертинакса. Он человек справедливый, но не станет заниматься делом об оскорблении чести жены вольноотпущенника, пусть даже и его собственного. У императора сейчас и так много проблем. Он целыми днями занят проектами новых реформ. Пертинакс велит суду заняться нашим делом. Но разве бы ты хотела, чтобы верного сторонника императора обсуждали в суде по такому пустяковому делу?

Высокий, на голову выше Александра, Мессала говорил спокойно, уверенно. Он протянул ладонь и погладил Ливию по щеке, она стояла, как завороженная, и не отстранилась.

– Возвращайся к мужу, ко всей компании, я пока побуду здесь. Помни, ты мне очень понравилась. Я не причиню тебе вреда, Ливия, но знай: я хочу тебя и дам тебе многое, только стань моей любовницей сегодня или в будущем. Твой муж может от этого только выиграть. Я поговорю о нем с императором, может, он приблизит Александра к себе.

– Мы и так живем у… – пролепетала растерявшаяся Ливия.

– В бывшем доме консула Пертинакса, – закончил за нее Мессала. – А во дворце вас нет. Не надо Александру напускать на себя важность. Я понимаю, ему хочется показать, что он значительное лицо, вхож к императору, но это ведь не так. Я часто прихожу к Пертинаксу обсудить новые реформы, все знаю. Знает и Дидий Юлиан, что вы не доверенные люди Пертинакса, а просто им назначенные для сиюминутной цели. Да теперь уж и все здесь, наверное, знают. Вы пришли от имени императора, так пользуйтесь случаем завоевать расположение здешнего общества, полюбитесь нам, и тогда император поймет, что вы вдвоем – не просто управляющие его старой виллой, но и люди, которых ценят сенаторы.

Ливия молча вышла с балкона. Вслед она услышала заверения Мессалы, что он будет ждать ее. Она испугалась того, что теперь, когда ее с мужем положение ясно всем гостям, их не будут замечать, а значит, никто и не захочет отвечать на вопросы о слухах об убийстве Коммода. Но еще больше она испугалась за себя. Мессала был прав. Ливия что-то почувствовала, когда он обнимал и целовал ее. Она ненавидела себя за это, но все-таки призналась, что это ей понравилось. Сенатор Марк Силий Мессала вызывал у нее острое желание близости. Она сбежала вниз по лестнице и бросилась искать Александра.

Муж находился в обществе Аннии Корнифиции, не отходящего от нее Луция Марина, Корнелия Репетина и еще пары девушек, которые, судя по дорогим шелковым туникам и украшениям, были дочерьми или женами каких-то патрициев. Александр пил вино и громко рассказывал о подавлении бунта британских легионеров против Пертинакса. Судя по тому, что Александр употреблял подробности разных жестокостей, Ливия поняла – муж хорошенько выпил, ведь в трезвом виде он предпочитал не распространяться о казнях.

Одна из девушек так и льнула к Александру. Ливии стало горько. Муж видел, что она остановилась и смотрит на него, но он не освободился от руки патрицианки, положенной на его плечо, не перестал пить и не пошел навстречу жене. Ливия не знала, что предпринять. Все изменила Манлия Скантилла, предложившая гостям занять место за столом и смотреть новое представление. Многие с неохотой возлегли за еду, думая, что опять их начнут потчевать стихами.

– Дорогие гости! – торжественно провозгласила Манлия Скантилла. – Стихи Салюстия о войнах Марка Аврелия пробудили в нас всех воспоминания о тех славных временах. Пусть тяжелых, трагических, но славных! Сколько хороших римлян не вернулось с берегов Данубия! Многие из нас потеряли там своих друзей и близких. Почтим же их память, как это делали наши далекие предки!

Гости отреагировали по-разному. Кто-то морщился, думая, что старуха зря взяла на себя роль распорядителя вечера и только навевает скуку, когда все хотят развлекаться. При правлении Пертинакса в Риме почти нет никаких развлечений, так и тут еще предлагают тосковать по предкам. Кто-то из гостей махнул на слова Скантиллы рукой и продолжил пить, лишь немногие с интересом стали ждать, что произойдет дальше.

Ливия прошептала Александру, чтобы он реже обращал внимание на чашу с вином, и тот кивнул.

– Прости меня, – ответил он и легко притронулся губами к щеке Ливии.

Она почувствовала, как страх, словно лед, сковывающий ее душу, начал оттаивать.

– Я хочу представить вам атлета Нарцисса! – воскликнула Манлия Скантилла. – Сегодня он исполнит роль храброго римского легионера.

Из дверей появился Нарцисс в доспехах гладиатора-секутора. Большой прямоугольный щит и гладиус и впрямь делали его похожим на легионера. Правая рука секутора была защищена пластинчатой маникой, торс прикрыт лишь набедренной повязкой, так что левая рука, грудь и живот привлекали внимание великолепными рельефными мышцами. Нарцисс поприветствовал общество традиционным: «Сальве!» и надел шлем, поданный рабом.

Гости стали недоуменно переглядываться. Коммод выступал в роли гладиатора-секутора, и у всех память еще бурлила воспоминаниями о его выступлениях в амфитеатре, когда все патриции в обязательном порядке приходили смотреть на своего императора.

– Против легионера, закаленного в боях, из северного леса выходят толпы диких маркоманов! – продолжала исполнять роль глашатая жена Дидия Юлиана.

Из боковых дверей показались шесть варваров – гладиаторы, одетые в меховые плащи, шкуры волков и медведей, с рогатинами, копьями, топорами. Варвары крались осторожно, окружая Нарцисса. Между столом, вокруг которого возлежали гости, и дверьми в экседру было довольно много пространства для боя. Рабы предварительно вынесли отсюда почти все предметы мебели.

– Дорогие гости, в вашей власти сказать гладиаторам, будут они биться до смерти во имя памяти наших предков или до изнеможения одной из сторон?

Гости выпили много. К тому же они понимали, драться до изнеможения – это слишком долго и им может наскучить, поэтому большинство прогорланило:

– До смерти!

Гай Фульвий Плавтиан громче всех ратовал за кровавый бой. Истинный наследник эпохи Коммода, он любил гладиаторские поединки, попойки и разврат. Он удивлялся, как это он еще занимает должность префекта вигилов, ведь несколько лет назад Пертинакс, будучи проконсулом Африки, выгнал его туда с позором за алчность и разнузданность. Будучи в Африке префектом, отвечающим за сохранность и постройку дорог и курьерскую службу, Плавтиан погряз в жуткой коррупции. Пертинакс раскрыл его преступные махинации, но в Риме такой человек, как Плавтиан, пригодился Коммоду. Теперь он думал, что дни его на этом посту сочтены. Пертинакс помнит его взятки. Дидий Юлиан знал шаткое положение Плавтиана и потому всячески привечал, надеясь на его помощь в будущем.

Плавтиан предложил делать ставки на то, кто победит, и сам поставил десять ауреусов на победу Нарцисса. Луций Марин поддержал его и швырнул на стол двадцать ауреусов также за Нарцисса. Но так как все остальные гости верили, что победит любимый атлет Коммода и у варваров-маркоманов нет шансов, то ставок больше не последовало и Плавтиан с Марином забрали свои деньги. Анния Корнифиция не захотела смотреть кровавый поединок, он слишком напоминал ей о ее кровожадном брате и о гибели мужа и сына. Она демонстративно встала и ушла в другую комнату. Марин сначала колебался, не зная, как поступить, но затем желание обладать прекрасной Корнифицией преодолело жажду зрелища, и он последовал за ней под одобрительную ухмылку Дидия Юлиана, желавшего, чтобы каждому гостю в его доме было уютно.

Ливии тоже захотелось уйти, но она знала, что ей вряд ли предоставят какую-то отдельную комнату, а вот ходить одной среди рабов в атриуме, вестибуле или на балконе ей не хотелось. Вот если бы с ней вышел Александр, но он с интересом наблюдал за боем. Ливия опустила глаза, не желая смотреть. Однако вскоре она почувствовала на себе пристальный взгляд и подняла глаза. Марк Силий Мессала возлежал напротив нее, заняв место ушедшей Корнифиции. Он поглядывал то на бой, то на Ливию и не спеша потягивал вино, изредка ковыряя серебряной вилкой в салате.

Между тем Нарцисс, исполняющий роль римского легионера, не стал ждать, когда маркоманы окружат его, и сам напал на двух из них. Сокрушительным ударом ребра огромного щита он сломал нос и выбил зубы первому варвару. Второго, задумавшего поразить Нарцисса топором, он пнул ногой в живот, и тот отлетел далеко, упав на треногу с негоревшей жаровней, и опрокинул ее. Не успел Нарцисс обернуться, как ему в спину рядом с перевязью, удерживающей маннику, вонзилась рогатина. Заостренные деревянные зубья впились в мощные мышцы атлета. Он отскочил, направив руку с гладиусом в сторону нападавшего. Маркоман сам отскочил к своим товарищам, и вчетвером они одновременно ринулись на легионера.

– Может, стоит поставить на гладиаторов-варваров? – спросил, усмехаясь, Корнелий Репетин свою невесту Дидию Клару. – Наверное, еще не поздно?

– Успокойся, дорогой, посмотри, принесли соловьиные язычки! Они просто восхитительны!

Нарцисс отступил к колоннам у входа в экседру. Зрителям было видно, что он растерян. Маркоманы атаковали дружно, и если бы не большой щит секутора, то Нарциссу пришлось бы плохо. Он отразил атаку, а потом прислонился к колонне.

– Нарцисс всегда был хорошим атлетом! В борьбе ему нет равных, а вот как гладиатор он не из лучших, – констатировал Дидий Юлиан.

Он сказал это негромко, но все собравшиеся, казалось, услышали.

– Двадцать ауреусов на победу варваров! – воскликнул префект вигилов Плавтиан. – Эй, раб, записывай ставки.

– Поддерживаю! – подал голос и швырнул перед собой ту же сумму Корнелий Репетин.

– Десять на варваров! – сказал возничий Зеленых Прокул.

– А я двадцать на Нарцисса! – откликнулся Мессала.

– Смотри, Мессала, проиграешь! – подмигнул Плавтиан.

– Должен же кто-то верить в победу римлянина, – ответил Мессала.

– Я тоже думаю, что Нарцисс победит! – провозгласил Дидий Юлиан.

– Нет, нет, ты ошибаешься! – зашумели другие гости. – Оружие и доспехи только сковывают Нарцисса, без них он сильнее.

– Ага, без оружия он бы сразу проиграл!

Александр озабоченно почесал лоб. Ему бы тоже сделать ставку, но он был практически без денег. Ему стало стыдно за себя. Как бы он хотел швырнуть горсть ауреусов перед этими сенаторами и всадниками, легко, не заботясь о том, выиграет ли он или проиграет.

– Александр! – обратился к нему с хитрой ухмылкой Мессала. – Ты не с нами? Не хочешь попытать удачу?

– Нет, спасибо, сенатор, я безоговорочно верю в победу Рима и не хочу, чтобы моя вера подвергалась испытанием деньгами, – ответил Александр.

– Что ж, это достойный ответ! – сказал Мессала. – Как тебе будет угодно.

Между тем маркоманы прекратили дружные, но малозрелищные атаки на Нарцисса. Два варвара, покалеченные им в самом начале поединка, наконец пришли в себя и присоединились к остальным. Варвары, быстро посовещавшись, видя, что их противник устал, решили биться с ним один на один по очереди, и тот, кто сможет убить Нарцисса, получит три четверти от всей суммы, обещанной Манлией Скантиллой за участие в этом бою.

Однако, как только первый из варваров вышел один против Нарцисса, атлет словно получил заряд невиданной силы и за минуту разделался с нападавшим. Обмочив меч в крови убитого, бурно льющейся из рассеченного горла, он направил его в сторону остальных маркоманов. Еще не веря, что атлет притворялся уставшим, на него бросился второй противник и все с тем же печальным результатом.

– Я же говорил, друзья, надо верить в Нарцисса! – крикнул Мессала и залпом осушил кубок фалернского.

Вид двух окровавленных мертвецов перед столом, полным еды, заставил Ливию испытать приступ дурноты. Она не раз слышала о подобных развлечениях патрициев, но не могла представить себе, что ей будет так омерзительно, когда она убедится в этом воочию. Ливия огляделась – все гости с увлечением смотрели на бой, жадно поглощая фазанов, лебедей, молодых поросят и козлят, запивая вином, так что рабы еле успевали не просто наполнять чаши, но и приносить новые амфоры с вином. Гости жаждали крови, и каждая новая чаша вина лишь усиливала эту жажду.

Четыре варвара непрерывно атаковали секутора. Нарцисс вертелся, еле успевая отражать удары. Его мощное тело оказалось не очень поворотливым, и кровь струилась из ран в спине и боках. Шлем сковывал атлета, ведь два округлых отверстия для глаз не давали широкого обзора, а враги вились вокруг легко, словно осы, делая болезненные выпады. Нарцисс разъярился. Он понял, что еще немного – и, покрывшись многочисленными ранами, начнет терять проворство и силы, а значит, совсем быстро наступит конец. Конечно, патриции жаждали яркого зрелища, но собственная жизнь Нарциссу была дороже большого гонорара. Поэтому он перестал играть в гладиатора и начал действовать по-другому. Для начала он сбросил свой шлем.

Первого подскочившего к нему маркомана с волчьей головой на лбу он сбил с ног таранным ударом щита. Во второго метнул гладиус и пронзил им грудь врага. Маркоман отлетел назад и свалился, умирая, прямо у ног возничего Прокула. Победитель множества заездов, Прокул знал, как опасна его профессия, и потому с уважением относился к гладиаторам. Он влил в рот варвара немного вина, поддержав его под голову. Гладиатор умер в конвульсиях. Прокул закрыл ему глаза. На шею сбитого щитом с ног противника Нарцисс наступил ногой и стал давить. Тот сопротивлялся, трепыхаясь всем телом, но вот шея хрустнула, и он обмяк. Остались двое, потрепанных секутором в самом начале. Вокруг валялось оружие убитых варваров-гладиаторов, но Нарцисс не стал его поднимать. Прикрывшись щитом, он сам подскочил к противникам. И вновь таранный удар большого щита сбил одного из них с ног. Второй успел вонзить кончик копья под пластины манники, защищавшей правую руку секутора, быстро отдернул копье и нанес им удар уже в голень, собираясь обездвижить атлета. Это ему почти удалось. Если бы удар пришелся немного ниже, он разорвал бы ахиллово сухожилие, и тогда Нарцисс навсегда остался бы калекой, если бы выжил. Атлет развернулся, бросил щит и схватил выставленное против него древко копья. Маркоман дергал копье на себя, а Нарцисс на себя. Кровь ручьем лилась из пронзенной голени, но Нарцисс не обращал на это внимания. Ему надо было скорее заканчивать бой. Опрокинутый им варвар начал подниматься, шаря вокруг себя в поисках потерянного оружия. Превозмогая боль, Нарцисс прыгнул на маркомана, сжимавшего копье, и схватил его за шею. Копье выпало из слабеющих рук врага. Нарцисс сделал захват и, поднатужившись, сломал шею.

Последний оставшийся в живых варвар поднялся и взял копье. Нарцисс стремительно слабел. Он не мог уже держаться на раненой ноге и упал на одно колено. Варвар наотмашь ударил Нарцисса древком копья по лицу – так он мстил за выбитые зубы и сломанный нос в начале схватки. Ставки за столом среди гостей стремительно росли. Сенаторы и всадники наперебой поддерживали своего кандидата, за которого щедро сыпали на стол ауреусы.

Кровь лилась из разбитых губ и носа Нарцисса. Раненая нога не давала подняться, многочисленные неглубокие раны покрыли кровью все могучее тело атлета. Ливия с ужасом смотрела на него, но с еще большим ужасом она смотрела на дикий восторг в глазах патрициев, их перекошенные скандированием, мокрые от вина рты.

«Убей! Убей! Убей! Убей!!» – кричали и Нарциссу, и безымянному гладиатору, изображавшему маркомана.

Варвар тоже еле держался на ногах. Из сломанного носа кровь залила половину лица, шею, грудь, покрытую медвежьим мехом. Варвар еще раз ударил Нарцисса древком копья и занес оружие для последнего удара. Но тут Нарцисс подался вперед и схватил противника за ноги, повалив его на пол. Варвар ударился головой о мозаичный пол как раз в том месте, где был изображен огромный осминог, схвативший щупальцами корабль. Страшная боль мгновенно оглушила варвара. Нарцисс подполз к нему и стал душить.

Не прошло и минуты, как все закончилось. Нарцисс, тяжело дыша, поднялся на руках над трупом противника.

– Рим победил! – возвестил он.

Дидий Юлиан и все гости дружно зааплодировали атлету. Схватка, начинавшаяся по-гладиаторски, закончилась без применения оружия, борьбой, почти откровенной дракой. Кто-то был не в восторге от этого, но большинство оказались удовлетворены, ведь кровь лилась, и немало. Сенаторская дочь Корнелия Сабина сорвалась со своего места и шелковым платком стала обтирать раны Нарцисса. Она гладила его мускулы и, вдыхая запах пота и крови, приходила в экстаз. Глаза Сабины горели похотью. Если бы сейчас она могла остаться с Нарциссом наедине, она непременно сразу же скинула бы с себя одежды, чтобы знаменитый атлет овладел ею.

– Госпожа, вы так добры! – вымолвил Нарцисс.

– Я хочу, чтобы ты завтра же был у меня, – с придыханием сказала Сабина, не сводя горящего взгляда со стальных мускулов.

– Я бы с радостью, госпожа, но раны не позволят мне…

– Мой лекарь поставит тебя на ноги сегодня же! – ответила она.

Дидий Юлиан подошел к Нарциссу и вручил обещанную за победу сумму – кожаный кошель, туго набитый ауреусами. Он предложил немедленную помощь своего лекаря, но Корнелия Сабина сама, туго перевязав самую тяжелую рану Нарцисса – на голени, ответила, что сейчас же уводит атлета с собой.

Вошли рабы и стали уносить тела убитых гладиаторов. Победители в ставках забирали свой выигрыш.

– Было интересно! Не правда ли? – спросил, не обращаясь ни к кому конкретно, префект вигилов Плавтиан. – И хоть я проиграл сегодня немало золота, я доволен. Коммод нас часто радовал гладиаторскими боями, а сейчас сложно и представить, когда они снова будут.

– Да, все прошло неплохо! – поддержал консул Фалькон. – Вот только интересно, откуда эти гладиаторы, наряженные в варваров? Неужели они не знали, кто такой Нарцисс? Они совершили ошибку, когда ненадолго вступили с ним в бой один на один. Ведь это решило весь исход поединка. Напав сразу со всех сторон вшестером, они бы убили его за минуту.

– Моей жене их посоветовал один ланиста, – сказал Дидий Юлиан. – Гладиаторы из Арелата. Выступали всегда там. Конечно, они были не лучшими, но мы предполагали, что вшестером нельзя оплошать. Но, друг мой, Фалькон, согласись, скучно смотреть на то, как шесть человек быстро расправляются с одним, хоть и очень сильным. Они старались угодить всем нам, и это удалось. Мы делали ставки, переживали, наслаждались хорошим боем. Увы, эти гладиаторы слишком увлеклись. Манлия обещала каждому хорошую сумму, если бой будет интересным. Вот они и перестарались. Ха-ха-ха!

– Зато мы увидели классические удушающие приемы Нарцисса! – воскликнул Фалькон. – Я слышал, он отработал их на Коммоде 31 декабря.

– Неужто? – удивился Плавтиан. – Разве не Марция отравила его?

– Говорят, яд, который она дала, не подействовал, – ответил консул. – Коммода вырвало, и он остался жив. Тогда-то Марция позвала Нарцисса. Атлет задушил Коммода в бассейне.

– Я тоже слышал об этом! – поддакнул Дидий Юлиан. – Интересно, сколько сейчас стоит смерть императора? В том смысле, что сколько ему заплатила Марция?

Александр и Ливия ушам своим не поверили. Не нужно было никого специально расспрашивать. Тема убийства Коммода с новыми подробностями возникла сама собой. Они радостно посмотрели друг на друга и стали ловить каждое слово патрициев.

– Юлиан, а ты бы спросил у Нарцисса! – сказал Мессала.

– О таких вещах непринято говорить, – уклончиво ответил Дидий Юлиан.

– Да ладно! Что за щепетильность!

– Судя по тому, что Нарцисс пришел сюда драться за деньги, Марция, или кто там стоял за ней, заплатила ему недостаточно много, – задумчиво произнес Фалькон.

– Думаешь, Марция действовала по чьей-то указке? – вмешался в разговор Марин, подошедший к столу под руку с Аннией Корнифицией.

По его счастливому виду всем гостям стало понятно, что он-таки добился благосклонности дочери Марка Аврелия.

– Конечно, Марин. Разве бы она решилась на убийство одна? Сколько заговоров против Коммода заканчивались неудачей, и все они приводили только к жестоким расправам! Марция слишком дорожит своей жизнью, чтобы рисковать ею. За ней стояли влиятельные люди.

– О ком идет речь? – глухо проговорил Плавтиан. – Я хотел бы поглядеть на того, кто дал приказ Марции и Нарциссу убить нашего императора.

– Наш император теперь Пертинакс! – уточнил Дидий Юлиан.

– Пусть убирается к Плутону ваш Пертинакс! – продолжал Плавтиан, и голос его угрожающе задрожал. – Я люблю и признаю только одного императора – Коммода! А этот старик – ставленник преторианцев.

– Ты пьян, Плавтиан, осторожнее со словами, – посоветовал Марин.

– Не лезь ко мне! Я доберусь до истины! Консул, так кто велел убить Коммода, кто желал ему зла?

– А мне откуда знать, кто велел убить? – с неприязнью посмотрел на захмелевшего префекта вигилов Фалькон. – Я лишь сделал предположение на основе слухов. Вряд ли, кроме тебя, в этом гостеприимном доме найдется хоть один человек, кто не хотел бы смерти безумца Коммода. Как будто ты этого не знаешь?!

– Знаю! Все вы боялись его, когда он был жив, а сейчас плюете на его память! – огрызнулся Плавтиан. – А я так скажу. Моя должность обязывает разбираться в преступлениях, и я понимаю, что тот направил руку Нарцисса, кто от этого больше всего выгадал. Пертинакс – верный и преданный товарищ, всегда рядом, во всем угождает. А потом неожиданно для всех садится на опустевший трон! Бедный Коммод! Как он ошибся, приблизив к себе Пертинакса. Никогда не ошибался, видел врагов насквозь, а тут так глупо пригрел змею!

Повисла тишина. Обвинение в сторону императора возникло впервые, и все гости напряглись, не зная, как себя вести. Если бы такая ситуация возникла при Коммоде, то многие бы бросились доносить или, как минимум, уносить ноги, чтобы их не уличили в поддержке обвинения.

Анния Корнифиция поднялась с ложа перед покачивающимся пьяным Плавтианом. Она была бледна, несмотря на румяна, и губы ее дрожали от гнева.

– Ты говоришь, префект, что Коммод никогда не ошибался? Мой муж и маленький сын тоже являлись предателями? Брат велел их убить вместе со всеми родственниками мужа.

– Значит, были подозрения… – продолжал гнуть свою линию Плавтиан, бесстыдно тараща глаза на вздымающуюся от волнения грудь Корнифиции.

Слезы потекли из глаз молодой женщины. Она стояла и смотрела в бесстыжие глаза префекта вигилов и видела в них наглый и абсолютно безразличный ко всему взгляд Коммода.

Марин встал рядом с ней, угрожающе глядя на Плавтиана.

Корнифиция жестом отстранила его, чтобы он не вмешивался.

– Мой десятилетний сын представлял для Коммода опасность? – проговорила она.

– Откуда мне знать? – грубо ответил Плавтиан. – Возможно!

– У тебя есть дочь, Плавтиан, так вот я от всей души желаю, чтобы ты ощутил ту боль, что каждую минуту своей жизни испытываю я. Я проклинаю тебя, Плавтиан! Жаль, тебя не было на Вектилианской вилле вместе с Коммодом, когда его задушил Нарцисс. Так ли это, я не знаю, может, просто слух. Но если правда, что Марция и Нарцисс погубили моего чудовищного брата, я буду вечно молить богов за их здоровье. Будь моя воля, я сама отдала бы все, что имею, лишь бы Коммода убили.

Плавтиан побагровел и готов был разразиться бранью. Но консул Фалькон и Луций Марин закрыли собой Аннию Корнифицию и, судя по их лицам, они были готовы на все.

Дидий Юлиан не замедлил вмешаться:

– Плавтиан, ты слишком много выпил. Думаю, тебе необходимо немного развлечься. Помнишь, ты говорил, что тебе понравилась одна из моих рабынь? Пойдем, я провожу тебя к ней. Ты отдохнешь, получишь удовольствие! Она искусна в любви!

Пока Дидий Юлиан уводил префекта вигилов под руку, тот все время оборачивался, бросая злобные взгляды на Аннию Корнифицию.

Александр и Ливия переглянулись – сколько всего важного происходило на их глазах! Пертинакс был прав, отправляя их сюда.

– А сколько таких прихвостней Коммода еще осталось в Риме и все они чем-нибудь да руководят! – многозначительно произнес Мессала. – Но это ненадолго. Пертинакс говорил, в апреле, в день Рождения Рима, он объявит о новых назначениях на ведущие должности в империи. Уверен, для Плавтиана там места не будет.

– Император упоминал что-то конкретное? – набросилась с расспросами Манлия Скантилла. – Не найдется ли должности для моего мужа?

– Я не знаю, Пертинакс не посвящал меня ни в какие детали, – отозвался Мессала. – Наверное, Клавдий Помпеян что-то знает. С ним почти каждый день совещается Пертинакс. Они составляют какие-то списки.

– Уж не списки ли на расправу? – спросила, тревожась, Скантилла.

– Нет, в этом ты можешь быть спокойна, Пертинакс не собирается править, как Коммод. Кстати, спроси у консула, может, он знает какие-то подробности.

Однако консул Фалькон, выходивший из экседры по малой нужде, вернувшись, ничего не прояснил для Манлии Скантиллы. Говоря об императоре, он с неприязнью отметил, что Пертинакс, скорее всего, не доверяет консулам, а если бы доверял, то обсуждал бы с ними реформы, и тогда бы не совершал ошибок, например, таких, как закон о преторах, сохранение введенных Коммодом дополнительных налогов.

Дидий Юлиан, отправивший Плавтиана на отдых, со своей вечной угодливой улыбкой извинился перед гостями за неприятный инцидент и объявил, что развлечения продолжатся.

Но прежде он отвел в сторону жену и строго спросил:

– Что у тебя дальше по плану? Ты видишь, как сейчас все обернулось! Не хотелось бы, что б у гостей осталось о сегодняшнем вечере неприятное впечатление. Его необходимо немедленно развеять.

– Ты сам позвал Плавтиана, хотя знал его взгляды. Он не сдержан на язык! Удивительно, как это он так долго еще терпел, я уж подумала, он в самом начале начнет нести свой бред!

– Ладно, теперь уже поздно об этом говорить. Так что ты задумала?

– Ну, сейчас, после боя римлянина с варварами, я бы хотела, чтобы выступил наш раб-певец. Он в песне расскажет о том, что существовало письмо Марка Аврелия, в котором он хотел бы, чтобы ты после его смерти возглавил империю.

– Что? – не веря своим ушам, возмутился Дидий Юлиан. – Манлия, ты совсем дура? Да меня поднимут на смех! Вот зря я тебе доверился! Стихи о войне, выступления гладиаторов – еще куда ни шло, но это?! Кто тебя надоумил про письмо, которого не было? Да и быть не могло!

– Пусть не было! – отстаивала свое Манлия Скантилла. – Но мы таким образом пустим слух, что оно было! И когда-нибудь этот слух поможет тебе занять трон!

– Все знают, что только Клавдию Помпеяну Марк Аврелий предлагал стать его преемником. Меня поднимут на смех. В сенате, на улицах надо мной будут смеяться. Смех – плохой помощник в восхождении на трон. В такую дешевую фальшивку никто не поверит. Хватит на сегодня с меня неприятностей. Раб не будет петь, запомни! Я запрещаю! Да и все эти стихи, песни – кому они сейчас нужны?! Люди хотят веселья! Мы будем пить! А если уж так нужен певец, то зачем сюда пришел Элий? Вот он и попоет.

Вернувшись к гостям, Дидий Юлиан попросил внимания и объявил, что недостаточно пить только фалернское вино. Пора устроить конкурс среди вин! Сорта греческих вин против римских! Всем гостям рабы разнесут по кубку каждого из вин, а потом то вино, которое понравится больше остальных, разопьют в неограниченном количестве.

– Дидий Юлиан, ты не боишься разориться? – воскликнул, смеясь, Мессала.

– Для таких замечательных людей мне ничего не жалко! – ответил Юлиан. – Пейте, мои дорогие гости! Вино дано нам богами! Пусть сегодня ненадолго здесь состоится празднование дионисий!

Гости заметно оживились. Все заняли свои места вокруг стола.

– А мы будем переодеваться в козлов, как это принято в Греции во время дионисий? – спросил уже совсем хмельной возничий Прокул. – Я родился на Крите, вырос в Аргосе, некоторое время жил на острове Кос. Я много раз участвовал в дионисиях! И утверждаю, что самыми лучшими сортами будут признаны вина с Коса, Крита и Хиоса!

– Только одно вино, Прокул! Только одно! – задорно напомнил ему Дидий Юлиан.

Ливия шепнула мужу, что ему надо стараться не пить каждое предложенное вино, а внимательно следить за гостями. Когда кто-то из них окажется совсем пьян, его можно будет разговорить. Александр кивнул жене и поцеловал ее. Фалернское кружило ему голову. Он чувствовал себя прекрасно! Это место за столом Дидия Юлиана казалось таким уютным и как будто специально созданным для него. Александр уже ловил на себе призывный взгляд двух девушек-сестер, пришедших сюда вместе со своим братом – молодым сенатором. Одна из них, глядя на него, уже потрогала свою грудь под низким вырезом туники. Всадник Луций Марин выпил с ним за здоровье императора, Анния Корнифиция осведомилась у него, как себя чувствует Пертинакс, и высказала пожелание встретиться с ним во дворце. Марин, ничуть не ревнуя Корнифицию из-за ее интереса к бывшему любовнику, обмолвился Александру, что он один из немногих, кто с радостью встретил решение императора о понижении в претуре тех, кто купил должность у Коммода. А еще Марин похвалился великолепной повозкой, приобретенной на распродаже вещей Коммода, и несколькими потрясающе дорогими ожерельями, которые теперь намерен подарить Аннии Корнифиции. Возничий Прокул интересовался у Александра, не знает ли он, когда Пертинакс возобновит бега в Большом цирке. На что Александр многозначительно отвечал, что император уже обдумывает новые празднества и уж в День Рождения Рима весь народ узнает, справедливо ли обвиняют его в скупости. Александр, конечно, врал, ведь он не знал ничего, но это было не важно. Он так или иначе находился в центре внимания патрициев и расценивал это как шаг к блестящему будущему. Под действием вина Александру все казалось просто. Еще немного – и он дознается, откуда пошел слух об убийстве Коммода, и в результате щедрость Пертинакса – дело решенное.

Если Александр все больше расслаблялся, то Ливия, наоборот, напрягалась. Вопреки обещанию, муж сразу же начал пить первый принесенный кубок – сладкое вино с острова Лесбос. Мессала не сводил с нее влюбленного взгляда, и когда она взяла со стола финик, он специально протянул руку, как будто бы тоже за фиником, и коснулся ее пальцев своими пальцами. Ливию словно обожгло.

– За восхитительным сладким и томным, как стихи Сафо, вином Лесбоса, дорогие гости, предлагаю вам терпкое, возможно, даже суровое, как нравы наших славных предков, массикское вино Кампании! – воскликнул Дидий Юлиан, и первым пригубил из кубка, поданного рабом.

Манлия Скантилла смотрела на попойку крайне неодобрительно. Сколько превосходного вина тратилось впустую! Завтра половина из гостей не будут помнить, что с ними было и, конечно, гостеприимность сенатора Юлиана также потонет в их помраченном сознании. Манлия потихоньку пыталась образумить мужа, но он только отмахивался от нее, а когда принесли цекубское вино, так и вовсе встал и за руку выпроводил ее из экседры. За матерью ушла Дидия Клара – ей было неприятно находиться в пьяном обществе.

«Освежающим, словно воздух юности» назвал белое цекубское вино с собственного виноградника Дидий Юлиан. Гости дружно принялись пить. Переевший фазанов и форели Корнелий Репетин несколько испортил «воздух юности», громко рыгнув. Он тут же извинился перед всеми. Но плохо переваренной птице и рыбе в его желудке не очень понравилось купаться в цекубском, и они дружно попросились выйти. Чтобы отвлечь гостей от неприятных проделок своего будущего зятя, пока рабы спешно убирали за ним, Дидий Юлиан предложил пить вино с острова Кос, отличающееся своим знаменитым солоноватым вкусом.

– Словно кровь Посейдона! – наградил вино, ударившийся в эпитеты, гостеприимный хозяин.

Скорость, которую набирала попойка, неблагоприятно отразилась не только на Корнелии Репетине. Многие гости, еще кое-как державшиеся на ногах, выползали из-за стола к рабам, стоявшим позади с приготовленными тазами и, освободив желудок и мочевой пузырь от излишков, возвращались обратно.

Знаменитое косское вино добавило огонька в давно тлевший костер в голове Александра. Он подумал, что самое время начать расспросы. Тем более, что неожиданно прекративший пение Элий стал беседовать с сенатором Секстом Капиталином, известным своей немногословностью, скрытностью, но также и привычкой собирать разные слухи, разговоры, чьи-то склоки и записывать их якобы для потомков. Пользовался его записями и Коммод, причем с весьма печальными последствиями для тех, о ком там было написано.

Александра взбесило, что любовник Флавии Тицианы разузнает все, а он может потерпеть неудачу. А тут как раз Фалькон поднялся из-за стола и направился в уборную, так как посчитал, что отправлять естественные надобности консулу в присутствии других людей – дело совершенно немыслимое. Ливия пыталась остановить мужа, видя его сильное подпитие. Она боялась, как бы Александр не натворил чего. Сама Ливия почти не пила и страдала от противоречивых чувств под взглядом сенатора Мессалы, а тут еще муж пришел в плачевное состояние – до двери он брел, сильно покачиваясь, и даже схватился за голову.

Фалькон, часто бывавший в гостях у Дидия Юлиана, знал, где находится туалет. Александр шел за ним. Где-то совсем рядом в кубикуле слышались стоны. Дверь оказалась приоткрытой, и Александр, заинтересовавшись, заглянул туда. Префект вигилов Плавтиан, абсолютно голый, развлекался в компании трех обнаженных рабынь. Девушки были очень молодые, с тугими упругими грудями, и это взбудоражило Александра. Но ему хватило самообладания двинуться дальше за Фальконом. Именно консул сказал о том, что Нарцисс задушил Коммода, значит, он многое знает.

Александр зашел в туалет, рассчитанный на четыре посадочных места. Фалькон как раз поднимал тогу, чтобы сесть. Александр примостился напротив него.

– Тяжеловато, правда, консул? – спросил Александр. – А ведь сколько вина еще впереди!

– Да, надо его больше разбавлять водой, – сухо заметил консул, дав понять, что он не расположен разговаривать.

– Я небольшой любитель вина! – продолжал Александр. – То есть я, конечно, люблю вино, но если развлекаться, то предпочитаю не его, а настоящие мужские вещи, бои гладиаторов, например, борьбу.

– Странно! – заметил Фалькон, тужась. – Ведь ты живописец или вроде того?

– Да, я расписываю вазы, амфоры, кратеры, лекифы да любую посуду, могу написать фрески на стене. Но это не значит, что я только в искусстве разбираюсь. Я служил в Британии у Пертинакса и там я воевал. Очень серьезные дела происходили в Британии.

– Знаю, легионеры взбунтовались. Известная история была.

Александр хотел поморщиться от мощного запаха, распространившегося по всему помещению, но решил, что лучше этого не делать, а то вдруг консул обидится.

– Жаль, там с нами не было Нарцисса! Возможно, бунтовщики устрашились бы его вида и сами быстро сложили оружие. Ха-ха-ха!

– Ты сам видел: Нарцисс как гладиатор не так уж и хорош. Он больше атлет, борец.

– Да, ты прав, консул! Так он Коммода-то задушил? Вот же дела! Никто и знать не знал, что именно вот он, ведь ходили слухи про Марцию, Эклекта.

– Они там все вместе разобрались с ним.

– Ты точно знаешь, консул, а то, может, наговаривают на честного Нарцисса?

– Я на Вектилианской вилле тогда не был. Просто люди говорят.

– Те люди, которые там были?

– Разве Марция, Эклект, Нарцисс что-то про себя скажут? Гален потом пришел. Рабы, наверное, разболтали, которые что-то видели.

– Может, и рабы. А может, кому-то заплатили, чтобы оговаривать Марцию, Эклекта и Нарцисса?

– Кому это надо? Я верю, что они расправились с Коммодом.

Воспользовавшись свежей губкой, консул Фалькон оправил складки тоги и вышел из уборной. Александр, так ничего и не добившись, последовал за ним.

«Дурак, – подумал про самого себя Александр, – надо было спросить, кто конкретно консулу сказал про Нарцисса! Теперь случай потерян, надо ждать нового!»

В одном из боковых коридоров Александр заметил Элия и сенатора Капитолина. Седовласый сенатор обнимал музыканта и жадно целовал его в губы. Элий не сопротивлялся.

– Пойдем со мной вон в ту комнату! – услышал Александр громкий страстный шепот Капитолина. – И ты узнаешь все, что захочешь. Я отблагодарю!

Через несколько мгновений сенатор и музыкант проследовали мимо Александра. Элий бросил на него презрительный и победный взгляд.

Едва они скрылись, Александр со злости ударил кулаком о стену. Красная штукатурка пошла трещинами и немного посыпалась.

– Зачем же так буянить? – услышал рядом с собой Александр томный, обволакивающий, немного низкий голос.

Он быстро обернулся и столкнулся лицом к лицу с той девушкой, сестрой молодого сенатора, которая за столом оказывала ему знаки внимания. Она пахла сладким вином, фруктовыми духами и безумным желанием, грудь ее была на половину обнажена. Тонкий, немного удлиненный нос, подведенные краской широко поставленные глаза.

– Я Лавиния! – прошептала девушка. – Я хочу тебя, красавчик!

Александра окутало жаром. Лавиния стояла так близко, и ее тонкие пальцы прильнули к его паху, он не мог и не хотел сдерживаться.

– Что такое? – прошептала игриво она. – Ты не хочешь меня?

– Я хочу, Лавиния, конечно, но только…

– Никаких «только»! – категорично заявила соблазнительница. – Я весь вечер смотрела на тебя и хочу, чтобы ты был сегодня моим. Твоя жена подождет.

Она поцеловала его страстно, глубоко, прильнув грудью к его груди.

– Ну же, пойдем, Александр, вон туда!

– Скажи мне, ты знаешь… – выпалил он. – Ты знаешь, кто распространяет слухи про убийство Коммода Марцией и Нарциссом?

Это было глупо, топорно, бездарно. Александр понимал, что задал неуместный вопрос в неуместное время, но ему необходимо было для успокоения собственной совести знать, что он поступает плохо по отношению к Ливии не просто так, а хотя бы ради дела.

Лавиния загадочно рассмеялась. Она хотела его и потому легко пошла навстречу, лишь бы ее вожделенный мужчина возлег с ней.

– Я знаю все, Александр! – Она впилась в него глазами. – Сначала мы сольемся в порыве страсти и станем одной безумной клокочущей волной, а потом, потом спрашивай, о чем хочешь.

Она взяла его за руку и повела за собой. Александр не знал, почему, но он, словно поддаваясь предчувствию, обернулся. В конце коридора стояла его Ливия, а над ней нагнулся, словно орел над голубкой, высоченный сенатор Мессала. Он целовал ее шею. Александр заметил, что Ливия смотрит на него с ужасом, словно человек, стоящий на краю пропасти.

И он сразу почувствовал себя на весах судьбы, или это вино кружило голову? Лавиния все еще сжимала его руку. За этой горячей рукой были не менее горячие, прямо-таки огненные объятия, безумная страсть патрицианки, ее рассказ о том, что она знает и, скорее всего, после этого дальнейшая благосклонность Пертинакса, переезд во дворец, почет, власть, огромные деньги, возможность влиять на политику. Так рисовало Александру будущее его воспаленное воображение. Но для этого надо было согласиться с тем, что его Ливию поимеет сенатор Мессала. Возможно, она сама согласилась, чтобы выведать у сенатора нужные сведения. То есть она действует так для них обоих. Но Александр не представлял себе, как он будет жить дальше с Ливией, зная, что ее телом наслаждался кто-то другой. Но может, все забудется? Римляне не блещут целомудрием, близость с тем, кто тебе просто приглянулся – норма жизни, вне зависимости есть ли у кого из партнеров семья. А если сейчас он отобьет у Мессалы свою жену, бросит Лавинию, то единственным выходом, чтобы избежать ненужных пересудов и смеха, будет спешно покинуть виллу Дидия Юлиана. И тогда приказ императора останется невыполненным. Александр не смог узнать ничего, зато в этом преуспеет певец Элий. В лучшем случае Александр останется жить в Каринах и управлять виллой императора, но вполне вероятно, что его и Ливию за бездарность в таком несложном деле просто выгонят на улицу.

Все это пронеслось в голове Александра за несколько секунд.

Он крепче сжал хрупкую ладошку Лавинии и последовал за ней, слушая ее откровения о том, как она ждала ласк Александра. Ливия, видя, что муж уходит с другой девушкой, в отчаянии посмотрела на улыбающегося Мессалу, вновь склонившегося над ней, чтобы поцеловать в губы.

– Давай завтра уедем с тобой на Сицилию? – сказал Мессала. – Там у меня дом в Сиракузах. Там тепло и в дом всегда заглядывает солнце – и на восходе, и в полдень, и на закате. В доме много окон. И каждое окно выходит на море. Мы будем смотреть спектакли в греческом театре, собирать мой виноград и над обрывом морским каждый день долго и много раз дарить друг другу любовь.

Ливия тонула в обворожительном взгляде Мессалы и Сицилия, где она никогда не была, становилась такой нестерпимо близкой.

Лавиния отворила дверь и, шагнув за порог, сразу сбросила тунику. Александр увидел ослепительную красоту ее идеального тела. И сразу понял, что лучше умереть, чем переступить этот порог и оставить самого дорогого в мире человека позади себя в чужих объятиях.

Александр рванулся назад.

Вот он уже рядом со своей женой и с ненавистью смотрит на сенатора Мессалу, еле сдерживая себя, чтобы не наброситься на него.

Мессала несколько отстранился от Ливии, вопросительно глядя на нее, ожидая, что она примет окончательное решение, с кем остаться. Ее блестящие от волнения глаза секунду назад говорили ему – она на все согласна и уедет с ним и на Сицилию и даже за Геркулесовы столбы и на любой край света, где еще дремлют древние мифы.

Но как только рядом с Ливией оказался Александр, ее воспаленный взгляд потух. Она преданно бросилась к мужу на грудь, и он быстро увел ее, ни разу не оглянувшись.

Они прошли мимо череды рабов, несущих красивые старинные амфоры с альбанским, соррентийским, критским, книдским и хиосским винами.

Дидий Юлиан, уже державшийся за колонну, еле ворочая языком, бросил в след Александру:

– Зачем вы уходите? Александр, пифос принесли, можно начинать его расписывать!

Глава десятая

Они не стали ничего обсуждать, не стали анализировать и спорить, чтобы еще больше не запутаться. Каждый из них знал, что по отношению к другому вел себя постыдно, предательски. Они решили забыть все, закрыть, замуровать этот вечер в дальних уголках памяти. Ведь, несмотря ни на что, они по-прежнему любили друг друга. Сидя в повозке, Александр обнял Ливию и так крепко и нежно прижал к себе, что она поняла – ее муж тот же, что и прежде.

– Прости меня! – прошептал он и больше не произнес за всю дорогу ни слова, постоянно целуя Ливию в щеки, губы и глаза, гладя ее волосы.

Наваждение Мессалы прошло, словно его никогда и не было. Ливии было уютно и хорошо в объятиях мужа, постепенно она заснула под мерный стук копыт коня и ворчание Таузия. Тунгр возмущался, что ему пришлось много часов сидеть без еды и вина, в то время как на вилле ели, пили и развлекались, и все по вине проклятого Мария, который отказался принять щедрое предложение Дидия Юлиана отужинать свежезабитым поросенком и выпить ретийского вина. Марий строго соблюдал дисциплину.

Если в этот вечер Александр заснул крепко и спокойно после исступленных ласк жены, то следующее утро принесло сплошные тревоги, ведь ему надо было идти к императору и доложить о том, что он узнал, а точнее, признаться в своем полном провале.

Разгневается Пертинакс? Выгонит его из дворца и запретит приходить? Или вообще погонит с этой виллы в Каринах? Александр знал своего господина и предполагал, что Пертинакс не пойдет на крайние меры, возможно, даже промолчит, но будет крайне разочарован и более не доверит своему вольноотпущеннику сколько-нибудь серьезного поручения. Мечты о жизни на Палатине, могуществе стоит забыть. Александр, происходивший наполовину из венделиков, а наполовину из эфесских греков, так и останется простым вольноотпущенником, занимающимся вазописью. Но теперь эта удручающая мысль не так сильно беспокоила его, ведь вчера Александр сделал главный выбор в свой жизни. С ним его любимая Ливия, а это значит, больше любой власти и самых больших денег. Может, стоит сказать императору о том, что происходило у Дидия Юлиана и чем рисковал Александр? Возможно, еще полгода назад Пертинакс и попытался бы понять его, но теперь такие мелочи, как благополучие какой-то семьи, не могло значить для императора ничего. Он позволяет своей жене спать с певцом, какое ему дело до сердечных волнений вольноотпущенника? В политике нет места чувствам. Есть только слепо выполненное поручение, за которое можно наградить, и невыполненное поручение, за него не может быть никаких оправданий перед императором.

Александр шел верхом мимо Колосса Нерона. Высоченная статуя, призванная увековечить Нерона, стала символом бренности императоров. Александр посмотрел наверх, где солнце, вышедшее из-за туч, заиграло на лучах короны бронзового исполина. Вот Нерон задумал стоять в поднебесье и веками смотреть на Рим внизу. Но, как только его не стало, Веспасиан, чтобы римский народ поскорее стал забывать годы правления ненавистного безумца, распорядился переименовать Колосс в бога Гелиоса, для чего на его голове установили позолоченную бронзовую корону. И все-таки лицо статуи с чертами Нерона выдавало его истинное происхождение, хотя постепенно новые поколения стали забывать, кто этот гигант. Казалось бы, под силу ли сдвинуть Колосса, чей вес невозможно было себе представить? Но император Адриан для строительства храма Венеры и Ромы с помощью 24 слонов переставил символ незыблемости в другое место. А Коммод, после того как распорядился поставить в храме Аполлона в Дидиме – одной из главных святынь всего греческого мира, свою статую для поклонения и жертвоприношения, не стыдясь, замахнулся и на Колосса. Голову Гелиоса заменили головой с чертами лица Коммода.

Александр подумал, что, в то время как по всему Риму уничтожали и до сих пор продолжают уничтожать изваяния Коммода, Колосс с его лицом по-прежнему нагло смотрит на всех свысока. Уберет Пертинакс эту гигантскую статую от амфитеатра, чтобы окончательно сокрушить память о злобном предшественнике? Вряд ли. 24 слона стоят дорого, а Пертинакс не любит лишние траты. Может, просто заменит голову, вернув предыдущую, от Гелиоса? Это проще. А потом все заново поменяет какой-нибудь новый император. Ничто не вечно. Надо жить только сегодняшним днем, без расчета на будущее.

Он остановился, вдыхая прохладный воздух, в котором уже чувствовалось приближение весны. Александр поймал себя на мысли, что ему совсем незачем спешить во дворец, где ему все равно не скажут ничего хорошего, определенный час ему назначен не был. Он шел мимо храма Венеры и Ромы к Храму Мира на форуме Веспасиана, чтобы посмотреть, как идут восстановительные работы после пожара, случившегося еще при Коммоде. Пожар тогда затронул не только храм, но и прилегавшие к нему дома. На руинах и пепелище быстро обустроились торговцы, особенно много с Востока. Один из торговцев чуть ли не бросился под ноги Александру, расхваливая свои ковры. Говорил этот восточный бородач в длиннополой одежде на таком скверном латинском, что понять его было очень сложно. В глубине лавки сидели два его малолетних сына и, подозрительно оглядывая всех прохожих, считали выручку. Денарий выпал из ладони одного из мальчиков и покатился по деревянному настилу лавки прямо к ее входу и упал на камни мостовой. Александр заметил, что это новенький блестящий денарий с изображением Пертинакса. Пока отец тряс ковром перед Александром, сын подбежал к монете и наступил на нее ногой, делая вид, что ищет ее между булыжниками мостовой. Второй сын, выбежавший за первым, тоже принялся искать. Александр усмехнулся, глядя на воровство у самих себя, и, оттолкнув наконец торговца, продолжил путь.

Рядом с колоннадой вокруг форума Мира с десяток рабов замешивали бетон, архитекторы склонились над планом форума, два скульптора вытесывали прямо на месте капитель к одной из колонн, охрана из пяти вигилов лениво разгоняла народ, если кто-то приближался к участку восстановительных работ слишком близко. В целом Александр понял, что работы ведутся медленно, малым числом людей, вероятно, денег на них выделяется не так много, как это необходимо. Наверное, префект города Сульпициан по указке Пертинакса экономит. Все пространство форума оказалось частично завалено рухнувшими колоннами, кое-где виднелись до конца не убранные сгоревшие деревянные балки, строительный мусор. Сам Храм Мира, некогда служивший сокровищницей трофеев, привезенных Веспасианом и Титом из покоренной Иудеи, библиотекой и канцелярией городского префекта, стоял полуразрушенный с обугленными и частично рухнувшими колоннами и антаблементом.

Узким проулком он прошел к Храму Антонина и Фаустины. За невысокой оградой ввысь уходила мраморная лестница. Несколько человек поднимались в храм. Ракурс рядом с храмом был не очень хороший для обзора, но даже отсюда в глубине целлы виднелись высокие статуи Божественной императрицы Фаустины и Божественного императора Антонина Пия. Александр вспомнил эту красивую историю. Антонин Пий горячо любил свою жену, которая была младше на много лет, и когда она умерла 36 лет от роду, он распорядился поставить в честь нее храм. Пий никогда больше не женился, а после его смерти сенат увековечил его рядом с женой. Теперь они, мраморные гиганты, навсегда рядом, и их огромные ладони касаются друг друга. Александр не без гордости подумал о своей жене. Она так сильно любила его, что вчера готова была поступиться своей честью и пойти с сенатором Мессалой, только, чтобы добыть для Александра нужные сведения. Она вся светилась от счастья, когда муж ее вчера увел с пирушки Дидия Юлиана, и ей не пришлось поступать так, как ей не хотелось. Александр поднялся в храм.

Скульптор придал чертам лиц обожествленной императорской четы безмятежное, немного задумчивое выражение. Фаустина в длинной тунике, Антонин в тоге. Идеальная семья, ушедшая к богам. Александр бросил в курильницу немного жертвенного порошка и сел на скамеечке сбоку, глядя на гигантские статуи снизу-вверх. Под крышей летали две птицы. Может, они свили где-то там себе гнездо и высиживают птенцов? Александр попытался представить себе, как бы он жил без Ливии. И не мог представить. Все, что всплывало в его в голове – это ощущение полной пустоты, бескрайней, жуткой и бессмысленной. Как распорядятся в будущем боги – кто из них двоих переживет другого и как тот, кто останется жив, станет доживать свой век в ожидании последней встречи – по ту сторону Стикса?

Посидев немного, Александр вышел из храма. Умиротворение сразу прошло. Вихрь жизни, наполнявший римские улицы, сразу закрутил его.

Он подъехал к трехпролетной триумфальной арке Августа, построенной в честь победы Октавиана над Марком Антонием при мысе Акций, и дипломатической победе в переговорах в Парфии, благодаря которым были возвращены римские штандарты, захваченные парфянами после катастрофической гибели армии Марка Красса при Каррах. Центральную, самую высокую часть арки, украшала позеленевшая за два века бронзовая квадрига, управляемая таким же густо-зеленым Октавианом Августом. На боковых пролетах арки сверху стояли изображения парфянских воинов, приносящих римские штандарты. Под аркой возникло столпотворение.

При строительстве арку втиснули в довольно узкое пространство между храмами Кастора и Божественного Юлия Цезаря. Таким образом весь людской поток, проходивший по Священной дороге на Форум, должен был огибать с одной стороны храм Божественного Юлия, также по узкому проходу, а с другой проходить под аркой. На праздники всегда образовывались людские заторы, но сейчас в обычный февральский день столпотворение под центральным пролетом арки выглядело странным, учитывая, что боковые пролеты были практически свободны для прохода. Александр остановился выяснить, в чем дело.

Под центральным пролетом друг напротив друга остановились два паланкина, каждый из которых несли по восемь рабов. Они не могли разойтись по той причине, что рядом, прямо под сводом арки, у телеги, груженной мясом и овощами, сломалась дрога между двумя передними колесами. Возница сразу защитился от потока ругани, сказав, что он везет продукты в императорский дворец. Сидящие в паланкинах патриции, высунувшись из-за занавесок, поливали друг друга бранью, пытаясь убедить каждый своего оппонента, чтобы он освободил дорогу. Ни один из патрициев не хотел проходить через боковые своды арки. Лица патрициев были широкими, круглыми и, несмотря на февраль, лоснились от пота из-за долгих эмоциональных всплесков. Один убеждал, что не уступит дорогу, так как его предок бился за Октавиана Августа на одном из кораблей и погиб при Акции. И он имеет полное право первенства в проходе под этой памятной аркой. Второй патриций убеждал, что его предки участвовали в возвращении в Рим римских штандартов из Парфии и проходили под аркой во время триумфа Тита, возвращавшегося из побежденной Иудеи, а дед шел в триумфальной процессии, посвященной победам императора Траяна в Дакии.

Александр смеялся, смеялись и простые люди вокруг. Дело приобрело серьезный оборот, когда два толстых патриция, еле выбравшись из паланкинов, встали друг напротив друга, чуть ли не толкаясь огромными животами, и размахивая короткими пухлыми руками, пытались доказать собственную правоту. Один из них велел своим рабам приготовить палки для убедительности собственных прав. То же сделал и второй. Пока не разгорелась эта комическая битва, Александр прошел под боковым пролетом, и мимо Дома Весталок направился на Палатин.

Но сразу же сделал краткую остановку у источника Ютурны. Небольшой фонтан с ванной, куда стекала вода, и алтарь для этой нимфы. Александр набрал в ладонь воды и попил. Холодная вода сразу же взбодрила его. Считалось, что вода из этого источника целебная. А еще, как говорила древняя легенда, здесь остановили своих коней и дали им напиться знаменитые близнецы Кастор и Поллукс, когда возвратились в Рим после победы над латинскими племенами и принесли римлянам весть об этой славной победе. Почти семь веков отделяло Александра от тех великих событий. Он еще раз попил воды и помолился этим легендарным близнецам, чей храм стоял за его спиной, чтобы они помогли ему сегодня не попасть в немилость.

Проходя между Домом Весталок и мощным основанием дворца Тиберия, он увидел, как из окна высунулась молодая весталка, вся в белых одеждах, и помахала рукой. На улице было много людей, но Александр подумал, что этот благословляющий жест хранительница очага Весты даровала именно ему.

Когда Александр доложил о себе при входе во дворец Флавиев, то ему сообщили, что император сейчас находится в своих покоях во дворце Августов, и раб провел его туда. Раб был толстый и постоянно ворчал, и вел себя так, словно он, как минимум, ровня Александру. По сути, хоть этот человек и являлся императорским рабом, при Коммоде он наворовал столько, что мог жить как весьма состоятельный человек и обзавестись десятком собственных рабов, если бы его сделали вольноотпущенником. Александр шел, озираясь по сторонам, предчувствуя, что, несмотря на воду из источника Ютурны и благословение весталки, он видит императорский дворец в последний раз.

Пертинакс работал, диктуя скрибе проект новых законов. И хотя он был в спальне и утро еще не прошло, но комнату рабы уже прибрали, и сам император сидел в кресле в простой тоге, задумчиво поглаживая уже расчёсанную бороду. Он обдумывал каждое словно в предложении, прежде чем продиктовать его скрибе.

Когда доложили о приходе Александра, Пертинакс не стал прерывать собственные размышления, а знаком велел рабу сказать, чтобы его посетитель ждал. Ждать пришлось не менее часа, в течение которых Александр сидел в узком коридоре и смотрел на золотой канделябр в виде искусно выкованных танцующих сатиров и нимф. Он удивился, что его так быстро позвали, и принял это обстоятельство за хороший знак. Однако это означало просто, что Пертинакс закончил одно дело и, чтобы не терять время, сразу перешел к следующему.

Александр приветствовал императора и попытался начать оправдываться из-за проваленного задания, но Пертинакс сразу перебил его.

– Оставим это. Александр, не все могут подслушивать, подныривать под кого необходимо, изворачиваться и втираться в доверие. Ты честный и храбрый человек. Тициана правильно сделала, что дала поручение Элию все провернуть, и этот музыкантик смог. Тебя же мне не следовало отправлять к Дидию Юлиану. Но ты правильно сделал, что сегодня пришел. Садись, выпей вина.

– Покорно благодарю, август, мне не хочется вина!

– Верно, Александр, надо во всем знать меру. Тебе вина хватило и вчера.

Александр подумал, что же рассказал императору Элий про него и Ливию, и честно ли признался, как именно он добыл у сенатора Капитолина нужные сведения. Его так и подмывало спросить об этом у Пертинакса. Но разве он мог задавать такие вопросы императору?

Пертинакс поднялся из кресла и, отпустив скрибу, прошелся по комнате, двигая затекшими плечами.

– Я должен сообщить тебе, Александр, что дом в Каринах я решил продать.

У Александра все задрожало внутри и во рту резко пересохло.

– Этот дом убыточен и мне больше ни к чему. Как только найдутся покупатели, а я думаю, это произойдет в самое ближайшее время, то тебе и твоей жене придется его покинуть. Я предлагаю тебе другую службу.

«Вот оно! – озарило Александра, и он весь затрепетал. – Неужели переезд во дворец?»

– Какую службу? – затаив дыхание, еле вымолвил он.

– Ты ведь наполовину венделик?

– Да, август.

– Значит, все условности будут соблюдены. Я предлагаю тебе вступить в сингулярии.

– В сингулярии? – переспросил разочарованный Александр.

– Да. Но я вижу, ты не особенно рад этому. Разве служба в телохранителях императора не почетна для тебя?

– Конечно, почетна, август, и я бесконечно благодарен за такое предложение.

– Тогда решено!

– Но служба в сингуляриях – это жизнь в казарме.

– Конечно.

– А как же моя жена?

– Снимешь ей жилье где-нибудь неподалеку и сможешь иногда навещать ее.

Александр замолчал, опустив глаза. Расставаться с женой он совсем не хотел. Воспоминание о сенаторе Мессале, пристававшем к Ливии, больно резануло его по сердцу.

Пертинакс углубился в чтение закона, надиктованного скрибе, немного подумал, вычеркнул несколько слов и надписал сверху другие слова.

– Ну что ты стоишь, Александр? Становиться сингулярием и защищать меня тебе не хочется?

– Я готов отдать за тебя жизнь, август!

– Не нужно этих громких слов. Я все понимаю. Ты хочешь чего-то другого.

Александра так и подмывало сказать, что он хочет жить во дворце. Он видел – это та возможность, которой он так давно ждал, – заявить о своей мечте прямо, открыто. И все же как было бы дерзко и нагло вот так брякнуть! Умей он говорить витиевато, то нашел бы много словесных ходов, как мягко и ненавязчиво донести это до императора. Он промедлил всего несколько секунд.

– Ты вазопиец и искусство – твое призвание. Нет ничего неловкого в том, чтобы так и сказать. Поезжай на мою виллу в Лигурии. Там живописно, и вдохновение никогда не покинет тебя.

– В Лигурию?

– Что? Тоже не подходит тебе? – Голос Пертинакса заметно посуровел.

– С твоего позволения, август, я хотел бы остаться в Риме, – пролепетал Александр, опасаясь, как бы император не разгневался на него.

– Ну, тогда оставайся, Александр! – Голос Пертинакса отдавал холодом и безразличием. – Пока ты управлял моей виллой, ты, наверно, скопил денег, так что сможешь снять себе комнату или дом…

Александра захлестнула горечь от услышанного. Пертинакс настолько скуп, что не хочет помочь своему верному вольноотпущеннику деньгами. Более того, он намекает, что тот его обворовывал! Да и чем он мог поживиться за эти полтора месяца, из которых треть пробыл вне дома, уезжая к Септимию Северу? А как только вернулся, то почти сразу финансирование виллы резко сократилось. После таких слов императора Александру захотелось как можно быстрее уйти из дворца.

– Я не скопил ничего, август, – с достоинством ответил Александр. – Все расходы записаны в расчетных книгах. Твои рабы – Диоген и Андрокол, подтвердят, они вели все записи. Ни один асс не ушел на сторону.

Пертинакс, уже думавший совсем о другом – о ближайшем новом выступлении в сенате, не сразу понял смысл сказанного его вольноотпущенником.

– Я знал, что ты честный человек, Александр! – рассеянно произнес император, набрасывая стилусом речь в сенате. – Пусть боги помогут тебе! Если ты понадобишься, я обязательно разыщу тебя.

Пертинакс больше не поднял головы, углубившись в записи, и Александр понял, что его время подошло к концу. Он даже не знал – слышал ли его прощальные слова император.

«Боги, вечно только боги должны помогать нуждающимся! – негодовал Александр, идя за рабом по коридорам дворца. – Как коротка память и благодарность императоров! Ты служи безукоризненно и будь этим счастлив! Как глупо было надеяться, что он когда-то сможет жить во дворце, быть богатым и влиятельным! Пертинакс – не тот император, что возвеличивает своих верных людей, ему вообще плевать на всех, для него главное – государство! Главное – написать побольше правильных законов и ждать восхищения от сенаторов. Но что есть государство, разве не люди? Миллионы людей – богатых и бедных, сытых и голодных, хороших и плохих – они и есть государство. Они – империя, а не города и дома и начертанные законы!»

Меж тем префект Рима Сульпициан вошел к императору без всяких церемоний. Как тесть и друг он пользовался всеми привилегиями при дворе.

– Все-таки Эмилий Лет не смог сдержать язык за зубами, – проговорил Сульпициан. – Мстит, что ты не платишь преторианцам обещанного.

Пертинакс отвлекся от набрасывания речи.

– Пусть говорит, что хочет, теперь это никому не помешает. Он же не может сказать, что заговорщики действовали в моих интересах, ведь тогда и он окажется участником заговора. А то, что люди будут говорить про Марцию, Эклекта, Нарцисса сделает им больше пользы, чем зла. Коммода ненавидят, и эти трое станут, если уже не стали, героями в устах народа.

– Да, но, согласись, август, как грустно разочаровываться в тех, в ком был уверен.

– Я никогда особенно и не доверял Эмилию Лету.

– Я видел, от тебя вышел твой вольноотпущенник. Не помню, как его звали.

– Александр.

– Да-да, Александр. Ты говорил, что он верный и смелый. Вид у него был очень печальный. Ты прогнал его, что ли?

– Нет, просто отослал, сейчас он мне больше не нужен.

– Лучше бы ты позвал его жить во дворце. Здесь в первую очередь нужны верные люди. Я не доверяю тем, кто здесь служит.

– Опять ты за свое! Всё и все тебе кажутся подозрительными. Верным людям, Сульпициан, надо хорошо платить, а деньги нужны казне. Кроме того, верные люди очень часто за свою верность требуют все новых и новых привилегий, а я не хочу, чтобы кто-то, получив эти привилегии, от моего имени раздавал потом приказы, решал, кому жить, а кому умереть, лестью подговаривал меня сделать то или другое, за что этим верным людям заплатили другие. Скоро, скоро я выгоню из дворца половину живущих здесь дармоедов, кстати, ты сам можешь указать на тех, кто тебе кажется слишком подозрительным.

Александр шел с Палатина, не замечая ничего вокруг, полностью погрузившись в свои мысли. Не успели они с Ливией пожить хорошо, как снова надо бедствовать. Он не строил иллюзий, что император позовет его снова. В его услугах больше не нуждались. Нет, он не клял себя за неудачу у Дидия Юлиана, она была ни при чем. Даже если бы он и добыл нужные сведения, то Пертинакс также предложил бы ему стать сингулярием. Пертинакс не хочет приближать к себе никого. Ему никто не нужен. Может быть, стоило согласиться поступить в телохранители императора, как Марий? Но военная служба не прельщала Александра. Лишь однажды в Британии поучаствовав в бойне пленных бунтовщиков-легионеров, он навсегда решил завязать с оружием. Он хотел жить искусством, а если бы удалось стать богатым и влиятельным обитателем Палатина, то он, как, например, Эклект, скупал бы картины, статуи, украшения и жил бы с Ливией в неувядаемой красоте, создававшейся человеческим гением столетиями. А казарма, приказы, устав – это все было не его. И краткие встречи с женой ради утех плоти, без возможности о чем-то поговорить, обсудить их дальнейшую жизнь, все радости и невзгоды – это тоже было не для него. Многие сказали бы – какой ты римлянин с такими взглядами?! Но Александр никогда и не ощущал себя настоящим римлянином, хоть и говорил на латыни и жил согласно обычаям римлян. Буйная, гордая кровь кельтов-венделиков давно потухла в нем, разгоревшись лишь однажды – в Британии. Кровь гречанки-матери смешала, растворила и полностью поглотила в себе кровь отца. А греки всегда славились по всему миру как народ, создававший искусство и величайшую культуру, живший и гордившийся этим. Да что – только греки? Сами римляне давно отягощены роскошью, изобилием, полностью покорены наследием Греции. Многие ли римляне жаждут служить в армии или кого-то спасать, жертвовать собой ради других, ради самой идеи вечного и непобедимого Рима? Такие, конечно, есть, но их не так много. А больше тех, кто живет ради наслаждения. И Александр хотел жить так – просто наслаждаться дарами жизни, черпать из рога изобилия. Он верил в связь поколений. Его далекие предки торжествовали над обагренными кровью изумрудными волнами Саламина, взбирались по кручам Гиндукуша вместе с фалангой Александра Великого и стояли насмерть в Коринфе под ударом легионов Меммия, чтобы их потомки жили в лучшем мире, счастливо и беззаботно, свободно и гордо. Но что-то нарушилось. Будь доволен только тем, что ты свободный человек, а не раб. Боги не хотят, чтобы каждый из людей был по-настоящему полностью счастлив, тогда люди не стали бы им молиться. А может, боги тут совершенно ни при чём? Они слишком далеко, и людские проблемы не достойны даже легкой усмешки олимпийцев.

Александр не знал, как он скажет Ливии, что вскоре им заново надо будет искать себе дом и средства для пропитания. Подумать только – вольноотпущенник самого императора Рима должен скитаться и жить впроголодь! Утешало одно – у него есть его ремесло и талант, а это немало.

Наверное, лучше бы ему согласиться поехать в Лигурию! Отказался, не подумав! Что даст ему Рим? Так ли уж важно жить в этом большом муравейнике, если ты не рядом с маткой? В Лигурии в поместье Аппенина, что рядом с городком Альба Помпея, Александр прожил некоторое время, пока Пертинакс находился там в опале при Коммоде. Милое место! Всюду персиковые деревья, виноград на живописных склонах холмов, тишина и деревенский уют. Эх, сейчас бы согласиться и немедленно уехать! Но вернуться во дворец и просить об этом императора казалось выше его душевных сил, он не хотел унижаться. Вольноотпущенник тоже имел чувство собственного достоинства! Что сделано, то сделано. Рим – значит Рим.

Задумавшись, Александр не заметил, как поднялся на Капитолийский холм. Группа сенаторов спускалась ему навстречу, о чем-то оживленно беседуя. Александр инстинктивно подался в сторону и спрятался за спину прохожего. Он сразу не осознал, почему он так сделал, но ему стало неприятно за свою слабость. Теперь он точно стал никем, и встреча с кем-нибудь из вчерашнего общества у Дидия Юлиана могла стать чревата неприятными для него расспросами. Казалось бы, где он наверняка напорется на нежелательную встречу, как не на Капитолии? Но Александр не повернул назад.

Вся площадь вокруг храма Юпитера Капитолийского была густо заставлена меньшими храмами, алтарями и статуями. Бронзовая черепица храма, облицованная толстым слоем золота, сверкала на солнце, выглянувшем из-за туч. В этом блеске Александр видел не славу легионов, сокрушавших варваров-германцев, даков, сарматов, защищавших от их нашествий дома мирных жителей империи, не триумф над восставшими иудеями, покусившимися на римский мир, не победы над злобными парфянами, задумавшими вытеснить римлян с Востока. Нет!

Налоги, военная добыча из разных стран и покоренных народов необъятной империи и ее окраин переплавлялись и плотными равномерными золотыми волнами покрывали крышу. В этом блеске золота, обращенном к Юпитеру, заключалась боль тысяч и сотен тысяч людей многих поколений, из чьих больших или тощих кошельков вытряхивалось все, дабы привезти в Рим и переплавить металл во славу самого могущественного бога. Так рассуждал сейчас Александр.

Он вспомнил, как был здесь 1 января, когда Пертинакс, объявленный новым императором, приносил жертвы Юпитеру. Вот алтарь, здесь Пертинакс в окружении сенаторов заколол быка, и кровь его, хлынувшая из горла горячей струей, обагрила жертвенный камень.

За алтарем возвышался сам храм – три ряда высоких мраморных колонн фасада, а за ними три помещения – целлы, где стояли статуи капитолийской триады. Справа Минерва, слева Юнона, в центре сам Юпитер, созданный в подражание шедевру Фидия – Зевсу Олимпийскому, из золота и слоновой кости. Огромный Юпитер сидел на мраморном троне, держа в руках скипетр и молнии. Вид его был торжественен, величественен и очень грозен. Александру, смотревшему на бога издали, стало немного не по себе. Ему показалось, будто Юпитер услышал его неправедные мысли и вот-вот может покарать.

На фронтоне храма богиня Рома, а рядом Капитолийская волчица с младенцами Ромулом и Ремом, казалось, укоризненно смотрят на Александра. Как смеет он роптать на судьбу, если живет свободно в величайшем городе мира? На крыше храма Юпитер, тоже из золота и слоновой кости, в квадриге, направлял бешеных коней в небо, грозя людям внизу направленной в них молнией. Александр, задрав голову, долго смотрел на него, и сначала сердце его сжималось от страха – огромные копыта коней, их оскаленные пасти, словно бы готовились его уничтожить. Юпитер – бог победителей, грозный и могущественный, не любящий стенаний и жалости. Это у христиан, говорят, бог, помогающий слабым и беззащитным. Юпитер силен и страшен в гневе. Только благодаря ему Рим взял власть в половине известного мира и сохранит ее на века, если всегда будет верен Юпитеру. Александр чувствовал себя песчинкой, даже еще меньше. Грек Демокрит говорил, что все состоит из мельчайших невидимых частиц – атомов. Вот и он – атом. Его жизнь и проблемы ничтожны перед непобедимым Громовержцем. Исчезни сейчас он навсегда, и ничто не изменится вокруг. Вообще ничто. Мир останется прежним. Но это его маленькая, ничтожная жизнь! Только она и есть у Александра. Нет, не только она, есть еще любовь. Глубокая, сильная и самое главное – взаимная, а значит – непобедимая. И еще есть его искусство вазописи! И эта троица – жизнь, любовь и искусство сильнее смерти и любых богов. Конечно, нет ничего вечного. Где тот храм – древний, из самых стародавних, обросших легендами и мифами времен? В нем стояла терракотовая статуя Юпитера этрусского мастера Вулки с раскрашенным киноварью лицом. Тот храм исчез в пожаре вместе с шедевром Вулки. Как потом и другие заново построенные храмы Юпитера сгорали, погребая под обломками и в неумолимом огне произведения искусства, призванные жить вечно – серебряный скифос мастера Ментора, золотые чаши триумфатора Марка Фурия Камилла, картины фиванца Никомаха «Похищение Прозерпины» и «Победа, уносящаяся ввысь в квадриге», шедевр эфессца Паррасия «Тезей», драгоценные геммы, сосуды и чаши, привезенные Гнеем Помпеем после сокрушительной победы над Митридатом Понтийским? Нет их. Стихия и войны, терзавшие Рим, немилосердны к самому безобидному и красивому проявлению человечества – искусству.

Еще стоят перед храмом изъеденные временем, но пощаженные огнем статуи семи римских царей. Не раз их спасали от пожара! Александр слышал, что рядом с ними убили народного трибуна Тиберия Гракха. Какая ирония судьбы! Кровь борца за права угнетенных у ног царей! Так было и так будет всегда. А напротив семи древних царей стоит гордый Юлий Цезарь – родоначальник империи.

Александр бродил между статуями на площади Капитолия. Вот еще один огромный Юпитер, ценный не как исключительное произведение знаменитого мастера, но как скульптура бога народа-победителя, ведь его отлили из бронзовых нагрудников, шлемов и поножей непокорных самнитов, разгромленных Спурием Карвилием Максимом. Настоящий военный дар! Темно-зеленый, грубовато вылитый, он простоял столько веков, что видел давно забытое римлянами чувство – страх. Страх перед Ганнибалом и Спартаком, чьи имена давно поблекли и стали вызывать ненависть только во время рассказов учителей своим ученикам.

И если уж Александр вдруг вспомнил про Спартака, то вот и снова напоминание о нем, пусть и косвенное. Колоссальный бронзовый Аполлон с берегов далекого Понта, привезенный в Рим Марком Варроном Лукуллом. Покоритель Фракии и Мезии, Лукулл был вызван сенатом на помощь Крассу, борющемуся со Спартаком. И когда Спартак шел на прибрежный Брундизий, там высадился с легионами Лукулл. Фракиец Спартак отступил перед Лукуллом, везущим Аполлона с фракийских берегов.

Неподалеку грозно смотрел с Капитолия на Форум и Палатин, опираясь на дубину, колоссальный Геркулес, созданный Лисиппом более пятисот лет назад! Геркулес вечен, в отличие от людей, наряжающихся и мнящих себя им. Шея Александра затекла от долгого смотрения вверх. Почерпнутые им из сочинений Ливия, Плиния и Страбона знания сейчас оживали вокруг него. Площадь Капитолия была смотровой площадкой гигантов. Не люди, мелкие и ничтожные, смотрели на статуи, а гиганты взирали со своей недосягаемой высоты на вечный город. Их раскрашенными каменными или металлическими глазами следили за римским народом боги.

Александру стало спокойно на душе. Созерцание знаменитых произведений искусства привело в порядок его расстроенные мысли. Так случалось с ним всегда. Собственные переживания теперь вдруг показались ему малозначительными здесь, среди сосредоточия великого! Да, все когда-нибудь исчезнет, но в силах человеческих оттянуть этот конец, творить, создавать, придумывать, чтобы на смену тем произведениям искусства, что поддались неумолимому вихрю времен, приходили другие, повторяющие исчезнувшие или являющимися новыми вехами, маяками для грядущих поколений. Прошел всего месяц с того времени, когда Александр, вернувшись из Паннонии от Септимия Севера, спускался с Палатина после беседы с Пертинаксом и думал, как хорошо оказаться в гуще исторических событий. И его мечты стать равным знаменитым греческим вазописцам Евфимиду и Клитию меркли по сравнению с жаждой встать у кормила истории, подобно вольноотпущенникам императора Клавдия – Палласу, Каллисту, Нарциссу. Как он горько ошибался! Геркулес Лисиппа стоял и до их рождения много сотен лет и стоит до сих пор и, может, простоит еще столько же. Вазы Клития восхищают и поныне. А от людей, что управляли, воровали, жрали в три горла, совокуплялись без разбора, осыпали себя золотом, не осталось и праха. Их имена уже потеряли свой блеск, интерес, значимость, вскоре они вообще затеряются в сонме других имен.

Александр спустился с Капитолия не спеша, предвкушая, как завтра начнет работу над новой большой амфорой. Непременно очень большой. Его охватила гигантомания после того, как его надежды рухнули. Александр хотел создать нечто очень примечательное и значительное, раз он опять стал маленьким и незаметным человеком.

Перстень с рубином, отданный ему Флавией Тицианой, остался при нем. Пертинакс не потребовал его обратно, значит, его можно продать и какое-то время жить на эти деньги. Александр поспешил домой, но прежде ему безумно захотелось увидеть поистине потрясающую картину. Он шел через Форум к храму Божественного Юлия. Перед храмом стояла конная статуя Цезаря в доспехах, к его пьедесталу прикреплялись государственные документы, чтобы каждый гражданин мог с ними ознакомиться. Толпа окружала пьедестал, что-то оживленно обсуждая. Александр услышал имя Пертинакса. «Наверняка какой-то закон», – подумал он. Но что конкретно там было написано, его не интересовало, как, наверное, и все, касающееся императора.

Он вошел в храм. Напротив входа, в глубине целлы стоял Божественный Юлий Цезарь такой же высокий и величественный, как и его свершения и подвиги. Над головой статуи висела хвостатая звезда – напоминание о том, что после сожжения тела великого диктатора в небе появилась комета – душа Цезаря присоединялась к сонму бессмертных богов.

Но Александр быстро прошел в глубь целлы, не останавливаясь, не молясь Юлию Цезарю, вообще не вспоминая его. Там на стене висело истинное сокровище человечества – Венера Анадиомена, кисти Апеллеса. Богиня любви выходила из воды, в кружении пены, нежная, соблазнительная. Краски, нанесенные Апеллесом, за пять веков потускнели, в краях картины появилась плесень, но она все равно поражала удивительной свежестью, юностью, надеждой, талантливо переданной любимым художником Александра Великого.

Ливия ждала мужа с нетерпением и не потому, что жаждала узнать о каких-то решениях императора, несущих перемены в их судьбе. Все время, пока она оставалась одна, мысли о сенаторе Мессале одолевали ее. Ей чудились его крепкие объятия, горячий наглый поцелуй, манящее предложение Сицилии. Еще накануне вечером она думала, что все прошло, но нет. Рядом с Александром все это мгновенно проходило. Муж полностью занимал ее жизнь. Она знала, что, когда он вернется, мысли ее войдут в свое спокойное правильное русло.

Александр появился, когда Ливия кормила щенка, несколько дней назад принесенного рабыней Нолой. Маленький лохматый щенок жадно ел кусочки мяса с рук Ливии. Увидев задумчивого, немного грустного мужа, Ливия бросилась к нему, но, обняв его, она вдруг вздрогнула. Ей показалось, что прижимает ее к себе сенатор Мессала.

Глава одиннадцатая

Пертинакс с Галеном прогуливались по саду, построенному императором Домицианом рядом с дворцовым комплексом. В саду, за счет своей вытянутой формы имевшем вид стадиона, росли апельсиновые деревья с крупными оранжевыми плодами.

– Так ты говоришь, что Клавдий Помпеян обречен? – озабоченно произнес император.

– Все мы обречены на смерть, август! – ответил ученый-врач. – И только императоры после смерти становятся божественными!

– Да и то не все.

– Вот именно.

– Но сколько он еще проживет?

– Сложно сказать. Видишь, август, эти сочные апельсины? Чтобы жить долго и не болеть, надо соблюдать диету. Как можно больше апельсинов и других фруктов, овощи, рыба, молоко. И как можно меньше мяса. И конечно, постоянно заниматься физическими упражнениями. Увы, Клавдий Помпеян слишком запустил себя. О здоровье надо думать еще в молодости. Его болезни наслаивались одна на другую, и все это отразилось на сердце. Не суставы, не желудок, а именно сердце приведет его к смерти.

– И ничего нельзя сделать? – удрученно произнес Пертинакс.

– Нет. Теперь уже слишком поздно. Я могу лишь порекомендовать ему именно диету из фруктов и овощей, больше пить молоко. Это поможет его желудку и облегчит работу сердцу.

– Ты говорил ему об этом?

– О диете?

– О его плохом состоянии.

– Он и так все понимает, август! Конечно, я предупредил его, что жизнь может оборваться внезапно.

– И что ответил Помпеян?

– Как истинный римлянин он спокойно воспринял мои слова и даже улыбнулся.

– Странно, что у такого замечательного человека, как Клавдий Помпеян, болит именно сердце, ведь он остается таким же мудрым, глубоким и, можно сказать, душевным человеком, каким я знал его давно, еще при Марке Аврелии.

– Это потому, август, что не сердце, бьющееся у нас в груди, является источником наших чувств и душевных волнений, а мозг, что у нас в голове и спине.

– Неужели? – удивился Пертинакс.

– Я установил это, наблюдая за ранеными, а потом проводил опыты на свиньях и собаках. Я написал об этом.

– Удивительно! – воскликнул император. – Ты должен обязательно дать мне прочесть свой труд. Но прежде все же объясни свои утверждения. Книга книгой, но нельзя упускать возможность услышать подробности от такого великого ученого.

Гален поклонился. Ему была очень приятна похвала императора.

– Еще работая лекарем в гладиаторской школе Пергама, я замечал, что при тяжелых травмах рук, когда мечи резали плоть до кости, и гладиатор потом вдруг чудом выживал, то рука теряла чувствительность, висела, как плеть, не поднимаясь. Это же происходило и с пальцами, когда наносились глубокие порезы на запястье или на ладони. Везде у нас в теле есть нервы – тонкие пучки белых волокон. Благодаря нервам мы двигаемся, живем полноценно! Когда я был при Марке Аврелии в его войнах с германскими варварами, мне довелось видеть легионеров, у которых ударом топора прорубались доспехи и повреждалась спина, упавших с коней и раздавленных всадников, также с травмой спины. В спине есть мозг, как и в голове. Но в спине он спрятан внутри хребта – позвоночника. Так вот у всех тех воинов позвоночник оказался поврежден, более того – пострадал спрятанный внутри мозг. И ниже места повреждения раненые теряли полную чувствительность и все движения. Например, если рана была на уровне поясницы – легионер не мог пошевелить ногами, он их не ощущал. И кстати, наши выделения, прости, август, за такие подробности, также выходили при таких травмах непроизвольно.

– Какой ужас!

– Позже я экспериментировал с животными – перерезал им мозг внутри позвоночника. Тот же эффект, что и у раненых. Бывали и безнадежные раненые, германцы, разумеется, я изучал перерезку спинного мозга и на них. Многие нервы, очень важные, начинаются в головном мозге и благодаря им наши глаза видят окружающий мир, мы улыбаемся и гримасничаем, едим и пьем.

– Только не говори мне, Гален, какие ты ставил опыты, чтобы все это хорошенько разузнать!

– Как угодно, август.

– Скажи мне вот что, Гален, правдивы ли слухи о Коммоде, читавшем твои сочинения и воплощавшем… ну эти… эксперименты?

– Что? – тихо спросил Гален.

– Словом, пытал ли на Вектилианской вилле Коммод рабов или оказавшихся у него под подозрением людей? Изучал на этих несчастных – нервы, кишки, сколько крови в человеке, что у него в голове? Так говорят, я сам слышал.

– Безграничная власть, вседозволенность развращают людей, делают из них монстров. Такие действия нельзя относить к науке ни в коем случае.

– Ответь мне прямо, Гален, не юли. Ты тоже присутствовал, записывал свои наблюдения? О боги, о чем я спрашиваю! Молчи, я не хочу ничего знать. Не понимаю, что на меня нашло. Наверное, твои рассказы об экспериментах.

– Так мне, император, еще приносить свои работы на твое прочтение?

– Да, пожалуй, все это не совсем понятно, местами даже чудовищно, но интересно!

Появился раб и сообщил Пертинаксу, что во дворец прибыл сенатор Дидий Юлиан с семьей и просит принять его.

Император простился с Галеном, но напоследок сказал ему:

– Если бы ты придумал какой-то способ вылечить Клавдия Помпеяна, я позволил бы тебе любые опыты для достижения цели.

Гален поклонился и только грустно улыбнулся в ответ.

Пертинакс велел рабу привести посетителей в пиршественный зал Юпитера, а другому рабу принести немного вина и легких закусок. Император переоделся, чтобы выглядеть более торжественно. Он не звал Дидия Юлиана, сенатор сам напросился на аудиенцию. Не то чтобы ему было неинтересно или неприятно видеть Дидия Юлиана, просто Пертинакс считал такие встречи пустой тратой времени, предпочитая больше заниматься государственными делами, беседовать с философами и учеными или читать книги.

Флавия Тициана, услышав о приходе сенатора, сразу же оставила возлюбленного Элия и присоединилась к мужу. Зная, что ее место всегда рядом с Пертинаксом, а то и впереди него, Тициана постоянно была наготове. Она могла в любую минуту выйти на прием в самом лучшем наряде, с красивой прической и при драгоценностях, не тратя время на переодевания и прихорашивания. Поэтому даже во время дневных любовных утех с Элием она не теряла бдительности и тщательно приводила себя в порядок с самого раннего утра. Из-за этого на всех посетителей дворца Тициана, даже не блистая красотой, оказывала исключительно благоприятное впечатление.

И сейчас она вошла в триклиний Юпитера вроде бы рядом с мужем, но все равно на шаг впереди него, и первый взгляд гостей упал на ее привлекательную шелковую розовую тунику и большое ожерелье из драгоценных камней.

Эклект уже суетился вокруг Дидия Юлиана и его семьи, расспрашивая, не холодно ли им, принести ли жаровни, не желают ли гости освежить руки и лицо, какое вино они предпочитают. Пертинакс велел Эклекту удалиться и сердечно приветствовал гостей.

– Я бы не осмелился потревожить твои государственные труды, август! – угодливо произнес Дидий Юлиан после полагающихся взаимных приветствий. – Но вот моя дочь Дидия Клара выходит замуж. Я хотел бы представить моего будущего зятя и верного тебе человека – Корнелия Репетина.

Корнелий Репетин вышел вперед из-за спины сенатора и поклонился императору.

– Он умен, из хорошей семьи, честен и храбр, – расхваливал Дидий Юлиан. – Несколько лет назад он занимал должность консула-суффекта.

Пертинакс кивнул Репетину головой и, задумавшись, спросил:

– Не твой ли отец, уважаемый Корнелий, был одно время при Марке Аврелии префектом претория?

– Да, август, Секст Корнелий Репетин мой отец, – ответил будущий зять Дидия Юлиана.

– Твой отец был хорошим человеком! – продолжал Пертинакс. – Я бы желал его видеть моим префектом претория!

– Благодарю, август! Твои слова – честь для меня.

– Что же, я благословляю тебя, Корнелий Репетин, почитай моего коллегу и преемника, как родного отца, будь хорошим мужем своей жене.

– Преемника? – удивился Репетин и переглянулся с Дидием Юлианом.

– Август имеет в виду, что мы вместе с ним делили консульство, а потом я преемствовал ему на должности проконсула Африки, – пояснил сенатор.

Однако Манлия Скантилла по-своему истолковала слова императора. Все время глядя на Пертинакса с гадливой улыбочкой и мысленно посылая проклятия на его голову, она вдруг резко преобразилась. Утром она общалась со жрецом гаруспиком, и он нагадал по внутренности птицы, что ее ждет замечательный день, приятная и неожиданная новость. Можно ли было считать такой новостью благословение императором Корнелия Репетина? Конечно же нет – это пустая формальность. Но вот такая двусмысленная обмолвка со стороны Пертинакса – знак богов!

Когда принесли закуски и вино, Дидий Юлиан почти не притронулся к ним. Скудность и простота поданного на стол убедили его, что слухи о скаредности Пертинакса – полная правда. Такое он есть и пить не привык. Его жена, дочь и Корнелий Репетин тоже почти не притронулись к еде, разве что выпили немного вина.

Пертинакс не видел смысла дальше продолжать аудиенцию, однако гости сами уходить не собирались. Императору стало неловко. Ему не хотелось прослыть невежливым. Тогда он предложил Дидию Юлиану небольшую прогулку по открытой террасе дворца Августов.

С террасы открывался вид на Большой цирк, Авентин, Тибр, районы вокруг Бычьего рынка и за рекой. Этот февральский день выдался очень теплым, поэтому поданные рабами дополнительные тоги, а также плащи, император и его гость отвергли.

– Я хотел лично сказать тебе, август, – угодливо произнес сенатор, – я бесконечно счастлив, что именно ты стал императором! Ты мудр, бережлив, опытен. Эти качества сейчас как никогда необходимы Риму!

– Благодарю тебя, Юлиан! Боги помогают мне.

– Хвала богам! Принятые тобой законы, распоряжения, очень продуманные, чрезвычайно важные! Всему нашему народу они на пользу! Я полностью поддерживаю тебя, август! Ты истинный наследник Марка Аврелия!

– Спасибо! – сердечно ответил император. – Но истинным наследником Марка Аврелия должен был быть Клавдий Помпеян. Сейчас Рим бы процветал!

– Помпеян принял неверное решение, отказавшись наследовать власть. Но благодаря этому теперь у нас есть ты, август!

– Увы, но из-за скромности Помпеяна случилось правление Коммода. Я предпочел бы не быть императором, лишь бы не было тех ужасных лет.

– Неужели все двенадцать лет стали для тебя ужасными? – удивился Дидий Юлиан. – Ведь ты занимал столько ведущих должностей!

– Я говорю не о себе, а о римском народе. Только его благо важно.

– Конечно, август! – Сенатор поклонился. – Пусть боги даруют тебе многие годы! А где твой сын? Говорят, ты услал его из дворца жить к деду?

– Да, так для него лучше. У Сульпициана он занимается делом – учится. С ним все мои ученые рабы и лучшие философы, которых я нашел. Я убежден, только вне стен дворца можно вырасти хорошим человеком и в дальнейшем умным политиком.

– Ты готовишь своего преемника очень мудро!

– Я еще не решил вопрос о наследнике. Сын должен подрасти, мне нужно видеть, каков он по характеру – тверд, рассудителен, умеет ли выбирать себе друзей, умеет ли быстро и верно принимать решения. Знания, полученные от учителей, еще не все, что необходимо для будущего императора.

– Ты прав, август! Я восхищаюсь тобой!

– Посмотри, Юлиан, как красив наш город! – продолжал Пертинакс, подойдя к краю террасы. – Люди, живущие здесь и приезжающие сюда, живут в самом благоустроенном городе мира. Предыдущие августы сделали все для этого необходимое – построили храмы, термы, театры, цирк, акведуки, фонтаны, площади. Все в бетоне и мраморе! Моя задача – сделать жизнь людей в этом городе счастливой. Чтобы каждый свободный человек имел работу, бедные регулярно получали бесплатные раздачи продуктов, зерно бесперебойно поступало в город, императорские склады всегда стояли полными, сенат принимал решения не под угрозой расправы, патриции не боялись за свою жизнь и имущество, законы и порядок властвовали над всеми.

Пертинакс, глядя на Рим, говорил вдохновенно, его грудь переполняло чувство гордости и ответственности за свою великую миссию. Налетевший на такой большой высоте ветер, стал трепать ему бороду и волосы, и император верил, что сейчас Марк Аврелий слышит его и с этим ветром как бы благословляет и называет своим преемником.

Дидий Юлиан, стоявший немного позади, не вникал в слова Пертинакса. Он думал, август стоит к краю террасы так близко, что если вдруг его толкнуть, то он легко упадет вниз – низкие перила не спасут. Наследника у него нет, следовательно, можно будет предъявить права на трон. Но таких соискателей императорского венка наверняка окажется несколько. Да и кто поддержит сейчас Дидия Юлиана? Надо налаживать связь с Эмилием Летом. И, кроме того, падение императора слишком подозрительно, когда они находятся на террасе вдвоем. Никто не поверит Юлиану, что он непричастен.

– Август, ты сделал бы мой дом самым счастливым в Риме, если бы пришел на свадьбу моей дочери! – произнес Дидий Юлиан и заискивающе улыбнулся. – Она и Корнелий Репетин стали бы рассказывать об этом своим детям. Великий Публий Гельвий Пертинакс, император, мудрейший и справедливейший, оказал честь их семье, и частичка твоей выдающейся души была бы в их детях.

Пертинакс обнял Дидия Юлиана.

– Я постараюсь прийти.

Тем временем Флавия Тициана занимала беседой Манлию Сканиллу, Дидию Клару и Корнелия Репетина. В отличие от мужа, Тициана радовалась любому приему во дворце, ведь она не упускала случая показать свои драгоценности и блеснуть знаниями. Она чувствовала себя настолько уверенно в вопросах политики, экономики и искусства, что ей хотелось стать, как Ливия при Октавиане Августе, – не просто женой и союзницей во всем, но и самым важным советником. Мешал ей в этом сам Пертинакс. Высоко ценя интеллект жены, он все же не допускал, чтобы ее советы имели решающее значение в принятии решений. Он слушал жену, но потом сам тщательно анализировал и либо откладывал ее рекомендации на потом, либо видоизменял их. Пока Тициана с этим молча соглашалась, но на втором месяце правления Пертинакса такое соглашательство становилось невмоготу.

Манлия Скантилла, видя перед собой еще молодую, очень умную и представительную императрицу, люто ненавидела ее. Тициана говорила о скором прибытии послов из Парфии и какие это сулит перспективы дальнейшему мирному сосуществованию между двумя державами, ведь царь Вологез IV явно стремиться взять над Римом реванш за потерянную при его отце северную Месопотамию. Потом она сообщила об открытии нового крупного серебряного рудника во Фракии, после чего перешла на обсуждение работ ювелира, недавно переселившегося в Рим из Таррагоны, который за какие-нибудь полгода стал безумно популярен, хотя, на вкус Тицианы, его изделия ничем выдающимся не отличаются. При этом Тициана упомянула, что раньше ювелирное искусство было намного лучше, доказательством чего служит ее ожерелье, которому не менее трехсот лет.

Зная, что под слоем румян и белил она все равно выглядит, по сравнению даже с невыдающейся внешностью Тицианы, дольно уродливо, Скантилла под дежурной улыбкой еле сдерживала бешенство. Легкое щебетание императрицы отдавалось в голове жены Дидия Юлиана ударами весел триремы, находящейся в погоне за врагом.

– А что же Элий? – спросила Манлия Скантилла, когда императрица ненадолго умолкла. – Может быть, он споет для нас сегодня? Он так хорошо недавно выступил у нас. Все гости были в восторге.

– Элий сейчас немного простудился и не в голосе! Извини, Манлия, может, в следующий раз.

– Ах, как жаль! Желаю ему скорейшего выздоровления!

– Спасибо! Гален осмотрел Элия и нашел, что он болен совсем неопасно, несложные процедуры несколько дней, и он снова запоет, как соловей.

– Ты о нем так беспокоишься… сразу видно, Элий для тебя многое значит!

Тициана усмехнулась, ничего не ответив.

– Ты к нему особенно расположена, – продолжала Манлия Скантилла. – И Элий действительно так хорош?

– Ты же слышала его голос, Манлия.

– Я не о голосе.

– Гм! Он великолепен. – Тициана слегка покраснела.

– Сенатор Секст Капитолин тоже так сказал, – с торжествующей улыбкой произнесла Скантилла.

– Сенатору понравилось пение Элия? Это неудивительно. Нет такого человека, кто не заслушался бы его голосом.

– Но Капитолин говорил не о голосе, а о том, как ему было хорошо вдвоем с Элием.

Тициана словно окаменела. Глаза Скантиллы блестели хищным огнем, словно у Медузы горгоны. Она смотрела на императрицу и в душе праздновала над ней маленькую победу. Пусть эта слишком умная и утонченная Тициана хлебнет полным ртом мерзкую измену Элия.

В зал вошла Марция. Прекрасная, как Венера, роскошно одетая, с легким шлейфом нежнейших цветочных духов, она шла медленно, свысока глядя на всех присутствующих. Она вся светилась счастьем. Корнелий Репетин сразу же забыл свою невесту и, прервав с ней негромкий разговор, уставился на Марцию, любуясь ею. Манлия Скантилла почувствовала себя неуютно рядом с неотразимой красотой и, видя замешательство будущего зятя, побоялась, как бы Марция не увлекла Репетина. Тициана, уязвленная Скантиллой, не могла выносить счастливого вида Марции. Она всегда недолюбливала бывшую любовницу Коммода, завидуя ее красоте и популярности, а после того как Марция вышла замуж за Эклекта и стала жить во дворце, Тициана тихо возненавидела ее. Ведь она знала, что хоть Пертинакс не позволяет себе лишнего, но часто смотрит на Марцию с вожделением, а сама Марция несколько раз пыталась соблазнить ее мужа, чтобы возобладать над ним, и пусть у нее ничего не вышло, но, возможно, это только пока.

Поприветствовав всех, Марция возлегла за столом.

Корнелий Репетин услужливо налил ей вина и выказал свое восхищение.

Дидия Клара побледнела и взглянула на мать.

– В подвале нашего дома неожиданно развелось много крыс, – произнесла Манлия Скантилла. – Они просто чудовищны! Марция, ты не посоветуешь мне какой-нибудь яд?

– Почему ты спрашиваешь именно меня? – удивилась Марция, чуя подвох в вопросе. – Во дворце крыс нет. Эклект ничего мне такого не говорил. Откуда я могу знать?

– Ну как же? Весь Рим считает, что ты самая опытная в ядах. Ты же отравила Коммода.

«И опять этот хищный огонь в глазах Скантиллы и опять эта ее мерзкая улыбка», – подумала Тициана, но, так как удар был обращен в сторону ненавистной Марции, она решила обязательно поддержать его.

– Если у тебя еще остался тот яд, Марция, лучше отдай его Скантилле, – сказала Тициана. – Пусть она травит своих крыс, а то боюсь, как бы кто случайно не пробрался в твою спальню и не похитил его, а потом убил нас всех. Ведь в твою спальню легко забираются воры, как в случае с кубком Эклекта.

Марция была готова к атаке на себя и с невозмутимой улыбкой ответила:

– Мой яд, как ты говоришь, Тициана, помог Пертинаксу занять трон, а тебе стать императрицей. Думаю, если я отдам тебе его, то яд стоит поместить в самую красивую склянку из цветного стекла и поставить на видное место, словно памятную достопримечательность, и показывать всем посетителям дворца. Тебе же, Скантилла, я посоветую завести котов, а яд лучше оставлю Тициане, и не потому, что мне жалко, я сама не люблю крыс и сочувствую тем, у кого они есть, а потому что яд этот очень вреден для кожи в старости, его запах углубляет морщины, кожа шелушится и слезает, и не помогают никакие румяна и крема. Человек становится очень уродлив. Я не хочу, чтобы ты рисковала собой, Скантилла. Тициана, не волнуйся, яд так действует только на старую кожу, для молодой, ухоженной кожи он безопасен.

Скантилла в бешенстве закусила губу. Ее ударили в самое больное место. Тициана встала из-за стола и ледяным тоном произнесла:

– Марция, если у тебя еще остался тот яд, ты должна немедленно от него избавиться! Я приказываю тебе!

– Я так и поступлю, дорогая Тициана, но подожду, когда Пертинакс лично придет ко мне и прикажет сделать это. Я очень буду его ждать и только при нем избавлюсь от яда.

Глава двенадцатая

Марция постучала в дверь. Послышалось шарканье, и старик Филипп из Тралл впустил ее в комнату.

– Как Квинтиллиан?

– Спит, госпожа.

– Хорошо, я подожду, когда он проснется. А ты можешь пойти по своим делам.

– Если я помешаю, то так и скажи. А по каким делам мне идти? Дел нет. Родных-то у меня не осталось.

– А ты сходи к своим братьям по вере. Наверняка кто-то из них живет неподалеку.

– Хорошо, я пойду.

– Вот возьми денарии, купи что-нибудь поесть.

Филипп из Тралл взял горсть монет, спрятал в складках одежды и, поклонившись, вышел.

Марция сняла плащ с капюшоном, который натягивала, чтобы ее никто не узнал, повесила его на крюк у двери и вошла в комнату.

Квинтиллиан спал, повернувшись к ней лицом. Дыхание его было тихим, спокойным, кожа больше не горела огнем, как прежде. Марция зажгла еще несколько лампад и села напротив кровати на стул.

После ранения Квинтиллиана он недолго оставался в хибаре христианина Филиппа. Через пару дней Марция сняла домик неподалеку от театра Марцелла – чистый, небольшой, уютный. Когда-то он был частью большого склада, но потом владелец склада разорился, и помещение продали, разделили, построили внутри стены, и получилось несколько прилепленных друг к другу домов. С помощью Нарцисса и трех немых рабов Квинтиллиана перенесли сюда.

Марция старалась навещать возлюбленного как можно чаще, но все равно получалось не более двух раз в неделю, иначе ее отлучки из дворца могли вызвать подозрение. Филипп из Тралл, которого Марция во имя христианского милосердия уговорила переехать в этот дом, быстро привык к раненому и выхаживал Квинтиллиана, словно это был его сын.

Она смотрела на Марка, и на душе становилось тепло и светло. Притворство и ложь остались за пределами этой комнаты – во дворце на Палатине, на улицах Рима. Этот маленький дом словно стоял где-то далеко за пределами всего суетного, злого и несправедливого мира. Последний раз Марция чувствовала такое спокойствие и уют в детстве, в доме своего отца – Марка Сабиниана, который был вольноотпущенником императора Луция Вера, соправителя Марка Аврелия. Марция считала, более доброго и нежного отца не существует на свете. Долго живя при дворе, ее Марк Сабиниан умудрился сохранить честность и порядочность и безумно любил единственную дочь. Отец исповедовал философию стоиков и часто повторял дочери высказывание Марка Аврелия: «Будь подобен скале: волны беспрестанно разбиваются о нее, она же стоит недвижимо, и вокруг нее стихают взволнованные воды». Эти слова Марция пронесла через годы своей жизни, как главный завет. Отец мало верил в богов и потому легко допустил к дочери раба Гиацинта, исповедующего христианство, ведь он считал эту веру еще одной философской школой. Гиацинт воспитывал маленькую девочку в духе любви и сострадания. Этот человек тоже всегда вспоминался Марции, как только она думала об отце. Вера Гиацинта была сильна. Вера делала его непоколебимым, одухотворенным и это очень нравилось Марции. Часто бывая при императорском дворе, она не раз видела пренебрежение старой римской религией со стороны знаменитых патрициев, их смех над обычаями предков, бездушное выполнение необходимых религиозных обрядов во время празднеств. Боги, изваянные в мраморе, отлитые из бронзы и золота, всюду окружали Марцию, они были красивы и величественны, но холодны и безразличны ко всему, как и положено камню и металлу. А Иисус Христос жил в каждом слове Гиацинта, и казалось, что через грустный, чистый взгляд глубоко верующего раба смотрит на Марцию его бог.

Однажды Гиацинт взял Марцию на собрание христиан в катакомбы за городом. Она увидела мир людей – богатых и бедных, объединенный одной невероятной силой – силой любви к их невидимому небесному отцу. Христиане пели песни, молились, помогали друг другу. Марцию очаровали эти люди, прятавшиеся под землей, чтобы при свете коптящих светильников и факелов побыть всем вместе наедине с их богом. Но тогда она увидела это собрание в первый и в последний раз. Когда христиане расходились, какой-то недоброжелатель выследил их и натравил на них толпу воинствующих приверженцев Юпитера. Много христиан пострадало от побоев. Марция уцелела благодаря быстрым ногам Гиацинта, унесшего ее на своей спине. Марк Сабиниан, узнав о происшествии, строго запретил впредь брать Гиацинту с собой его дочь.

Марция так и не стала настоящей христианкой. Жизнь при императорском дворе исключала возможность соблюдать правила, установленные Христом. Марция жила в роскоши, изобилии, среди знаменитых людей, она рано научилась лгать и притворяться, рано познала половую жизнь и преклонение перед своей красотой. Племянник Марка Аврелия, сенатор и бывший консул Марк Уммидий Квадрат Анниан, сделал юную Марцию своей любовницей. Благодаря этому влиятельному человеку перед Марцией открылись двери в дома самых богатых и великих людей. Ее красотой восхищался сам Марк Аврелий! Коммод постоянно смотрел на нее с вожделением, преподносил дорогие подарки, но она оставалась верной своему сенатору. А когда императором стал Коммод, Анниан вступил против него в заговор, за что был казнен. Марция, как трофей, перешла в безграничное владение Коммода.

Да, она не вела целомудренную, праведную жизнь с точки зрения христиан. Наоборот – таких как Марция они называли блудницами. Но зато теперь в ее власти оказались все христиане. Коммод не мог отказать своей сладострастной любовнице ни в чем, и она защищала этих гонимых людей от бурь гнева, что могли обрушиться на них с разных сторон. Главой христиан в Риме был некто Виктор. Зная, как могущественна Марция и что она уже спасала христиан, он подошел к ней с прошением, подкараулив после спектакля в театре Помпея и встав на колени, просил ее за своих многочисленных братьев во Христе, испытывающих неимоверные страдания в рудниках на Сардинии. Коммод в тот вечер просто обессилел от наслаждения и обещал своей подруге все, что она захочет. Не прошло и недели, как в сардинских шахтах остались только рисунки рыбы, а те, кто их рисовал, навсегда покинули остров.

Марция думала, что открой она свое настоящее имя Филиппу из Тралл, то он наверняка бы узнал ее и стал бы постоянно вспоминать в своих молитвах. Но она не хотела этого. И не только, чтобы не обнаружить себя здесь вместе с разжалованным преторианским трибуном. Просто ей хотелось быть скромной. С ней такое нечасто случалось.

Марция смотрела на спящего Квинтиллиана и улыбалась ему. Большая истинная любовь всегда проста. Сейчас она не представляла свою жизнь без этого раненого мужчины, лишенного звания, вынужденного скрываться. Он был для нее самим воздухом в затхлой атмосфере Рима. Ведь Рим для Марции ограничивался дворцом Флавиев, где она жила среди безразличия Пертинакса, ненависти Флавии Тицианы и презренного Эклекта. Чего ждала Марция? Лучших времен. Да, ей необходимо оставаться на Палатине. Если Пертинакс отвергает ее, остается ждать. Жизнь в Риме кипит, и все меняется быстро. Марция не знала, кого она ждет – другого императора, влюбившегося в нее богатого и знатного сенатора или полководца? Она просто ждала того, благодаря кому снова выйдет на первый план в Риме. Неужели Марк Квинтиллиан для нее просто развлечение? Пусть и любимое, но развлечение, уют, тайная комната, где она переживает переходное время? Она не могла себе ответить на этот вопрос. Она его просто любила и молилась всем богам, лишь бы Квинтиллиан поправился. Марция обещала в храме Юноны, что пожертвует ей пять быков, если трибун выживет и выздоровеет, в храме Исиды дала зарок принести богине золотые серьги с сапфирами, в храме Венеры Прародительницы – отдать богине перстень с алмазом, когда-то подаренный ей Коммодом. Молилась она и Христу, хоть и чувствовала себя неуверенно и глупо, ведь остальные боги не возражали против существования иных богов, а Христос говорил, что истинный бог один. Марция обещала Христу позаботиться о бедных христианах в Риме, построить для них дом.

Христос! Ее душа тянулась к нему, сердце понимало, что бог, несущий добро, милосердие, любовь и прощение – главный, настоящий, и служить нужно только ему. Но Марция не могла отречься от своей яркой жизни, амбиций, сладострастия и богатства. Она не понимала, почему нельзя верить в Христа и продолжать жить так, как и раньше, просто делая больше добра? Что плохого в ее жажде плотских утех? Разве в моменты наслаждения она делает кому-то плохо? И почему одеваться роскошно, носить много драгоценностей и стремиться к власти, но при этом спасать других от смерти, гнета и несправедливостей несравненно ничтожнее, чем молиться сутками в грязной пещере? Она слышала фанатично верующих христиан и их речи, несущие отречение от всего земного, отталкивали Марцию от них.

– Ты пришла, Марция! – прошептал, пробуждаясь, Квинтиллиан. – Ты пришла!

– Милый мой Марк! – ответила Марция и поцеловала его в лоб. – Ты каждый раз так говоришь, словно я могу и не прийти к тебе!

– Каждый раз я удивляюсь своему счастью и удаче! Именно потому, они и приходят ко мне. Филицита и Фортуна благоволят лишь до тех пор, пока человек не воспринимает их благосклонность как должное. К тому же мне отпущен еще один день, и ты рядом – разве это не удивительно?!

– Ты уже пошел на поправку, Марк, теперь таких дней у нас будет много.

– Эмилий Лет знает, что со мной и где я? Ведь я же должен находиться…

– Успокойся, милый! Я рассказала префекту претория о тебе.

– Все рассказала?

– Только то, что сочла нужным. Он знает, что ты герой, уничтоживший много разбойников! Лет сказал, что другого и не ожидал от тебя. Император не справлялся о тебе. Наверное, уже забыл твой проступок. Пертинаксу вообще не до этого. Ха-ха-ха! Законы, законы, законы! Новые, переделка старых, это нужно делать, это нельзя! Тоска! Дворец сейчас превратился в какое-то сборище старых, нудных законников! Все эти сенаторы, еле передвигающиеся на больных ногах, ветхие, брюзгливые, только и делают, что обсуждают с Пертинаксом и обсуждают. Даже вина не пьют, я уж не говорю о каких-то развлечениях!

– Бедная Марция, помирает с тоски, а тут еще я со своими ранами! И нечем мне тебя порадовать!

– Ну почему же? – игриво ответила Марция, ложась рядом с Квинтиллианом. – Ты такой крепкий жеребец, что даже раненый не можешь не радовать!

Преторианец засмущался и попытался отодвинуться от прильнувшей к нему девушки.

– Марция, мне бы помыться…

– Успокойся, я просто полежу с тобой рядом, ведь тебе еще вредно напрягаться.

– Но ты чистая и пахнешь духами, а я так долго лежу здесь…

– Тебя еще не осмотрел Гален. Куда это ты собрался вставать мыться? Филипп должен был вчера полностью тебя обтереть. Он ведь сделал это?

– Да, но…

– Думаешь, я буду брезговать тобой? Ты единственный самый дорогой для меня человек в Риме, во всей империи, в целом свете.

Марк Квинтиллиан смотрел на Марцию, очарованный, покоренный ее словами, сказанными так искренно, проникновенно и, самое главное, впервые.

– Я люблю тебя! – не сказал, а выдохнул Квинтиллиан, у которого, словно в одночасье, перехватило дыхание.

Нежный, ласковый огонек в глазах Марции, осветивший все ее лицо, комнату и в тот миг, наверное, всю вселенную, был ответом преторианцу. Она прижала свои губы к его сухим, потрескавшимся губам, напоив их влагой, как дождь истосковавшуюся землю.

– Ты мой! – прошептала Марция, обнимая Марка. – Мой и всегда будешь моим. А я твоя!

– Не бросай таких слов, Марция, они оставляют слишком глубокий след. Слова исчезнут, останется незаживающая рана.

– Нет, Марк, нет, верь мне! Ты должен мне верить!

– Когда ты рядом, теплая, ласковая, я не могу не верить тебе!

– Верь, что я твоя, даже когда меня нет рядом. Между нашими сердцами неведомая сила, она тянет нас друг к другу не потому, что нам хорошо в постели, и не потому, что мы просто любим друг друга! За эти дни, пока ты боролся со смертью, я поняла, что наша связь возникла не пару месяцев назад, а может быть, тысячелетие! Мне снился сон, Марк, жрецы сказали, что он вещий. В том сне мы жили с тобой здесь, неподалеку, в хижине, ты пас коров, а я готовила из молока сыр. Нет, нет, не смейся. Все было как наяву! И когда ты вернулся домой и пил молоко, к нам заглянул Ромул и попросил напиться. Он сказал, что собирает людей. А потом ты ушел с ним на войну с сабинами, и я ждала тебя.

– Дождалась? – тихонько усмехнулся Квинтиллиан.

– Нет, ты погиб, но, когда мне сообщили, что тело твое осталось на поле битвы, я вдруг поняла, что не потеряла тебя, я не могла тебя потерять. Ты всегда был моим и остался им до скончания времен. Нас создали боги друг для друга на заре всего мира. Я вдруг воочию увидела нас вдвоем в Египте, в похоронной процессии какого-то фараона, мы шли молча рядом, и в этом молчании было понимание того, что мы вечны, как и пирамида, в которую несли саркофаг фараона. Потом я увидела нас при пожаре Трои – мы спасались от ахейцев в ту последнюю ночь. Но вдруг ты сказал, чтобы я уходила с Энеем, а сам остался с горсткой воинов защищать то, что уже становилось пеплом.

– Ты сказала, что любишь меня! – просиял Квинтиллиан. – Повтори это еще раз.

– Я сказала тебе гораздо больше, Марк! Мы больше, чем просто любовь, которая встречается людям в жизни.

– И все-таки скажи мне именно это еще раз.

– Я люблю тебя, Марк Квинтиллиан, мой храбрый, верный трибун!

Они целовались долго, неистово, но вдруг Квинтиллиан отстранился. Он пристально посмотрел на Марцию.

– Твой сон, – проговорил преторианец – может ли он быть правдой? Ведь ты принадлежала другим мужчинам и сейчас замужем, а я просто твой любовник.

– Не просто любовник, ты – мое сердце, те, другие, лишь случайность. Несправедливость, которую не исправить. Но мы наконец-то встретились, мы вместе!

– Эта несправедливость, как ты говоришь, не мешала тебе радоваться ей. Ведь ты была почти императрицей!

– Марк, ведь тогда мы еще не встретились.

– Думаешь, это что-то изменило бы? В лучшем случае мы виделись бы тайком, подвергая себя огромному риску, зная, кто такой Коммод. Но, скорее всего, ты не стала бы рисковать. Не отрицай, Марция, не надо. Ладно, прошлое не стоит наших слов и мыслей. Поговорим о настоящем и будущем. Как же мы будем вместе? Я – опальный преторианец, ты – жена смотрителя дворца. Все время вот так прятаться? Что-то не сходится с твоим красивым сном.

– Я не знаю, Марк, как нам быть. Но подумай, ведь мы живем в такое время, когда все очень быстро меняется! Мог ли кто сказать еще несколько месяцев назад, что императором станет Пертинакс, а гора зла и несправедливости, созданная Коммодом, рухнет? Нам нужно надеяться на новый счастливый поворот в наших судьбах, который позволит нам никогда не разлучаться.

Марк Квинтиллиан промолчал. Он был человеком действия, и ждать милостей судьбы не привык.

– Я хочу рассказать тебе кое-что, Марк! – нерешительно произнесла Марция, гладя преторианца по щеке. – Выйдя отсюда, ты все равно узнаешь – весь Рим говорит сейчас об этом. Лучше я скажу тебе сама.

– Это касается тебя? – насторожился Квинтиллиан.

– Меня и много кого еще. Но поклянись, что ты никогда и никому не откроешь того, что я тебе скажу. Пусть слухи останутся слухами.

– Конечно, клянусь, Марция, разве может быть иначе?

Марция задумалась, с чего бы начать. Но любые вступления показались ей слишком невнятными и долгими.

– Я убила Коммода! – выпалила она.

Марция рассказал Квинтиллиану все – о размолвке с Коммодом; о том, как узнала, что он внес ее имя в список тех, кого следовало казнить; как боявшиеся за свою карьеру и жизнь Эмилий Лет и Пертинакс составили против него заговор, вовлекли Эклекта, а потом и Марция присоединилась к ним; как в ночь 31 декабря она дала Коммоду яд, а когда он подействовал не до конца, то Нарцисс задушил императора.

Марк Квинтиллиан слушал ее молча, поначалу только с удивлением, но потом все с большим удовольствием и восхищением, и когда Марция, закончив, пристально посмотрела на него, опасаясь его реакции, то преторианец воскликнул:

– Ты великолепна, Марция! Именно о такой женщине я всегда и мечтал! Я знал, ты сильная и уверенная, но не подозревал, что настолько! Коммод не пожалел ни свою жену, ни сестру, и ты, зная о таком громадном риске, все же решилась! Как же я тебя люблю! Ты настоящая римлянка! Уверен, если бы мы с тобой остались где-нибудь вдвоем против толпы врагов, ты до последнего вздоха подавала бы мне стрелы или точила о камень затупившиеся мечи.

Марция бросилась на грудь Квинтиллиана.

– Я так рада, что ты именно так отреагировал, Марк! Я была уверена – ты поймешь меня и не осудишь!

– Ты творишь историю, любимая!

– Но разве ты не был предан Коммоду?

– Нет! Конечно нет! – рассмеялся Квинтиллиан.

– И ты не умер бы за него, если бы пришлось?

– Ну, я не стал бы этого делать. Только от безысходности.

– А как же клятва, Марк? Ведь преторианцы верны императорам! Они опора власти!

– Может быть, раньше так и было, Марция, и гвардия умирала за своего императора на поле боя. Но эти времена прошли. Скажу тебе откровенно: сейчас мы, преторианцы, служим только себе. Цинично, но да, это так.

– А как же честь?

– Честь в том, чтобы служить и умереть за Рим, но не за императора. Рим – священен, император – нет, даже если сенат объявляет его Августом и Отцом Отечества. Рим – это мир, идея, незыблемость, вечность, а император – только человек, а значит – прах. Были императоры, которые воплотили в себе душу Рима, за ними я бы пошел на край света, но время их прошло. Коммод дарил нам подарки, деньги, делал поблажки, но я всегда считал его ничтожным человечком, пытавшимся показать своими казнями, позорным увлечением гладиаторскими боями, что он настоящий мужчина и властелин. На его место пришел Пертинакс – старый брюзга, чья воинская слава осталась давно в прошлом, он что-то делает для народа, заискивает перед сенатом, но с нами дружить не хочет, смотрит на гвардию свысока. А с чего бы? Он кто такой? Преторианцы возвели его на трон, а нам он даже не хочет до конца заплатить причитающееся.

– Ты не совсем справедлив к нему, Марк! – с упреком произнесла Марция, немного разочарованная всем, что сейчас так откровенно сказал трибун.

– А потом Пертинакс объявит своего сынка преемником, помрет – и нам нянчиться с ребенком? Это ни к чему хорошему не приведет. Дети не должны править, иначе вокруг них начнется грызня за влияние.

– Ты слишком поспешен, Пертинакс пока и не думает объявлять сына преемником.

– Не будем о политике, любимая! Вижу, я огорчил тебя своими словами. Ты знай, что для меня существуют только двое, за кого я отдам жизнь – Рим и ты.

Глава тринадцатая

В первую неделю марта Квинтиллиан вопреки всем запретам Галена вышел из дома, служившего ему лазаретом. Весна, как обычно, бурно ворвавшаяся в римскую жизнь, потянула преторианца за собой. Его раны почти зажили, настроение улучшалось с каждым днем, чему сильно способствовали птицы, свившие гнездо неподалеку и певшие целыми днями, вести от Эмилия Лета, с нетерпением ждавшего своего трибуна, а также совершенно неожиданный приход Марции 1 марта.

Как раз в этот день праздновались Матроналии, посвященные богине брака и домашнего очага – Юноне. Процессия отправилась с палатинского холма, где собрались замужние женщины из богатых и знатных римский семейств, и, распустив волосы, с венками цветов в руках и на головах, под предводительством Флавии Тицианы отправились на Эсквилин к храму Юноны. Постепенно к шествию присоединились женщины из простых семей, и только рабыни не имели права поклониться богине и попросить у нее семейного счастья.

Марция шла позади императрицы и в то время, как все вокруг молились за семейное благополучие, здоровье мужей, родителей, детей, она мучительно размышляла – правильно ли это, ведь все чаще ее помыслы устремлялись к Христу, а молиться и просить разных богов ей становилось морально все тяжелее. Эклект подарил ей ранним утром бесподобное по своей красоте золотое ожерелье, состоящее из великолепно исполненных ювелиром фигурок римских богов. Эклект рассчитывал растопить ставшее в последнее время совсем леденящим безразличие жены и наконец-то провести с ней ночь, ведь он так давно не был с ней.

Марция же, представив рядом с собой обнаженного мужа, испытала приступ дурноты. Она ненавидела Эклекта все сильнее, хотя и осознавала, что без него места во дворце ей не будет.

Как только римские женщины преподнесли Юноне венки и весь храм превратился в огромный цветочный склад, а статуя богини практически исчезла в волнах цветов, Марция поспешила не во дворец, где ожидался торжественный обед, а к Марку Квинтиллиану. Конечно, ее отсутствие в этот священный день сразу станет предметом злостных пересудов Флавии Тицианы и гнева Эклекта, но ей было все равно.

Она шла по римским улицам одна без сопровождения рабов, которые могли бы ее охранять, шла быстро, словно летела по ветру, ничего не замечая вокруг и думая только о мгновении, когда увидит Марка. В этот день он неспешно прогуливался по комнате, делая несложные физические упражнения, дабы узнать, зарубцевались ли раны и готов ли он к обычной жизни. Филипп из Тралл замешивал очередной травяной отвар, бормоча молитвы об упокоении своей семьи. Марция ворвалась в дом, неистово скинула с себя одежду и бросилась к трибуну, словно не видела его целую вечность. Старик Филипп, крестясь и приходя в ужас от такого проявления сладострастия, быстро покинул дом. А Марк Квинтиллиан оказался под такой мощной атакой Марции, что она заменила ему все упражнения на много дней вперед. И лишь когда вечер заглянул в их единственное окно и цветы в храме Юноны тронул первый признак увядания, любовники уснули, крепко прижавшись друг к другу.

Как-то Квинтиллиан спросил у Марции, не знает ли она, что случилось с семьей старика Филиппа, о которой он постоянно молится христианскому богу, ведь сам лекарь постоянно отмалчивался перед трибуном. Марция рассказала ему о жестокой расправе над его старой женой, сестрой и племянницей, которых убил торговец Клодий из-за того, что Филипп не смог вылечить его сына. О том, что Филипп не может и не хочет мстить, ведь Христос велел прощать. Квинтиллиан не понимал этой восточной веры, считал, что создана она для слабаков, но та самоотверженность, с которой Филипп ухаживал за ним, заставляла преторианца относиться к нему с уважением и благодарностью. Марция с грустью добавила, что некому отомстить за этого хорошего, доброго человека, который все деньги, что она ему дает, раздает бедным, покупает им еду и лекарства, сам же довольствуется крохами. Если бы она могла, не раскрывая причины, по которой она узнала Филиппа из Тралл, пожаловаться на торговца Клодия императору, то тогда бы дело с убийцей решилось быстро. Но сейчас, когда Эклект жутко ревнует ее, посылает за ней следить своих рабов, а Флавия Тициана постоянно нашептывает Пертинаксу гадости про нее, раскрытие связи с Квинтиллианом может дорого обойтись. Она хотела поговорить с префектом вигилов Плавтианом, чтобы он наказал Клодия, но этот верный пес Коммода, зная теперь, что это Марция убила его друга и благодетеля, даже не захотел ее принять.

Марк Квинтиллиан понял свою любимую без лишних слов.

Гален не успел нанести последний визит в дом, где лечился трибун, и окончательно сказать, когда тот будет здоров и сможет вернуться к своим обязанностям, а Квинтиллиан уже гулял по римским улицам. Накануне Эмилий Лет прислал ему новую тогу, тунику, ожидая вскоре увидеть у себя. Вместе с одеждой был меч и кошель с деньгами.

Он пошел к Овощному рынку, расположенному между склоном Капитолийского холма, театром Марцелла и старым римским портом. Сквозь людские толпы Квинтиллиан пробрался к ближайшему термополию и остановился расспросить про торговца Клодия. У термополия с аляповатым рисунком беременной коровы на фасаде прилавка сгрудились преимущественно рабы и бедняки, поедая кашу, хлеб, политый оливковым маслом, и запивая все это вином за два асса кувшин. Преторианец и не надеялся, что, имея такой представительный вид и чистую новую тогу, он, заказав самую простую еду, разговорит завсегдатаев этой забегаловки. Но все-таки заказал себе вино, чтоб узнать, какое пойло пьет римский плебс. Посетители недоверчиво смотрели на него, не понимая, что господин делает среди бедняков и рабов. Хозяин термополия, узнав, что в его лавке появился богатый человек, вынес ему вино получше. Однако и оно заставило Квинтиллиана, привыкшего к роскошной, сытой жизни преторианца, поперхнуться. Тем не менее он отпил красной кислятины немного больше, чем сбирался, а потом спросил у хозяина про торговца Клодия.

На удивление, ему сразу указали нужный дом, а кто-то из бедняков в надежде на подачку вызвался проводить Квинтиллиана. Преторианец подумал, что раз уж все равно его тут запомнят, так пусть говорят только хорошее. И он громко сказал, что сегодня у него праздник и он хочет угостить добрый римский народ. После чего бросил на прилавок термополия горсть новеньких денариев и один ауреус, велев хозяину накормить и напоить всех до отвала. Толпа вокруг лавки пришла в восторг, потребовав назвать имя благодетеля, за которого они станут возносить молитвы Юпитеру. Квинтиллиан назвал первое же пришедшее на ум имя и пошел один к дому Клодия.

Пропустив телегу, груженную свежими овощами, и трех покупателей, спорящих из-за цен на спаржу и капусту, он подошел к двухэтажному дому, стоявшему рядом с храмом богини надежды Спес. Квинтиллиан усмехнулся такому соседству. Неужели богиня поможет Клодию?

Лавка на первом этаже дома была сплошь завалена свежими овощами. Два раба, мощные с виду, ловко торговали. Удивившись богатому покупателю, они сразу провели Квинтиллиана в комнату за лавкой, уверив, что сам Клодий скоро будет.

Квинтиллиан сел за стол, положил перед собой меч, накрыв его складкой тоги, и стал думать, как ему поступить. Никакой определенный план он заранее не составил. Задумавшись, он смотрел на дверь, ожидая входа хозяина. Вдруг позади себя он услышал шаги, и по старой армейской выучке, ожидая нападения врага сзади, резко повернулся, направив вперед меч.

Перед ним стояла молоденькая девушка с грудным ребенком на руках. Она вскрикнула, увидев оружие.

– Кто ты? – сурово спросил Квинтиллиан.

– Тития Клодия, – робко отвечала девушка.

– Значит, жена торговца Клодия?

– Да, господин.

– А этот ребенок на твоих руках?

– Мой сын.

– То есть сын Клодия?

– Да.

Квинтиллиан спрятал меч под складку тоги.

– Подойди ко мне, не бойся.

Девушка робко подошла. Ребенок непонимающе смотрел на незнакомца, и казалось по его надувшимся губкам, он готов заплакать.

– У Клодия ведь был взрослый сын, я не ошибаюсь?

– Да, господин, но случилось несчастье – он умер.

– А потом он взял тебя в жены?

– К чему эти вопросы, господин? – заволновалась Тития Клодия, обнимая малыша.

– Простые вопросы. Ведь на них несложно ответить. Скажи, почему у тебя синяки на лице? Он тебя бьет? Нет, не отнекивайся, я в этом деле понимаю. Ты пыталась замазать синяки, но у тебя не совсем удачно получилось.

– Он мой муж, – покорно ответила девушка и потупилась. Ребенок на ее руках заснул.

– Ребенок у тебя какой-то хилый.

– Часто болеет.

– Клодий признал его?

– Да.

– Фактически этот мальчуган на твоих руках – наследник лавки и всего этого дома?

Девушка, не отрывая взгляда от меча, накрытого тогой, в ужасе попятилась назад.

– Что вам здесь нужно, господин? Уходите, оставьте нас в покое.

– От тебя мне ничего не нужно. Ты совсем молода, сама почти ребенок. Тебе есть куда пойти или уехать?

– Не понимаю твоего вопроса, господин.

– У тебя есть кто-нибудь кроме твоего мужа?

– Отец, он троюродный брат мужа. Он живет в деревне.

– Ах, вот как! Так Клодий взял в жены племянницу! А его сын ведь был старше тебя, когда погиб?

– Да ему было восемнадцать лет. Я помню, он играл со мной раньше.

– А потом с тобой поиграл Клодий. Послушай, Тития, сейчас же уходи отсюда. Вот тебе деньги, доберись до своего отца. Твой муж – преступник и приговорен. За сына не волнуйся, он не разделит участи Клодия.

Девушка заволновалась, растерялась, и на глазах ее выступили слезы.

– Что же мне делать? Что натворил Клодий?

– Я же тебе сказал – вот деньги и не мешкая уходи. Клодий убил несколько человек. Все необходимое купишь себе в дороге. А чтобы у тебя не было соблазна кого-то звать на помощь, подумай о своем мальчике. Я не хочу, чтобы он пострадал. Он же останется наследником имущества.

Тития Клодия медленно побрела к двери, все еще не понимая, что происходит.

«Лишь бы торговец сейчас не вошел в дверь, тогда оставить эту девчонку с ребенком в живых будет проблематично!» – подумал Квинтиллиан, а вслух сказал:

– Я могу и передумать, Тития, и тогда… Уходи скорее да не вздумай подать знак рабам мужа.

Вдруг все мгновенно поняв, держа в одной руке деньги, а другой прижимая к себе сына, девушка стремительно покинула дом. Квинтиллиан сразу догадался, что мужа она не любила, иначе бы не бросила его в такую трудную минуту. Как к ней отнесется отец, ему было все равно. Выйдя за порог, Тития Клодия перестала существовать для преторианца. Он предполагал, что она, вопреки его предупреждению, может кого-то позвать на помощь, и Квинтиллиан с удовольствием бы поработал мечом, несмотря на запреты императора Пертинакса, но, скорее всего, девушка уже улепетывает отсюда так быстро, как только ей позволяет ребенок на руках.

Торговец Клодий не заставил себя долго ждать. Немного грузный, человек лет пятидесяти, горбоносый Клодий вошел в дом, потирая руки, радуясь хорошей сделке. Только что он выгодно перепродал большую партию овощей, купленных им оптом. Клодий удивился гостю, так как рабы в лавке, занятые торговлей, забыли предупредить хозяина о посетителе.

Квинтиллиан несколько секунд молча рассматривал приветствовавшего его торговца, пытаясь найти в нем хоть что-то, вызывающее отвращение. Но ничего такого не нашел. Обычный мужчина в годах, довольно вежливый, неспешный.

– Меня зовут Марк Квинтиллиан, – сказал преторианец, не скрывая своего имени, так как он все уже решил по поводу торговца. – Я пришел по поручению префекта вигилов Плавтиана и принес тебе, Клодий, пятьдесят сестерциев. Вот эти деньги, получи!

– О боги! – воскликнул торговец, и глаза его загорелись. – Что я такого сделал для господина Плавтиана?! Откуда он меня знает?!

– В прошлом году ты расправился с семьей христианина Филиппа из Тралл. Это правда?

Клодий подозрительно посмотрел на гостя и отдернул руку от денег.

– Если здесь какая-то ошибка и не ты это сделал, то я вынужден забрать деньги, – спокойно сказал Квинтиллиан и начал собирать монеты в кошелек.

– Подожди, господин, – заволновался Клодий, видя, как крупная сумма денег уходит от него. – Скажи толком, за что платит префект вигилов?

– За расправу над христианами.

– Это правда? Я такого не слышал!

– Понятно. Значит, меня ввели в заблуждение. Я пойду.

– Нет, обожди, господин! Да, я и два моих раба, те, что за прилавком, расправились с семьей мерзкого Филиппа. Если ты знаешь этот факт, наверное, тебе известно, из-за чего это произошло. Он убил моего сына!

– Что-то смутно слышал. Охотно все узнаю от тебя, Клодий.

– Сын утонул в Тибре, упав с лодки, когда перегружал товар. Был ноябрь, бурная река его сразу понесла. Я бросился за ним, вытащил на берег, еле выдавил из него воду. Сын еще дышал, и я отнес его к первому же лекарю, что жил неподалеку. Им оказался Филипп из Тралл. Поговаривали, что он христианин, но мне был на это плевать, лишь бы сына вылечил. Филипп сказал, что сына надо оставить у него, что дело плохо. Но я верил этому человеку, велел ему не только порошки какие-то применять и жидкости в склянках, но и Эскулапу молиться. Эскулап всегда мне помогал. Моя первая жена осталась жива после родов только благодаря моим молитвам и жертвам Эскулапу. Моего отца, тоже торговца, ранили разбойники, и я молился Эскулапу, и он выжил. Но, как я ни молился за своего сына, сколько бы ни обещал Эскулапу за его спасение, ничего не помогло. Мой мальчик умер. А почему? Потому что его лечил этот мерзкий христианин. Он сказал мне, что не молился Эскулапу во время лечения, что не признает его за бога. Сказал, что молился только своему богу. Вот это-то и привело к смерти сына! Он молился чужому богу! Христианский бог убил моего сына! Раньше христиан нещадно убивали, а сейчас уж много лет к ним спокойно относятся, а нужно было всех их распять или отправить на рудники! Вот я и восстановил справедливость!

– Ты правильно поступил, Клодий. Префект вигилов Плавтиан одобряет твои действия. Сейчас мы как раз занимается выслеживанием и уничтожением христиан и всячески поощряем тех, кто убивает их.

– Это император распорядился? – удивился Клодий. – Я не слышал ни о каких гонениях на этих мерзких тварей.

– Пока Пертинакс вслух не объявил, но дал молчаливое согласие. Возможно, что вскоре он объявит свою волю открыто.

– Это было бы замечательно!

– А теперь поведай-ка мне, Клодий, как именно ты с рабами расправился с женой Филиппа, его сестрой и племянницей.

Торговец замялся и потупился.

– Смелее, я люблю занятные истории! – хитро подбодрил его Квинтиллиан. – Особенно те, в которых кого-то трахают.

Квинтиллиан широко улыбнулся и похлопал Клодия по плечу. Торговец решил, что скрывать нечего и выложил как на духу, со всеми гнусными подробностями, что он и его рабы делали с этими тремя женщинами несколько часов, как они рыдали и умоляли их пощадить, но это только подзадоривало Клодия. Торговец рассказывал увлеченно, как будто о какой-то выгодной сделке или покупке, он смаковал каждый омерзительный эпизод, и при этом лицо его оставалось таким же спокойным, как когда он вошел в дом. Квинтиллиан делал над собой страшные усилия, чтобы держать губы растянутыми в улыбке и изображать из себя такого же ублюдка, как и торговец. Он и представить не мог, что человек может быть одновременно и любящим отцом, и хорошим, честным торговцем, и насильником-извращенцем, гнусным убийцей.

– Племянница Филиппа была совсем ребенком. Как же ты не погнушался, Клодий?

– А какая мне разница, что в возрасте, что ребенок? Они дикари! Удовольствие получил и за сына отомстил, и римский народ от трех христиан избавил!

– Почему же ты оставил в живых Филиппа? – спросил Квинтиллиан, и голос его звенел, как металл.

– Чтобы мучился, – брякнул Клодий, не замечая перемен в голосе собеседника. – Эти христиане любят мучиться, вот у него и отличная возможность приблизиться к своему богу.

Преторианец сделал над собой усилие и усмехнулся.

– Ты молодец, Клодий! Лично от себя хвалю! Обязательно передам все префекту Плавтиану. Но хотелось бы наградить и твоих рабов.

– К чему им награды, добрый мой господин, они же рабы?!

– Но ведь они верные рабы!

– Это да, они за меня глотку перегрызут кому угодно.

– Превосходно! Такие рабы – сейчас редкость. Поэтому позови их.

– Но как же лавка? Ведь надо торговать! Может, я сам передам им награду?

– Нет, надо соблюсти торжественность церемонии! Зови их сюда!

Клодий пожал плечами, вышел и через минуту вернулся с двумя рабами.

– Лавку ненадолго закрыл, – пояснил торговец.

Квинтиллиан смотрел на рабов – мужчины в цвете лет, широкоплечие, рослые, возможно, из германцев или даков, перед ним опустили глаза и головы. И тут он, как вживую, представил, что эти трое вытворяли с несчастными женщинами. Рука его крепко сжала рукоять меча под тогой.

– Вот деньги, берите, за хорошую службу Риму каждому по десять сестерциев.

Рабы молча подошли и взяли деньги. На лицах их светилась радость. Они поблагодарили Квинтиллиана на ломаной латыни и собирались выйти, но преторианец остановил их.

– Подождите! Твой рассказ, Клодий, очень вдохновил меня!

– Пойдешь убивать Филиппа из Тралл, господин Квинтиллиан? – заулыбался торговец.

– Нет, это подождет. Я хочу поразвлечься с девушкой. Я слышал, Клодий, что у тебя есть молодая жена, наверное, чуть старше той девочки, племянницы Филиппа. Рабы, приведите ее. Клодий, я хорошо заплачу.

Лицо Клодия сразу же посерело, задергалась от волнения правая рука.

– Господин, что ты такое говоришь? У меня честный дом, а не лупанар. Имей уважение, ты здесь только гость!

– Ладно, Клодий, не набивай цену. Пятьдесят сестерциев тебя устроит? Обычная шлюха стоит пять ассов, а твою жену я оценил высоко!

– Прекрати, господин! – торговец с угрозой поднялся и жестом подозвал рабов.

– Ты чего удумал? – притворно удился Квинтиллиан. – Честная сделка! Кроме того, в благодарность я замолвлю за тебя слово, и, скорее всего, сборщик налогов не придет в ближайшие несколько месяцев.

– Господин Квинтиллиан, не вынуждай меня! – в бешенстве взревел Клодий. – Мою жену ты не получишь!

– Да что ты?! Я, может быть, не совсем точно сказал тебе, кто я такой? Я преторианский трибун. Ты кому перечить вздумал?

– А, преторианец! Как я сразу не догадался! – воскликнул Клодий, хватая табурет. – Время вашего своеволия прошло! Коммод мертв! Император Пертинакс запретил вам насилие над людьми!

– Не тебе мне говорить о насилии, Клодий. Все, я устал ждать! Пойду наверх и сам разыщу твою жену.

Один из рабов шепнул Клодию, что Тития ушла из дома с ребенком. Это успокоило Клодия, и он стал действовать решительно.

– Вон из моего дома, преторианец! – крикнул он, замахиваясь табуретом. – Закон на моей стороне! Римский закон охраняет честь семьи!

– Если бы ты попросил меня по-хорошему, как человека, принесшего тебе немалые деньги, я, возможно, и ушел бы, Клодий, и поискал бы девушку в лупанаре, но теперь я просто не могу уйти. Ты оскорбил меня, преторианского трибуна. Я это не прощу.

– У меня отличный покровитель среди сенаторов и закон я знаю! Тебе лучше не связываться со мной, преторианец! Безвластие кончилось! Пертинакс навел порядок, прижал вас, бездельников, народных кровопийц!

– Попробуй что-нибудь со мной сделать! – рассмеялся Квинтиллиан и вытащил меч.

– Ребята, бейте его, эти ленивые преторианцы – трусы!

Рабы бросились на Квинтиллиана, вооруженные один дубинкой, взятой из угла комнаты, а другой – поднятой лавкой.

Преторианец легко уклонился от выпадов и резко вонзил меч в живот раба, вооруженного лавкой. Вытащил меч, уклонился от замаха дубины и повторно вонзил умирающему рабу меч в его пах.

– Ну что, Клодий, может, пора успокоиться? И последнему рабу привести твою жену?

– Ты ответишь за убийство в моем доме! – ревел Клодий и сам бросился на Квинтиллиана.

Преторианцу здорово досталось – табурет и дубинка все-таки нашли свою цель. Раны, нанесенные Главком Цербером и зажившие не до конца, открылись. Под тогой у Квинтиллиана выступила кровь. Раб не ожидал, что его удары окажут такое действие, ведь, нападая на преторианца, он и хозяин имели задачу выпроводить наглеца, а не убить его. Раб опешил и отступил. Он боялся за свою жизнь – убийство преторианца – очень тяжелое преступление, за это раба распнут. Клодий тоже испугался и опустил табурет. Квинтиллиан же ухмыльнулся и, сделав рывок, пронзил раба насквозь. Клодий упал на колени перед приближающимся Квинтиллианом, выставившим перед собой окровавленный меч.

– Пощади! Не убивай меня! – завопил торговец. – Давай все забудем! Может быть, обсудим действия против христиан?

– Садись на свой табурет! – приказал преторианец. – Бери навощенную табличку, стилус и пиши.

– У меня их нет!

– Вон они лежат, на том столе, в углу, я их приметил, а ты что, забыл? Бери и возвращайся за стол. Вздумаешь подойти к двери, я метну меч тебе в спину.

Клодий, бледный, трясущийся от страха, взял табличку, стилус и сел напротив преторианца.

– Что писать?

– Перечисли все свое имущество, да не скрывай ничего, это в твоих же интересах.

– Это нужно для сборщика налогов?

– Нет, это нужно твоему сыну.

– Что? – удивился Клодий и опять задрожал.

– Пиши давай и помалкивай, потом объясню.

Клодий, пытаясь совладать с собой, писал медленно, постоянно сбиваясь, делая ошибки и исправляя их.

– Готово, господин Квинтиллиан!

– А теперь пиши далее. «Все перечисленное имущество я оставляю своему сыну». Имя его впиши.

– Ты знаешь, что у меня есть маленький сын?

– Я все знаю. Написал?

– Да.

– Продолжай. «Так как я задолжал трибуну преторианской гвардии 10 000 тысяч сестерциев, то я вынужден…»

– Но ведь я ничего тебе не должен! – возразил Клодий жалобным тоном.

– Ты меня ранил. Я оцениваю ущерб именно в эту сумму. Более того, ты собирался меня убить! А знаешь, что бывает за нападение на преторианца, к тому же трибуна?

– Я просто хотел тебя выпроводить!

– Ты пасть заткни, иначе я тебя прирежу. Заткнул? Пиши далее. «Так как такую большую сумму я выплатить не могу, я добровольно становлюсь рабом Марка Квинтиллиана, преторианского трибуна, пока не выплачу долг».

– Я, рабом?! – завопил Клодий, вскочил и выронил стилус.

– У тебя два пути – либо я тебя сейчас же убью, что будет справедливо, либо ты становишься моим рабом. Садись и пиши. «Добрый трибун, нет, лучше – добрый и справедливый трибун, позволил мне оставить все вышеперечисленное имущество моему сыну, который остается свободным человеком, как и моя жена, так же по доброй воле трибуна».

– Господин! – взмолился Клодий и упал на колени. – Слушай, давай прекратим это! Ведь все началось с того, что ты пожелал мою жену. Бери ее, я велю ей лечь с тобой, и если хочешь, то приходи сюда, к ней, еще, но, молю тебя, заклинаю Юпитером, не губи меня! Я родился свободным человеком!

Квинтиллиан посмотрел на Клодия, как будто перед ним были человеческие испражнения.

– Встань, раб, собери все деньги, что я дал тебе и этим рабам, положи их в этот кошелек и следуй за мной! Последнее твое действие как свободного человека – приложи печать с твоего перстня к написанному документу, иначе твоя семья ничего не получит.

Клодий молил, плакал, целовал ноги Марку Квинтиллиану, но трибун был неумолим. Он связал руки бывшему торговцу, засунул в рот кляп и выволок из его бывшей лавки.

Этим же вечером преторианец продал Клодия знакомому работорговцу всего за десять сестерциев, а тот определил нового раба на галерную скамью.

Квинтиллиан смотрел, как на плачущего, обгадившегося от страха Клодия надевают ошейник, и думал, что, наверное, замученные этим ничтожеством женщины теперь отомщены. Радуется ли христианский бог, успокоится ли Филипп из Тралл? Преторианец не знал. Но верил, что Юпитер точно воздает ему хвалу.

Глава четырнадцатая

Очередное заседание сената, где Пертинакс хотел представить новые законы, касающиеся в основном судебного дела, было решено провести в храме Конкордии – богини согласия. Император сам внес такое предложение, и оно получило горячий отклик среди сенаторов.

Опиравшийся на Табуларий – государственный архив, где хранились судебные акты, постановления, решения, храм богини Согласия как нельзя лучше подходил для столь важного заседания по той причине, что и построили его в давние времена как символ союза, наконец-то установившегося между непримиримыми врагами – патрициями и плебеями, а позже – между сенаторами и всадниками.

Здесь произнес свою заключительную речь Цицерон против Катилины, призывая сенаторов утвердить казнь заговорщиков. Эмилий Лет знал об этом заговоре довольно смутно – он не был большим любителем истории давно минувших веков, но именно в этот день в храме Конкордии он собирался поговорить с консулом Фальконом, чтобы прощупать почву – можно ли с ним будет в дальнейшем обсудить государственный переворот или даже не стоит заикаться.

Префект претория прибыл с небольшой группой преторианцев, чтобы как можно меньше демонстрировать свою воинственность. Он оставил их у лестницы и прошел внутрь через шестиколонный фасад в целлу, где находилась статуя сидящей богини Конкордии, держащей в руках патеру и рог изобилия. По обеим сторонам от Конкордии стояли Геркулес с дубиной и Меркурий с кадуцеем, символизирующие успех в торговле и войне. Эмилий Лет остановился перед Конкордией, приклонив колено и, положив ладонь на подиум, где богиня восседала на троне, он мысленно попросил ее помощи в его великом деле.

Справа и слева от целлы в двух крылах храма на мраморных скамьях располагались собирающиеся сенаторы. Эмилий Лет осмотрелся – консула Фалькона еще не было. В ожидании консула префект претория прошелся сначала в правое, затем в левое крыло, приветствуя лично знакомых сенаторов. Многие сенаторы отвечали префекту претория очень рассеянно или вообще не замечали его, будучи поглощенными созерцанием великих произведений искусства, собранных в храме Конкордии. Зрители удивлялись совершенству форм мужского тела в парной статуе «Аполлона и Юноны», работы Батона из Гераклеи, настоящему материнскому чувству, исходящему из статуи «Латоны, держащей на руках младенцев – Аполлона и Диану». Этот шедевр Эфранора являлся предметом зависти многих богатых сенаторов, понимающих в искусстве. Еще бы, ведь Эфранора сравнивали с такими непревзойденными греческими мастерами, как Пракситель, Мирон и Фидий! Конечно, кто-то уже обзавелся копиями Латоны Эфранора, сделанными римскими скульпторами, но это, как все понимали, только для утешения собственного честолюбия, ибо истинный шедевр только один. В притяжении внимания зрителей с Латоной соперничала сидящая статуя «Гестии» или «Весты» – детище Скопаса. Кроме великолепно исполненной сидящей богини, полной целомудрия, знатоков манила сама история, связанная с Гестией-Вестой. Тиберий, будущий император, а в то время просто приемный сын Октавиана Августа, отправившийся в добровольную ссылку на остров Родос, путешествия по Эгейскому морю, увидел ее на острове Парос в одном из храмов. Сила его дипломатического дара была настолько велика, что он, будучи ссыльным и не являясь официальным представителем римского народа, убедил пароссцев продать ему эту статую. После возвращения из ссылки «Весту» поставили в роскошных садах Салюстия, и лишь позднее она оказалась в храме Конкордии. И, кроме того, имя Скопаса и спустя 450 лет после его смерти будоражило любителей искусства, ведь это он создал Мавзолей в Галикарнасе и храм Афины Алеи в греческом городе Тегея – один из самых знаменитых храмов Афины во всем мире.

По одному или группами сенаторы рассматривали и другие греческие творения далекого прошлого – «Асклепия» и «Гигею» работы Никерата из Афин, парную статую «Марса и Меркурия», созданную Пистоном, группу «Церера, Юпитер и Минерва» талантливейшего Стеннида из Олимфа, картины – «Привязанный Марсий» художника Зевксиса из Гераклеи и «Кассандра» Федора из Самоса. Сенаторы вздыхали, что сейчас сложно где-то купить истинный шедевр древних мастеров, так как всеми кто-то уже владеет и продавать готов только за бешеные деньги.

В центре каждого крыла храма на мраморной панели стояла статуя позолоченной бронзовой крылатой богини победы Виктории на земном шаре. Эмилий Лет останавливался перед каждой из них и также мысленно просил содействия. Слишком большое и опасное дело задумал он, ему просто необходимы были божественные покровители для полного успеха.

Неподалеку спиной к Лету стоял молодой сенатор Дион Кассий, рассматривая что-то, помещенное в футляр из прозрачного стекла, стоявшего на невысокой подставке.

– Что здесь такого интересного? – спросил префект претория.

– Удивительная вещица! Перстень из сардоникса, принадлежавший тирану Поликрату! – восхищенно ответил Дион Кассий.

– Поликрату? – переспросил Лет, смутно припоминая это имя.

– Геродот подробно написал о нем! – продолжал Дион Кассий, прекрасно понимая, что этот уроженец Северной Африки наверняка плохо знаком со всеобщей историей и культурой. – Поликрат властвовал на острове Самос, имел большой флот и войско, в битвах не знал поражений. Он установил дружескую переписку с египетским фараоном Амасисом. Фараон был мудрым человеком, знающим, что такое милость и гнев богов, и поэтому посоветовал Поликрату не гневить высшие силы своей непомерной удачей и отдать в жертву богам самое ценное, что у него есть.

– И самым ценным у великого Поликрата оказался этот перстень? – с сомнением произнес Эмилий Лет.

– Не знаю, но, во всяком случае, Геродот пишет, что, бросив в море этот золотой перстень с красивым камнем, Поликрат сильно огорчился. А наутро рыбак принес ему огромную рыбу, сказав, что такая рыба не достойна простого смертного, ее должен есть царь. Когда рыбу стали готовить к царскому столу, то в желудке у нее и нашли этот самый камень. Боги не приняли жертву Поликрата, вернув перстень обратно. Вскоре после этого Поликрата хитростью заманили в город Магнезию и убили.

– Печальная история! – констатировал префект претория, которому стало несколько не по себе, так как сейчас он остро нуждался в добрых предзнаменованиях.

– Этот перстень оказался много веков спустя у Ливии, жены Октавиана Августа. Она пожертвовала его в храм! Префект, разве не удивительно, что мы все сейчас можем видеть тот самый перстень – насмешку богов?! Не зря перстень Поликрата именно в храме Конкордии. Он говорит нам, что нельзя зарываться, слишком гордиться собой и гневить обитателей Олимпа.

При последних словах Дион Кассий пристально посмотрел на префекта претория, и Эмилию Лету показалось, что это намек на него, словно сенатор что-то знает. Лет ничего не ответил, отвернулся от Кассия и как раз увидел, что входит консул Квинт Помпей Сосий Фалькон. Его обступили сенаторы. И в их сопровождении он проследовал к консульскому креслу.

Префекта претория стало раздражать, что ему не оказывают соответствующего внимания, хотя он и понимал, что представители древней аристократии не воспринимают серьезно провинциального выскочку, тем более человека Коммода.

Лет почувствовал себя совершенно одиноким среди такого скопища народа, и это его взбесило. Он желал, чтобы с ним считались, перед ним пресмыкались, к его мнению прислушивались. Призови он сейчас преторианскую гвардию, как поведут себя эти родовитые патриции? Наверняка струсят, завопят о попранной свободе, а потом просто выслушают префекта претория. Все это обязательно произойдет, но не сейчас. Пусть пока сенаторы его почти не замечают, пусть тешатся сознанием своей призрачной власти.

Появился Пертинакс в обществе Клавдия Помпеяна, поддерживая своего немощного друга, август довел его до скамьи и усадил. Эмилий Лет поспешил поприветствовать императора. Пертинакс благосклонно воспринял префекта претория и сказал, что рад видеть его на столь важном заседании.

Эмилий Лет сел позади консула Фалькона, дабы наблюдать за его реакцией на все, что будет говорить император. Через подкупленных рабов, служащих во дворце, префект претория приблизительно знал, о чем будет говорить Пертинакс, какие законы проводить. Но особенно его интересовал один пункт, чрезвычайно важный для задуманного им.

Пертинакс, стоя рядом со статуей Конкордии, начал пространной речью о завещаниях, суть которой заключалась в том, чтобы отныне ранее составленные завещания не теряли силу до той поры, пока не будут оформлены новые, и вследствие этого наследство не должно переходить в императорскую казну. Тут же он продолжил, что со своей стороны не примет ни от кого наследства, которое бы ему обещали по разным причинам – из лести ли, дабы таким подкупом выгадать что-то для себя, или по причине запутанных судебных тяжб. Таким образом, законные наследники или близкие родственники больше не были бы лишены наследства. Еще один пережиток эпохи Коммода, от которого пострадали многие семьи, оставшиеся ни с чем, уходил в небытие.

Сенаторы рукоплескали.

– Лучше, отцы-сенаторы, управлять бедным государством, чем путем преступлений и бесчестных поступков получать несметные богатства! – заключил Пертинакс.

Эмилию Лету противно было смотреть на императора, такого благородного и честного. Префект охотно бы сплюнул сейчас, но вместо этого кисло улыбнулся и похлопал в ладоши, поглядывая, что делают сенаторы рядом с ним. Все только радовались нововведениям августа.

– Далее, я предлагаю прекратить все дела об «оскорблении императора». Со времен Тиберия слишком много хороших людей было несправедливо осуждено за ничтожные поступки, обычные слова. Все осужденные за оскорбление императора при Коммоде должны быть помилованы в кратчайшие сроки! Мои юристы подготовили мне весь список этих несчастных. К сожалению, многие из них уже мертвы, а их конфискованное имущество промотал Коммод. Те осужденные, кто живы и находятся в ссылке, пусть возвращаются домой. Казненные же по данному делу объявляются невинно пострадавшими и с их рода снимается клеймо преступника. Рассмотрение возвращения конфискованного имущества или компенсации за него считаю необходимым начать так же незамедлительно, но строго в индивидуальном порядке…

Многие осужденные за «оскорбление императора» пострадали по доносу рабов. Отныне каждый раб, уличенный в любом ложном доносе, не важно по какому делу, будет распят. Кроме того, по тому же делу об «оскорблении императора» рабы, доносившие на своих хозяев, которых Коммод осудил, также должны сейчас понести наказание. У меня имеется ряд дел с указанием именно таких рабов. Завтра же они будут распяты, если окажутся в Риме, а если их придется искать, то сразу после поимки без всяких дополнительных разбирательств их надо казнить.

Сенаторы ликовали. Пертинакс снимал с римского государства раз за разом все новые и новые кандалы, надетые Коммодом.

Консулы Фалькон и Вибиан аплодировали громче всех.

Эмилий Лет помрачнел.

– Отцы-сенаторы! – продолжал Пертинакс. – Я также считаю недопустимым, чтобы в дальнейшем именно императорские рескрипты решали любые судебные или подобные им дела. Все мы знаем, как писались эти рескрипты при Коммоде, когда от его имени отвечали его любимчики, получавшие при этом взятки чудовищных размеров. Суд должен быть честным – с обвинителями, защитниками, доказательствами. Все дела отныне будет решать только суд. Понимаю, что появятся дела, требующие и моего вмешательства. Но обещаю, отцы-сенаторы, что при моем правлении никто не будет казнен на основании моего рескрипта. Хватит крови!

Главные слова были произнесены. Эмилий Лет ждал только их! Они и сейчас, сказанные при сенате, уже имеют силу, а как только оформятся письменно, ничто уже не спасет Пертинакса, зато сам префект претория окажется недосягаем!

Дальнейший ход заседания сената был Эмилию Лету уже не интересен.

Из трех планов по свержению Пертинакса у него остался только один.

Процесс против преторианца Валерия Ульпиана слишком долго оттягивался. Сначала подкупленный префектом претория лекарь объявил Ульпиана тяжело больным, и суд отложили. Однако изнасилованная им женщина через своего мужа-всадника и его связей в сенате заставила суд прислать независимого лекаря, который объявил, что Ульпиан уже совсем здоров и вполне готов к судебному процессу. На днях состоялось первое заседание и оно показало, что Ульпиан будет обвинен. Эмилий Лет, обещавший парню, что вся гвардия возмутится этим судом и спасет его, решил не ставить на этот весьма шаткий вариант. Пусть Ульпиана казнят, пусть его мать, любовница Лета, будет лить слезы и расстанется навсегда с префектом претория, зато он на время покажет себя исключительно преданным новым порядкам, заведенным Пертинаксом. И с гвардией он договорится, чтобы они не возмущались.

Ставка на то, что слухи об убийстве Коммода Марцией и Эклектом как-то повредят императору, не оправдались. И если кое-кто начал бросать на этих людей гневные взгляды и обвинения, как, например, префект вигилов Плавтиан, то подавляющее большинство сенаторов восприняло это известие довольно равнодушно. Какая теперь кому разница, как и кто убил ненавистного Коммода, и где находятся сейчас эти люди? Да, они рядом с императором, но ведь Коммод мертв, а значит, все в порядке. Неделю назад Эмилий Лет имел с императором очень неприятный разговор. Пертинакс разузнал, что именно Эмилий Лет распустил язык и всем растрепал про Марцию и Эклекта, и в весьма грубой форме, совсем не свойственной новому императору, высказал префекту, что о нем думает.

Сегодняшнее милостивое обращение с ним Пертинакса не пустило префекту пыль в глаза. От подкупленных рабов во дворце он знал, что в день рождения Рима, который будет уже менее чем через полтора месяца, Эмилий Лет как командир преторианской гвардии сложит свои полномочия. Пертинакс точно ничего не простит ему и наверняка сошлет его навсегда, указав местом службы какую-нибудь Каменистую Аравию или Антонинов Вал. Таким образом, времени осталось совсем мало. Необходимо сегодня же начать разговор с Фальконом.

В конце заседания сената Пертинакс объявил, что считает уместным назначить претором Диона Кассия, который ранее хорошо зарекомендовал себя, будучи квестором в провинции Азия, затем эдилом, а позднее в Риме с успехом выступал на судебных заседаниях. Пертинакс подчеркнул исключительную честность, компетентность и эрудированность Диона Кассия. Однако вступление этого сенатора в должность претора император отложил до дня рождения Рима. И пока другие сенаторы шумно поздравляли несколько смущенного Диона, Эмилий Лет скрежетал зубами. Этот благословенный богами и священный апрельский праздник кому-то откроет новые двери в жизни, а на чью-то карьеру навесит тяжеленный замок без ключа. Наверняка к последним будут отнесены все те, кто остался при должностях со времен Коммода.

Лет сделал над собой усилие, подошел к Пертинаксу и поздравил его с отличной речью и прогрессивными нововведениями, а затем быстро ушел. Он спешил за консулом Фальконом, раньше всех покинувшем храм Конкордии.

Увидев ликторов среди толпы людей, собравшийся на Форуме, префект понял, что где-то там и Фалькон. Велев преторианцам идти за собой, Эмилий Лет двинулся за консулом. Так как префект претория был в обычной тоге, а не в шлеме и доспехах, народ не узнавал в нем командира императорской гвардии и потому не расступался перед ним. Преторианцы расталкивали людей. Между базиликой Юлия и храмом Кастора паланкин, в котором ехал консул Фалькон, остановился. Один из клиентов консула согнулся перед паланкином, прося Фалькона заступиться за него в судебной тяжбе по поводу земельного участка. Этой задержкой и воспользовался Эмилий Лет, чтобы нагнать консула.

Фалькон увидел префекта претория и с усмешкой обратился к нему:

– Префект, мой клиент просит посодействовать ему в суде. Как думаешь, возможно ли это после сегодняшнего выступления императора?

– Какой-то серьезный вопрос? – учтиво осведомился Эмилий Лет.

– Ручей, текущий по земле моего клиента, дал новый рукав на землю его соседа, и почва вокруг этого рукава оказалась такой плодородной, что там растет все, что ни посадишь. А земля вокруг основного ручья, почему-то плохо родит. Клиент считает, рукав выходит из ручья, текущего по его земле, значит, он тоже его и сосед должен отдавать часть урожая с его берега. Сосед же не соглашается и собирается судиться.

– Странно, но почему судится не твой клиент, а его сосед?

– Наверное, потому, что мой клиент регулярно старается убедить соседа в своей правоте угрозами. Ха-ха! Так как ты считаешь, уважаемый Лет, надо ли мне посодействовать правильному решению суда или сейчас такие методы окажутся преступными?

Префект претория ухватился за этот предлог продолжить беседу в нужном для него русле и сказал:

– Думаю, нам стоит это обсудить, консул, тем более сегодняшнее выступление Пертинакса с новыми законами требует осмысления и просто наводит на размышления о нашем прекрасном будущем! Ну и, кроме того, у меня есть совсем небольшой частный разговор к тебе.

– Я собираюсь сейчас в термы Траяна, – отвечал Фалькон, жестом давая понять клиенту, чтобы тот появился позже. – Не хочешь ли составить мне компанию, префект?

– Но не помешают ли нам в термах?

– Я постоянно хожу именно в эти термы. Там есть понятливые рабы, хорошие отдельные комнаты. И от моей виллы недалеко, мы всегда сможем продолжить беседу там. Жена позвала сегодня известных акробатов, прибывших из Александрии. Будет интересно!

Глава пятнадцатая

Термы Траяна у южного склона холма Оппий, построенные знаменитым архитектором Апполодором Дамасским, на месте, где когда-то располагался Золотой дом Нерона, по своему размаху и великолепию ничем не уступали самому настоящему дворцу. Дворцу отдыха и удовольствий для тела и даже для ума. По сравнению с находящимися рядом термами императора Тита – скромными и небольшими, детище великой эпохи Траяна приковывало взгляд внешними пышными формами. Ежедневно здесь мылись более трех тысяч человек, причем нисколько не мешая друг другу в просторных бассейнах и залах.

Ликторы остались рядом с раздевалкой, а консул Фалькон и префект претория Эмилий Лет отправились купаться. Лет велел своим преторианцам также расслабиться, чем вызвал рев восторга. А грустные ликторы смотрели вслед строгому консулу и вздыхали.

Прежде чем отправиться в бассейн, Фалькон и Лет прошли в тепидарий – большой зал в центре терм, где посетители предварительно разогревались горячим сухим воздухом. Свет падал из окон под самым потоком и рассеивался, создавая приятную неяркую атмосферу задумчивости и созерцания, а воздух, нагреваемый от труб под полом и в стенах, ласково и равномерно расширял поры кожи, неспешно приводя тело к полной расслабленности.

Стены тепидария были выложенны разными сортами цветного мрамора, образующими замысловатые узоры, на полу – огромная мозаика с изображением плывущих в больших лодках полуобнаженных мужчин и женщин, беседующих, пьющих вино, едящих виноград, а вокруг в волнах плещутся гиппокампы, плывут утки, косяки осетров и угрей, огромные осьминоги лежат на подводных камнях. В маленьких нишах стен тепидария – скульпторы амуров верхом на дельфинах; Леда, охваченная могучими крылами лебедя; сидящий на камне, задумавшийся о дальней дороге Геркулес, держащий в руке яблоки Геспирид; присевшая на корточки, готовая к купанию, обнаженная Венера; Апполон, играющий на лире.

Патриции и плебеи, располагавшиеся на мраморных скамьях вдоль стен, были здесь все вместе – одним народом. Где каждый видел друг друга голым, исчезали многие предрассудки и противоречия. Кто сидел в одиночку, кто с компанией друзей, кто довольствовался обществом лишь своих рабов. Группа парней громко возмущалась, что императорские эдикты запрещают мыться совместно мужчинам и женщинам, а в утренние часы, когда женщины имеют право посещать термы, охрана чрезвычайно строга. Эти парни из бедных семей мечтали увидеть обнаженных дочерей и жен сенаторов, ведь даже на проституток, свободно разгуливавших по термам в поисках клиентов, у них не хватало денег. Здесь проститутки брали высокую цену.

– Ты кого-нибудь хочешь, префект – девушку, паренька? – спросил консул, медленно запрокидывая голову назад, а потом делая ею круговые движения.

– Нет, не сейчас, возможно, позже. Ты можешь кого-то посоветовать? – ответил Эмилий Лет, медленно вдыхая горячий воздух.

– Да, вон та девушка, что сейчас подцепила здоровяка напротив нас – Туллия. Очень рекомендую! Какие у нее груди! Да ты и сам видишь! А губы и язык! Ох, что-то я раньше времени…. Оставим ее пока! Ты ведь нечастый здесь посетитель, а, префект?

– Давно не был. Обычно я хожу в термы Агриппы, да и то нечасто, у нас в лагере свой термальный комплекс.

– А почему в термы Агриппы, а не сюда? Термы Траяна ближе к преторианскому лагерю, почти на дороге от Палатина.

– Рядом с термами Агриппы храм Исиды. Я люблю там бывать.

– Ты поклоняешься Исиде?

– Да, и ей тоже, как и Юпитеру.

– Кажется, ты хотел со мной поговорить, Лет?

– Меня здесь слишком разморило. Мысли путаются, да и людей много.

– Пойдем в бассейн?

– Ты не против фригидария, консул? Прохладная вода бодрит тело и мысли!

– Отлично! Обсудим по дороге дело моего клиента? То, что по поводу ручья.

– Ты правда так этим озабочен, консул? – удивился Лет.

– Конечно нет! Оставим это, я пошутил.

– Что ты скажешь по поводу сегодняшнего выступления императора?

– Великолепно! – всплеснул руками Фалькон. – Главное, что мне нравится в Пертинаксе, это его простецкое отношение ко всему. Мы послушали его речь, но нам не нужно потом стоять часами рядом с ним, восхвалять его мудрость, лебезить, говорить высокопарно. Август сказал – мы поняли, и все свободны. Можем наслаждаться банями и не терять времени.

– Это так! После Коммода любое действие Пертинакса кажется проявлением удивительной проницательности, добропорядочности и честности.

– А разве нет? – удивился консул.

Они вошли в самый большой зал терм. Он имел квадратную форму, и в центре его находился огромный бассейн, где уже плавали не меньше пятидесяти человек. По краям бассейна стояли мраморные кресла, здесь можно было сидеть и обливаться холодной водой.

Эмилий Лет сел на край бассейна и опустил ноги в прохладную воду, чтобы привыкнуть.

Атлетически сложенный консул Фалькон поднял стоявший таз с ледяной водой и, весело смеясь, окатил себя студеным потоком.

– Давай тоже, префект! – задорно крикнул он.

– Нет, я люблю привыкать постепенно.

– В делах ты более скор! – возразил консул.

– Что ты имеешь в виду?

– То, как быстро ты принял решение кого выдвинуть в императоры. Ведь у тебя было всего несколько часов после смерти Коммода!

Консул неспешно спустился в бассейн по мраморной лестнице и поплыл. Эмилий Лет, чувствовал, что нужный разговор сам идет к нему, и поэтому прыгнул в воду, несмотря на то что тело еще не подготовилось к перепаду температуры. Префект поплыл вслед за консулом. Их разделяло почти двадцать лет и разные способности к плаванью, и потому Лет никак не мог догнать консула. Он начал злиться, что ему приходится догонять того, кому он намерен предложить трон. А тут еще двое молодых мужчин устроили водное соревнование друг с другом и окатили голову префекта поднявшейся волной.

Эмилий Лет приплыл, запыхавшись, к противоположному краю бассейна, где уже собирался повторно начать плаванье отдохнувший консул Фалькон.

– Может, немного подождешь меня, консул? – спросил Лет.

– Уверен, что в бою на мечах ты меня сразу же победишь, префект, но вот в плаванье ты мне проиграешь! Ты крепок и наверняка ловок, тебе бы, префект, завести в лагере бассейн, чтобы тренировать в плаванье преторианцев!

– К чему нам это? Мы не моряки.

– Действительно, к чему? – рассмеялся Фалькон. – Преторианцы не воюют теперь, не выходят дальше Рима, а лишь возводят императоров на трон!

– Ты на что-то намекаешь, консул?

– Просто я хочу сказать, что, думаю, ты заранее знал о Марции и яде. Да и Пертинакс знал. И вы все ловко разыграли, – тихо сказал Фалькон, приблизившись к префекту претория.

– Не выдумывай, консул! – буркнул префект.

– Не надо быть ученым, чтобы сложить все факты вместе и понять, как четко сработал заговор! Каждый сделал все от него зависящее. Скажи, а Галена вы подкупили, чтобы он назвал другую причину смерти?

– Консул Фалькон, это дело прошлое, сейчас легко додумывать и приукрашивать. Но зачем? И если уж тебя так волнует эта тема, может быть, мы продолжим беседу не в бассейне?

– Хорошо, пойдем. У меня здесь есть любимая комната. Там нам никто не помешает.

Раб открыл для них дверь в небольшое, но уютное помещение со столом, кроватью, украшенное вазами со свежими цветами, милыми фресками с попугаями и канарейками, и окном, выходящим в цветущий сад за термами. Не успели консул и префект сесть, как раб тут же принес вино, сыр и свежеиспеченный хлеб.

Эмилий Лет сразу выпил вина. Все складывалось для него как нельзя удачно.

– Кажется, ты обвинял меня, консул, в сговоре с Марцией и Эклектом и присоединил к нам и Пертинакса.

– Да, но ты можешь мне ничего не отвечать. Я понимаю. О таких вещах не распространяются. Просто хотелось озвучить тебе мою догадку. Даже если ты будешь убеждать меня в моей неправоте, я не поверю. Поговорим лучше о законах, проведенных сегодня августом. Тебе не кажется, что они уж слишком поспешные и могут привести к всевозможным бунтам и заговорам. – Консул отпил вина и посмотрел в окно на цветущие апельсины. – Ведь обещание никого не казнить по указу императорского рескрипта позволить поднять голову тем, кто еще помнит Коммода и хочет за него отомстить. Вряд ли такие люди побоятся судов. Разбирательства можно затянуть, судей подкупить. Это решение Пертинакса я считаю неверным. Он слишком хочет быть хорошим.

Слушая консула, Эмилий Лет от удивления приоткрыл рот. Консул сам идет ему навстречу, его не надо выспрашивать, хитрить и сам не рискуешь, если случайно скажешь не то. Боги помогают префекту. Он верил в предзнаменования!

– Помнится, на первом же в этом году заседании сената ты, консул, упрекнул императора в том, что он принял в свое окружение приспешников Коммода, назвав меня и Марцию. Теперь, я вижу, ты всей душой за Пертинакса и против меня не имеешь ничего.

– Что было, то было! – ответил Фалькон. – Я боялся перемен к худшему. Сейчас же вижу, как жизнь империи налаживается. А с тобой мы не раз уже встречались, и ты, префект, производишь впечатление умного и способного человека, которому, наверное, нужно больше пространства для настоящих дел, великих свершений.

– Благодарю тебя, консул! Возможно, это нескромно, но, хочу отметить, я был таким и при Коммоде!

– Когда во главе государства чудовище, ближайшее окружение разделяет его ареол, – сказал Фалькон. – И это не всегда справедливо. Давай вместе поговорим с императором? Вдвоем мы легче его убедим.

– В чем убедим?

– В том, чтобы в будущем избегать этого закона об отмене смертной казни императорским рескриптом. Пусть закон останется написанным, но не действующим.

– Ты так предан Пертинаксу! Удивительно! – произнес неприятно пораженный последними словами консула Эмилий Лет.

– Я просто хочу стабильности. А сейчас именно Пертинакс олицетворяет стабильность. А этот закон развяжет руки противникам императора.

– Да, конечно, многое сейчас пошло к лучшему. Полновесный денарий, алименты для бедняков, отмена торговых пошлин, бесплатная раздача брошенной земли, теперь вот судебные изменения, что там еще? Я военный человек. Меня все это касается мало. Ты вот говоришь, что я участвовал в заговоре против Коммода и потому возвел Пертинакса на трон. Но я ничего не получил. Как был я префектом претория, я им и остался, у меня не прибавилось ни вилл, ни земель, ни денег. Тоже своего рода стабильность.

– Значит, ты действовал бескорыстно, что вдвойне заслуживает уважения! – воскликнул Фалькон. – Выпьем за это.

– Подожди, консул, я пока не стану пить. За эти два с лишним месяца я понял, что, возможно, я ошибся.

– Ошибся? Поясни, пожалуйста.

– Пертинакс стар, у него нет наследника. Сына он пока не собирается объявлять цезарем. Август окружил себя старыми советниками, и их количество очень мало. Да, они многое понимают в экономике, законах, но этого недостаточно. Римский народ не может жить только строгостью, воздержанием от лишних трат и видимостью наступившей свободы.

– Почему же видимостью?

– Потому что все послабления, введенные августом, не заменят людям зрелищ! Народ привык к постоянным зрелищам при Коммоде, а сейчас внезапно все закончилось, и, скорее всего, очень надолго. Пертинакс скуп. Он скрывает за необходимостью заботы о государственной казне просто свою врожденную скупость. Ты ведь был у него на обеде или ужине, видел, как он экономит на еде! Император не позволяет съесть себе лишний кусочек мяса. Сам не ест и не угощает гостей. Казалось бы, что в этом такого уж очень плохого? Воздержание, как говорят лекари, идет на пользу организму, тем более когда человек стар. Но скупость августа простирается дальше обеденного стола. Представь, консул, что вся империя для него – вот такой стол в триклинии, где каждому дадут лишь немного салата и хлеба, а остальное Пертинакс оставит в казне. Нет, ты не подумай, я против безумного мотовства Коммода. Но я и против скаредности, жадности – прямых союзников скупости.

– Ты неправ, префект, Пертинакс много тратит на нужды римского народа.

– Обещанные выплаты, ремонты дорог, зданий – это хорошо. Нельзя возразить. Но я про другое. Отсутствие колесничих гонок, гладиаторских боев и других развлечений – это сигнал. Как долго римляне будут без них обходиться? Конечно, август неглуп, и на большие праздники игры возобновятся. Но что он посчитает большими праздниками сейчас и впредь? Народ точно возмутится! Ты ведь знаешь, римляне не могут жить без зрелищ. Игры – это не все, что меня заботит. Из достоверных источников во дворце мне стало известно, что после празднования дня рождения Рима грядут новые реформы. И первая из них самая тяжелая – сокращение выплат легионам.

Эмилий Лет откровенно лгал, он все выдумал, но ложь попала в цель.

Консул побледнел.

– Как он мог такое придумать! Это же грозит катастрофой – легионеры начнут возмущаться и дело может дойти до бунта!

– Увы! Преторианцы также в числе тех, кому сократят жалованье.

– Пертинакс рубит сук, на котором сидит! – печально покачал головой консул. – Но, может быть, это ложные слухи?

– Если ты мне не веришь, подождем, остался месяц.

– Прости, префект, но в такие странные решения императора трудно поверить.

– Почему же? Содержание армии – главные расходы казны. А Пертинакс только и грезит о том, чтобы казна всегда была полной. Более того, уменьшатся вдвое выплаты ветеранам при отставке. Представь, каково на закате жизни, после стольких лет службы, пролитой крови, остаться со смешной суммой за воротами лагеря. Как расценят это ветераны? Это плевок императора на их жизнь!

– Сложно представить, префект, что Пертинаксу, самому много лет командовавшему легионами, приходит такое в голову. Это чудовищно!

– Ему во всем нашептывает Клавдий Помпеян. Тоже был знаменитым полководцем! Нет, прошлое этих людей осталось далеко в прошлом. Теперь эти старики не вспоминают о днях былой славы. Помпеян болен и потому немощен. А Пертинакс немощен духом. Они не могут думать об армии. И не хотят.

– Если то, что ты говоришь, правда, то к лету нас ждут возмущения плебса и, спаси нас боги, бунты легионеров! – горестно проговорил консул.

– А ты говоришь про стабильность! А если вдруг боги спасут нас и этих волнений не случится, то император будет совершенно спокойно и дальше сокращать расходы – всех же все устраивает, недовольных нет. Но ропот прорвется рано или поздно. И ничем хорошим для Пертинакса это не закончится.

– Сенат никогда не одобрит это предложение августа. Я первый же подам голос против! – решительно заявил Фалькон.

– Будут те, кто встанет на его сторону, и сложно сказать, чье количество перевесит. Вон Дион Кассий, его август обещает назначить претором. Неужели он что-то скажет против?

– Для каждого честного и умного римлянина станет очевидно, что август неправ, вне зависимости от того, сделал ли лично для него что-то Пертинакс или нет.

– И все-таки столкновения разных мнений не избежать. Важно, чтобы слухи заранее не просочились в войска. Если продажные рабы сообщили мне то, что до поры до времени никто не должен знать, то они могли рассказать об этом кому-то еще. Ведь Пертинакс всей дворцовой челяди платит теперь смешные деньги. Люди зарабатывают как могут.

– Да, плохо, если слухи о сокращении выплат долетят до легионов. Нет ничего хуже слухов, они обрастают новыми слухами, а те еще более свежими и чудовищными. Как поток лавы, их не остановить.

– Это я виноват, консул. У меня было совсем немного времени, наверное, меньше часа, прежде чем принять решение, кого преторианской гвардии выдвинуть императором. Ты же понимаешь, в этом деле промедление опасно. Рим не может жить без императора, а какие-нибудь выскочки только взбудоражат народ. Сенат ведь мог и не принять Пертинакса, но все решительно поддержали его тогда.

– Сенаторы приняли решение, будучи фактически окруженными преторианцами! – возразил Фалькон.

– Если бы я раньше знал тебя, консул, то попросил бы гвардию выдвинуть в императоры именно Квинта Фалькона, потомственного сенатора, сына консула, молодого и энергичного. Непростительная ошибка – посчитать, что сын торговца шерстью, бывший вольноотпущенником, может стать достойным императором! Да, Пертинакс умен, опытен в управлении, командовании легионами, но, как и любой выходец из низов, скуп, мелочен, не способен широко мыслить.

Консул поднял кубок и, польщенный словами префекта претория, выпил за его здоровье.

– Значит, так было угодно богам! – философски ответил Фалькон.

– Боги любят счастливых и тех, кто готов решительно идти вперед. Отличный пример – Юлий Цезарь, перешедший Рубикон!

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Фалькон.

Эмилий Лет выдержал небольшую паузу. Сейчас или никогда. Все равно отступать уже не имеет смысла. День отставки приближается, даже если Фалькон откажется и передаст этот разговор Пертинаксу, хуже не будет.

– Пока император не совершил непоправимых дел, я предлагаю тебе, Квинт Помпей Соссий Фалькон сменить его на троне, – торжественно объявил префект претория.

Эмилий Лет пристально смотрел на консула, пытаясь уловить малейшее изменение мимики его застывшего от удивления лица. Фалькон, растерявшийся, изумленный, не сводил взгляда с префекта претория. В широко раскрытых блестящих глазах Лета, в полуухмылке его толстых североафриканских губ, глубоких складках, появившихся в углах рта консул увидел нечто нечеловеческое, жуткое, вечное, словно взгляд удава, гибельный, завораживающий, уставившийся из беспросветной тьмы. В простую и понятную, размеренную жизнь консула Фалькона, являвшуюся закономерным продолжением такой же прожитой по заранее намеченному плану жизни предков, вдруг из ниоткуда ворвался вихрь. Перед Фальконом, словно вживую, встали его отец, дед и прадед, неизменно, плавно и четко пробиравшиеся по карьерной лестнице к должности консула. Их судьбы были идеалом, к которому стремились многие, но достигли не все. От Траяна до Марка Аврелия предки своей честной жизнью показывали, кто такие настоящие римляне. Но они прошли через столетие «хороших императоров» – время стабильности. Эпоха Коммода все изменила – люди стали больше цепляться за сиюминутные блага, ценить радость момента счастья. Внезапная смерть Коммода и еще более внезапное восхождение Пертинакса показали, что боги играют в хитрую игру и не прочь пригласить в нее всех желающих. «Служение Риму» теперь может пониматься иначе, чем раньше. И то темное, отвратительное, что представлялось сейчас незримо стоящим за ухмыляющимся Эмилием Летом и его словами, стало для Квинта Фалькона рассеиваться, как туман под лучами стремительно восходящего солнца.

Глава шестнадцатая

Марк Квинтиллиан стоял в претории перед Эмилием Летом и сердце его трепетало. Оно билось так сильно, что, казалось, его можно услышать где-нибудь на Боспоре или в песках мавританских пустынь, и напор крови готов прорвать все еще не до конца зажившие раны.

– Послезавтра Пертинакс уезжает в Остию смотреть за разгрузкой зерна из Египта и разбираться на месте в хищениях, недоимках, спекуляции, да и Плутон знает, в чем еще. Главное – императора не будет в Риме. С ним поедет небольшой отряд сингуляриев, – деловито говорил Эмилий Лет, теребя на пальце золотой перстень с изумрудом. – Мы должны действовать быстро.

– Что от меня потребуется? – решительно спросил Квинтиллиан.

– Выбери из своей когорты человек пятьдесят, самых надежных, отчаянных, храбрых. Запиши их имена, чтобы потом никто из них не был обделен наградой, и дай список мне. Утром с этими людьми ты пойдешь к дому консула Фалькона и будешь кричать, что преторианцы хотят его видеть императором.

– А они захотят?

– Конечно, ведь Фалькон пообещает каждому преторианцу по десять тысяч сестерциев!

– Десять тысяч! – воскликнул Квинтиллиан, но его тут же обуяло сомнение: – Пертинакс обещал двенадцать тысяч, но выплатил только половину. И Фалькон может обмануть.

– Сейчас в казне есть деньги, не беспокойся. Фалькон на радостях сделает все, что обещал. Уж кто-кто, а он точно никогда и не думал, что станет императором.

– Что потом?

– Когда он выйдет к вам и начнет изображать недоумение, может быть, испуг, вы подхватите его и поведете в курию. И будете в курии ждать сенаторов. Тем временем я поговорю с гвардией, и мы отправимся к вам и вынудим сенат признать наш выбор.

– Но ведь на тот день не назначено заседание сената. Значит, надо сенаторов предупреждать по отдельности каждого, чтобы они пришли в курию.

– Да, к сожалению, это обстоятельство затягивает наш заговор. Будем действовать имеющимися у нас рабами и отдельными преторианцами, которых начнем рассылать к сенаторам с настоятельной просьбой собраться в курии.

– Так можно потерять целый день.

– Положимся на милость богов, они помогут нам в правом деле. После того как мы представим сенату выбранного нами императора Фалькона, они его утвердят.

– А если нет? Хоть он и из их рядов, знатен, богат, но очень многие поддерживают Пертинакса и откажутся голосовать за нового императора, когда старый еще жив.

– Никто не посмеет нам противоречить. Если все же попытаются – пустим в ход мечи.

– Что дальше, когда Пертинакс обо всем узнает?

– Он уже будет низложен сенатом и перестанет представлять какую-либо угрозу или политическую силу. И хоть Фалькон, мучимый совестью, просит обязательно сохранить Пертинаксу жизнь, мы так не поступим. Пертинакса следует сразу же убить, как только он вернется в Рим, а если не вернется, то разыскать и прикончить. Также нельзя оставлять в живых его сына. Мало ли кто захочет воспользоваться им, чтобы противодействовать Фалькону!

– Какая награда меня ждет? – с надеждой спросил Квинтиллиан.

– Все, что попросишь.

– Для начала хочу, чтобы меня назначили префектом вигилов, а затем ввели в сенат.

– Хорошо!

– Ты гарантируешь мне это?

– Конечно! Ты сам скажешь об этом Фалькону, а потом и я напомню. Кстати, не знал, что ты так честолюбив и сенаторская тога тебя манит больше славной жизни преторианца.

– Все изменилось, префект.

– Из-за Марции?

– Да, я должен возвыситься и взять ее в жены.

– А как же Эклект, ее муж? – рассмеялся Эмилий Лет. – Как он отнесется к вашим планам?

– Отправим Эклекта вслед за Пертинаксом, – с усмешкой ответил Квинтиллиан. – Я вот подумал, сейчас ведь моей когортой командует другой трибун, пока я разжалован. У меня не возникнут препятствия, когда я начну вербовать людей?

– Нет, я отправлю трибуна с заданием подальше от Рима.

– Последний вопрос, префект. Почему для этого заговора ты выбрал именно меня, ведь в лагере почти все недовольны Пертинаксом?

– Потому что ты самый надежный и преданный! – сердечно ответил Лет. – Ты мой друг! Наконец, тебе просто необходимо возвыситься, осуществить свою мечту.

– Благодарю за доверие, префект! Ты даже не представляешь себе, как вовремя сейчас этот заговор. Мне кажется, если бы ты не предложил мне поучаствовать в нем, я сам бы организовал что-то подобное, наверняка с меньшим успехом, но точно бы это совершил. Именно сейчас я должен сделать что-то невероятное, что изменит мою жизнь или закончит ее.

– Тогда выпьем это цекубское вино за успех нашего дела! – с воодушевлением произнес Лет и подал серебряный кубок Марку Квинтиллиану.

Оставшись один, префект претория пошел к храму Марса, заколол ягненка и окропил кровью алтарь. Потом вылил еще жертвенное вино из патеры. Однако беспокойство, охватившее его после разговора с Квинтиллианом, не проходило. Лет хотел было пойти в храм Исиды, но подумал, что сегодня можно помолиться этой богине и здесь, в преторианском лагере.

Лет вернулся в преторий, захватив мертвого ягненка. Он вытащил из сундука деревянную скульптуру Исиды и поставил ее на стол. Взял миску, выдавил в нее из шеи ягненка кровь и поставил перед богиней. Для верности он опустил два пальца в кровь и помазал ступни статуэтки.

Волнение немного улеглось, уступив место холодной рассудительности.

То, что удалось привлечь на свою сторону консула Фалькона, префект считал благосклонностью богов. Он был уверен, что это небожители подсказали ему. Однако Лет сделал это в неудержимом порыве, сознавая прочность положения ненавистного Пертинакса, свою собственную шаткость и стремительное приближение отставки. Фалькон согласился стать новым императором, и сама задумка, как это осуществить, ему понравилась. Но консул не мыслил глубоко, он рассчитывал на префекта претория и его преторианцев, сам ход заговора в мельчайших деталях его не касался. Не думал о них поначалу и Эмилий Лет.

Но сейчас, когда восторженность первоначальным успехом прошла, он крепко задумался. Когда он, Пертинакс, Марция, Эклект решили избавиться от Коммода, это готовилось в строжайшей тайне в течение пары месяцев, и заговор мог быть раскрыт только, если кто-то из его участников глупо проболтается. В остальном заговор не мог провалиться. Для подстраховки Марции с ее ядом на Вектилианской вилле ждал атлет Нарцисс, в итоге и задушивший Коммода. Все прошло как нельзя лучше именно потому, что императора убили, а не оставили в живых, а потом попытались низложить.

Это больше всего заботило Эмилия Лета в отношении Пертинакса. Ведь император будет жив на момент провозглашения августом Фалькона. Что, если, узнав о перевороте в Риме, Пертинакс не признает решения сената? Вряд ли он останется в Остии – там его слишком легко достать и убить. Пертинакс может уйти к Септимию Северу или еще куда-нибудь и, возглавив армию, пойти на Рим. Никто не поручится, что легаты легионов и наместники провинций сразу подчинятся сенату. Лет не боялся гражданской войны – как-никак это возможность проявить себя. Он опасался проиграть сразу, даже не выступив против легионов Пертинакса. Для этого есть все основания. За два с лишним месяца Пертинакс многое изменил в государстве к лучшему, ни одного ропота из провинций по поводу смены власти Коммода на Пертинакса не последовало, значит, нового императора уважают и с его восхождением на трон все согласны. За него точно вступятся. А кто такой Фалькон? Консул, сын консула и внук консула, богат, знатен, но таких, как он, много в сенате, и, даже проголосовав за него под преторианской угрозой, многие честолюбивые сенаторы станут ему завидовать и строить козни либо по отдельности, либо в тайном союзе с Пертинаксом. Сам Фалькон мягок, он не способен на казни и жестокие решения, а в такой ситуации мягкостью не сохранить трон.

Пертинакса охраняют сингулярии, взятые им в Остию. На то, что эти германские всадники изменят ему при первом же известии о перевороте, рассчитывать не приходится. А если тайно послать кого-то из преторианцев в Остию заранее, чтобы он напал на императора при известии из Рима? Опять же сингулярии рядом. Пертинакс рассчитывает на них, не доверяет преторианцам.

Если на время оставить эту проблему и посмотреть на весь процесс заговора пристальнее, сенаторы будут собираться на совет долго. Действительно, может понадобиться целый день! За это время Пертинакс способен вернуться, если его заранее предупредят. Кроме того, оставшиеся в Риме сингулярии могут выступить против преторианцев, несмотря на их значительно меньшее число. Правда, тут большинство решит все, но прольется кровь, а это на начальном этапе нежелательно. А есть еще три городских когорты, подчиняющиеся префекту Рима Сульпициану. Как поведут себя они? Когорты стоят в одном каструме с преторианцами, скорее всего, их можно будет убедить не вступать в игру или быстро разоружить, но возможно, они и перейдут на сторону гвардии. Но как заставить сенаторов быстро собраться в курии и как не допустить, чтобы Пертинаксу не отправили гонца с известиями? Префект претория не обладает полномочиями перекрывать все ворота Рима. И даже если всюду расставить преторианцев, это только рассредоточит их силы, необходимые против сингуляриев и для устрашения сената. Да и перекрыть все пути быстро, одновременно просто невозможно.

Если император вернется раньше того, как сенаторы признают Фалькона, то, скорее всего, они не станут этого делать даже под угрозой расправы. Сингулярии, римский плебс пойдут против преторианцев – дело затянется, а затягивание – худший враг любого заговора.

С каждым новым витком мыслей Эмилий Лет все больше разочаровывался в собственной задумке и понимал, что действительно сделать так, как он поведал Марку Квинтиллиану – это обречь себя на гибель. Может быть, все отменить на время? Но на какое время? Готов ли Фалькон ждать? Даже если не принимать во внимание то, чего хочет консул, откладывание заговора неминуемо приведет к его раскрытию. Фалькон ненадежен. За Квинтиллиана префект не волновался – бывший трибун и под пытками ничего не выдаст. Но он может совершить глупости, ведь почему-то именно сейчас ему так необходимо стало возвыситься. Уж не послать ли за ним, чтобы сказать, что пока надо притаиться и еще ждать?

Нет, ждать нельзя! Пусть свершится задуманное!

Эмилия Лета словно осенило. Он понял, что надо предпринять. Префект взял стилус, табличку и начал писать.

Марк Квинтиллиан воспринял слова Марции о том, что они предназначены друг другу богами и прожили уже много жизней, теряясь и встречаясь вновь, просто как нежный любовный лепет после плотских утех. Но постепенно, день ото дня он проникался этим все больше. И зная, что Марция любит его по-настоящему, не хотел больше ожидать счастливых перемен. Он должен был лично позаботиться, чтобы все осуществилось. Поэтому Квинтиллиан и сам хотел предложить Эмилию Лету начать мятеж против Пертинакса, чтобы взять трофеи в свои руки. Разжалованный трибун преторианцев не мог стать мужем Марции Цейонии Деметрии, но сенатор, наместник провинции – мог. Ему противны были условности римского общества, согласно которым, только пройдя все ступени магистратуры, можно было достигнуть вершины. Квинтиллиан хвалил Коммода за рациональность в назначении преторов, в обход низших должностей. Он сам хотел сделать невиданный скачок, разорвать вековые устои. Если сын вольноотпущенника стал императором, значит, мир изменился и теперь его надо менять под себя.

Эмилий Лет зажег в Марке Квинтиллиане огонь невиданной силы. Он готов был в одиночку ратовать за признание Фалькона новым императором, в одиночку обежать дома всех сенаторов и каждого за руку приволочь в курию. Он готов был встать один против всех сингуляриев Пертинакса. Им двигала бешеная страсть к Марции, скрывающая под собой глубокую любовь.

Он пришел во дворец на Палатине, переодетый торговцем, прося рабов позвать жену смотрителя дворца, для которой он привез из далекой Парфии драгоценности удивительной красоты.

Марция, вышедшая к Квинтиллиану, холодно попросила показать ему, что он привез. Торговец вытащил заранее приготовленные дешевые серебряные серьги, перстни, которых и в Риме можно купить на каждом шагу.

– Это безделица! – властно сказала Марция, видя, что рабы смотрят за ней. – Зачем ты потревожил меня? Я покупаю только самое лучшее.

– Прости меня, госпожа, лучшие изделия – золотых слонов с аквамаринами вместо ушей, хвоста и хобота я оставил дома, побоявшись, что на многолюдных улицах великого города у меня их могут украсть.

– Что еще за слоны?

– Это большие серьги.

– Большие серьги любят женщины Востока.

– Я подумал, может быть, они и тебе понравятся, госпожа.

– Хорошо, я хочу посмотреть на них.

– Мне принести серьги сюда или вы окажете честь торговцу и посетите мой скромный дом?

– Где ты живешь?

– Рядом с Бычьим форумом, напротив Цирка.

– Жди меня позади дворца, торговец, у храма Аполлона, я скоро выйду.

Квинтиллиан пригладил накладную бороду и усы, ожидая, когда их уже можно будет сорвать, и стал смотреть на беломраморный храм Аполлона, ласкаемый лучами теплого мартовского солнца. Трибун с нетерпением ждал Марцию и не мог думать ни о чем, кроме нее. Но вдруг совершенно неожиданно в памяти всплыли факты, прочитанные им у римских историков. Ведь именно в храме Аполлона схватили заговорщика Элия Сеяна, бывшего префектом претория при Тиберии. Квинтиллиану стало не по себе. Никогда он не вспоминал это, даже неся службу на Палатине, а тут вдруг произошло какое-то наитие. Трое сенаторов в тогах с широкой красной каймой вышли из храма. Давно уже здесь не проходили заседания сената. Во всяком случае, при своей жизни Квинтиллиан такого не помнил. При Октавиане Августе и Тиберии отцы отечества регулярно здесь собирались. И Сеяну зачитали письмо, в котором император прямо обвинял своего префекта претория в заговоре, а потом его окружили преторы и трибуны, и он уже не смог никуда скрыться.

Квинтиллиан сплюнул. Надо же, как привязался этот Элий Сеян!

Почему-то его неумолимо потянуло зайти внутрь. И вот он уже на ступенях, перед монументальными дверьми из слоновой кости. На одной створке искусный мастер вырезал сложную сцену с поражением варваров галатов у святилища Аполлона в Дельфах, а на другой – гибель детей Ниобы от стрел Аполлона и Дианы. Боевые сцены успокоили Квинтиллиана, и он вошел внутрь глубокой целлы. Изящный Аполлон, Диана и их мать Латона – творения лучших греческих скульпторов – встретили трибуна в окружении других работ Скопаса, Кефисодота, Тимофея. Квинтиллиан застыл перед богом света, наук и искусства, глядя ему под ноги. Под основанием статуи в золотом ларце хранились Сивиллины книги, перенесенные сюда из храма Юпитера Капитолийского.

Квинтиллиан подумал, есть ли что-то в этих пророчествах о том, что должно совершиться послезавтра? Было ли там написано о заговоре Сеяна? И, словно неодолимой силой, трибуна понесло вон из храма. Ему казалось, что тень мертвого заговорщика внезапно выглянула из-за бедра Дианы и смотрит на него черными провалами глаз.

Квинтиллиан отогнал от себя наваждение, представив обнаженную Марцию в своих объятиях. Нет, тени неудачников не властны над ним!

Он прошелся мимо портика храма, где среди желтых колонн из нумидийских каменоломен стояли статуи пятидесяти Данаид из черного и красного мрамора. Их установили здесь при Октавиане Августе. Квинтиллиан усмехнулся. Да, и Элий Сеян их тоже видел, когда в последний раз в своей жизни заходил в храм. Интересно, когда-нибудь, в будущей жизни, как считает Марция, они встретятся у этих Данаид? Будут ли все еще стоять здесь пятьдесят каменных сестер и молча внимать, как двоим не хватает жизни для неутолимой жажды друг друга?

Наконец появилась Марция в красивой тунике, окруженная шлейфом духов. Позади нее, словно гора, возвышалась фигура атлета Нарцисса.

Марция подошла близко и тихо сказала:

– Скорее всего, за нами сейчас наблюдают, Марк. Эклект пронюхал, что у меня есть любовник, но, что это ты, он пока не знает. Иди немного впереди, а я с Нарциссом за тобой.

Квинтиллиан так и поступил. Они начали спускаться по лестнице с Палатина вниз, к Большому цирку.

– Каким чудом оказался с тобой Нарцисс? – спросил преторианец, и Марция почувствовала в его словах нотки ревности.

– Я больше не могу уходить из дворца одна или со своей верной рабыней. Эклект всюду разослал своих рабов – они следят за мной. Нарцисса я попросила снять комнату неподалеку от Палатина, чтобы он был всегда под рукой. Почему-то к нему Эклект не ревнует, в отличие от тебя.

– Не беспокойся, господин, я здесь из-за денег! – сказал атлет. – Госпожа Марция хорошо платит, чтобы я ее охранял. Я бы в будущем хотел открыть собственную школу борцов и гладиаторов.

– Зря ты заявился как торговец драгоценностями, – продолжала Марция. – Я еле удержала Эклекта, чтобы он не пошел вместе со мной. У него просто жажда купить себе какую-нибудь новую интересную дорогую вещь! Он хотел отправить с десяток рабов, чтобы со мной ничего не случилось, но я ответила, что возьму с собой только Нарцисса, потому как только ему доверяю.

– Как же скупердяй Пертинакс допускает роскошества Эклекта? – удивился Квинтиллиан.

– Эклект теперь молчит о покупках и тихонько обкрадывает императора, да так ловко, что и не придерешься к его счетам, – отвечала, посмеиваясь, Марция. – Но я знаю все и потому держу мужа в узде, иначе я могу рассказать о его воровстве Пертинаксу. Август уже ловил Эклекта на нечестности, но простил, заставив лишь вернуть в казну украденное. Такая мягкость привела лишь к еще большим злоупотреблениям мужа. Но Эклект делится со мной. А еще боготворит Пертинакса за то, что август такой добрый и при нем можно воровать и не бояться казни.

Дом, который накануне снял Квинтиллиан, стоял рядом с Большим цирком. Преторианец наведался в лавку зубодера и отблагодарил его деньгами за помощь в ту ночь, когда он, раненый, бежал из дворца Флавиев. Лекарь и посоветовал ему этот небольшой дом, хозяева которого переехали в Кумы и жили у моря на ренту от римского дома.

Маленький внутренний дворик с маленьким бассейном, несколько небольших комнат, обставленных просто, лишь для самого необходимого – такой дом обычно снимали небогатые жители провинций или Италии, приехавшие впервые в Рим. Его близкое расположение к Палатину, Капитолию, Цирку, Бычьему форуму, театру Марцелла с лихвой оправдывало скромность габаритов и обстановки.

Квинтиллиан сразу отпустил двух рабов, неотлучно живущих в этом доме и взимавших плату с постояльцев для своих хозяев. Нарцисс пошел прогуляться по многочисленным лавкам в аркадах Цирка и обещал вернуться через пару часов.

Оставшись вдвоем с Марцией, Квинтиллиан сорвал с себя накладные усы, бороду, одежду торговца. Оставшись только во всей красе своих мускулов, он подхватил на руки еще не успевшую раздеться Марцию и отнес в кубикул. И буря желания возникла мгновенно, такой неистовой силы, что, если бы она появилась в океане, то, создав гигантскую волну, смела бы все прибрежные города Внутреннего моря и погрузила бы их на дно, словно Атлантиду. И эти волны возникали снова и снова, и сыпались со стен старые, потрескавшиеся фрески с пальмами и птицами, и воздух в тесной комнате стал густым и туманным, а мраморная статуэтка многогрудой Артемиды, привезенная давним предком хозяина дома из Эфеса, упала и разбилась.

Намокшие от пота завитки волос Марции Квинтиллиан разглаживал и целовал, наблюдая, как она, с трудом переводя дыхание, улыбается ему всей радостью и счастьем огромного мира.

– Ты слышала о таком ученом, Демокрите, Марция? Он утверждал, что все вокруг состоит из невидимых частиц – атомов. И любую вещь можно бесконечно долго делить на мельчайшие составные части, пока не доберешься до этого самого атома. Его уже невозможно располовинить. А мне представляется, что для всего созданного богами мироздания мы, люди, как эти самые атомы. А мы с тобой – как один единый атом, вопреки всем законам, несправедливо разделенный. Когда мы вот так лежим с тобой, тесно прижавшись, я уже не знаю, где твоя рука или моя нога. Мы едины, слиты и в этом единении почти обожествлены!

– Не богохульствуй, Марк! – усмехнулась Марция. – Боги все слышат!

– Пусть слышат! – гордо произнес Квинтиллиан. – Мне всегда нравился бросивший вызов богам Прометей, в детстве я часто отождествлял себя с ним.

– Если уж ты вспомнил о легендах, то сейчас наши переплетенные тела несколько напоминают Гериона, ты не находишь? Ха-ха!

– Люблю тебя, моя веселая, озорная Марция!

– Скажи-ка мне, преторианец, откуда ты знаешь философию Демокрита? А? Ха-ха! Уж не чтением ли философов занята наша храбрая гвардия в часы досуга? Сложив оружие, чинно сев в круг, вы обсуждаете атомы. Ха-ха!

– Ну, не в кругу сидя, конечно, но почти так все и было. Валериан Гемелл, друг Пертинакса, как-то остановился в нашей караульне во дворце слегка подвыпивши и решил немного подтянуть нас в греческой философии. Ну, интересно, честно говоря!

– Да, Валериан мастер на всякие умные речи.

– Совсем скоро, Марция, мы навсегда станем одним целым! Ты даже представить себе не можешь, как скоро! И нам не нужно будет встречаться тайком.

– О чем ты говоришь, Марк?

– Я не могу тебе сказать сейчас. Прости, любимая! Это не только моя тайна. Но знай: недолго нам тосковать друг по другу.

Марция смотрела на Квинтиллиана с нежностью. Она знала, что он не будет говорить пустых вещей и давать ложных обещаний. Ее трибун был мужчиной без изъяна и на его слова можно рассчитывать больше, чем на милость олимпийских богов. Но постепенно в поток любовных мыслей закралась другая беспокойная мысль. Что-то готовится в Риме. Марк Квинтиллиан собирается стать ее мужем, значит, он рассчитывает на какие-то неожиданные чрезвычайные обстоятельства, происшествия. Смерть Эклекта? Принуждение Эклекта к разводу? Но кто это может принудить смотрителя императорского дворца или приказать убить его? Только новый император, так как Пертинакс доволен ее мужем. Новый император! Вот оно что! Заговор! Конечно, Марция не собиралась ничего никому говорить, но ей стало страшно. Внезапные события, резкие перемены очень опасны. А что, если во время заговора случайно убьют и ее? Или она потеряет свое место во дворце? Квинтиллиан обещает, что они станут единым целым? Но как, оставив Палатин? Стать просто замужней матроной, отказаться от жизни в самом сердце великой Римской империи? Уж не думает ли Квинтиллиан, убив Пертинакса, сам сесть на трон? Это невозможно.

И вдруг Марция поняла, что своими мыслями предает любовь к Квинтиллиану. Одобрил бы этот холодный расчет Христос? Нет, тысячу раз нет! Христос олицетворял всепоглощающую любовь! Зрачки Марции расширились, она смотрела на преторианца в упор, и сердце ее онемело от страха. Он рискует ради нее всем – и карьерой и жизнью, и не остановится никогда, чтобы только быть вместе с ней. Слеза скатилась по ее щеке, потом еще одна и еще.

– Ты плачешь, почему? – спросил Квинтиллиан.

– Я очень люблю тебя! – ответила Марция.

Глава семнадцатая

Улицы холма Квиринал были заполнены народом. Группа преторианцев в доспехах и при оружии шла и громко кричала: «Император Квинт Фалькон!» Богатые патриции, главные обитатели Квиринала, высылали своих людей – клиентов и рабов, – чтобы узнать, что происходит. Узнав, они сами, изумленные, не верящие в происходящее, выходили на улицу. Впрочем, многие, шокированные, вскоре возвращались обратно. Патриции не понимали, чего им ждать в будущем. Все знали, что император Пертинакс уехал вчера в Остию, а уже сегодня преторианцы кличут новым императором консула Фалькона, и более того, сам консул в их рядах! Старые патриции понимали, что не стоит заранее беспокоиться – преторианцев лишь небольшая группа и их сумасбродство вряд ли кто-то поддержит. Однако немногочисленные противники Пертинакса, те, что во всем угождали Коммоду, ликовали и даже присоединились к шествию.

Простой римский народ занял выжидательную позицию. Натерпевшись притеснений от преторианцев, они тем не менее побаивались открыто выступить за Пертинакса, выплачивавшего алименты и обещавшего скорое снижение налогов. Преторианцев было всего пятьдесят человек, а народ, заполнявший улицы, исчислялся тысячами, и все же никто не крикнул слова в защиту Пертинакса – так люди боялись гвардию. Конечно же, сразу нашлись те, кто бросался в ноги Фалькону, просил о покровительстве и деньгах. Этим людям преторианцы велели идти за ними. Таким образом, шествие вскоре увеличилось до сотни человек. Многие торговцы быстро закрывали свои лавки, опасаясь погромов. Евреи и христиане спрятались.

Впереди процессии шел Марк Квинтиллиан – высокий, стройный, бесцеремонно расталкивающий зевак, блестя начищенным панцирем, он неутомимо призывал римский народ признать новым императором Квинта Соссия Фалькона.

Трибун был уверен, спокоен и тверд. Сознание того, что вскоре к нему присоединится вся гвардия, Марция станет его женой, а он сам – сенатором, наполняло его безудержной решимостью и силой. Этого нельзя было сказать про консула Фалькона. Согласившись на государственный переворот, он сразу как-то сник. Будучи консулом, Фалькон держался гордо и независимо, сейчас его бодрое расположение духа поддерживалось лишь блеском доспехов и оружия преторианцев. Когда они пришли за ним в его дом, то Фалькон, обещая жене в самом скором времени титул августы, нетвердой походной вышел к преторианцам. В душе боролись честолюбие и честь, воспрещавшая пятнать память рода преступлением. Честолюбие победило, но все же червь сомнения в правильности того, что он делает, точил Фалькона изнутри. И чтобы заглушить его, консул вспоминал обещания префекта претория и свои собственные давно лелеемые, но никогда не озвученные мечты. Он представлял себя родоначальником новой династии и решил, что для славы своего правления надо начать новую войну с Парфией. Единственное, что его настораживало – это инертность римлян, очень слабо поддерживавших нового императора. Ни один из сенаторов, живущих на Квиринале, не подошел к нему, ни один не выслал людей для его поддержки. Фалькон посчитал это временной проблемой. Когда весь сенат соберется в курии, в присутствии преторианцев он заставит признать себя императором.

Маленькая процессия вышла на форум Траяна. Гигантская площадь, обрамленная крытыми колоннадами, раскинулась во всей красоте своей пустоты, создававшей эффект бесконечности и торжественности. В то время как все форумы Рима имели храмы и другие строения, здесь свободное пространство, по хитроумному замыслу Апполодора Дамасского, давало возможность полета мысли. А чтобы мысли оставались только высокими, в центре форума возвышалась громадная из позолоченной бронзы конная статуя императора Траяна – покорителя даков и парфян, раздвинувшего границы империи до невиданных ранее пределов. Марк Квинтиллиан подставил ветру лицо, приподняв шлем, и гордо посмотрел на конного Траяна. Ему казалось, что император своей поднятой рукой благословляет его.

Консул Фалькон, оказавшись среди преторианцев на форуме Траяна, на мгновение ощутил страх. Не за себя, а за то дело, которое совершает. Что скажет Божественный Траян, положивший начало благоденствию империи, видя, как мелкие, незначительные, невыдающиеся люди вроде него, Фалькона и Пертинакса, борются за трон величайшего государства в мире? Фалькон подумал, а сможет ли он стать таким, как Марк Ульпий Траян?

Его мысли изменились, когда процессия прошла через форум Цезаря. Фалькон попросил остановиться и вошел в храм Венеры Прародительницы, основанный еще Юлией Цезарем. В ночь перед решающим сражением с армией Гнея Помпея Великого, когда все августовское небо над маленьким греческим городом Фарсал светилось яркими звездами, Цезарь поклялся в случае победы посвятить богине Венере, считавшейся покровительницей его рода, храм в Риме. Цезарь победил и стал вскоре пожизненным диктатором. Венера помогла ему. И хоть род Фалькона не восходил корнями к Энею, как род Юлия Цезаря, и сам консул не совершил в своей жизни ничего сколько-нибудь выдающегося, он посчитал правильным заручиться поддержкой Венеры, чтобы наверняка стать следующим римским императором. Перед статуями Юлия Цезаря и Венеры консул склонил колено и долго молился, обещая построить новый храм для богини, принести ей в жертву двести быков, клялся быть честным и справедливым правителем, отменить все введенные Коммодом сверхналоги, чаще раздавать римскому народу бесплатные хлеб и вино.

Марк Квинтиллиан не был рад этой неожиданной остановке, но не мог влиять на своего будущего императора. Квинтиллиан рассудил так: слухи сами по себе быстро распространятся по Риму, и сенаторы будут начеку. Посланные в дома самых известных сенаторов рабы уже должны были сделать свое дело, и сенаторы друг по другу передадут требование преторианцев и нового императора собраться в курии.

Наконец, оставив в храме богатое подношение в виде туго набитого ауреусами кошелька, Квинт Соссий Фалькон гордо прошествовал к своему эскорту. Преторианцы подняли щиты, окружили консула, и процессия двинулась дальше.

Курия встретила их безлюдьем. Рабы услужливо открыли двери, но Фалькон не стал входить.

– Будем дожидаться сенаторов на Форуме перед курией, я хочу видеть, как они приходят ко мне! – властно произнес Фалькон.

Квинтиллиан согласился. Тем более, что его маленькому отряду не следовало оказываться запертым в одном помещении, чтобы не быть блокированным возможными противниками.

Народ постепенно стал наводнять Форум, ожидая интересного зрелища. Если уж оно не закончится бесплатной раздачей денег или еды от нового императора, то можно посмотреть на столкновения сторонников законной власти и нового кандидата. И хоть любые столкновения в первую очередь сказывались на ни в чем не повинных зеваках, жажда зрелища, бушевавшая в крови каждого римлянина, заставляла их пренебрегать опасностью.

Квинтиллиан посмотрел на Палатин. Там, за дворцом Тиберия, виднелся дворец Флавиев. Где-то в нем сейчас находится Марция. Знает ли она, что происходит почти рядом с ней? Трибуну очень захотелось, чтобы Марция вдруг сейчас выбежала на Форум и увидела своими глазами его триумф. Но, конечно же, при таком стечении народа здесь становилось небезопасно, и Квинтиллиан молил Юпитера и Геркулеса, чтобы его возлюбленная не стала приходить. Лучше, если он сам придет во дворец Флавиев в блеске доспехов, с новым императором Фальконом, уже назначенный сенатором Рима.

Появился сенатор Марк Силий Мессала в сопровождении клиентов и вооруженных рабов. Вид этого крепкого широкоплечего высокого человека навел некоторых преторианцев на мысль, что он может создать угрозу для консула, и они встали на пути сенатора.

– Я хочу поговорить с консулом! – властно выкрикнул Мессала. – Пустите меня!

Фалькон увидел Мессалу и велел преторианцам пропустить его.

– Приветствую тебя, Мессала! Ты первый из сенаторов, кто откликнулся на мой призыв для незапланированного заседания.

– Что ты делаешь, консул?! – без обиняков начал Мессала. – Опомнись! Ты позоришь свой род! Ты клялся в верности императору!

Фалькон, поначалу искренне обрадованный появлению Мессалы и хотевший обнять его, помрачнел и отступил назад, за преторианцев.

– Не думал я, что ты так встретишь меня, Мессала. Заходи в курию, скоро придут и остальные сенаторы.

– Нет, я не сдвинусь с места, консул Фалькон! Понимаешь ли ты, что твой поступок может ввергнуть Рим в гражданскую войну?

Фалькон промолчал, остался холоден и старался не глядеть на Мессалу.

– Ладно, ты поначалу не соглашался с избранием Пертинакса, но потом ведь и ты стал поддерживать его решения! – продолжал Мессала. – Неужели жажда властвовать затмила твой ум? Ты никогда и полусловом не обмолвился о троне, считая для себя величайшей честью назначение консулом! Что изменилось, Фалькон? Может, преторианцы силой убеждают тебя стать императором? Если силой, то их всего горстка, крикни, позови на помощь, на Форуме собралось уже несколько тысяч людей, они помогут тебе!

Марк Квинтиллиан велел преторианцам плотнее сжать кольцо вокруг консула и понемногу двигаться ближе к дверям курии.

– Оставь свои попытки, Мессала. Они ни к чему не приведут. Я хочу быть императором, и преторианцы за меня. А скоро и вся империя узнает о новом императоре!

– Как ты изменился, консул! Ты словно другой человек – бездушный, черствый, глухой. Если уж тебя и провозгласят императором, то ты принесешь только горе римскому народу.

– Ты этого не знаешь, Мессала.

– Я в этом уверен.

– Иди со своей уверенностью в курию и жди других, а потом, когда здесь будет вся гвардия, повтори, что ты думаешь о своем новом императоре!

– Думаешь, я струшу? Конечно, я не стану молчать! Я не боюсь тебя, Фалькон. Не прошло и трех месяцев спокойствия, а ты хочешь все разрушить! Боги тебе не позволят этого!

– Боги за меня!

– Боги справедливы, они не допустят переворота!

Появились еще пятеро сенаторов – взволнованные, растерянные, они не стали поддерживать негодование Мессалы и послушно прошли в курию.

Время шло. Людей на Форуме становилось все больше, а курия пока заполнилась только на десятую часть. Становилось жарко. Фалькон спросил Квинтиллиана, почему вся гвардия или хотя бы одна когорта до сих не пришла. Но у трибуна ответа на этот вопрос не было. Он сам волновался. Преторианцы тоже спрашивали своего командира, почему нет поддержки, ведь толпа настроена недружелюбно.

Через толпу пробились шестеро рабов, несущих паланкин. Из него кряхтя вышел сенатор Клавдий Помпеян. Выглядел он скверно, еле шел, опираясь на палку. Преторианцы, зная, кто этот выдающийся человек, расступились перед ним, пропуская старика к консулу.

Фалькон догадался, что Помпеян начнет его отговаривать, и заранее принял суровый, безразличный ко всему вид. Однако старого друга Марка Аврелия это ничуть не смутило, и он подступился к консулу вплотную.

– Ты хорошо подумал, Фалькон? – спросил Помпеян. – Зачем ты мутишь воду? Честолюбие – плохой советчик. Чтобы стать императором, нужна мудрость, а не честолюбие, готовность пожертвовать собой, а не идти по трупам.

– Проходи, Помпеян, сейчас не до пустых слов.

– А это и не пустые слова, консул! Императорская мантия и трон – тяжелое бремя. Я в свое время смог от них отказаться и никому не посоветовал бы такой ноши. Пертинакс терпит ее во благо Рима.

– Скоро ему не будет нужды терпеть! Я освобождаю его.

– Такая смена власти в Риме не обходится без крови. Не допусти, чтобы Пертинакса убили. На твоей совести будет кровь хорошего человека. Он так много успел сделать! Неужели ты не видишь, как к лучшему изменилась жизнь?

– Я и не собираюсь убивать Пертинакса. Сенат признает императором меня, а его объявит низложенным. Пертинакс сможет уехать из Рима свободно или вообще не возвращаться сюда из Остии. Я ведь прав, трибун? Преторианцы не тронут Пертинакса?

– Конечно, мой император! – воскликнул Квинтиллиан, хотя прекрасно знал, что это ложь. Накануне Эмилий Лет отдал ему приказ после провозглашения Фалькона выехать в Остию и там прикончить Пертинакса.

– Что же касается его преобразований, – продолжал консул, – то заверяю тебя, Помпеян, что все хорошее, сделанное Пертинаксом, останется, ни один из его законов не будет отменен.

– Если ты согласен с его политикой, тогда зачем тебе нужен переворот, консул?

– Тебе не понять, Помпеян! Ты не понимал этого, когда был молод и отказался наследовать Марку Аврелию. Как ты можешь понять это сейчас, на закате жизни?

Марция лежала в бассейне, расслабленная и умиротворенная. Рабыня натирала ей кожу шеи и лица новым ароматическим маслом, доставленным с Востока. Масло пахло необычайно мягким, нежным купажом трав и цветов. Марция слегка засыпала под плавные, умелые движения рабыни. Эклект сидел рядом с бассейном в кресле, проверял расходы, поданные ему на навощенных табличках, диктовал скрибе поручения для хозяйственных закупок. Попивая вино, он мельком поглядывал на обнаженную Марцию.

Сквозь дремоту Марция услышала, что вошли какие-то люди, они взволнованно перешептывались, а Эклект прикрикнул на них, чтобы замолчали. Она медленно открыла глаза. Те, кто приходил, уже исчезли. Муж сидел по-прежнему, лишь приказал рабу принести еще вина. Марция, собралась опять закрывать глаза, сонно велев рабыне продолжать натирание, но вдруг ее внимание привлек некто, спрятавшийся за колонной с противоположного конца комнаты и отчаянно махавший ей рукой. Марция прогнала дремоту и присмотрелась. Это была ее верная рабыня Прима. Марция подозвала рабыню.

– А я говорю: иди отсюда! – властно сказал Эклект. – Ты мешаешь мне и госпоже!

– И вовсе она мне не мешает! – возразила Марция. – Подойди, Прима, не бойся.

– Лучше не зли меня, Прима, а то я продам тебя другому хозяину, убирайся отсюда! – прорычал Эклект.

– Что с тобой сегодня? – удивилась Марция. – Какое право ты имеешь распоряжаться моей рабыней?

– Ты моя жена и все твое имущество – мое! – воскликнул смотритель дворца.

– И слышать больше этого не хочу! – властно произнесла Марция, поднимаясь из бассейна. – Ты знай свое дело, Эклект! Диктуй, пиши, считай, смотри, управляй. Прима, подай мне одежду и пойдем отсюда.

Прима испуганно смотрела на Эклекта и не выходила из-за колонны.

– Да что происходит, Прима?! – возмутилась Марция. – Я никогда не давала тебя в обиду и сейчас не дам. Ты чем-то провинилась перед моим мужем?

– Нет, госпожа, я только хотела сказать, что…

– Ну, смелее, Прима, смелее!

– Говори, рабыня, все равно все скоро узнают, – буркнул Эклект.

– Там, на Форуме, рядом с курией преторианцы и консул Фалькон. Преторианцы объявили его императором, сенаторы собираются на заседание. Сенатор Клавдий Помпеян отправился из дворца туда.

Безумная радость озарила лицо Марции. Она догадалась, что имел в виду Марк Квинтиллиан во время их последней встречи.

– А кто, кто возглавляет преторианцев? – еле вымолвила Марция, стараясь справиться с бешеным биением сердца.

– Трибун Марк Квинтиллиан, госпожа! – ответила Прима, и радость Марции быстро передалась и ей.

– Бывший трибун! – проворчал Эклект. – Я помню, август разжаловал его. Ну да это все равно скоро закончится, и Квинтиллиану за измену уже точно несдобровать.

Марция повернулась к мужу с презрительной усмешкой.

– Это для тебя скоро все закончится, дорогой мой Эклект.

– Что, рассчитываешь на своего любовника или на Фалькона? К кому из них ты первой ляжешь в постель?

– Что, прости?

– Я выяснил все-таки, куда ты периодически пропадаешь. И, несмотря на все твои уловки, мои рабы узнали, кто твой любовник. Это Квинтиллиан. Вот вернется из Остии август, я ему пожалуюсь на тебя.

– Я не удивлена, Эклект. Ха-ха! Ты давно перестал быть настоящим мужчиной. Жаловаться он станет! Ха! А кому? Пертинакса низложат. Не думаю, что ты нужен будешь Фалькону.

– Да, я понял, что ты метишь в любовницы к консулу. Но только этому не бывать.

– Катись ты к Плутону, Эклект! Прима, давай одеваться, я хочу немедленно идти в курию.

– Стража! – зычно крикнул смотритель дворца. – Не выпускать мою жену из этой комнаты! Отвечаете головой!

Вооруженные рабы встали на пути Марции и не двинулись с места, ни когда она приказывала им, ни когда пыталась шепотом подкупить деньгами, ни когда начала просто просить.

– Ты ответишь за это, Эклект! Будь ты проклят! – крикнула Марция, бросаясь к мужу и выбивая из его рук кубок с вином.

– К милому хотела побежать? – зло ответил Эклект. – За его щитом спрятаться? Не получится. Ложись в бассейн и натирайся маслом, и жди, я сейчас приду к тебе, чтобы поиметь тебя.

Марция с ненавистью плюнула в лицо мужу.

– Я Марция Деметрия Цейония! – закричала она рабам, закрывшим собой все двери. – Меня знает вся империя! За меня всегда найдется кому вступиться! Я приказываю вам, рабы, выпустить меня, иначе я всех вас велю пороть, а потом повесить! Будет новый император Фалькон, он расквитается с вами за ваше упорство! И с тобой, Эклект, в первую очередь!

– Ты брось замашки амазонки, Марция Деметрия Цейония! – сказал Эклект. – Коммод мертв, напоминаю тебе! Теперь ты жена смотрителя дворца и веди себя соответствующе.

– Ладно! – бросила Марция и махом осушила кубок с вином. – Я подожду. И когда в скором времени за мной придет Марк Квинтиллиан с преторианцами, моя месть будет сладка!

– Да, давай подождем, женушка, подождем! – усмехнулся Эклект.

Время шло. Уже несколько часов стояли преторианцы перед курией, заполнившейся сенаторами лишь наполовину. Фалькон устал. Он не привык столько стоять, а войти внутрь курии и сесть ему не позволяла гордость. Кроме того, он не хотел остаться один на один с сенаторами, в то время как преторианцы находятся на улице. Он и так с трудом выдерживал их взгляды, когда они входили в курию – злобные, укоризненные, насмешливые, завистливые и лишь совсем немного сочувствовавших. И только второй консул Гай Юлий Вибиан, недолюбливающий Пертинакса за его низкое происхождение, подойдя к Фалькону, хитро улыбнулся ему и тихонько заявил о поддержке, также не преминув добавить, чтобы новый император в своей милости не забыл его. Но Фалькон видел на лице Вибиана вовсе не расположение к нему, а жгучую зависть.

Сенатор Дидий Юлиан пришел весь красный от злости. Он никак не мог понять, как так получилось, что в стремлении к трону его обошли. И хоть сам Юлиан, кроме несбыточных планов, не строил ничего конкретного, ему стало до крайности обидно, что другой человек уже реализует то, о чем он только размышляет. Манлия Скантилла первая услышав о начавшемся перевороте, завопила на мужа – почему он ничего не знает о происходящем, почему это не он собирает сенаторов в курии.

Квинтиллиан нервничал. Непонятная задержка Эмилия Лета со всей гвардией превратит заседание сената в фарс. Горстка сторонников Квинтиллиана никого не сможет убедить, что надо выбрать новым августом Фалькона. Кто-то из толпы кричал, чтобы преторианцы убирались отсюда, их выходка – глупость, и никто из других преторианцев их не поддержит. Другие кричали благодарности Пертинаксу и восхваляли его. Мало-помалу люди начали расходиться, видя, что, скорее всего, ничего не выйдет у этой группки безумцев. Квинтиллиан понимал – они правы. Люди так свободно кричат, значит, нигде за их спинами и дальше на римских улицах нет преторианцев.

В базилике Юлия возобновились судебные процессы, зеваки и ждущие своей очереди истцы склонились на ступенях базилики над расчерченными на мраморе игральными досками. Торговцы воспользовались благоприятным для себя скоплением народа и начали предлагать с лотков свой товар. В меняльной лавке в базилике Эмилия разгорелся нешуточный скандал.

Марк Квинтиллиан перестал смотреть в сторону Форума, откуда могли появиться преторианцы. С грустной полуулыбкой он обратил взор на крышу дворца Флавиев, возвышавшуюся над Палатином. Он старался больше ни о чем не думать, а просто смотрел в одну точку. Фалькон сник. Не видя всей гвардии, он наконец понял, что дело его под большой угрозой.

Но вот народ заволновался. С противоположного конца форума от храма Божественного Юлия пошел глухой ропот. Люди сбивались в кучи, разбегались, торговцы быстро собирали товар, кто-то пытался залезть на высокий постамент колонны в центре форума. С другой стороны, под триумфальной аркой Тиберия, между храмом Сатурна и базиликой Юлия, народ бросился врассыпную. Квинтиллиан обрадовался – все его опасения исчезли. Фалькон тоже приободрился и принял горделивый вид.

Но народ бежал и кричал:

– Император вернулся! Император здесь!

Всадники заполнили пространства под арками Октавиана Августа и Тиберия. Они мчались быстро – подняв копья, прикрытые шестиугольными щитами, блестя чешуйчатыми доспехами.

– Сингулярии! – воскликнул в ужасе Фалькон. – Но, может быть, они вышли из своего лагеря поддержать нас?

– Не обольщайтесь, консул, это вряд ли, – мрачно произнес Квинтиллиан.

Первый подскакавший к ним сингулярий спешился и, представившись Марием, велел преторианцам сложить оружие.

Квинтиллиан приказал своим людям стоять на месте и оружия не сдавать.

Сингуляриев становилось все больше. Они окружили горстку преторианцев, направив на них копья. Фалькон, находившийся в центре, начал лихорадочно молиться Юпитеру.

Из-за спин сингуляриев, тяжело переводя дух, появился спешившийся император Пертинакс.

– Август, не подходи близко к этим изменникам! – предостерег Марий.

– Преторианцы, сложите оружие! – строго произнес Пертинакс. – Вас мало. Сингулярии уничтожат вас в одно мгновение. Все закончилось, ваша затея не удалась. Консул Фалькон, скажи им ты, пусть сдаются, и я буду милосерден.

Квинтиллиан еще раз бросил отчаянный взгляд на Палатин. Его жизнь и мечта лежали в руинах. Если бы он сейчас увидел Марцию, то можно было бы броситься на копья сингуляриев и умереть. Трибун прислушался – не наступает ли сзади преторианская гвардия, но ничего такого не услышал.

– Марк Квинтиллиан, давай не будем понапрасну жертвовать собой, – произнес упавшим голосом консул Фалькон. – Сдайтесь.

– Мы уже и так мертвы, консул! Думаешь, август пощадит нас? Не бросайте оружия, друзья! Эмилий Лет уже идет нам на помощь!

– Никто сюда не придет, трибун! – сказал Пертинакс. – Можешь не ждать. Префект претория получил мой приказ оставаться в лагере, и он его выполнил. Обещаю вам всем милосердие!

Вспомнив, что в случае с сенатором Триарием Ласцивием никто из преторианцев, пытавшихся провозгласить его императором, так и не был наказан, Квинтиллиан увидел для себя свет надежды и, поверив августу, приказал преторианцам сдаться.

Услышав о возвращении Пертинакса и о разоружении взбунтовавшихся преторианцев, те из сенаторов, что еще колебались идти в курию, сразу же поспешили туда. А заседание сената шло полным ходом, но изменилась повестка дня. Теперь, вместо того чтобы объявлять императором консула Фалькона и низложить Пертинакса, сенаторы наперебой предлагали методы расправы над бунтовщиками. Фалькон сидел в центре курии на кресле, поникший и бледный, и на него со всех сторон сыпались оскорбления, проклятия и презрительные выпады. Даже консул Вибиан подключился к остальным, чтобы на него потом не пала тень подозрения в поддержке Фалькона.

Пертинакс занял место на скамьях среди обычных сенаторов и внимательно слушал. Наконец, разрозненный гул перерос во вполне четкую формулировку. Сенаторы предлагали объявить консула Фалькона врагом Рима и казнить.

Но тут поднялся император и постепенно шум в курии начал стихать. Когда наконец воцарилась тишина, Пертинакс произнес:

– Консул Квинт Фалькон совершил предательство по отношению ко мне. Видят боги, в былые времена ваш вердикт, отцы-сенаторы, был бы как нельзя более справедлив. Но перед всеми вами я поклялся не казнить даже во имя справедливости. Поэтому, прошу вас, давайте успокоимся и не будем принимать таких решений. Я не могу и не хочу нарушать собственную клятву. Консул Квинт Помпей Сосий Фалькон, сегодня же ты должен навсегда покинуть Рим и удалиться на свою сицилийскую виллу. Номинальное консульство ты сохранишь до конца этого года, но в будущем не сможешь больше занимать никакие должности.

Фалькон ничего не ответил, от стыда он не мог поднять головы.

Сингулярии, подошедшие по приказу императора, вывели консула из курии.

– Ты пощадил консула, но как ты поступишь с преторианцами? – спросил сенатор Кассий Дион.

– Отправить их в Мамертинскую тюрьму! – воскликнул сенатор Мессала.

– Мессала прав, – строго сказал Пертинакс. – Эти преторианцы подбили консула на мятеж, они виновны намного больше него. Заключение их в Мамертинскую тюрьму послужит для всех, кто еще таит в себе злой умысел, хорошим примером.

Преторианцы, сгрудившиеся у входа, связанные по рукам сингуляриями, зашептались, что Эмилий Лет их в скором времени вытащит из тюрьмы и опасаться нечего.

– Пусть посидят, – услышал Марк Квинтиллиан, как неподалеку от него один сенатор говорил другому. – Пусть окажутся там, где был мятежник Элий Сеян, пусть вспомнят его судьбу.

Квинтиллиан вздрогнул. «Опять Сеян! – подумал он. – Это плохо. Элий Сеян вышел из Мамертинской тюрьмы только на казнь».

Глава восемнадцатая

Глядя на радугу, возникшую в брызгах огромного восьмиугольного фонтана в перистиле Дворца Флавиев, Эмилий Лет вдохновенно сказал:

– Правосудие, август, это то, за что будут помнить тебя потомки!

Пертинакс и префект Рима Сульпициан сидели напротив префекта претория в креслах рядом с фонтаном, украшенным тритонами, дельфинами и бородатым морским божеством Нереем. Рабы принесли и поставили на маленький столик из красного мрамора амфору с вином, блюдо с красными яблоками, виноградом и финиками. Вошел сын Пертинакса. Стараясь в присутствии взрослых сдерживать свою радость, он тем не менее сердечно поздравил отца с избавлением от мятежников и хотел бы остаться здесь, у фонтана, и слушать серьезные беседы. Но август, потрепав Пертинакса-младшего по волнистым волосам, отослал сына.

– Как воспринял народ вчерашние события? – спросил август своего тестя, префекта Рима.

– Римляне и вчера не очень-то увлеклись происходящим, а сегодня и вовсе все спокойно. Заговорщикам не поверили, и почти никто не последовал за ними. А когда сегодня утром на Форуме зачитали твое послание к народу, август, люди ликовали! Мне говорили, что народ хочет знать имя раба, выдавшего заговорщиков, чтобы восхвалять его и даже отблагодарить деньгами.

– Как же звали раба, Лет? – спросил Пертинакс. – Я забыл его имя.

– Думаю, август, имя раба во всеуслышание не надо озвучивать, а то как бы не открылось имя того, кто его направлял.

– Это верно. Еще раз благодарю тебя, префект! И прости меня, что я раньше гневался на тебя и подозревал в неверности.

– Что ты, август, не стоит благодарности! Это мой долг – охранять тебя от любой угрозы. Я навлек на себя твой гнев бесконечными просьбами о выплате обещанных преторианцам денег. Больше я не заикнусь о них.

– Я выполню свое обещание, Лет. Думаю, через месяц или два преторианцы получат обещанное. Тем более они заслужили его своей верностью, когда не пошли за этой группой мятежников!

– Преторианцы верны тебе, август! Те пятьдесят бунтовщиков – не показатель настроения всех когорт. Но тем не менее единство в нашей среде – это неотъемлемая часть нашей службы, нашего духа. Поэтому мне пришлось лгать, чтобы преторианцы вчера не вышли из лагеря и не совершили непоправимых ошибок. Эти пятьдесят человек – самые храбрые и отчаянные, на них многие равняются. Прошу тебя, август, пусть мое участие в раскрытии заговора останется только между нами тремя, иначе, как бы ни было велико преступление Марка Квинтиллиана и его сторонников, преторианцы мне не простят.

– Конечно, Лет, конечно! Мятежников предал раб, теперь об этом знают все. На тебя никто и не подумает.

– Долго ли ты продержишь их в Мамертинской тюрьме?

– Пока не знаю, Лет. А что думает по этому поводу мой тесть?

– Август, мятежники заслуживают смерти! – сурово произнес Сульпициан. – Здесь не может быть других решений.

– Ты прав, попытка переворота – преступление тяжкое. Но ведь я обещал никого не казнить своим указом.

– Ты поспешил с этим решением, – возразил префект Рима. – Я говорил, август, такие меры сейчас губительны, впрочем, как и раньше. Закон суров, но это закон. Участь всех заговорщиков – смерть.

– Я же предлагаю иной приговор, – сказал, немного подумав, Пертинакс. – Эти пятьдесят преторианцев сначала будут разжалованы, затем, после года тюрьмы, изгнаны из Рима, более того, запретим им селиться в Италии. Пусть живут в провинциях и помнят свои ошибки.

Эмилий Лет помрачнел. Он боялся, что правда о его сговоре с консулом Фальконом раскроется через Марка Квинтиллиана. Самого Фалькона он не опасался – опальный консул мог говорить все, что ему вздумается, – кто теперь ему поверит? Но Квинтиллиан пользовался уважением всех преторианцев. Стоит ему раскрыть рот – и тогда Эмилию Лету несдобровать.

– Август, посмотри на все произошедшее вчера с другой стороны, – начал префект претория, уже заранее готовый к такому разговору. – Сообщников Квинтиллиана было мало, а народу на Форуме собралось несколько тысяч. Почему народ не разоружил бунтовщиков, почему активно не поддержал тебя? Народ в своем большинстве ждал, как развернутся события в дальнейшем. Сегодняшнее его ликование не в счет. Вчерашнее поведение важно. Сколько ты сделал для народа и где же реальный результат? Вчера его не последовало.

– Люди были сбиты с толку, не понимали, что происходит, – ответил Пертинакс, кусая яблоко.

– Смотри правде в глаза, август! – продолжал Эмилий Лет. – Все на Форуме знали, что происходит. Квинтиллиан стоял перед курией несколько часов. Римский народ не хочет никакой войны, а это значит, он согласится с каждым, кого сенат назначит императором. Что до сенаторов, ты сам прекрасно понимаешь – окажись вокруг курии вся преторианская гвардия, они проголосуют так, как им будет велено. А поэтому нельзя более допустить мятежа! Твоя доброта к тем преторианцам, пытавшимся в январе объявить императором сенатора Ласцивия, обернулась заговором Фалькона. Ведь если один раз август простил, то можно не бояться его и попытаться сбросить с трона, а если попытка не удастся – не беда, ведь он опять простит. И потом можно снова и снова бунтовать. Сейчас подготовка их была нелучшей, но все-таки выше сумбурной выходки с Ласцивием. Но в будущем? Люди учатся на своих ошибках.

– Ты же говорил, преторианцы преданы мне! – проворчал Пертинакс, доедая яблоко. – Почему ты говоришь про новые бунты?

– Да, преданы, я не отказываюсь от своих слов. Но я не знаю мыслей каждого. Какие они будут завтра, через месяц, год. Преторианцы – просто люди, и их также можно увлечь ложными взглядами. И дело вообще не в преторианцах – пока я их возглавляю, никто не станет против тебя выступать, август. Я доказал тебе свою преданность и сообщу тебе сразу же, если кто-то что-то начнет не то говорить или замышлять. Дело в другом. Бунтовать может кто угодно – рабы, городские низы, легионы, провинции. И почему бы им таким образом не продавливать свою волю, ведь император очень добр, он все простит, ну, во всяком случае, никого не казнит. Ведь это же очевидно, август, – чем больше добра, тем меньше страха, а значит, повиновения.

– Ты хочешь, чтобы я казнил их, Лет? – задумчиво произнес Пертинакс.

– Да, август! Мятежникам не может быть никакой пощады. Казнив их, ты покажешь, что не стоит даже мыслить против тебя.

– И, кроме того, твой сын должен учиться у отца твердости и непреклонности, – поддакнул Сульпициан. – Недостаточно только одной философии, истории и арифметики с грамматикой, будущий наследник…

– Не торопи события, префект, – ответил император. – Пусть сын немного подрастет.

– А чтобы за то время, пока он подрастает, ты оставался жив и здоров, надо казнить мятежников и не давать повода к выступлению другим, – продолжал Эмилий Лет. – Марк Квинтиллиан уже однажды провинился перед тобой, потом он нарушал твой приказ не покидать пределы лагеря. Я не докладывал, прошу прощения. Я думал, Квинтиллиан исправится, но ошибся. Он мстительный, злой и очень смелый. Квинтиллиана ни в коем случае нельзя оставлять в живых. Его приспешники не такие плохие люди, как он, я многих их знаю лично. Но во имя справедливости не должно быть снисхождения никому. Нет большего зла, чем предательство!

– Ты очень суров, префект! – сказал Пертинакс.

– Если бы среди заговорщиков был и мой сын, ты все равно не услышал бы от меня других слов.

– Хорошо, Лет, Сульпициан, вы, конечно, правы. Эти пятьдесят преторианцев заслуживают смерти.

– И чем скорее, тем лучше! – настаивал префект претория. – Кто знает, вдруг у них остались сообщники, и они захотят их освободить!

– Только не проси меня, Лет, применять к заключенным пытки!

– О, как ты мог подумать, август! Ты добр и справедлив. Даже если бы я подумал о пытках, то не посмел бы сказать вслух. Но я и не думал он них!

На самом деле Эмилий Лет опасался, как бы к заключенным не были применены пытки, и они не сболтнули лишнего. Пусть мятежники ничего не знают об истинном вдохновителе заговора, но знает Квинтиллиан.

– Завтра, – произнес Пертинакс мрачно. – Пусть это будет завтра. И также пусть приговор им вынесет сенат, а не я. И сразу после заседания на Гемониевой террасе совершится правосудие.

Лет просиял. Теперь ему не о чем беспокоиться, раз казнь состоится так скоро.

– Будешь ли ты присутствовать? – спросил Сульпициан императора.

– Нет. Я лучше займусь делами Остии. Там мне так и не дали ни в чем разобраться, а воровство точно есть. Почитаю показания свидетелей, что успел кое-как собрать, потом сверю отчеты о поступавшем зерне с кораблей и о зерне, что потом доставлялся в Рим. Вижу, там все очень запутано.

– Неужели ты один этим займешься? – удивился префект Рима.

– Конечно, с учеными рабами, но я им не доверяю. Здесь, во дворце, я вообще мало кому доверяю. Все приходится делать самому. Сульпициан, после ужина отвези сына к себе домой. Да смотри, чтобы он ни в коем случае не ходил смотреть на казнь.

Марция влетела в дворцовый триклиний. Бледная, с растрепавшейся прической и красными от слез глазами, она вся дрожала от волнения. Пертинакс, Флавия Тициана, их сын и префект Сульпициан ужинали в тишине. Императрица зло посмотрела на Марцию.

– Кто разрешил тебе врываться к августу и его семье? – надменно произнесла она.

– Я должна поговорить с императором! – выпалила Марция, стараясь перевести дух.

Никто не предложил ей место за столом. Все молча продолжали есть.

– Август, прошу, я должна тебе сказать… Я хотела бы попросить….

– Марция, ты же видишь, я ужинаю с семьей, – медленно произнес Пертинакс. – Изволь выйти и подождать.

Марция вышла из триклиния, кусая от негодования губы. Она остановилась за дверьми, прислонившись к стене. Еще полгода назад так стояли просители под ее покоями, а она могла не принимать никого по целым дням. Тогда она была почти императрицей при Коммоде, теперь почти никто. Час назад Эклект, как бы случайно, обмолвился при ней о завтрашней казни. Марция бросилась искать Эмилия Лета, надеясь на его заступничество, но его не оказалось во дворце, а Пертинакс в это время занимался делами и никого не принимал. Сейчас оставалось дождаться императора, но что она ему скажет? Как убедить Пертинакса помиловать Марка Квинтиллиана? Лечь с императором в постель? Для нее это не проблема, но Пертинакс сам не захочет. Измученная неопределенностью, собственной безоружностью, Марция беззвучно плакала. Дворцовые рабы, проходившие мимо по коридору, злорадно смотрели на нее.

Наконец спустя целую вечность появился Пертинакс. Он вышел из триклиния и с нетерпением посмотрел на Марцию. Было ясно, что он не расположен к беседам, ведб тот никак не отреагировал на слезы, увиденные им на глазах Марции. Пертинакс был холоден и безразличен.

– Слушаю тебя, – сухо произнес он.

– Август, я прошу тебя за одного человека, его жизнь мне очень дорога…

– Уж не за Марка ли Квинтиллиана?

– Да, да, за него, он честный, храбрый преторианец, он просто оступился, ему забил голову глупостями консул Фалькон. Не губи его, август, умоляю тебя!

– Мне Эклект уж рассказал, почему жизнь мятежника Квинтиллиана тебе дорога. Ничем не могу тебе помочь, Марция. Квинтиллиан будет казнен вместе со своими приспешниками.

– Нет, август, заклинаю тебя всеми богами! Пертинакс, мой друг, во имя того, что я совершила для тебя…

– Ты говоришь про убийство Коммода?

– Да, про него.

– Дело прошлое, Марция. И ты убила его в первую очередь ради самой себя, а не для меня. Нам не о чем больше говорить.

– Послушай меня, август, не уходи, пожалуйста…

– Тебе не спасти своего любовника. Подумай о себе – мне уже рассказали, как ты вчера радовалась мятежу. Разве это не измена мне?

– Эклект лжет!

– Я верю ему больше, чем тебе. Молись богам, Марция, пусть они помогут тебе пережить твое горе. Думаю, ты все равно скоро утешишься в чьих-нибудь объятиях.

Марция бежала с Палатина к Мамертинской тюрьме, расталкивая прохожих, ее толкали, ругали, кто-то даже замахнулся на нее.

Вчера после ареста преторианцев ей удалось немного поговорить с Эмилием Летом, и префект заверил ее, что Квинтиллиану пока ничего не угрожает, ведь император обещал милосердие. Да и сам префект претория сказал, что будет очень хлопотать за своего друга, у него есть разные способы убедить императора отпустить Квинтиллиана на свободу. Марция поверила и немного успокоилась, и не пошла в тюрьму, думая посетить ее, когда появятся хорошие известия. Она ненавидела тюрьмы – жуткий запах, исходивший из камер, тьму, дух обреченности, вопли отчаяния и боли. И поэтому обещала себе никогда туда не ходить.

Теперь она пожалела, что не пошла вчера к Квинтиллиану, последовав своим глупым принципам. Ведь это была еще одна возможность увидеть его перед смертью. Марция захватила с собой все свои драгоценности, прибавив еще несколько чрезвычайно редких и потому невероятно дорогих вещиц Эклекта. Все это она скинула в один мешок и сейчас, плотно прижав его к себе, бежала в Мамертинскую тюрьму в последней надежде подкупить смотрителя. На бегу она отчаянно молилась Христу.

Тюрьма находилась недалеко от Палатина – у северного подножия Капитолийского холма, рядом с Форумом и курией. Марция остановилась неподалеку от тюрьмы. Вокруг нее была не обычная стража, а полсотни сингуляриев. Сульпициан убедил Пертинакса в необходимости усиленной стражи верным императору подразделением. Этого, конечно, Марция не знала и потому не могла понять, откуда взялись эти германские телохранители и как ей их подкупить.

Она смело подошла вплотную к вооруженным сингуляриям, посмотревшим на красивую девушку с особенным интересом.

– Кто главный у вас? – спросила Марция, приводя в порядок сбившуюся прическу и оправляя тунику.

– Марий, тут девушка хочет видеть тебя! – сказал один из сингуляриев.

Из караульного помещения при входе в тюрьму вышел угрюмый голубоглазый декурион с широкой грудью, облаченной в чешуйчатый доспех. Он уставился на Марцию своим безразличным, ничего не выражающим взглядом.

– Что тебе здесь нужно, девушка?

– Я хотела бы поговорить с тобой, Марий.

– Говори.

– Но я бы хотела наедине…

– Тогда прощай, девушка. Нам говорить не о чем.

Марий повернулся, чтобы уйти.

Марция схватила его за рукав.

– Подожди, Марий, хорошо, я буду говорить при всех.

– Ну!

– Здесь, в тюрьме, мой близкий человек. Я очень волнуюсь за него. Я бы хотела его увидеть.

– Имя?

– Марк Квинтиллиан.

– Этот мятежник не имеет права на посещение.

– Да, но ведь всегда можно договориться и найти компромисс…

– Уходи отсюда, девушка. Мне с тобой не о чем договариваться.

– Посмотри, в мешке у меня кое-что есть.

– Мне это неинтересно. Я служу императору и меня нельзя подкупить.

Марий развернулся и, как ни хватала его за руку Марция, пытаясь остановить, он больше не реагировал на нее.

Марий ушел, Марция осталась одна в окружении глазевших на нее сингуляриев. Она не хотела отчаиваться. Ей вдруг стало совершенно все равно, что с ней будет дальше – так сильно она любила и хотела спасти Квинтиллиана.

– Храбрые воины императора! – громко произнесла она. – Я Марция Деметрия Цейония, вы должны помнить меня. Я всегда была к вам добра, когда правил Коммод. У меня в мешке золота и драгоценностей на несколько миллионов сестерциев. Я предлагаю его вам. Таких денег хватит на всю жизнь вам, вашим детям и внукам. Я прошу у вас только одного – освободите мне Марка Квинтиллиана!

– Несколько миллионов! – воскликнул кто-то из сингуляриев.

– Да, это же Марция! Я узнаю ее! – сказал другой.

– И я тоже ее узнал! Какая она красавица!

– Но она убила Коммода.

– Зато она предлагает несколько миллионов сестерциев всего за одного человека!

– Друзья, вы когда-нибудь видели такие деньги?

Восторженные возгласы прекратились, когда опять появился Марий.

– Ты хочешь подкупить моих людей? – строго процедил он. – Убирайся отсюда, потаскуха!

Марция не привыкшая, что ее кто-то оскорбляет, с размаху влепила пощечину командиру сингуляриев.

– Ты что, тварь?! – взревел Марий и замахнулся на нее кулаком.

Но его кулак не смог опуститься на бесстрашно смотревшую на него Марцию – сингулярий Таузий остановил его.

– Марий, ты что, с женщиной воевать собрался? Она дело говорит – ты только посмотри, сколько сокровищ!

– Таузий, ты жадный и беспринципный изменник – твое место рядом с этими проклятыми преторианцами! Убери свою руку!

– Сингулярии! – продолжала их соблазнять Марция. – Берите все и освободите Квинтиллиана!

Видя, что его подчиненные уже начали поддаваться и многозначительно переглядываться между собой, Марий крикнул:

– Друзья, соратники! Не слушайте ее, она толкает вас на преступление! Взяв ее деньги и освободив предводителя мятежников, вы ослушаетесь приказа императора. И не просто ослушаетесь, а измените! Иначе как подлой изменой и продажностью такие действия назвать нельзя. За измену наказание – смерть! Я встану здесь, в дверях тюрьмы, и вы сможете освободить Квинтиллиана, только убив меня, а я не собираюсь умирать и буду биться за дело императора изо всех сил, а вы меня знаете. И даже если вы наброситесь на меня сразу все, я смогу убить достаточно. А что потом? Убежите из Рима, как трусливые псы или воры? Где ваша честь, сингулярии? Вы клялись служить императору, разве клятвы для вас больше ничего не значат? Кара обязательно настигнет предателей. Боги, в первую очередь боги ваших предков, о которых вы, конечно, не забыли, проклянут вас. Ибо ничто так не противно богам, как предательство. Что же, если вы еще хотите взять эти проклятые деньги – берите и идите сюда, я жду вас!

Марий обнажил меч, взял стоявший рядом с караульней щит и встал в дверях, готовый к бою. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда декурион оглядел пятьдесят человек, стоявших напротив.

Слова Мария возымели действие. Чуть меньше половины сингуляриев подошли к нему и выказали свою поддержку. Остальные находились в замешательстве – огромные деньги манили к себе с безудержной силой, но идти против своих товарищей – это верная гибель и никакие сокровища уже не понадобятся.

– Как же я ненавижу этого кельта! – процедил Таузий.

Марция, вначале обнадеженная тем, что ее сокровища возымеют действие, теперь упала духом. Сингулярии один за другим оставляли ее и присоединялись к своему командиру.

Наконец остался один Таузий.

– Прости меня, Марция, если я сейчас не подойду к остальным, меня сочтут предателем и могут строго наказать, а я этого не хочу.

Оставшись одна, Марция зарыдала. Она выронила мешок и упала на колени. Еще полгода назад по одному ее слову могли казнить любого из сингуляриев и ее имя гремело по всей империи, а теперь она стояла на коленях перед варварами на службе Рима и плакала так горько, как никогда в жизни.

– Сжальтесь! Умоляю вас! Заклинаю всеми вашими богами и богами всего мира – помогите мне. Спасите моего Марка! Добро воздастся вам!

Сингулярии были людьми суровыми, но даже их черствые души проняла великая скорбь этой женщины. Одни отворачивались, другие пытались уйти в сторону.

– Разрешите мне хотя бы в последний раз увидеть моего Марка! Ведь это же не преступление! Что плохого в том, что я смогу сказать своему любимому последнее прости? Умоляю. Пустите меня к нему!

– Уходи отсюда, сука! – презрительно бросил ей Марий. – Твой любовник злоумышлял против августа – он не имеет права ни на снисхождение, ни на «последнее прости»!

– Будь человеком, Марий. Пустим ее, ну что ты в самом деле? – проворчал один из сингуляриев.

– Заткнись! Ты сочувствуешь изменнику и изменнице. Преторианец поплатится за свое зло завтра, а эта изменница тоже не уйдет от ответа. Пусть не завтра, но позже.

– Марий, но ведь мы же не звери… – сказал другой сингулярий.

– Ты забыл, где ты служишь? Мы – телохранители императора и наш смысл жизни – защищать его любой ценой, его жизнь, его дело. Мы не имеем права на жалость.

– Будь ты проклят! – проговорила Марция, силы истощились, и она даже не могла подняться.

Таузий подошел к Марции и поднял ее с колен.

– Клянусь, я никогда не видел такой любви. И когда мне суждено будет умереть, я хотел бы знать, что меня так же любят, как ты Марка Квинтиллиана. Но это невозможно. Таких чувств больше нет. Я клянусь тебе, Марция, этому ублюдку Марию недолго осталось испытывать мое терпение. Я отомщу за тебя. Приходи завтра пораньше, когда заключенных начнут выводить на казнь, ты сможешь выгадать немного времени и сказать своему Марку несколько слов, я об этом позабочусь.

Марция тихо поблагодарила Таузия и ушла, забрав с собой мешок с драгоценностями на несколько миллионов сестерциев. Этими деньгами можно было бы накормить десятки тысячи людей, устроить великолепное дорогое зрелище, вооружить армию, но оказалось, что нельзя купить жизнь одного человека.

Глава девятнадцатая

Марк Квинтиллиан и его пятьдесят сообщников занимали две просторные камеры на втором этаже под землей. Здесь обычно узники ждали вынесения своего приговора. Света не было. Все сидели вдоль стен и поначалу бодрились, рассуждая, когда их могут освободить. Преторианцы надеялись на Эмилия Лета и обещание императора оказать милосердие. Весь первый вечер в тюрьме и всю ночь строили догадки, как и почему их заговор раскрыли, кто оказался предателем, почему не пришел на помощь префект претория с остальными преторианцами. Но чем больше они погружались в дебри рассуждений и домыслов, тем больше запутывались.

После того, как на утро второго дня им принесли совсем немного еды, по сравнению с предыдущим днем, и она оказалась несъедобной, преторианцы возмутились. А возмущение переросло в домыслы. Резкое ухудшение питания в тюрьме не сулило ничего хорошего. Тут же нашлись те, кто вспомнил знаменитых узников Мамертинской тюрьмы. Конечно, все знали Верценгеторикса – вождя галлов, побежденного Юлием Цезарем, нумидийского царя Югурту, ожидавших здесь казни. Но не они занимали умы узников. Преторианцы вспоминали римлян, брошенных сюда за свои преступления. И тут сразу всплыли имена сенатора Публия Лентула – участника заговора Катилины, и префекта претория Элия Сеяна. Их участь была незавидна. Настроение у преторианцев упало, все продолжали истово надеяться на Эмилия Лета и выспрашивать Квинтиллиана, что он думает.

А Квинтиллиан молчал и мучительно размышлял о своей разрушенной жизни. Он не строил иллюзий, знал – как прежде уже точно не будет. Если Пертинакс выпустит их из тюрьмы, то все равно последствия мятежа не заставят себя ждать. О том, чтобы остаться в рядах гвардии, не могло быть и речи. На тот же исход, что и в случае с сенатором Ласцивием, теперь не приходится рассчитывать. Тогда взбалмошный поступок маленькой группы преторианцев не вызвал никакого резонанса – не собирался сенат, не знал об этом народ, и сингулярии не разгоняли мятежников. Что ж, надо учиться жить без благостей гвардейского трибуна. Но это еще не самое плохое. Бунтовников могут выгнать из Рима и запретить селиться в нем. Что он будет делать вдали от Марции? Разве она поедет с ним, ставшим никем, без жалованья, с опозоренным именем? Конечно нет. И Марку останется только броситься на меч, услышав случайно от заезжего торговца, как в столице покоряет ум и сердце нового императора Марция Деметрия Цейония. Она, безусловно, найдет свое достойное место на Палатине, и совершенно точно Пертинакс не продержится долго. Но все это будет без него. Какой смысл влачить жалкое существование? Лучше умереть.

И как бы подтверждая его мысли, поздно вечером тюремщик тихонько сообщил в решетку на двери, что завтра утром их казнят, уже пришел письменный приказ императора. Преторианцы раскричались, требуя немедленно сообщить обо всем префекту претория. Звали тюремщика, прося его сказать подробности, но он и сам их не знал.

Марк Квинтиллиан облегченно вздохнул – такой исход его устраивал. Единственное, о чем он жалел, что не увидит в последний раз Марцию. Знает ли она, в какой он беде? Пытается ли его спасти. Конечно, она все знает и делает все для его спасения, но сейчас мало что в ее власти. И все-таки, видя теперь свою судьбу, Квинтиллиан ни о чем не жалел и благодарил Юпитера и Марса за то, как он прожил жизнь. И сидя в стороне от галдевших сообщников, обняв и прижимая колени к себе, он словно бы прятал глубоко за пазухой маленький луч надежды на то, что Марция сможет его спасти. На Эмилия Лета он уже и не рассчитывал – раз вынесен смертный приговор, значит, префект претория не смог убедить императора, да и пытался ли? Поразмышляв, Квинтиллиан пришел к выводу – имя префекта нигде не упоминалось, об его участии в заговоре знали только консул и он. Ему выгодна смерть бунтовщиков – никто на него и не подумает. Но, может быть, Фалькон, пытаясь обелить себя, выдал Пертинаксу Эмилия Лета как главного заговорщика и завтра Марк и его преторианцы увидят перед началом казни своего связанного префекта и именно его смерть откроет череду казней?

Многие преторианцы стали обвинять Квинтиллиана во втягивании в заведомо проигрышное дело, клясть Эмилия Лета, который не стал сопротивляться императору и не пришел им на помощь, как обещал, но больше всего проклятий сыпалось на Пертинакса, посулившего милосердие и бесстыдно нарушившего свои слова.

Постепенно все разговоры стали стихать. Каждый хотел остаться наедине с самим собой в свою последнюю ночь. Большинство молча сидели, вспоминая свою жизнь, некоторые молились Юпитеру, кто-то просил о заступничестве Митру. Нашлись и те, которые сразу захрапели, но были и самые неугомонные – они тихонько переговаривались и даже смеялись, что-то вспоминая.

Тьма, стоявшая в камере, способствовала сну, и Квинтиллиан, думавший о Марции, не смог долго сопротивляться Морфею, и заснул. Проваливаясь в сон, он наделся, что Марция приснится ему. Но вопреки логике, предполагавшей, что последний сон обреченного на казнь не может быть спокойным, Квинтиллиан проспал крепко и, когда открыли дверь в камеру, он поднялся свежим и бодрым, словно готовый к свершениям, а не к смерти.

Свет, хлынувший в помещение, сулил не радость освобождения, а скорую гибель. Преторианцы стали один за другим выходить в коридор. Другие камеры, в которых сидели убийцы, воры и иные злостные преступники, наполнились смехом и визгом. Они уже знали, кто провел два дня рядом с ними, и каков приговор у пятидесяти гвардейцев – в тюрьме слухи распространяются быстро.

Квинтиллиан шел пятым по очереди. Он не обращал внимания на оскорбительные крики из других камер. Поднявшись по ступеням, бывший трибун вышел на площадку перед тюрьмой, окруженную сингуляриями. И тут его кто-то схватил за руку. Квинтиллиан обернулся и увидел Марцию.

Она провела бессонную ночь, не переставая плакать и молиться всем богам, каких знала, не обращая внимания на догму, что христианка может молиться только Христу. Все боги слились для Марции в один-единственный собирательный образ высшего существа – холодного и полностью безразличного к нуждам людей. Эклект, зная, что она попытается попасть на казнь, и уже осведомленный о ее попытке подкупить сингуляриев, собирался помешать ей, выставив у дверей ее кубикула охрану. Но Марция, которой горе и злость придало невиданную силу, взяла нож для резки фруктов и напала с ним на вооруженных рабов, ранив трех из них. Рабы же не посмели поднять руку на госпожу и вынуждены были пропустить ее.

Сингуляриев, несших караул накануне, сразу сменили другие, как только Пертинаксу доложили о поведении Марции. Но Таузий смог вернуться, сказав, что потерял у Мамертинской тюрьмы свой браслет и хочет его немедленно вернуть, пока рядом с тюрьмой сингулярии. Командир не остановил его, не видя проблем в том, что один человек вернется ненадолго на свой бывший пост. Таузий шел туда не только из-за обещания помочь Марции, он хотел видеть собственными глазами казнь, и еще больше укрепиться в своей ненависти к Пертинаксу и его порядкам.

Будучи своим среди сингуляриев, он сразу же прошел к дверям тюрьмы и ждал появления сначала Марции, а потом и узников. Увидев девушку, прибежавшую с Палатина, растрепанную, осунувшуюся, он не сразу узнал в ней бывшую любовницу Коммода, некогда блиставшую на весь Рим. Таузий сказал своим товарищам, что девушке надо дать попрощаться с одним из осужденных. И так как Мария уже не было, а все остальные сингулярии относились к такому поручению императора с явным неудовольствием, сопереживая преторианцам, то девушку сразу допустили к дверям.

Увидев Квинтиллиана, Марция бросилась к нему:

– Марк, милый мой Марк, я здесь!

– Хвала богам, что они позволили мне напоследок увидеть тебя! – воскликнул Квинтиллиан, такой радостный и бесконечно счастливый, словно не умереть должен был сейчас, а жениться.

– Я пыталась спасти тебя! Но я уже не всесильна. Прости меня.

– Главное – ты здесь, и я вижу твои глаза и чувствую тепло твоих рук.

– Надо идти! – строго сказал сингулярий и подтолкнул Квинтиллиана.

– Скажи мне только одно, Марция. Мы, правда, встретимся в следующей жизни или мне ждать тебя на той стороне Стикса?

– Я не знаю, любимый! Я уже ничего не знаю. Я знаю только, что люблю тебя, Марк!

– И я люблю тебя, Марция. Ты верь и жди, и не пропусти меня, когда мы снова будем жить, даже если придется ждать столетия. Я верю только в это. Нет ни Стикса, ни рая, ни небесных чертогов, в которые верят разные люди. Есть только наша жажда встретиться вновь.

Сингулярии вдвоем крепко стиснули Квинтиллиана. Марцию оттеснили.

Заговорщиков повели на Гемониеву террасу. Здесь казнили преступников. Обычно их живыми скидывали с лестницы вниз и казненные, падая, ломали себе шею или спину. Преторианец, шедший рядом с Квинтиллианом, вспомнил, как ему рассказывали, что Элия Сеяна избавили от такой позорной смерти и сначала задушили, а уже потом сбросили труп с лестницы. Но и удушение считалось для преторианца вовсе не почетной казнью. Воин должен умереть только от меча.

На Гемониевой террасе полукругом стояли сингулярии. Ни Эмилия Лета, ни других преторианцев не было. Народ не допустили близко смотреть. Не пришли на казнь ни император Пертинакс, ни префект Рима Сульпициан. Присутствовали с десяток сенаторов, префект вигилов Плавтиан с отрядом вигилов. Привели Валерия Ульпиана, уличенного в изнасиловании. Эмилий Лет настоял на его казни вместе со всеми. Пертинакс не возражал.

Судья зачитал обвинительный приговор и приказ императора казнить заговорщиков.

Осужденные возмущались, что в последний путь их не пришли проводить соратники-преторианцы, удивлялись отсутствию префекта претория. Кто-то высказал предположение, что Эмилий Лет, возможно, сам их предал и сейчас попивает вино во дворце. Квинтиллиан не слушал ничего, он радовался, что нет никого, кто мог бы помешать ему смотреть на Марцию, стоявшую внизу лестницы и не сводившую с него заплаканного взгляда.

Как руководителя мятежа Квинтиллиана первым повели на казнь. Увидев палача с мечом, осужденные успокоились – их ждет не позорная смерть.

Марк Квинтиллиан опустился на колени перед лестницей. Палач с мечом зашел сзади.

Трибун не стал низко наклонять голову, чтобы до последнего мгновения видеть Марцию.

– Мы обязательно встретимся, любимая! – прошептал он.

Палач занес меч и со всей силы вонзил его в основание шеи.

Марция закричала. Палач столкнул ногой тело, и мертвый трибун, разбрызгивая кровь, покатился вниз по крутым ступеням Гемониевой лестницы. Когда тело Квинтиллиана упало к ногам Марции, лицо его было сильно обезображено. Она подошла к нему и, обняв, прижала к себе, целуя окровавленную голову возлюбленного.

А рядом скатилось тело другого преторианца.

Двери преторианского каструма открылись, и Эмилий Лет в сопровождении пяти человек своей охраны вошел внутрь. Его появления ждали и, как только завидели издали, сразу подали сигнал к сбору.

Префект претория оказался один на один перед всеми десятью когортами преторианцев, собравшихся вместе. Глухой, зловещий ропот десяти тысяч вооруженных мужчин сулил беду. Стража на стенах – и та смотрела на префекта. Трибуны выступили вперед.

– Мы хотим знать, префект, что случилось с нашими товарищами на Гемониевой террасе! – угрожающе произнес трибун Флавий Гениал.

Хоть Эмилий Лет и готовился к объяснениям с гвардией, но в голове все казалось довольно простым, а на деле весьма опасным, и он вначале немного растерялся.

– Пройди на трибуну перед храмом Марса, – продолжал Гениал. – Гвардия ждет. Мы все никак не можем понять, как ты допустил казнь своих людей?

Лет прошел на трибуну не очень твердым шагом. Он понимал: неверно подобранное слово – и его могут убить.

– Преторианцы! – воскликнул он, чувствуя за собой поддержку бога Марса, смотревшего ему в спину из раскрытых ворот храма. – Пятьдесят наших товарищей самолично подняли мятеж и намеривались сделать императором консула Фалькона.

– Это мы уже знаем! – буркнул стоявший рядом трибун Туллий Криспин. – Мы догадывались, что Марк Квинтиллиан подбил людей на бунт. Но почему ты не остановил его?

– Дай же мне все по порядку договорить, Криспин! – огрызнулся Лет, и это придало ему уверенности.

– Мы все слушаем тебя, префект! – стали раздаваться со всех сторон нестройные голоса преторианцев.

– Марк Квинтиллиан, которого вы все хорошо знали, подговорил пятьдесят преторианцев поддержать претензии консула Фалькона на трон. Скорее всего, сам Квинтиллиан не пошел бы на это, если бы не консул, который его завлек посулами. Когда они самолично оставили каструм, я понял – что-то назревает. И пока я разузнавал, куда двинулся Квинтиллиан со своим отрядом, мне пришел приказ от императора в тот день ни в коем случае с преторианцами не покидать наш лагерь. Я не мог ослушаться августа! Позже выяснилось, что раб, служивший у нас, и прознавший о заговоре, подло подслушав Квинтиллиана, написал список всех преторианцев, кто в нем участвовал, и послал его императору. Заговор Фалькона не удался из-за этого доноса. Наши товарищи попали в беду. Конечно, я сразу поспешил во дворец, попытаться спасти их. Но все мои увещевания, все мои мольбы не были услышаны императором.

– Почему нас не известили о времени казни? – воскликнул Флавий Гениал. – Мы, чьи соратники погибли, как предатели, узнали о казни по слухам! Почему император казнил их так быстро? Почему не было суда? И, как говорят, почти никто не присутствовал. Как бы ни были виноваты Квинтиллиан и его сообщники, они имели право, чтобы гвардия проводила их в последний путь.

– Ты прав, Гениал, – сокрушенно ответил Эмилий Лет. – Но такова воля императора.

– Ты мог бы сам нам сообщить! – неприязненно произнес трибун Гортензий Прим. – Что ты делал во дворце, префект? Почему не пришел к нам и не рассказал? Мы бы не дали в обиду наших братьев!

– Не дали! Не дали бы в обиду! – подхватили сначала десятки, потом сотни и тысячи голосов.

Эмилий Лет понял свой промах. Пертинаксу пришел бы конец. Еще недавно у него был такой план, что преторианцы возмутятся гибелью кого-нибудь из своих и свергнут императора. Но теперь этого не требовалось. Пертинакс после раскрытия заговора как никогда доверяет Лету и уж точно не снимет его с поста префекта, более того – обещает щедрые подарки.

– Успокойтесь! – крикнул Эмилий Лет. – Я не пришел сюда, потому что продолжал до последнего часа молить императора о милосердии. Марк Квинтиллиан был мне другом! Я скорблю не меньше, а больше вашего!

– Кто подтвердит твои слова? – нагло бросил префекту Туллий Криспин.

– Император подтвердит! – багровея от возмущения, ответил Лет.

– Так пойдем к императору и спросим, как все было на самом деле! – продолжал Туллий Криспин.

– Пойдем! Пойдем! – подхватили преторианцы.

– Предавший Квинтиллиана раб мертв. Я лично убил его! – крикнул префект. – Император сказал, что выплатит оставшиеся шесть тысяч в самое ближайшее время! Скорее всего, ко дню рождения Рима!

Но последние фразы никого не тронули, более того – рассердили.

– Да слышали мы про императорские россказни о шести тысячах! Третий месяц кормит обещаниями!

– Не верим!

– Император казнил наших братьев и хочет купить наше спокойствие очередным враньем!

– Да, август лжет! Может, и не было никакого доноса от раба!

– Зачем ты, префект, убил раба? Надо было привести его на наш суд!

– Может, раб знал то, чего ты боишься, Лет?

– А что, если казни продолжатся? Туллий Криспин, не твои ли люди в январе пытались объявить императором сенатора Ласцивия?

– Да, я был там!

– И я тоже!

– И мы!

– Вдруг Пертинакс затаил злобу и завтра велит казнить нас?

– Марк Квинтиллиан осужден несправедливо, за него надо отомстить!

– А кому мстить, императору?

– А что? Император просто человек…

– Что ты говоришь? Император священен!

– Священна дружба, а императоры смертны!

Гул нарастал. Эмилий Лет пытался что-то кричать, вразумлять, но его никто не слушал. Гвардия не расходилась до поздней ночи. Префект вызвал к себе в преторий трибунов когорт, чтобы убедить их успокоить преторианцев, но пришли только два трибуна, да и те сказали, что они не могут ничего сделать.

Глава двадцатая

Эмилий Лет спешил на Палатин. За ночь преторианский лагерь не только не успокоился, но стал подобен улью. Уже в открытую раздавались призывы к свержению императора. Трибуны не слушались префекта, строгий приказ всем преторианцам разойтись и выполнять свои обязанности прозвучал впустую – его никто даже не пытался выполнять.

Лет понял – дело приняло нешуточный оборот, но теперь он не может возглавить бунт гвардии, даже попытаться сделать это он опасался. Он слышал, как его подчиненные не таясь горевали над добрым императором Коммодом, обвиняя в его гибели и Пертинакса, и Эмилия Лета, и проклятых сенаторов, и обещали расправиться с ними, сочувствовали Квинтиллиану и консулу Фалькону. Бюст Пертинакса, недавно поставленный у претория, в ярости разбили, а кто-то даже помочился на мраморные обломки. Быстро появились огромные пифосы с вином, самочинно взятые преторианцами, и началось коллективное распитие. Но вскоре многие начали роптать, что вино плохое и такую дрянь могут пить только бедняки. Где фалернское, косское, кидские и другие превосходные вина? Жадный император не хочет снабжать гвардию лучшим вином! Кто-то принес ночной горшок и, начертав на нем мечом имя Пертинакса, надел его на копье, говоря, что это голова скупердяя.

Тысячи преторианцев стали одной страшной неуправляемой стихией. Словно враз позабылись славные традиции верности и храбрости, проявленные гвардией, поддержавшей Отона против Вителлия в тяжелой битве при Бедриаке. И во время долгих Дакийских войн Траяна, следовавшей за императором в дикие горные земли, а потом отстаивавшей границу на Данубии с Марком Аврелием, когда полчища варваров половины германского мира прорывались, чтобы уничтожить римский мир. Теперь в каждом новом приступе ярости, оскорблениях Пертинакса, жажде убийства и разбойного разгула слышались отголоски заговора Кассия Хереи, убившего Калигулу, речь префекта претория Гая Нимфидия Сабина, вставившего на сторону Гальбы и покинувшего Нерона, открытый мятеж Касперия Элиана, осадившего императора Нерву во дворце и требовавшего наказать виновников гибели Домициана. И над всем этим многотысячным неуправляемым ревом, казалось, стояла тень Элия Сеяна.

Эмилий Лет спешил на Палатин – единственное место, где он мог еще чувствовать себя в относительной безопасности. Но так ли это? Не имея возможности лично повлиять на гвардию, он надеялся, что император придумает, как их усмирить.

Во дворце Флавиев все было спокойно. Никто еще не знал о том, что творится в преторианском лагере. Люди на улицах и площадях жили прежней жизнью, вчерашняя казнь, на которую все равно никого не пустили, быстро исчезла из народного обсуждения. И только Лет понимал, как хрупко сейчас спокойствие Рима.

Войдя во дворец, он сразу же без доклада о себе направился к императору. Пертинакс находился в компании Валериана Гемелла и готовился в скором времени пойти в атенеум – риторскую школу, основанную императором Адрианом, где обучались и упражнялись в своем искусстве философы, риторы, юристы, грамматики. В молодости он тоже там выступал. Теперь же Валериан Гемелл убедил императора посетить атенеум по случаю приезда какого-то особенно даровитого, но пока неизвестного поэта из Греции.

Пертинакс был в своих покоях, рабы расчесывали его бороду и волосы. Гемелл рядом балагурил, вспоминая свои скитания по империи. Эмилий Лет не вошел, а влетел к императору, совсем забыв о почтительности.

– Август, дела плохи! – выпалил префект претория. – Преторианцы, узнав о казни Квинтиллиана и его сторонников, пришли в ярость. Они вот-вот взбунтуются. Меня не слушают!

– Лет, ты даже не поприветствовал меня! – ответил несколько раздраженно Пертинакс. – Не ты ли на днях утверждал, что имеешь полную власть над своими подчиненными? Не ты ли говорил, что преторианцы в большинстве своем мне преданы?

– Да, я говорил, август. Но я ошибся! Однако я был честен с тобой – как только что-то начало происходить плохое, я сразу у тебя с докладом.

– Так ли велика опасность?

– Боюсь, что да! Иначе я не пришел бы сюда.

– Чего хотят преторианцы? – Пертинакс жестом отпустил раба-парикмахера и серьезно задумался над создавшимся положением.

Эмилий Лет не хотел передавать всего, что услышал от своих подчиненных и попытался подобрать более мягкие фразы.

– Преторианцы хотят объяснений по поводу вчерашней казни и денег, тех шесть тысяч, август…

– Не слишком ли многого они хотят! – возмутился Пертинакс. – Чтобы я давал объяснения собственной гвардии? Какая наглость!

– Однако просто так преторианцы не успокоятся. Может, стоит немедленно позвать сингуляриев ко дворцу и с ними идти в каструм?

– Нет, я не пойду к преторианцам. Слишком большая честь для этих наглецов! Пусть идет Сульпициан.

Пертинакс тут же надиктовал своему тестю письмо, которое записал Валериан Гемелл. Эмилий Лет был сильно испуган. Конечно, император не видел эти перекошенные от ярости лица, не слышал их чудовищные обвинения и угрозы, он не представляет, как сейчас сложно идти на переговоры. Только огромные подарки, уступки, ласковые речи, подробные объяснения могут помочь успокоить этот готовый вот-вот взорваться вулкан. Сульпициан либо погибнет, либо сам сбежит оттуда. Но Лет не стал нагнетать обстановку, ведь это приведет только к признанию в собственной некомпетентности как префекта претория, в полнейшей слабости. У него появилась мысль, что если преторианцы придут убивать Пертинакса, важно в самый последний момент возглавить мятежников, иначе самому не сносить головы.

Император с рабом отослал письмо Сульпициану, а сам посоветовал Эмилию Лету успокоиться и пока послушать арфистов и певца Элия, выпить вина и чего-нибудь закусить. Видя, как префект претория, потерянный и задумчивый, уходит из покоев августа, Валериан Гемелл сказал:

– Так ты собираешься, мой император, послушать греческого поэта? Эндимион пишет настолько блистательно, что мысли о проблемах сразу улетучатся, ты будешь весь поглощен поэзией.

– Да, наверное, Валериан, – рассеянно отвечал Пертинакс. – Надо бы все же узнать, как Сульпициан справится… Возможно, я приду немного позже.

– Я пойду в атенеум и обо всем предупрежу и Эндимиона, и других риторов и поэтов!

– Предупреди, а потом возвращайся.

– О, конечно, август!

Валериан Гемелл, никогда не видевший префекта претория таким испуганным, сразу понял, что надо в этот день остерегаться дворца, Палатина, да и всего центра Рима. Лучше задержаться в атенеуме, пока не появятся хорошие известия или сам император не придет в риторскую школу, возвращаться сюда точно нельзя.

Сульпициан, получив дома письмо от императора, немедленно отправился в преторианский лагерь. Пертинакс-младший попросил деда взять его с собой, но префект Рима строго отказал мальчику. Рабы донесли паланкин Сульпициана до ближайшего поста вигилов, и он забрал их всех с собой. По дороге префект продолжил собирать отряды вигилов, и в итоге их набралось около ста пятидесяти человек. В письме император велел Сульпициану выяснить причину возмущения преторианцев и, по возможности, пообещать выполнить часть их требований, убедить разойтись и спокойно ждать прибытия августа. Однако умудренный жизненным опытом префект понимал, как сложно выполнить этот приказ, ведь преторианцы могут повести себя непредсказуемо. Эскорт вигилов ничего не сможет сделать с гвардией, он нужен больше для создания впечатления силы.

В то время, когда Сульпициан поднимался на холм Виминал, чтобы войти в преторианский лагерь, триста разъяренных преторианцев двинулись из лагеря вниз к Эсквилину. Возмущение в рядах гвардии дошло до критической точки, и самые отчаянные, надев доспехи и вооружившись, решили пойти на Палатин убивать Пертинакса. В основном это были люди из подразделения Марка Квинтиллиана, а также те, кто в январе прочил в императоры сенатора Триария Ласцивия. К ним присоединились отчаянные головы, ранее регулярно замеченные в насилиях над простыми римлянами.

Ни триста преторианцев, ни Сульпициан с вигилами не знали, что идут параллельно друг другу, хотя и разными улицами. Люди с улиц разбегались кто куда, видя вооруженных гвардейцев, кричащих: «Смерть Пертинаксу!» Те римляне, что еще несколько дней назад встретили отряд Квинтиллиана и консула Фалькона, а сейчас – этих трехсот, теперь понимали – на этот раз все совсем по-другому. Преторианцы не скрывали своей страшной цели, и их было довольно много. Римляне в страхе прятались по закоулкам и домам, торговцы закрывали лавки, кто-то даже начал обливать заранее свой дом водой, боясь, как бы ни начался пожар после боевых столкновений. Кто-то, глядя вслед уходящим преторианцам, вслух строил догадки, где этих мятежников остановят сингулярии – у амфитеатра, на форуме или только перед дворцом.

Но сингулярии не вышли из своего лагеря. Проходя мимо холма Целий, преторианцы, собирая вокруг себя толпы ничего не боявшихся зевак из нищих, калек и рабов, шумели так сильно, что посетители из терм Тита, прервав водные процедуры, вышли посмотреть, что происходит. Со стен собственного лагеря германцы-сингулярии спокойно смотрели на шествие преторианцев. Тысяча всадников-телохранителей, могла бы раздавить бунтовщиков на месте, но их командир пока не получал никакого приказа с Палатина. К тому же недавний эпизод с казнью Квинтиллиана и его сообщников не нашел поддержки в сердцах суровых германцев, понимавших, что, раз император не пожалел гвардию, он их тоже не пожалеет, если что, поэтому сингулярии даже не стали готовить коней для выступления.

И только Марий метался с пеной у рта по лагерю, призывая немедленно выступить ко дворцу и защитить императора. Но его призывы оказались тщетны – нет приказа, сингулярии не двигаются с места – таков был ответ на его пламенные слова.

Тогда Марий вызвался пойти и предупредить Пертинакса. Когда двери лагеря сингуляриев открылись и Марий выскочил на коне, за спиной он услышал тоже стук копыт. Это мчался верхом Таузий.

– Я не ожидал, что ты проявишь такую верность и рвение! – удивился Марий.

– Ты много обо мне не знаешь! – усмехнулся Таузий и, оглянувшись назад, увидел, что со стороны стен лагеря они теперь не видны, так как завернули за угол храма Божественного Клавдия. – Ты даже не знаешь, что я твоя смерть.

Таузий выхватил из ножен меч и всадил его в спину Мария.

– Умри, верный, неподкупный, безжалостный пес Пертинакса, умри бесславно, умри и знай, что время твоего хозяина сочтено!

Марий пытался вынуть свой меч, но силы мгновенно оставили его, и он рухнул на землю мертвый.

Таузий спешился. Он не хотел выделяться на улицах Рима. Рев преторианцев слышался еще четко, значит, они ушли недалеко. Таузий побежал за ними.

Триста преторианцев обогнули амфитеатр Флавиев и двинулись мимо храма Венеры и Ромы к арке Тита. Вигилы, услышавшие шум, спешили с явным намерением остановить нарушителей порядка, но, завидев большой вооруженный отряд преторианцев, сразу отступали. Они не знали, что им делать. Не было никакого приказа задерживать или вступать в схватку с гвардией, поэтому вигилы ограничивались лишь разгоном зевак, уже начинавших вести себя разнузданно.

Таузий присоединился к преторианцам под аркой Тита. Тунгр Таузий поднял глаза на барельеф, где легионеры несли главную реликвию побежденных иудеев – менору, и засмеялся, думая, а что преторианцы будут вытаскивать из дворца после убийства Пертинакса.

Пертинакс в ожидании вестей от Сульпициана проводил вместе с Эклектом смотр дворцовых рабов, выстроившихся в перистиле. Чтобы рабы не привыкали к одному месту работы и, не приведи боги, не начинали с него воровать, император велел периодически менять их. Благодаря частой смене обязанностей рабы стали мастерами на все руки, тех, кто не справлялся, сразу выгоняли из дворца. И хоть возможность воровать почти исчезла, а подачек от императора стало очень-очень мало, рабы все равно держались за место во дворце и старались выполнять все на совесть, тихо ненавидя императора.

Эклект по списку называл имена и место работы конкретного раба. А Пертинакс утверждал его на новое место в зависимости от характеристики, данной на раба Эклектом. Император был рассеян, постоянно думая о волнениях среди преторианцев, поэтому плохо слушал смотрителя дворца и делал назначения невпопад.

Флавия Тициана вбежала в перистиль с искаженным от ужаса лицом. Певец Элий следовал за ней по пятам, тоже очень напуганный.

Все рабы сразу обратили взор на нее, Эклект осекся на полуслове.

– Преторианцы идут! – еле вымолвила от волнения Тициана, приблизившись к мужу. – Публий, они вооружены и хотят убить тебя!

Пертинакс приложил руку к сердцу, стараясь унять сердцебиение, закусил губу и уставился на жену ничего не понимающим взглядом.

– Ты слышишь меня? – вскликнула Тициана.

– Слышу, – пробормотал Пертинакс. – Кто тебе сказал?

– Я сама их видела! Они поднимались ко дворцу!!! Они, наверное, уже здесь!

– Много их?

– Двести или триста человек! Что нам делать?

– Не может быть! Ведь я же послал Сульпициана… Эклект, а Клавдий Помпеян ведь уже покинул дворец?

– Да, вчера еще, август! Его сын прибыл в Рим и снял виллу, Помпеян сам сказал тебе, что хочет жить с сыном.

– Точно, я припоминаю… Значит, теперь мой друг в безопасности…

– Время ли думать о друзьях, когда мы все в опасности! – крикнула Тициана. – Преторианцы идут убивать тебя! Они и меня убьют!

– Эмилий Лет! Он ведь здесь! – обрадованно сказал император.

– Да, август, он в триклинии Юпитера.

– Я уже рядом, август! Я слышал крики и шум! – сказал префект претория, понявший, что произошло самое плохое из того, что можно было ожидать, и поспешно оставивший еду.

– Выйди к преторианцам, успокой их и вели немедленно возвращаться в кастурм! – властно проговорил Пертинакс, но голос его дрожал.

– Слушаюсь, август! – Эмилий Лет пошел навстречу своим подчиненным, но, как только миновал перистиль, закрыл голову тогой, чтобы не быть узнанным, а затем ушел в боковой коридор и ускорил шаг. Главное – не попасться на глаза преторианцам. Сейчас они убьют любого, вставшего на их пути.

Преторианцы уже прошли тронный зал и ринулись во внутренние помещения дворца. Их никто не пытался остановить – ни свои же товарищи, охранявшие дворец, ни рабы, так как никто не хотел быть убитым, и все ненавидели скупого, честного, строгого и требовательного императора.

Шум приближался – топот сотен ног гулко отзывался в коридоре.

Рабы в перистиле в страхе попятились подальше от входа, Элий тихонько скрылся в триклинии. Эклект, не зная, что делать, выхватил меч у одного из вооруженных рабов и встал рядом с императором, надеясь, что как-то сможет защитить себя и августа. Флавия Тициана спряталась за спину мужа.

– Уходи в свою спальню, – сказал ей Пертинакс. – Немедленно!

Тициана побежала, а в этот момент разъяренные преторианцы ворвались в перистиль. Пертинакс вначале от неожиданности и страха немного отступил к фонтану, Эклект вместе с ним. Рабы, вопя, быстро разбегались по перистилю, исчезая в других помещениях.

Пертинакс, собрав все свое мужество, шагнул вперед.

Преторианцы, увидев перед собой безоружного старика-императора, растерялись. Весь их боевой пыл начал угасать. Переглядываясь, гвардейцы, опускали глаза и начали убирать обнаженные мечи в ножны.

– Вот он я, ваш император! – начал Пертинакс спокойно и взвешенно подбирая каждое слово. – Вы хотели меня видеть и поговорить со мной? Я готов выслушать все ваши жалобы и требования. Говорите, ничего не утаивая, разве август может отказать своей верной гвардии?! Вы поверили в меня и привели к трону, я люблю и уважаю вас. Преторианцы, вы моя главная опора! Вы хотите получить обещанные вам деньги? Вы их получите! Вернитесь в каструм, сегодня же вечером я прибуду к вам с деньгами и другими подарками…

Преторианцы еще больше растерялись. Те, кто кричал про убийство императора, теперь сами молчали, не зная как поступить. Император стоял перед ними храбрый, спокойный, обещающий деньги.

– Как вы быстро успокоились, преторианцы! – воскликнул Таузий, пробираясь вперед, его распирало от ненависти и злобы. – Император снова сделал вам посулы, и вы убрали мечи! Где ваша решимость? Он обещает деньги и подарки к вечеру, но почему не сейчас? Что, у него во дворце нет денег? А вечером он обманет вас! Он сбежит и призовет легионы, чтобы наказать вас за мятеж, и всех нас убьют, как Квинтиллиана и его сторонников!

– Правильно говоришь! – воспряли духом и вновь запылали злостью преторианцы. – Не верим тебе, август!

– Вспомните доброго Коммода, всегда заботившегося о гвардии и сингуляриях, дававшего нам свободу действий и постоянно одаривавшего нас! – продолжал кричать Таузий. – Пертинакс не Коммод, он только прижимает нас!

– Успокойтесь! – пытался увещевать Пертинакс. – Объясните, чего вы хотите!

– Твоей смерти! – бешено закричал Таузий. – Гвардия посылает тебе смерть!

Он выхватил у одного из преторианцев копье и, размахнувшись, бросил его в императора.

Копье вонзилось в грудь Пертинакса, и он сразу же осекся и упал на колени, не в силах стоять. Обливаясь кровью, император закрыл голову складкой тоги и начал молиться:

– Юпитер всемогущий, прими меня….

Перед тяжелораненым императором от вида крови и ощущения собственной неограниченной власти и безнаказанности преторианцы пришли в неистовство. Они вновь вынули мечи и подскочили к августу. Эклект, растерянный, испуганный, преградил им путь и, зная, что сейчас все равно умрет, от отчаяния бросился на гвардейцев. Не ожидавшие нападения от смотрителя дворца преторианцы понесли урон. Двух из них Эклект пронзил мечом и завопил, радуясь собственной храбрости и удали. Но на него тут же обрушились пять или шесть мечей и зарубили. Преторианцы подскочили к императору, бормотавшему молитвы и просьбы Юпитеру, в основном о своем сыне, и начали колоть и резать его. Нещадно кромсая плоть уже умершего старика, преторианцы, веселясь, обмазывая друг друга кровью императора, наконец отсекли ему голову и насадили ее на копье – то самое, что метнул Таузий.

– Теперь свобода! – рассмеялся тунгр. – Можем делать, что хотим! Брать, что хотим! Назначать императора, которого сами захотим!

– Императора, который во всем будет нас слушаться и озолотит нас! – подхватили преторианцы.

Флавия Тициана вбежала в свои покои, заперла дверь и, трясясь от страха, легла в кровать, закрывшись шелковым балдахином. Так она пролежала некоторое время, ей казалось, что целый час, но в действительности прошло лишь несколько минут. Она не хотела думать, о происходящем во дворце Флавиев, она хотела успокоиться. Тициана всегда быстро успокаивалась рядом с любовником Элием.

Она осторожно вышла из комнаты, на всякий случай, для самообороны, зажав в руке золотую статуэтку богини Виктории. В коридоре никого не было. Где-то этажом ниже слышались беготня и чьи-то приглушенные голоса. Комната Элия находилась неподалеку. Тициана медленно, постоянно озираясь, прошла туда. Комната оказалась незаперта. Императрица вошла и обнаружила Элия, собиравшего все драгоценности, что она ему подарила, дорогие вещи, в один холщевый мешок.

– Элий! – позвала Тициана нерешительно.

Певец быстро оглянулся на нее и молча продолжил собираться.

– Элий, там ведь происходит что-то плохое…

– Да, уже произошло.

– Откуда ты знаешь?

– Слышал. Твой муж мертв, – резко сказал он, быстро накидывая на себя грязную тунику садового раба.

– Что? – На глазах Тицианы выступили крупные слезы. – Это неправда!

– Правда. Дай мне пройти.

– Как ты смеешь так грубо со мной говорить?

– Ты больше не императрица, а Пертинакс лишился головы. С чего бы мне быть ласковым!

Тициана в ужасе смотрела на того, кого так нежно любила. Лицо Элия было злое, напряженное.

– Ну же, дай пройти, не загораживай мне проход! – крикнул певец.

– Ты больше не любишь меня? – пробормотала, растерянная, убитая горем Флавия Тициана.

– Нет, больше не люблю. Извини! Надеюсь, ты все поймешь. Могла бы и раньше понять, что я тебя ублажаю не потому, что безумно люблю, а из-за того, что твой муж был сначала префектом Рима, а потом императором. Но теперь всё – притворства в сторону. Мне здесь больше делать нечего. И тебе советую бежать из дворца Августов, пока преторианцы сюда не добрались. Они убили Пертинакса. Как думаешь, пожалеют тебя?

И так как Тициана от горя и предательства совсем обессилела, она медленно сползла на пол, опираясь спиной о дверной косяк. Элий перешагнул через ее ноги и, не сказав больше ни слова, ни оглянувшись, побежал прочь.

– Будь ты проклят! – еле вымолвила Тициана.

Марция была у себя в кубикуле – лежала и, тихонько плача, вспоминала Марка Квинтиллиана. Прибежала ее рабыня Прима с расширенными от ужаса глазами. Она рассказала, как во дворец Флавиев ворвались сотни разъяренных преторианцев и убили императора. Марция быстро поднялась и села. Загадочная и немного печальная улыбка блуждала по ее лицу, слезы высохли сами собой.

– Я хочу его видеть, – сказала она и взяла лежавшую рядом красную тунику, подаренную ей когда-то Коммодом.

– Госпожа, умоляю, не ходи туда! – воскликнула Прима и упала на колени. – Преторианцы, как сумасшедшие! Они опьянены кровью! Тебя могут убить, ведь они все время повторяют: «Коммод, Коммод!» А ведь тебя обвиняют в его гибели! Что сделают преторианцы, увидев тебя?! Ведь они не побоялись расправиться с самим императором! И Эклекта, твоего мужа, тоже убили!

– Эклект мертв? – усмехнулась Марция. – Значит, я свободна! Что же мне делать, как ты думаешь?

– Бежать, как сейчас бегут отсюда все, кто могут!

– А Флавия Тициана жива? – озабоченно спросила Марция. – Ее не тронули преторианцы?

– Нет.

– Где же она?

– Я видела, как она шла к Элию. Они, наверное, побегут вдвоем. И нам надо поскорее уносить отсюда ноги!

– Нет, Прима, я не могу и не хочу жить где-то в другом месте. Я не побегу. Если мне суждено умереть, то только здесь.

Прошли не меньше двух часов, опасений, неизвестности, пока наконец Марции все это не надоело и она, держась прямо, с гордо поднятой головой, в красной тунике пошла переходами во дворец Флавиев. Она видела опрокинутые канделябры, разбитые статуи, брошенные вещи, открытые сундуки – дворцовая челядь, убегая, творила хаос и прихватывала с собой что могла.

Сердце Марции забилось сильнее, когда впереди показался перистиль. Она боялась встретить преторианцев. Но там никого не было. Преторианцы ушли. Фонтан с тритонами, дельфинами и Нереем журчал, как и прежде. А неподалеку от него лежало два тела в лужах крови – изрубленных и обезображенных до неузнаваемости. Марция, преодолевая дурноту, подошла ближе и посмотрела на то, что еще недавно было императором Пертинаксом и смотрителем дворца Эклектом.

– Это вам за Квинтиллиана! – зло промолвила Марция, еле сдерживаясь, чтобы не плюнуть на трупы.

Глава двадцать первая

Префект Рима Сульпициан вошел в преторианский лагерь в сопровождении ста пятидесяти вигилов в полной неуверенности в собственной миссии. Выбравшись из паланкина, он велел подошедшему преторианцу привести к нему трибунов преторианских и городских когорт. Преторианец с серьезным видом пошел выполнять приказ, однако на зов префекта Рима никто не явился.

Преторианцы, хаотично передвигающиеся по каструму, поглядывали на вигилов и Сульпициана с явным пренебрежением.

Сульпициан прождал не менее получаса, но к нему так никто и не подошел. Стараясь не терять самообладания, префект двинулся в сторону претория, взяв с собой двадцать вигилов для охраны. Тут он и повстречал трибунов когорт, идущих к нему навстречу. Трибуны смеялись, от них пахло вином.

– Почему вы заставляете префекта Рима вас ждать? – прикрикнул Сульпициан, но его старческий голос зазвучал очень неубедительно.

– А что такое? – удивился трибун Флавий Гениал.

– Как смеешь ты так разговаривать с сенатором и префектом, преторианец? – продолжал бушевать Сульпициан, однако понимая, что такой тон не доведет его до добра.

– Не кричи, старик, мы тебя хорошо слышим! – сухо проговорил трибун Гортензий Прим.

– Император покарает вас за дерзость!

– Правда? Ну что ж, посмотрим. Как только вернутся наши делегаты из дворца, ты, Сульпициан, сможешь предъявить нам претензии заново. Но, наверное, ты этого делать не станешь.

– Какие делегаты? О чем вы тут говорите? – нахмурился Сульпициан.

– Мы отправили триста наших товарищей поговорить с императором Пертинаксом и донести до него наши требования, – нагло ухмыляясь, произнес трибун Туллий Криспин.

– Ваши требования императору? – удивился префект такому неслыханному нахальству.

– Почему бы и нет? Ведь у тебя, префект, есть какие-то требования для своей нормальной жизни – виллы, деньги, любовницы? Почему у преторианцев не может быть требований?

– И чего же вы хотите? – пытаясь успокоиться, сказал Сульпициан, надеясь, что в будущем он сможет отомстить этим наглым трибунским рожам.

– Благосклонности августа, только и всего!

– А разве вам ее мало?

– Благосклонности у императоров никогда не бывает много! – философски заметил Гортензий Прим.

– Скажите ваши просьбы, или, как вы их называете – «требования» мне, я передам их императору. Возможно, я смогу решить что-то прямо сейчас, – продолжал Сульпициан, выполняя приказ Пертинакса убедить преторианцев успокоиться.

– Нет, префект, прости, но ты ничего сейчас не решаешь! – по-дружески хлопнул Сульпициана по плечу Туллий Криспин и на белоснежной тоге остался след нечистой руки. – Все сейчас решается на Палатине. Возвращайся назад, в город.

– У меня приказ от императора, я не уйду из каструма.

– Хорошо, тогда жди возвращения наших делегатов. Твои вигилы, наверно, умирают от жажды. Мы могли бы поделиться с ними вином. Но только чуть-чуть.

– Как твое имя, трибун?

– Флавий Гениал.

– Так вот, Флавий Гениал, вы тут совсем распустились. Куда только смотрит Эмилий Лет? И городские когорты тоже хороши! Во всем равняются на вас! Только вигилы строго выполняют свой долг! Никакого вина им не надо!

– Ну, нет, так нет, нам же больше достанется. А по поводу Эмилия Лета мы и сами не знаем, куда он сейчас смотрит. Может, в сторону Стикса? Ха-ха-ха! Ладно, жди, префект, а мы пока пойдем.

Сульпициан вернулся к своему паланкину. Вигилы подозрительно смотрели на воинственное поведение преторианцев, которые, несмотря на общую расхлябанность, подпитие, были все облачены в доспехи, держали поднятыми штандарты своих когорт с изображением крылатой Виктории, сигниферы облачены в львиные шкуры. Преторианцы наверняка готовились выступить по первому зову.

Ни один из трех трибунов городских когорт не подошел к префекту, да и рядовые воины когорт старались обходить его стороной, и Сульпициан предположил, что в отличие от бесстыдных преторианцев они сожалеют о своем присоединении к беспорядкам и именно поэтому стыдятся показаться на глаза. Тем не менее Сульпициан решил немедленно сместить всех трех трибунов, как только все закончится. Он уже в уме набросал план мести, который вечером собирался передать императору. Согласно нему следовало позвать к Риму регулярные войска дунайских легионов, чтоб под их давлением провести реформу преторианской гвардии. И еще он думал о том, что надо как можно скорее убедить Пертинакса объявить наследником своего сына, это сразу поможет укрепить трон.

Чтобы не видеть ставших ему отвратительными преторианцев, бесцеремонно подходивших близко к паланкину и заводивших шутливые разговоры с вигилами, Сульпициан задернул занавески паланкина и сидел злой, кляня эпоху, в которой старый сенатор вынужден терпеть притеснения со стороны гвардии.

Ворча и размышляя, Сульпициан и не заметил, как прошло целых два часа. Из задумчивости его вывел шум. Префект вышел из паланкина и резко побледнел от увиденного. Вигилы в страхе сгруппировались вокруг паланкина, не в силах отвести взгляда от входящих в каструм трехсот преторианцев. Гвардия шла стройно, бряцая оружием, сомкнув щиты. Впереди шли два центуриона, один из них нес на копье голову Пертинакса. Курчавая черная борода императора была вся облеплена сгустками крови и сидевшими на них мухами. Кровь уже начала сворачиваться и толстыми густыми каплями медленно стекала по древку на руку центуриона.

– Император Публий Гельвий Пертинакс пожаловал к нам в каструм! – крикнул второй центурион. – Он хочет нас обрадовать тем, что наконец-то мертв!

Преторианцы в лагере спешили к своим соратникам. Многие, видя голову императора, не знали, как на это реагировать, но уверенный победный рев трехсот вернувшихся с Палатина гвардейцев наставлял растерявшихся на нужный лад. Никто не задал вопрос – что произошло во дворце, потому что это уже никому не было интересно. Таузий, приковавший ненадолго к себе внимание смертельной раной, нанесенной императору, теперь оказался всеми позабыт. Он шел вместе с преторианцами, с досадой поглядывая на своих равнодушных к нему сообщников, и похвалялся ловким броском копья, но на его браваду перестали обращать внимание.

Страшный трофей – отрубленная голова императора – символ грядущих перемен, сейчас занимал умы всех, кто его видел.

Преторианские и городские трибуны поспешили к трофею. Центурион опустил перед трибунами древко копья и решительным движением скинул голову Пертинакса на землю.

– А где Эмилий Лет? – спросил Гортензий Прим.

– Мы его не видели, – отвечали центурионы. – Может, он здесь прячется?

– Если прячется, то пусть лучше не выходит! – крикнул Флавий Гениал, чтобы все слышали его.

– Пусть убирается! – поддержали другие трибуны.

– Но кто же теперь будет командовать? – удивился центурион.

– Нового префекта претория мы выберем сами! Как выберем сами и императора! – торжественно провозгласил Туллий Криспин.

– Как мы будем его выбирать? – крикнул кто-то из преторианцев.

– А кто больше нам предложит денег, тот и станет императором! – заключил Флавий Гениал.

Десять когорт преторианцев разразились дружным ревом одобрения.

Сульпициан сначала с ужасом смотрел на голову императора, не понимая, как это вообще могло произойти, как допустили это боги?!

Но вот спины преторианцев закрыли от него голову несчастного Пертинакса, и префект Рима начал лихорадочно думать, как ему поступить. Император умер, не объявив сына наследником трона, не оставив завещания. Необходимо было удержать власть любой ценой, чтобы Пертинакс-младший, достигнув совершеннолетия, взошел на трон. Услышав предложения трибунов, Сульпициан, решительно ухватился за него. Собрав всю свою волю в кулак, префект двинулся к трибунам, его старческие руки словно приобрели новую силу, и он расталкивал стоявших плотно и не хотевших давать дорогу преторианцев.

– Дорогу! – прикрикивал Сульпициан. – Да расступитесь же!

– Эй, пропустите префекта! – приказал центурион, принесший трофей.

Сульпициан остановился перед головой Пертинакса и, облизав пересохшие от волнения губы, оглядел стоявших напротив него преторианских трибунов:

– Сколько вы хотите денег, чтобы объявить императором меня?

– Префект, ты слишком стар для императора! – насмешливо произнес Туллий Криспин. – Нам хватило одного старого скряги.

– Да ладно тебе, Туллий, какая разница сколько лет императору, лишь бы нас слушался и хорошую сумму дал! – сказал Гортензий Прим.

– Ты верно говоришь, трибун! – поддакнул префект. – Я крепок здоровьем и нежаден. Не беспокойтесь. Я дам две тысячи денариев разом на каждого преторианца, если вы сегодня же провозгласите меня!

– Две тысячи – хорошая сумма! – загалдели преторианцы, передавая все дальше и дальше по рядам предложение префекта Рима.

– А деньги у тебя точно есть?

– Есть и у меня, и в казне, не сомневайтесь! – деловито заявил Сульпициан, стараясь не смотреть на голову Пертинакса.

Трибуны тихо посовещались:

– Сульпициан станет мстить за своего зятя.

– Это уж наверняка! Может, и выдаст нам обещанную сумму, а потом приведет сюда легионы, чтобы нас наказать!

– Нет, старик долго не протянет. Возьмем с него деньги, а потом, когда он сдохнет, выберем нового императора из самых богатых сенаторов.

– Подумай, зачем старику Сульпициану трон? Для того, чтобы потом передать его своему внуку! А зачем нам мальчишка?

– Мальчишкой легко управлять. Сколько с него не спросишь денег – он не посмеет отказать.

– Мальчик станет мстить за убитого отца.

– Пусть только попробует! Отправится вслед за папашей!

– Надо соглашаться – предложение выгодное. Две тысячи!

– Нет, не надо! Денег в казне много, он нам и больше мог бы дать!

– Не станем торопиться. Только бросим клич – появятся еще кандидаты.

– Правильно. Не надо торопиться.

– Префект! – громко сказал Флавий Гениал. – Ты щедр! Но щедр не по-императорски! Наверняка ты можешь предложить и больше. Но и в Риме найдутся богачи, которые захотят занять Палатин. Подождем.

Дидий Юлиан пировал в небольшой компании сенаторов и богатых всадников у себя на вилле. Он экспериментировал с вином, добавляя в массикское вино в разных пропорциях мед, тимьян, перец, лавровый лист, финики. Неудавшиеся, по мнению большинства гостей, сочетания, отдавались рабам. Луций Марин пришел позже всех, радостный, веселый и пригласил всю компанию к себе на свадьбу с дочерью Марка Аврелия – Аннией Корнифицией. Добившийся взаимности богач Марин считал себя самым счастливым человеком на свете. Кроме известия о скорой свадьбе Марин похвастался невероятной удачей – один из его клиентов наткнулся в Коринфе на продавца, который предлагает за довольно сносную цену полотно легендарного Апеллеса, и он намерен завтра же ехать в Грецию, чтобы приобрести его.

– А как же свадьба? – удился Дидий Юлиан, наливая Марину густое терпкое вино.

– Как только вернусь из Греции, то тогда и сыграем свадьбу. Апеллес станет великолепным подарком Аннии.

– Но точно ли та картина – подлинник?

– Да, Юлиан, да! Мой клиент понимает в живописи, благодаря его опыту я много чего приобрел себе в коллекцию!

– И все же, сколько просят за Апеллеса в Коринфе?

– Ну, цена неокончательная… Как только я вернусь с картиной, я обязательно расскажу тебе все обстоятельства сделки.

– В Коринфе люди настолько богаты, Марин, что сносная цена, как ты говоришь, может оказаться подозрительной. Вдруг с картиной что-то не так? Или это просто хорошая копия с Апеллеса? Коринфяне жадны, любят деньги. Помни это, друг мой!

– Конечно, Юлиан, конечно!

– Смотрю я на тебя, Марин, и даже немного завидую. Вот ты нашел свою любимую женщину, живешь в богатстве, собрал в доме коллекцию произведений искусства, и всем этим ты по-настоящему счастлив.

– А ты разве не счастлив, бывший консул? – усмехнулся Марин.

– Не совсем.

– Чего же тебе не хватает?

– Власти, Марин! Всего лишь какой-то там власти. Тебе этого не понять. Времена консульства давно прошли, мне шестьдесят лет, я живу в Риме, всеми забытый и никому не нужный.

– Так уж и забытый! – воскликнули гости. – Мы любим тебя, почитаем и всегда рады твоему обществу, Юлиан!

Дидий Юлиан ничего не ответил и, попробовав вино, куда недавно добавил по одной ложке два разных сорта меда и пару фиников, отставил кубок в сторону.

– Раб, забери, этот вариант слишком приторный.

– Кстати, о власти, Юлиан! – воскликнул Марин. – Когда я направлялся к тебе, то слышал на улицах шум. Люди кричали, что вооруженные преторианцы опять что-то затеяли и идут то ли на Капитолий, то ли на Палатин.

Дидий Юлиан вскочил. Глаза его сверкали.

– Что же ты до этого молчал, Марин? Конечно, Апеллес, Корнифиция – для тебя они важны, а весь остальной мир никчемен и ничтожен! Но весь твой мир так или иначе зависит от того, что происходит вокруг него. Как мог ты позабыть такие важные вещи, как выступление преторианцев? Еще не улеглась память после бунта в поддержку консула Фалькона, как возник новый бунт!

– Почему именно бунт? – удивился Марин, насторожившись, как и остальные гости.

– За последние три месяца появление вооруженных в доспехах преторианцев на улицах Рима приводило либо к смене власти, либо к подготовке этой смены, точнее – к бунту!

– Ты прав, Юлиан. Прости меня, что я не придал должного значения сегодняшнему событию. Может быть, стоит послать рабов, чтобы они разузнали, что да как?

– Конечно! Пошли рабов, Юлиан! Не мешкая! – заговорили гости.

Юлиан приказал своему вольноотпущеннику, смотрителю дома, отправить двадцать рабов на форумы, Палатин, Капитолий. Манлия Скантилла тут же услышала о новости, принесенной Марином, и, будучи не в силах сидеть спокойно, пока нет никакой определенности, присоединилась к мужу за столом. Она чувствовала – в Риме совершается нечто грандиозное. Однако гости быстро усомнились в масштабе преторианского выступления и его значимости, считая наказание пятидесяти преторианцев Марка Квинтиллиана и изгнание консула Фалькона ярким знаком твердости власти Пертинакса.

В ожидании известий разговор за столом не клеился. Манлия Скантилла и Дидий Юлиан перешептывались и часто отвечали невпопад на вопрос гостей. Луций Марин первым откланялся и ушел. Чтобы как-то развеять создавшееся напряжение в компании, позвали полуголых рабынь-танцовщиц, которые под мерные звуки флейт покачиванием круглых бедер и обнаженных грудей привели гостей в приятное расположение духа.

Спустя час, когда танцы стали надоедать, а некоторые из сенаторов, распаленные похотью, уже просили у Дидия Юлиана себе для короткой утехи кого-нибудь из танцовщиц, раб принес письмо. Префект вигилов Плавтиан, закадычный друг Юлиана, сообщал ему, что Пертинакс убит собственной гвардией и в Риме воцарилось безвластие.

Манлия Скантилла, заглядывающая в письмо через плечо мужа, вся затряслась от волнения.

– Наконец-то! – торжествующе произнесла она, не зная, следует ли немедленно посвятить в известие от Плавтиана всех гостей. Дидий Юлиан, так же очень взволнованный, почти мгновенно протрезвевший, прикидывал, что сейчас он может предпринять.

И тут как раз явились три его раба и громко возвестили о гибели императора.

Гости повскакали из-за стола, сенаторы, желавшие танцовщиц, сразу позабыли о них. Все наперебой стали задавать вопросы рабам, требуя подробностей.

Рабы отвечали, что лично видели, как преторианцы шли по улицам с головой Пертинакса на копье, а народ разбегался от них в ужасе. После этого на многих улицах начались беспорядки. Они слышали, что якобы Палатин пуст – все, кто жили во дворце Флавиев и других дворцах, разбежались от страха за свою жизнь.

Появились еще пятеро рабов, запыхавшиеся от бега. Они начали сообщать другие подробности. Люди на форумах говорили, что теперь императором назначат либо Эмилия Лета, либо Пертинакса-младшего, но потом рабы тут же опровергали свои слова, ссылаясь на то, что кто-то видел убегавшего из дворца префекта претория, и это было явно не похоже на то, что его хотят посадить на трон. Ходили так же слухи, что кто-то из преторианцев пошел к дому префекта Рима убивать Пертинакса-младшего, а также слухи, что паренька спешно увезли из города по приказу деда. Однако самым достоверным было известие, что Сульпициан находится в лагере преторианцев и ведет с ними какие-то переговоры.

Дидий Юлиан нахмурился. Он догадывался, о чем мог вести разговор с гвардией префект Рима.

– Трон себе хочет заполучить! – со злостью проворчал Дидий Юлиан.

– Что б он сдох! – пробормотала Манлия Скантилла. – Что б его преторианцы разорвали!

Не прошло и еще полчаса, как появился еле живой от быстрого бега раб, проследивший за преторианцами до их лагеря. Упав на пол, умоляя дать ему попить, он, жадно глотая вино, поднесенное самим взволнованным хозяином дома, сказал, что гвардия объявила аукцион.

– Какой аукцион? Говори, несчастный! – взревел Дидий Юлиан с безумной надеждой, что его мысли окажутся правдой.

– Кто больше заплатит преторианцам, тот и станет императором, – выпалил раб, поперхнувшись вином.

– Даааа!!! – рассмеялся Дидий Юлиан, приходя в неописуемый восторг. – Манлия, сколько миллионов у нас сейчас есть в доме?

Манлия Скантилла, онемевшая было от радости, быстро вспомнила недавний отчет смотрителя виллы.

– Где-то около пяти миллионов сестерциев.

– Мало!

– Что же делать?

– Возможно, надо добыть в моих поместьях еще денег. Но вообще-то Пертинакс должен был изрядно пополнить казну. Ладно, я должен немедленно спешить в каструм, пока меня не опередил кто-то другой!

Преторианцы, стоявшие на стене над воротами каструма, крикнули:

– Здесь сенатор, трибуны!

– Кто он? – спросил один из трибунов.

Префект Рима Сульпициан, проголодавшийся и уставший, был раздосадован. Несмотря на все неудобства, он готов был стоять в лагере хоть до ночи, чтобы, если никто из патрициев не придет покупать императорский титул, он оказался единственной кандидатурой.

Префект вылез из паланкина, готовясь к схватке с неизвестным гостем.

– Это сенатор и бывший консул Дидий Юлиан! – возвестил дозорный.

Это имя преторианцам ничего не говорило.

– Что ему надо? – спросили трибуны.

– Говорит, что хочет стать императором и готов заплатить хорошую сумму, – отвечал дозорный.

Сульпициан немного успокоился. Дидий Юлиан совершенно не выделялся в ряду сенаторов. Были среди них и намного богаче него.

– Префект! – обратился к Сульпициану Гортензий Прим. – Ты подтверждаешь, что готов заплатить по две тысячи денариев на каждого преторианца, если мы объявим тебя императором?

– Да, конечно, подтверждаю!

– Дозорный, передай сенатору, что префект Рима предлагает нам две тысячи денариев каждому, кто в каструме. Что предложит он?

– Не впустить ли сенатора? – спросили дозорные.

– Нет, пусть остается там. Соперники не видят друг друга. Так будет честнее вести торг. А то еще драку начнут. Ха-ха-ха!

Дозорный передал предложение Сульпициана Дидию Юлиану.

Юлиан размышлял. Почему его не впускают за ворота? Может, Сульпициан готовит какую-то ловушку? Один ли там префект или с ним кто-то еще из желающих сесть на трон? Рабы, только что несшие его паланкин практически бегом, тяжело и громко дышали, опустившись на корточки, и этим раздражали сенатора. Дидий Юлиан взял себя в руки. Он решил, что не уйдет отсюда обычным сенатором, чего бы это ему ни стоило. Такая возможность выпадает раз в жизни.

– Я предлагаю две тысячи пятьсот! – крикнул Юлиан.

Дозорные передали ставку Сульпициану.

Тысячи преторианцев рядами друг за другом сели напротив ворот, наблюдая аукцион. Им было весело и интересно, чем все это закончится. Никто из них никогда ни о чем подобном не слышал и даже не мог себе представить, что трон Римской империи может быть разыгран на аукционе.

Преторианские трибуны и присоединившиеся к ним трибуны городских когорт расположились рядом с Сульпицианом, попивая вино, закусывая мясом, принесенным рабами. Трибуны предложили и префекту угоститься, но он, испытывая жажду и голод, все равно отказался, чтобы не потерять ясность мысли. Сульпициан прикидывал, сколько денег есть лично у него и сколько может оказаться в казне. Нельзя тратить слишком много, ведь Пертинакс так упорно экономил, чтобы хватало на все огромные государственные расходы.

– Две тысячи шестьсот! – уверенно произнес Сульпициан.

– Неплохо! – воскликнули преторианцы. – Префект, спасибо за щедрость! Ты лучший из городских префектов за все последние годы!

– Сенатор Юлиан, префект предлагает две тысячи шестьсот! – возвестил дозорный.

– Префект жадничает! – усмехнулся Дидий Юлиан и самодовольно добавил: – А я не скуплюсь, когда речь идет о храброй преторианской гвардии! Три тысячи денариев каждому!

Сульпициан стал приходить в бешенство. Три тысячи денариев для каждого из десяти тысяч человек! Да еще три тысячи воинов городских когорт! Как можно раздавать за раз столько денег!

– Передайте, что я предлагаю три тысячи сто пятьдесят денариев, – глухо произнес префект Рима.

– Мы не расслышали, префект! – смеясь, бросил Туллий Криспин, который находился рядом и сам прекрасно все слышал. – Назови, пожалуйста, еще раз, громко, свою цену.

Сульпициан повторил, зло глядя на трибуна.

– Эх, жалко Марк Квинтиллиан не видит этого, – рассуждали между собой преторианцы его когорты.

– Да, вот уж невиданное зрелище! Ему бы понравилось! Сенаторы торгуются за трон, как на рынке!

– Сколько денег мы получим!

– Боги любят нас!

Дидий Юлиан смотрел на высокие, неприступные стены каструма, торжествующе улыбаясь. Он верил: сегодня такой день, когда нельзя гневить Фортуну. Богиня поверила в него, поэтому торговаться надо до любых сумм. Сульпициан – человек осторожный и, скорее всего, старается не для себя, а для внука. А то, что делается не для себя, был уверен Дидий Юлиан, делается не в полную силу. Префект не станет долго торговаться.

– Три тысячи пятьсот! – выкрикнул сенатор.

Дозорные громко передали ставку. Тысячи преторианцев ликующе зашумели, предвкушая огромные суммы в своих кошелях.

– Четыре тысячи! – упрямо проговорил Сульпициан, скрежеща немногими оставшимися старческими зубами.

– Пусть покарают преторианцев боги за их ненасытность! – пробормотал он, уверенный, что Дидий Юлиан не сможет поднять ставку выше.

Трибуны посмеивались, вслух обсуждая, кто и на что потратит эти деньги.

– Четыре тысячи пятьсот! – передали дозорные ответ Дидия Юлиана. – А еще сенатор обещает возвращение привилегий и свобод, которые у нас были при Коммоде. И восстановление доброй памяти Коммода.

– Это хорошо! – согласились трибуны. – Но что ответит нам Сульпициан? Не стоит соглашаться, пока нет новой ставки. Привилегии все равно будут, нужно еще больше денег.

– Коммод! Коммод! Коммод! – стали скандировать тринадцать тысяч человек.

Это имя ворвалось в уши Сульпициана зловещим вихрем. Словно и не правил Пертинакс, словно и не проводились его реформы, словно никто не вздохнул спокойно. Тень безумного Геркулеса, забивающего безоружных на арене амфитеатра под улюлюканье толп, нависла над префектом Рима.

Он не должен допустить возвращение этих времен.

– Пять тысяч денариев! – провозгласил префект Рима, угрюмо глядя на беснующуюся гвардию.

– Отлично! – крикнул Гортензий Прим. – Вот это я понимаю – цена, так цена!

– Поистине императорская щедрость! – подхватил Флавий Гениал.

Дидий Юлиан слышал рев преторианцев. Ему показалось, что земля сейчас под ним, да и вся жизнь стремительно уходят в небытие, и он висит в какой-то бездонной пустоте, безликий, ничтожный, и никто не видит его, никто о нем не знает и не помнит. «Сульпициан побеждает, преторианцы поддерживают его», – это единственная мысль, которая заняла всю его голову, которая, как он чувствовал, чудовищно распухла.

Дидий Юлиан оглянулся. Перед каструмом собиралась толпа любопытных. Из ближайшей улицы появились двое богатых носилок – вероятно, сенаторы, узнавшие, как и он, об аукционе, пришли предложить гвардии деньги.

Где же боги? В такой момент они должны явить себя, раз уже дали ему такую возможность. Нет, орел, символ Юпитера, нигде не пролетал. Никто из людей в толпе не держал веточку лавра, словно из венка богини победы Виктории. Не видно было нигде ни одного колеса – символа богини Фортуны, и никто не держал какую-нибудь корзину фруктов, походившую на рог изобилия. Не ухала сова, как бы свидетель покровительства Минервы. Нигде не появлялись знаки благорасположения богов.

А носилки сенаторов все приближались. Преторианцы за стеной каструма уже не кричали: «Коммод». Сумма «пять тысяч», повторенная десятью когортами преторианцев и тремя городскими когортами за несколько секунд, превратилась для Дидия Юлиана в погребальный гул.

– Я сам буду богом, – пробормотал Дидий Юлиан и крикнул во всю мощь своих легких: – Шесть тысяч двести пятьдесят денариев каждому!

Пятилетнее жалованье! Дидий Юлиан обещал выплатить разом пятилетнее жалованье преторианца! Гвардия пришла в неистовство. Таких щедрых подарков она не знала никогда. Ворота каструма немедленно открылись, Дидия Юлиана подхватили на руки и внесли внутрь.

– Да здравствует император Дидий Юлиан! Благословенный Август! Наш добрый Коммод Дидий Юлиан! Хвала тебе на все времена!

Восседая на руках гвардии, торжествующий император ощущал, как крылья орла Юпитера вырастают у него за спиной и несут его вдаль, по необъятным просторам империи. Свершилось то, о чем он мечтал столько лет!

Сульпициан, уничтоженный последней ставкой, на которую он не мог ответить, понимая, что она разоряет казну, спешил покинуть преторианский лагерь. Да, он боялся, что Дидий Юлиан может приказать преторианцам немедленно убить его, но еще сильнее он боялся не успеть предупредить свою дочь и внука бежать из Рима – они сейчас больше всего находились под ударом. Вигилы, видя, что объявлен новый император, присоединились к приветствиям и не последовали за префектом. Сульпициан остался только со своими рабами, понесшими его со всех ног обратно домой.

Глава двадцать вторая

Улицы вечернего Рима заполнялись народом. Слухи, по обыкновению своему, распространялись в городе с такой же быстротой, как и пожар. Поэтому не было ничего удивительно в том, что известие об убийстве Пертинакса за несколько часов проникло в каждый квартал, в каждое общественное здание, и даже в пригородах наблюдалось брожение среди населения. Пертинакса народ любил, преторианцев ненавидел и готовился перенести свою ненависть на нового императора. Тем более, когда стало известно о том, что сенатор Дидий Юлиан купил себе трон щедрыми посулами гвардии, римляне стали возмущаться открыто. Все потянулись к Форуму, Палатину, Капитолию, дабы убедиться в правдивости слухов. Кто-то вооружался, но большинство вели себя спокойно.

Дидий Юлиан в сопровождении вооруженной гвардии пришел на Палатин. В свете факелов доспехи тысяч преторианцев выглядели как бурный речной поток, запрудивший главные улицы, а многочисленные штандарты и значки подразделений походили на корабли, гордо плывущие к славе. И среди всего этого грозного великолепия покачивался на копье Таузия мешок, в котором он нес обратно во дворец голову несчастного Пертинакса.

Дворец Флавиев встретил нового императора безмолвный и полупустой. Оставшиеся вольноотпущенники и рабы все еще прятались.

Дидий Юлиан двинулся в тронный зал в сопровождении двух префектов претория – Туллия Криспина и Флавия Гениала, выбранных преторианцами вместо заочно низложенного Эмилия Лета. В торжественной тишине, хранимой статуями императоров в нишах стен, гулко раздавались шаги. Юлиан направился к трону и, счастливо улыбаясь, сразу сел на него, хоть его еще не утвердил сенат, и он не приносил клятву и жертвы Юпитеру Капитолийскому.

Затем он отправился дальше, гордо взирая на свои владения. В перистиле все еще лежали тела Пертинакса и Эклекта. Ввалившиеся в перистиль вслед за императором две сотни преторианцев, большинство из которых несколько часов назад здесь совершили государственный переворот, весело загудели при виде мертвецов. Таузий, пышущий гордостью, словно сам стал императором, положив голову Пертинакса рядом с его телом, опять начал похваляться своим решительным броском копья, надеясь, что Дидий Юлиан его заметит и наградит.

Но новоявленный император не обратил на сингулярия никакого внимания. Он сразу же отправился на кухню. Испуганные рабы, спрятавшиеся по шкафам, были вытащены оттуда хохочущими Туллием Криспином и Флавием Гениалом. Префекты, закованные в броню, забавлялись страхом, который они наводили на челядь. Рабы слезно молили о пощаде, но Гениал ответил: «Пред вами император Дидий Юлиан, и он хочет посмотреть, что готовилось к обеду».

Оказалось, что обед, еще утром заказанный Пертинаксом, должен был состоять всего лишь из салата, сыра, хлеба, дыни и фиников, так что поварам и не пришлось над ним возиться. Смеясь над скаредностью Пертинакса, Дидий Юлиан велел рабам начать готовить блюда к настоящему пиру, где он обязательно хотел видеть жареных фазанов, паштеты из языков фламинго, кончик хобота слона, несколько больших блюд из морских раков и специально для всех преторианских офицеров четырех целых кабана, начиненных жареными колбасками. Когда же рабы, трясясь от страха, ответили, что ничего такого во дворце нет, Дидий Юлиан велел им немедленно отправляться на поиски по Риму и добыть все перечисленное где угодно и как угодно.

Вскоре во дворце появились Манлия Скантилла, Дидия Клара и Корнелий Репетин. Преторианцы, заполнившие весь Палатин, шумно приветствовали семью императора. Дидий Юлиан вышел им навстречу, торжествующий, весь преобразившийся, и обнял жену и дочь. Безумная радость, переполнявшая стареющую матрону, озарила ее некрасивое лицо, словно землю луч заходящего солнца.

Вызванные вольноотпущенники и рабы получили приказ немедленно готовить комнаты для новой императрицы и ее дочери. Не успели еще Скантилла и Клара вдоволь насладиться первым ощущением, что они теперь хозяйки Палатина, как появились те, о ком уже все позабыли.

Сульпициан вместе с дочерью Флавией Тицианой под наглые, хамские выкрики преторианцев вошли во дворец. Они понимали, что рисковали жизнью, но не могли оставить тело Пертинакса. Каким бы чудовищным ни было происходящее, отец и дочь верили: боги не допустят, чтобы к людям, стремящимся взять тело умершего родственника, отнеслись немилосердно.

Сульпициан еще старался вести себя как префект Рима – независимо и гордо, но, когда он с Тицианой и несколькими своими рабами вошел в перистиль, заполненный преторианцами, уже начавшими угощаться вином из императорских погребов, и увидел среди этих толп вооруженных гвардейцев валяющееся тело Пертинакса, одинокая старческая слеза скатилась по его щеке. За спинами преторианцев сразу же появился Дидий Юлиан с Манлией Скантиллой, Дидией Кларой и Корнелием Репетином. Веселые и беззаботные, они посмотрели на Сульпициана и Флавию Тициану с недоумением и презрением.

– Позволь мне забрать тело моего зятя, – сказал сухо Сульпициан, не глядя на ненавистного Юлиана.

– К кому это ты обращаешься? – воскликнул префект претория Туллий Криспин. – Ко мне?

– Нет, не к тебе, преторианец, а к нему.

– К кому, «к нему»? – удивился Флавий Гениал. – К Юпитеру? Но его статуи здесь нет. Вот тритон в фонтане! У него ты спрашиваешь разрешения?

– Замолчи! – прикрикнул на него рассердившийся Сульпициан. – Я обращаюсь к Дидию Юлиану.

– Разве можно так подавать прошение императору? – бросил Туллий Криспин. – Начни все сначала, Сульпициан, да повежливее!

– Оставьте, друзья мои, в покое бывшего префекта Рима, – усмехнулся Дидий Юлиан. – Пусть он заберет своего дорого зятя. Во дворце не место трупам! Ха-ха-ха! Забирай и немедленно уходи, Сульпициан, завтра ты должен сдать все дела новому префекту – Корнелию Репетину. Я милостив, Сульпициан, помни это. Ты можешь спокойно похоронить Пертинакса, и тебе не надо бежать из города. Ты, твоя дочь и внук не должны беспокоиться. Я не стану преследовать вас. Живите так, чтобы я о вас просто ничего не слышал.

Преторианцы расступились, и Флавия Тициана впервые увидела своего мертвого мужа, чья голова лежала рядом с обезглавленным телом. Она, наверное, потеряла бы сознание, если бы отец не поддержал ее. Рабы Сульпициана взяли Пертинакса, завернули в плащ и понесли. Тициана еле держалась на ногах, отец вел ее под руку.

– Зря ты их отпустил, – услышал Дидий Юлиан над ухом вкрадчивый голос Манлии Скантиллы. – Надо было их схватить и убить, и щенка тоже следовало бы придушить. Как бы они не начали против тебя интриговать! Еще не поздно дать преторианцам сигнал!

– Замолчи, жена! – отмахнулся Дидий Юлиан. – Правление нельзя начинать с кровопролития! Боги этого не простят.

Преторианцы сообщили, что в курии собралось много сенаторов. Дидий Юлиан отправился в курию, заранее предвкушая, как он будет свысока смотреть на римских патрициев. Несмотря на поздний вечер, народ заполонил Форум, недобрым молчанием встречая нового императора, и когда тот исчез за дверьми курии, а преторианцы плотно окружили здание, люди не расходились, словно ожидая какой-то высшей справедливости.

Сенаторы, пришедшие в курию, были из числа либо друзей и дальних родственников Юлиана, либо из числа молодых и мало знатных, опасавшихся за свои карьеры и жизни, если они вовремя не поприветствуют нового императора. Были, конечно, и те, кто просто хотел лично убедиться в отвратительном падении императорского престижа и смело показать Дидию Юлиану свою ненависть.

– Я пришел к вам один, отцы-сенаторы! – произнес в полной тишине Дидий Юлиан, оглядываясь и тем самым показывая, что дверь за ним закрыта и больше никто не войдет. – Государство осиротело, Публий Гельвий Пертинакс мертв, и произошло это не по моей вине. Так распорядились боги. И я пришел сюда, в курию, чтобы предложить вам провозгласить меня императором и августом. Многие еще не знают меня, но поверьте, вы не ошибетесь в выборе. Я буду хорошим императором. Я здесь один. Я не стал брать с собой преторианцев, хоть они и выбрали меня императором. Я надеюсь на ваше доброе благоразумие, отцы-сенаторы, на то, что вы подтвердите выбор гвардии.

– Говоришь, ты один, Дидий Юлиан, а как же тысячи преторианцев, окруживших курию и готовых по твоему первому зову перебить всех нас? – с гневом в голосе произнес сенатор Кассий Дион.

Конечно, он не знал в тот момент, что, поддаваясь справедливому, благородному порыву, он обрывает нить своей карьеры. Через несколько дней Дидий Юлиан лишит его звания претора, данного Кассию Диону Пертинаксом.

Всю ночь во дворце Флавиев не гасли огни. Новый император пировал с преторианской гвардией, префектом вигилов Плавтианом, членами своей семьи и немногочисленными сторонниками среди патрициев.

Так закончился судьбоносный для истории Рима день 28 марта года консульства Фалькона и Вибиана или 193 г. н. э.

На следующий день, к полудню, Дидий Юлиан вновь отправился в сенат, собравшийся в курии, чтобы уже все сенаторы проголосовали за его избрание императором, а потом он должен был принести клятвы и жертвы на Капитолии перед статуей Юпитера.

Ночью народ с Форума разошелся лишь частично – те, кому было идти по домам недалеко. Остальные же, с окраин и предместий Рима, продолжали ждать развития событий. К полудню людей стало так много, что они занимали не просто площадь Форума, но и стояли плотно на ступенях Базилик Юлия и Эмилия, взбирались на пьедесталы колонн, на Ростру, подиумы храмов Антонина и Фаустины, Кастора и Поллукса, Веспасиана и Тита, Конкордии, Сатурна. Преторианцы бесцеремонно расталкивали толпящихся, давая дорогу Дидию Юлиану, шествующему в окружении трибунов и центурионов. Перед курией народ, хранивший молчание, словно прорвало.

– Убийца! Узурпатор! Убирайся! Вор, укравший трон! – раздались крики в толпе, мгновенно тысячекратно повторенные.

Дидий Юлиан остановился и со снисходительной усмешкой произнес, так что его услышали римляне, стоявшие вблизи:

– Успокойтесь! Я никого не убивал. Вы еще полюбите меня. Вы просто меня пока не знаете. После заседания сената перед Капитолием я устрою раздачу денег, и вам незачем будет возмущаться.

– Денег?! – возмутились те, кто слышал речь Дидия Юлиана и были посмелее других. – Добрые римляне, узурпатор предлагает нам денег! Это взятка! Нас хотят подкупить! Нам не нужны твои деньги, вор! Ты можешь купить на них убийц-преторианцев, но честных людей не купишь! Мы не возьмем твои подачки!

Часть тех, кто так нагло и дерзко отвечал императору, быстро затерялись в толпе, но самые отчаянные остались на месте, с ненавистью глядя на Дидия Юлиана.

– Мы не возьмем подачки! – ревела толпа, заведенная агитаторами. – Убирайся, убийца!

Дидий Юлиан побагровел. Теребя холеную, красиво подстриженную бороду, и глядя на беснующуюся толпу, он приказал Туллию Криспину и Флавию Гениалу расправиться с оскорбителями.

Радостно вынули преторианцы мечи из ножен, и когда Дидий Юлиан входил в двери курии, они набросились на римлян, стоявших впереди всей толпы. Преторианцы рубили с упоением, не обращая внимания на мольбы о пощаде. Люди стали разбегаться, давя друг друга.

Все время после того, как они освободили проданную Пертинаксом виллу в квартале Карины, Александр и Ливия жили в доме на холме Авентин, рядом с необычным погребальным памятником, выстроенным для магистрата Гая Цестия Эпулона в виде пирамиды почти двести лет назад. Александр купил двухэтажный дом на деньги, вырученные от продажи перстня Флавии Тицианы. В нижнем этаже он устроил гончарную и вазописную мастерскую, в верхнем этаже были две просторные комнаты, где жили Александр, Ливия и их рабыня Нола.

Ливия вела домашнее хозяйство. Александр интенсивно работал, хотя заработок получался скудный. Крупные мастерские с большим количеством рабов наполняли рынок качественной и недорогой продукцией в масштабах, не сопоставимых с работой одного человека. Еще Александр расписывал простыми фресками дома небогатых римлян. Короче говоря, занимался все тем же делом, что и до того, как Пертинакс вспомнил о своем вольноотпущеннике и ненадолго приблизил к себе.

В первые недели постоянный напряженный труд тяжело давался Александру, быстро привыкшему к беззаботной жизни управляющего виллой. Но потом он освоился и вспоминал недавнее общение с патрициями в доме Дидия Юлиана и посещение дворца на Палатине как что-то совсем нереальное, словно случившееся не с ним. Он думал только о Ливии и о том, как им прокормиться, где найти новые заказы и как продать уже готовую продукцию. Пертинакса Александр не вспоминал, а если вдруг прохожий на улице или покупатель заводили разговор про императора, Александр старался быстро переключиться на другую тему. Он не мог простить пренебрежение собой. И когда заговор консула Фалькона на один день оживил будничную жизнь римлян, Александр не вышел из лавки, не стал узнавать, что происходит. Работая над изящным лекифом, заказанным пекарем, жившим неподалеку, и расписывая его танцующими менадами, он провел за этой работой полдня, а потом встал за прилавок, пока Ливия и Нола ходили на рынок за едой. И когда мимо его дома по Остийской дороге промчались возвращающиеся в Рим сотни сингуляриев и он увидел императора Пертинакса на взмыленном коне, Александр посмотрел как бы сквозь них. Мало ли кто ездит по этой большой дороге! Торговцы, войска, путешественники, император, иноземные послы – ему было все равно, лишь бы товар покупали.

Ливия, вернувшаяся с рынка, начала рассказывать последние новости – как окружили у курии преторианцев, как их разоружили и арестовали, как заговор провалился. Все это с разными небывалыми, совершенно нереальными подробностями передавала молва в толпах на улицах и рынках. На всполошившуюся от таких известий Ливию Александр посмотрел спокойно и сказал, что сегодня из-за этой суеты ему не удалось ничего продать, зато заказанный лекиф вышел на славу и пекарь за него завтра принесет хорошие деньги.

28 марта Александр встретил, расписывая ивами и камышами, среди которых взлетали утки, дом на Авентине. Хозяин обещал за работу тридцать денариев, но хотя сюжет и был довольно простой, а комната – небольшой, Александр работал тщательно, выписывая каждую веточку, каждое перышко на крыльях уточек и потому считал цену за свой труд заниженной. Увы, заказчик, мало понимавший в изобразительном искусстве, отказался платить больше.

Александр, сделав часть работы, присел отдохнуть, выпить немного молока и съесть испеченный Нолой хлеб.

За окном послышались крики:

– Императора убили! Преторианцы взбунтовались! Пертинакс мертв!

Люди бежали по улице, сообщая каждому встречному эту плохую новость.

Александр поперхнулся. Постучав себя по груди, он восстановил дыхание и выглянул из окна дома, чтобы расспросить тех, кто так усердно кричал, но они уже исчезли за поворотом дороги. Александр подумал, что, может быть, все это и неправда и окажется, что Пертинакс жив и вскоре разберется с бунтовщиками.

Где-то через полтора часа вернулся хозяин дома и сообщил, что в Риме бунт. Преторианцы ходили по городу с головой Пертинакса, надетой на копье. Александр почувствовал, как в сердце у него кольнуло. Он постарался побыстрее закончить работу и, получив деньги, отправился домой. Он опасался расправы. В прошлом так часто случалось – смерть императора влекла за собой гибель его членов семьи и близких его дому людей, а также рабов. Но Александр уже не был близким к Пертинаксу человеком, он не жил во дворце, не участвовал ни в каких делах императора, и если вдруг начнутся какие-то преследования, то найдется много свидетелей, что он и Ливия абсолютно ни при чем.

Вернувшись домой, он обо всем рассказал Ливии. Она еще ничего не знала и пришла в ужас от услышанного.

– Несчастный император! – произнесла она, всплакнув. – Такой хороший и честный! За что его могли убить?! Почему ты молчишь, любимый? Почему сидишь с безучастным взглядом, неужели тебе его не жаль?

– Жаль. Конечно, жаль как хорошего правителя.

– Но ведь ты жил в его доме, он так много тебе дал, ты его вольноотпущенник! Ты мог бы и погоревать! А ты совсем безучастен!

– То, как он обошелся с нами, исключает мою скорбь по нему, и не будем больше об этом, Ливия.

На следующий день Александр узнал о прошедшем аукционе у преторианского каструма – такую неслыханную новость обсуждали в каждом квартале, в каждом доме. Римляне открыто возмущались такому кощунству, как торговля императорским троном и шли к Форуму и Палатину, выразить Дидию Юлиану свое недовольство. Александр же мирно сидел в своей лавке и, видя, что торговля в этот день не идет, задумал создать на гончарном круге новый кратер и расписать его сценой с Прометеем и орлом Зевса. Ливия волновалась – куда запропастилась их рабыня Нола, ушедшая утром за покупками и уже много часов отсутствовавшая.

После полудня в лавку вошел молодой раб и спросил, не здесь ли живет вазописец Александр.

Ливия провела раба в гончарную мастерскую. Александр как раз крутил на круге будущий кратер и лишь мельком взглянул на гостя.

– Я пришел от Тита Флавия Сульпициана, – сообщил раб.

– И что нужно от такого маленького человека префекту Рима? – не поднимая головы от гончарного круга, спросил Александр.

– Мой господин с сегодняшнего дня не префект Рима, он просто частное лицо.

– Вот как? Кто же теперь префект?

– Корнелий Репетин – муж дочери узурпатора.

– Гм! Так что хочет твой господин? Купить у меня амфору или, может быть, заказать что-то?

– Нет. Мой господин приглашает тебя сегодня в свой дом. Там лежит тело убитого императора.

Александр остановил круг и задумался, вытирая руки о рабочую тунику. Он вспомнил, как Пертинакс впервые дал ему, еще ребенку, почитать книгу, а потом подарил два денария на расходы.

– Передай господину Сульпициану, что я скорблю об усопшем, но не могу принять приглашение. У меня много дел. Мы люди простые. Если не работать, значит, не на что будет есть.

– Мой господин сказал, что у тебя, Александр, наверняка есть причина обижаться на почившего императора, и поэтому он предлагает тебе вот этот кошель с деньгами. Здесь пятьсот денариев. Бери деньги и приходи в дом к господину Сульпициану.

– В пятьсот денариев оценил меня твой господин? – мрачно усмехнулся Александр. – Как я предполагаю, эти деньги я получаю не для того, чтобы прийти и проститься с Пертинаксом? Наверное, от меня потребуется какая-то услуга?

– Конечно, потребуется!

– Уходи. Я не хочу больше работать на семью Пертинакса. С меня довольно.

– Подумай хорошенько, Александр, прежде чем отказываться. Пятьсот денариев – хорошая сумма, а ты живешь небогато.

– Сумма хороша, но не для меня. Вчера я трудился весь день и получил тридцать денариев, сегодня пока что ни одного. Возможно, и не заработаю. Но я знаю, все то немногое, что я имею, зависит только от меня и совсем немного от благосклонности богов. Я не хочу зависеть ни от кого. Сегодня я получу пятьсот денариев, но что за услугу потребует от меня Сульпициан? А? Вот, ты не знаешь! А я не понаслышке знаком с семьей Пертинакса. За эти деньги я вынужден буду пожертвовать слишком многим. Покойный император просто так не давал ничего, и его тесть точно уж научился у него быть бережливым и хитрым. Я не хочу, чтобы меня провели.

Раб ушел, а Ливия наконец дождалась Нолу. Нола рассказала, что любопытство привело ее на Форум, ведь наверняка новый император стал бы раздавать деньги и она, конечно, принесла бы их своим господам. Но какие-то безумцы, сказала Нола, начали кричать, что денег они не хотят и ненавидят Дидия Юлиана, тогда вместо раздачи сестерциев и денариев преторианцы начали раздавать толпе удары мечами. Она еле унесла ноги, и хоть толпа ее изрядно помяла, покупки остались в целости и сохранности, а вот многие другие люди покалечились в давке и потеряли свои вещи. Нола слышала – возмущенный народ не собирается расходиться и готов бороться с преторианцами, а крупный отряд римлян, вооружившихся чем попало, прорвался в Большой цирк и там засел, не желая сложить оружие. Эти люди призывают из восточных провинций Песценния Нигера, дабы он защитил их от самоуправства преторианцев и отомстил за Пертинакса.

Александр подумал, уж не связаны ли эти события – неназванная вслух просьба Тита Флавия Сульпициана за пятьсот денариев и недовольства среди римлян. Но, как бы то ни было, ему надо держаться подальше от всех этих тревожных событий и просто жить.

Но вечером в его дом постучали.

Александр и Ливия ужинали. Каково же было их удивление, когда в открытую Нолой дверь вошел бывший префект Сульпициан.

– Мой раб не смог убедить тебя, поэтому я сам пришел к тебе, Александр, ведь дело у меня спешное, многое зависит от твоих слов, – сказал Сульпициан.

Его старческое лицо, казалось, за один день состарилось еще на десять лет, и он весь сгорбился и поник.

Александр, взволнованный, предложил гостю отужинать вместе с ним. Ливия услужливо освободила самое лучшее место за столом – спиной к очагу.

– Пертинакс обошелся с тобой нелучшим образом, Александр, – продолжал Сульпициан и в знак уважения к хозяевам, взял немного сыра, предложенного Ливией. – Он был поглощен реформами и не понимал, как важно держать верных людей рядом с собой и хорошо им платить. Возможно, будь он более сговорчивым и прозорливым, то не лежал бы сейчас с отрубленной головой…

– Император теперь с богами, – пролепетала Ливия, потупившись.

– Да, с богами. Но его сын здесь, в Риме, и никогда не увидеть ему трона империи. Александр, зная, что ты обижен на Пертинакса, все-таки я прошу тебя… Заметь – именно прошу!…Оставь свои обиды в прошлом.

Александр опустил глаза, понимая, что сейчас он не выдержит взгляда старика, а ему надо держать глухую оборону.

– Я не верю, что известие об убийстве императора тебя не привело в отчаяние, ведь, насколько я знаю, Пертинакс всегда к тебе хорошо относился и в его доме ты вырос, он освободил тебя из рабства. Ты верный человек, Александр, даже если ты сейчас мысленно сопротивляешься моим словам.

– Что вы хотите, господин? – спросил Александр, чтобы тирады старика наконец пришли к логическому завершению.

– Сегодня Дидий Юлиан вынудил сенаторов, окружив их преторианцами, объявить себя августом, его жена и дочь стали августами. Он думает, что будет сидеть крепко и продолжит династию Антонинов, ведь он уже начал вслух всем напоминать о своем родстве с Марком Аврелием. Преторианцы называют его Коммодом. Думаю, они правы, и в итоге мы скоро узнаем все прелести жизни с этим узурпатором. Дидий Юлиан купил власть за огромные деньги. Выплатив все, что обещал преторианцам, он сильно подорвет казну. В народе он уже непопулярен, и чтобы задобрить римлян, узурпатор будет тратить большие суммы на различные представления и дополнительные раздачи денег и еды. А казна не бездонна. К тому же сам Юлиан любитель пиров и всяческих увеселений – на это он станет тратить и казну, и свое время, а не на управление империей. Сегодняшний разгон народа мечами преторианцев на Форуме, а потом и у Капитолия ясно говорит, как он будет править. Грядут плохие времена, Александр! Нам надо остановить Дидия Юлиана, узурпатора надо убрать и посадить на трон моего внука!

– Ты хочешь, господин, чтобы я убил Дидия Юлиана? – усмехнулся Александр. – Я не убийца!

– Нет, конечно нет! Как ты мог такое подумать? В Риме нет силы, способной сокрушить преторианцев узурпатора. Но такие силы есть в провинциях. Люди на улицах взывают к Песценнию Нигеру. Но он далеко на востоке и никогда не был близко знаком с Пертинаксом, и может, не захочет нам помогать. А вот легионы в Паннонии под командованием Септимия Севера помнят и любят покойного императора. И Север предан Пертинаксу. Ты сам сообщал об этом, помнишь, в январе?

– Конечно, помню.

– И я думаю, я надеюсь, что Север останется предан и Пертинаксу-младшему. Я прошу тебя, Александр, поехать к Септимию Северу в Карнунтум и передать ему мое письмо. За нашим домом следят преторианцы и схватят любого, кто покажется им похожим на посыльного. К тому же ты знаешь дорогу, тебя вспомнят у Севера. Возможно, уже сейчас гонцы от узурпатора помчались во все пределы империи сообщать о его приходе к власти и они прибудут в Карнунтум раньше тебя, но, может быть, и нет.

– То есть, господин, ты хочешь, чтобы я отправился немедленно? – удивился Александр, еще до конца не понимая, зачем он вообще из вежливости продолжает этот бессмысленный разговор.

– Да, немедленно. Вот здесь тысяча денариев, получишь еще столько же, когда вернешься. И можешь быть уверен, я и мой внук никогда не забудем этой услуги. Я также позабочусь о твоей жене. Думаю, ты был обижен на Пертинакса из-за того, что лелеял надежды сделать карьеру во дворце. Я – не мой зять, я помню и с лихвой плачу за оказанные услуги. Ты еще можешь осуществить мечту.

Скорее всего, даже несмотря на все красноречие и деньги Сульпициана, Александр бы отказался. Но Ливия отвела мужа в сторону и, нежно глядя ему в глаза, сказала:

– Боги с нами, любимый! Они дают тебе еще одну возможность, и если ты ее упустишь, то теперь уж наверняка навсегда. Поезжай! Я знаю, если ты сейчас откажешься, ты потом всю жизнь не перестанешь жалеть. Я буду ежедневно приносить за твой успех жертвы Юноне. Не думаю, что Сульпициан лжет и потом не отблагодарит. Пожалей старика и его внука! Совершая правое, доброе дело, ты служишь богам, и боги этого тоже не забудут. Поезжай и думай, как я горячо буду ждать твоего возвращения.

Эпилог

Пока Александр мчался дорогами Италии в Паннонию, Рим праздновал восшествие на трон Дидия Юлиана. Были устроены гонки колесниц в Большом цирке, однако возникшая давка из-за плохого распределения мест между зрителями повлияла на народ отрицательно. Люди вслух говорили о плохом предзнаменовании. Дидию Юлиану не верили, помня Коммода, именем которого теперь часто стали называть нового императора. Все жалели Пертинакса, тем более что Юлиан не сделал масштабной раздачи денег, приостановил алиментарные выплаты, ведь надо было вознаградить преторианцев. Римляне более не собирались на площадях и улицах, помня разгон гвардией, но ропот не прекращался.

Дидий Юлиан пировал во дворце с префектами претория Корнелием Репетином, Плавтианом, консулом Вибианом, Валерием Катулином – горячим сторонником императора в сенате. Дидия Клара и Манлия Скантилла также находились здесь в обществе известных римских матрон. Вся компания блистала золотом и драгоценностями, за столом подавали самые изысканные блюда.

Префект Рима Корнелий Репетин распорядился принести мешочек свежеотчеканенных ауреусов с профилем Дидия Юлиана. На реверсе был изображен сам император в тоге, держащий в руке земной шар, и круговая надпись гласила: «Правитель мира». Смеясь, попивая то фалернское, то книдское вина, Дидий Юлиан подбрасывал горсть ауреусов, а потом вообще рассыпал весь мешочек между блюдами на столе.

– Пусть каждый мой добрый гость возьмет себе на память эти первые ауреусы! Берите сколько хотите. Если кому-то не хватит, то мы пошлем на монетный двор еще за одной партией!

Пока гости восхваляли щедрость императора и подходили взять ауреусы, появился центурион городской когорты Аквилий, во времена Коммода собиравший сведения о нелояльных и недовольных сенаторах и часто убивавший их по приказу императора. Аквилий хотел поговорить с Дидием Юлианом с глазу на глаз, но тот ему запретил.

– Аквилий, бери ауреус и говори открыто, что хотел мне сообщить. Здесь нет моих врагов, только мои друзья!

– По моим сведениям, большая группа сенаторов и всадников, имена которых пока не удалось узнать, но я обязательно узнаю, отправила гонца к Песценнию Нигеру с просьбой двинуть войска к Риму и свергнуть тебя.

Манлия Скантилла побледнела и жареная павлинья ножка в соусе, приготовленном на меду, застыла у нее перед открытым ртом. Корнелий Репетин, ожидавший чего-то подобного, так как до него доходили слухи, молча отвел глаза в сторону. Большинство гостей, занятых едой, вином и частными разговорами, вообще не услышали Аквилия.

Дидий Юлиан закусил губу. Хмель, бродивший в его голове, мешал собраться с мыслями.

– Пошли кого-нибудь в Антиохию, чтобы он убил Нигера! – прошипела Мания Скантилла, со злости бросив на стол павлинью ножку.

– Я и сам понимаю, жена, что, если поднимутся восточные легионы, нам придется плохо. Если бунт легионов поддержат наместники провинций, то они перестанут слать нам налоги, блокируют торговлю, – сказал, задумавшись, Дидий Юлиан.

– Пшеница Египта, – проговорил Корнелий Репетин. – Вот откуда бы я, имея в руках Восток, нанес первый удар.

– Ну, дорогой мой зять, не нагнетай! – отмахнулся от плохих мыслей император. – Власть Песценния Нигера не распространяется на Египет.

– Это пока не распространяется! – продолжала Скантилла. – Ты не можешь знать, как там пойдут дела, если гонец этих изменников посулами, просьбами, письмами и уж не знаю, чем еще, уговорит Нигера на восстание! Репетин верно говорит: одно дело – благовония перестанут поступать в Рим, другое дело – пшеница! В конце концов, торговцы все равно найдут дороги в Рим. Чтобы налоги перестали поступать, надо много времени, а вот корабли с пшеницей могут и не выйти из порта Александрии!

– Я слышал, о чем вы тут говорите! – сказал, заикаясь от сильного опьянения, префект вигилов Плавтиан, и крикнул. – Смерть Нигеру.

– Смерть Нигеру! – громко подхватили префекты претория, хотя и не знали, о чем идет речь.

– Смерть Нигеру! – повторила Манлия Скантилла, проницательно глядя на мужа.

– Да! – согласился Дидий Юлиан. – Нигера следует убить, пока он не восстал.

Марция провела рукой по мрамору. Саркофаг стоял холодный, отталкивающий, хоть и был покрыт сложными красивыми барельефами с изображениями преторианцев, идущих за императором в поход, сценами битв с варварами. На крышке саркофага – лежащий преторианец в доспехах. Марция отметила, что скульптор из компании либитинариев потрудился на славу. Он придал барельефу, как мог, черты лица покойного Марка Квинтиллиана.

В усыпальнице стояла тишина. Предки Квинтиллиана кто в саркофаге, кто в виде праха в урне лежали здесь столетиями. Теперь нашел последний приют и сам Марк. Он был последним в роду и не оставил потомков. Марция подумала, что пройдет какое-то время и снаружи усыпальница зарастет травой, потом земля и трава проникнут внутрь, уровень земли поднимется и постепенно кости и прах римского рода Квинтиллианов навсегда скроются с глаз. Никто уже не будет помнить о них, никто не узнает и о последнем представителе рода, попытавшемся совершить государственный переворот. Но так даже лучше, если просто забвение. Хуже, если эту усыпальницу потом будут использовать повторно, выбросят останки Квинтиллианов, разобьют урны и саркофаги или положат туда кого-то другого.

Марция стерла с лица слезы. Марк Квинтиллиан лег в саркофаг, словно живой, – ребята из похоронной команды при храме Либитины знали свое дело превосходно, особенно когда за него платили такую высокую цену. Марция помнила последние слова своего возлюбленного: «Ты верь и жди, и не пропусти меня, когда мы снова будем жить, даже если придется ждать столетия. Я верю только в это. Нет ни Стикса, ни рая, ни небесных чертогов, в которых верят разные люди. Есть только наша жажда встретиться вновь».

Марция подумала, что, наверное, она зря тогда рассказала Квинтиллиану о своем сне и толковании его жрецами. Может быть, если бы он не поверил в их вечное возвращение друг к другу спустя века и расстояния, то не стал бы рисковать и не ввязался бы в заговор против Пертинакса. Но ведь она сама верила! Или уже нет? Марция и сама не знала наверняка.

– Мы обязательно встретимся! – сказала она на прощание и поцеловала выбитое на мраморе лицо преторианца.

Марция вышла из усыпальницы и села в паланкин. Рабы подняли его и понесли. Марк Квинтиллиан остался в прошлом, и возможно, еще в будущем, но в настоящем у Марции опять не было ничего. Нет, конечно, у нее была вилла, которую она купила на холме Целий, неподалеку от Вектилианской виллы Коммода, у нее были ее огромные богатства и самое главное – ее жизнь. Но Палатинский дворец потерян – злобная мегера Манлия Скантилла немедленно выжила ее, как только Дидий Юлиан стал императором. И более того – пока никто не решался на встречу с былой любовницей Коммода. Возможно, сенаторы и всадники выжидали. Все-таки факт убийства ею Коммода и пренебрежительное отношение к мужу – Эклекту, которого она даже отказалась сама хоронить, играли сейчас против нее. Да и Дидия Юлиана боялись, а он, позиционируя себя наследником Коммода, плохо относился к Марции. Тем не менее она не опускала руки и верила, что звезда ее еще взойдет вновь.

Сейчас Марция второй раз посетила могилу Квинтиллиана, о котором думала не переставая. В этом непостоянном мире, где все так быстро меняется, и обычно в худшую сторону, только любовь и память о Квинтиллиане успокаивала Марцию.

Старая Аппиева дорога была полна путников. По обеим сторонам ее возвышались погребальные памятники – одни большие, напоминающие крепости, другие совсем мелкие, почти невидные из-за травы. Дорога вела из Рима на юг, в Бриндизи, откуда открывались пути в Грецию, Египет, Азию. Поэтому здесь кипарисы и памятники являлись постоянными свидетелями бьющей ключом жизни – торговцев, путешественников, послов, разного рода бродяг, преступников и просто искателей приключений. Немало на Аппиевой дороге встречалось и христиан. Они обычно устраивали собрания в заброшенных склепах или катакомбах.

Марция, выглядывая из-за занавесок паланкина, увидела Филиппа из Тралл. Он шел, худющий, грязный, в компании таких же несчастных поклонников Христа. Марция велела рабам остановиться.

– Эй, Филипп! – крикнула она, махнув старику холеной рукой, унизанной драгоценными перстнями.

– Госпожа Марция! – воскликнул Филипп из Тралл и подбежал к паланкину. – Мои братья рассказали мне, как ты помогала нам, христианам! Почему ты не открылась мне, кто ты, когда так часто посещала тот дом, где я ухаживал за больным? Но я понимаю. Да воздаст тебе Господь за твою скромность!

Марция улыбнулась.

– Ты голоден, Филипп? И твои братья, наверное, тоже? Возьмите вот эти деньги.

– Благодарю тебя, добрая госпожа! Мы не ели два дня! И у нас еще много наших братьев и сестер голодных, твои деньги пригодятся. Мы все будем молиться за тебя Господу.

– Помолитесь лучше за Марка Квинтиллиана, хоть он и не верил в Христа.

– Я, конечно, упомяну его в своей молитве, но братьев просить не стану, – серьезно ответил Филипп. – Он ведь поклонялся Юпитеру и еще множеству ложных богов. Я помолюсь по старой памяти, ведь я лечил Квинтиллиана!

– Может быть, ты не знаешь, Филипп, но Марк отомстил за тебя торговцу Клодию…

– А вот этого не надо было делать! – укоризненно проговорил старик. – Мои близкие с Господом, они не нуждались в отмщении. А Марк Квинтиллиан породил только очередное зло.

Марция промолчала, взгляд ее потух – фанатизм и обескураживающее милосердие христиан ей оставались непонятными.

– Скажи мне, Филипп, что говорил Иисус Христос по поводу тех, кто в него не верит? Они смогут жить вновь, встретиться в загробной жизни со своими любимыми?

– Тем, кто не верит в Христа, уготован только ад! Никогда эти люди не встретятся с теми, кого любили. Да и любовь ли это, если они живут не по Христу? И только когда настанет Страшный суд, Господь рассудит и, может быть, кого-то и простит, если человек не верил в него, но совершал добрые дела и жил милосердно, скромно.

Марция сжала зубы. Все ее естество восставало против этих взглядов. Что же, если она хочет окончательно стать христианкой, она не сможет никогда встретиться со своим возлюбленным в той, загробной, жизни? И нет никакой другой следующей жизни в перерождении?

– Так что же ждет Марка Квинтиллиана, лежащего вон там, за теми кустами, в усыпальнице предков? Квинтиллиана, за которым ты ухаживал и который, как бы ты к этому ни относился, отомстил за тебя? Ад?

– Конечно, ад, госпожа Марция, – простодушно ответил Филипп из Тралл. – И тебя ждет ад, если ты не бросишь свои перстни, серьги, не раздашь все бедным и не присоединишься к нам.

Марция посмотрела на старика долгим презрительным взглядом. Она в душе все решила для себя. Как бы ни назывались боги и где бы они ни жили, важнее всего для нее был один вопрос – странный, эфемерный вопрос: сможет ли она встретиться с Марком Квинтиллианом в будущей жизни и есть ли эта будущая жизнь.

– Прощай, Филипп из Тралл, – ледяным тоном сказала она и закрыла перед ним занавеску паланкина.

Дидий Юлиан назначил консулами-суффектами завсегдатаев своих пиров – Марка Силия Мессалу и Луция Фабия Цилона. Он хотел всюду поставить своих людей, которые бы смогли обеспечить ему поддержку как в Риме, так и во всех провинциях империи. Фалькона он не стал вызывать из ссылки, чтобы еще больше не раздражать пока еще не дружественный ему сенат. Валерий Катулин – сенатор всаднического происхождения, много раз посещавший пиры будущего императора, теперь всюду ратовал за него, первым в сенате вставал, когда входил Дидий Юлиан, дольше и громче всех аплодировал его словам, велел своим клиентам и рабам на каждой улице убеждать людей, поддерживать и верить в императора. Он хотел стать консулом-суффектом, но Дидий Юлиан выбрал других, более родовитых. Катулин не отчаивался. Однажды в сенате он предложил поставить императору золотую статую. Сторонники Юлиана тут же подхватили эту идею, остальные сенаторы молча поддержали ее, понимая, что Дидия Юлиана лучше тихо ненавидеть и терпеть, чем дождаться, когда преторианцы начнут разбираться с недовольными. Юлиан, довольный, счастливый, что сенат проголосовал за его золотую статую, изобразив грусть, ответил:

– Дайте мне лучше бронзовую, чтобы она прослужила долго, ибо я вижу, что золотые и серебряные статуи императоров, правивших до меня, были снесены, в то время как бронзовые остались.

Валерий Катулин сразу же подрядился найти лучшего литейщика для этого проекта.

Ставка Дидия Юлиана на Мессалу и Цилона не оправдалась. Оба новоизбранных консула-суффекта не оказали их благодетелю должной признательности. Они не вербовали ему сторонников среди сенаторов, наоборот, критиковали императора, особенно Мессала, тайно поддерживали всеобщее недовольство. Одно дело – видеть в Дидии Юлиане товарища по попойке и совсем другое дело, когда этот товарищ вдруг становится властелином Рима, хотя не имеет на это прав, не обладает должным талантом к управлению империей и его первые действия заставляют ожидать возвращения времен всеми ненавистного Коммода.

Тревожно ожидал император известия из Сирии о том, что делает Песценний Нигер, а в действительности – смог ли подосланный императором убийца поразить могущественного командира сирийских легионов. И тут совершенно неожиданно примчался гонец, отправленный Дидием Юлианом к Септимию Северу. Полумертвый от усталости и голода, он сообщил, что три легиона – I Вспомогательный, X Гемина и XIV Парный провозгласили в Карнунте легата Септимия Севера императором. Гонца кто-то опередил и, по-видимому, настроил Севера против Дидия Юлиана.

Император побледнел и на мгновение лишился дара речи. Он сразу понял, чем ему грозит мятеж Севера. Из Паннонии до Италии рукой подать. Три легиона – большая сила, но их количество может быстро возрасти, если немедленно не принять меры, а в Италии, кроме преторианцев в Риме и когорт городской стражи в городах, войск нет. Но что больше всего разозлило Дидия Юлиана, так это сам факт поступка Севера, на поддержку которого Юлиан очень рассчитывал.

Перед сенатом император выступил, поведя речь спокойно, словно бы ничего страшного не случилось и надо лишь наказать преступника. Но сенаторы, также все быстро узнавшие о мятеже на Дунае, понимали – Дидий Юлиан старается скрыть свой страх. Он на основании преторского акта, защищавшего права августа как собственника императорской власти, заставил сенат объявить Септимия Севера врагом и выпустил соответствующий интердикт. Согласно указу легионеры должны были отречься от самозванца не позже определенного установленного дня, в противном случае они также объявлялись врагами. Большинство сенаторов проголосовали за интердикт скрепя сердце, ведь хоть они и не обрадовались тому, что появился еще один претендент на трон, чьи права основывались на грубой силе, но зато Север мог свергнуть Юлиана и, возможно, пошел бы потом с сенатом на мирные переговоры.

Дидий Юлиан назначил новым наместником Паннонии Валерия Катулина и отправил с судебным актом сената к мятежнику Северу. С Катулином, сразу ставшем вести себя заносчиво, для весомости его миссии император отправил обоих консулов-суффектов и крупный эскорт преторианцев. Среди гвардии ехал и центурион Аквилий с поручением убить Септимия Севера.

Когда в апреле римляне праздновали цериалии, устраивая праздничные пиры, приглашая друг друга в гости, наряжая статуи бога плодородия и виноградарства Либера и богини урожая Цереры, выпивая литры вина и веселясь искренно, как дети, в Рим пришло новое донесение. Дидий Юлиан находился в императорской ложе в Большом цирке, где по случаю праздника проводились гонки колесниц, когда ему принесли свиток. Юлиан ожидал, что это сообщение о смерти Песценния Нигера или Септимия Севера, но оказалось, что императора уведомляли о наместнике провинции Британия Дециме Клодии Альбине, объявившем себя императором.

Дидий Юлиан пришел в ярость, немедленно покинул Цирк и отправился во дворец. Манлия Скантилла не преминула вспомнить, что Клодий Альбин, уроженец Гадрумета из провинции Африка, получил от Коммода назначение в Британию по протекции всемогущего тогда Эмилия Лета – своего земляка. При Коммоде все назначения на высшие должности в империи шумно и долго обсуждались патрициями, ведь эти назначения проводились исключительно по рекомендации людей, близких к Коммоду.

Пока муж рвал и метал, показывая собственное бессилие в сложившейся ситуации, Манлия Скантилла подбросила ему идею – а не опальный ли Эмилий Лет злоумышляет против него из Рима, настраивает своих земляков – Альбина и Севера на гражданскую войну? Кто знает, что делает бывший префект претория, озлобленный на весь мир за свое стремительное падение?

Услышав о мятеже Септимия Севера, Марция поняла, что перед ней могут открыться новые возможности. Север был женат и имел двух сыновей, и, по слухам, его жена Юлия Домна обладала сильным характером и склонностью к интригам. Марция понимала – борьба за место рядом с троном будет непростой, но мысленно она уже готовилась стать любовницей Севера, если его мятеж перекинется в Италию и он действительно сможет убить Дидия Юлиана и сесть на трон. В своих способностях очаровывать мужчин Марция не сомневалась.

А пока она стала приглашать в дом сначала тех сенаторов, которые давно благоволили к ней или даже были в нее влюблены, потом, узнав, кто из них недоволен Дидием Юлианом, велела приводить к ней на ужины всех противников нового режима. Быстро на вилле Марции собралась большая компания врагов Юлиана, сторонников Септимия Севера и людей, которые просто соглашались с любым мнением, лишь бы созерцать непревзойденную красоту Марции Деметрии Цейонии, разжигать в себе страсть и лелеять надежды.

Эмилий Лет тоже приходил. И хоть Марция уже узнала от вольноотпущенников и рабов на Палатине, слышавших разговоры префекта претория с Пертинаксом, какое истинное значение сыграл Лет в судьбе Марка Квинтиллиана, она вынуждена была до поры его терпеть. Эмилий Лет водил знакомство с мятежниками Септимием Севером и Клодием Альбином и мог лично писать им, говоря об обстановке в Риме, и, возможно, возглавить бунт в городе против Дидия Юлиана, если его товарищи приведут к Италии легионы. Марция привечала Лета, даже усаживала за столом рядом с собой и, даря ему благосклонную улыбку, не позволяла бывшему префекту претория догадаться, какой смертельный враг находится рядом с ним. Марция поклялась себе, как только надобность в Эмилии Лете отпадет, она убьет его.

Между тем через несколько дней после празднования дня рождения Рима, когда народ развлекался гладиаторскими боями, гонками колесниц, театральными представлениями, раздачей вина и хлеба, в город вернулся Валерий Катулин с консулами-суффектами и преторианцами. Слова об амнистии всем легионерам, которые оставят Септимия Севера и вернутся под крыло законной власти, не возымели действия. Катулин и преторианцы, проехав Аквилею, сразу оказались на враждебной территории. Счастье, что их вообще не убили. Дидий Юлиан с ужасом слушал доклад о том, как мятежный Север получил поддержку наместников почти всех провинций на Дунае и Рейне – Дакия, Верхняя и Нижняя Мезия, Нижняя Паннония, Реция, Норик, Верхняя и Нижняя Германия встали на его сторону. А это означало, что львиная доля всех легионов империи теперь против Дидия Юлиана. И даже не львиная доля, а почти все легионы! Клодий Альбин в Британии не подчиняется ему. Легионы в Азии и Египте смотрят на Песценния Нигера. Кто же остался верен? VII легион в Испании и III Августов легион в Африке?

Консулы-суффекты, симпатизировавшие Северу, демонстративно не явились на доклад к императору, сказавшись больными. Однако в тот же день Марк Силий Мессала был замечен в театре Помпея, о чем, конечно, доложили императору. Центурион Аквилий, получивший приказ убить Севера, честно признался в невозможности выполнить его, так как Септимий окружил себя шестьюстами самыми верными легионерами, которые никогда не покидают своего командира и не снимают доспехов. Катулина и его эскорт завернули с половины дороги до Карнунта, так как легионы Севера не пустили их дальше и грозились самыми суровыми мерами, если посланники Дидия Юлиана попытаются продолжить путь. Катулин сказал, что ощущал себя за пределами Италии, словно не в империи, а в какой-то чужой, очень враждебной стране. Но самое страшное, о чем Катулин сначала не решался говорить, но потом все же не смог молчать, было то, что подразделения из пятнадцати легионов стекались в Карнунт, чтобы выступить на Рим.

Дидий Юлиан не мог и не хотел верить в черное будущее своего правления. Он верил в преторианцев, поддержку итальянских городов и даже в сенат. Верил в богов, которым обещал щедрые пожертвования, если они помогут. Авгуры стали чаще гадать для императора, Манлия Скантилла собирала прорицателей из разных стран, служащих различным богам. Император продолжал опустошать казну, закатывая пиры, чтобы не думать о создавшемся положении.

Первого мая огромная армия Септимия Севера, объявившего себя мстителем за убитого Пертинакса, двинулась к границам Италии. Легионеры шли через альпийские перевалы, по хорошим дорогам, построенным предками со времен полного покорения альпийских племен при Октавиане Августе. Все дороги были свободны, Дидий Юлиан не позаботился об их перекрытии. Аквилея встретила Септимия Севера ликованием. Флот, стоявший в гавани Равенны, известил Севера о своей полной к нему лояльности, и, когда передовые когорты легионеров подошли к Равенне, моряки встретили их, как своих добрых друзей.

В эти дни Эмилий Лет писал Северу о том, какое настроение в столице, что Дидий Юлиан бездействует, и если легионы ускорятся, то падение узурпатора произойдет еще до конца мая, тем более что среди сенаторов с каждым днем ширится число сторонников нового претендента на трон. Также Эмилий Лет писал и Клодию Альбину, стараясь прояснить ситуацию в столице и для него, советуя не воевать с Севером.

Дидий Юлиан наконец-то решился на активные действия. Еще до сдачи Равенны он послал префекта претория Туллия Криспина с семью тысячами преторианцев навстречу легионам Севера. К ним должны были присоединиться пять тысяч опытных боевых моряков равеннского флота, но при приближении к городу Туллий Криспин был уведомлен префектом флота, что он не выступит на стороне Дидия Юлиана и не пустит в Равенну преторианцев.

Туллий Криспин, самонадеянно продолжил марш гвардии, веря, что цвет римлян, который он ведет, не может проиграть даже численно превосходящим силам противника.

Пока разворачивались эти события, Дидий Юлиан решил прекратить преступную деятельность Эмилия Лета, о переписке которого с Севером и Клодием Альбином императору уже не раз докладывали.

Эмилий Лет был в храме Исиды. Лысые тощие жрецы в льняных одеждах подбежали к нему, когда он совершал жертвоприношение у статуи богини, и с тревогой сообщили о группе преторианцев, остановившихся у ворот храма. Гвардейцы искали его, Эмилия Лета.

– Упокойтесь, отцы! Я выйду к ним. Наверное, пока этот болван Туллий Криспин повел гвардию на верную смерть, во мне вновь появилась нужда.

– Преторианцы выглядят очень хмуро! – предостерег Лета один из жрецов. – Может быть, тебе спрятаться?

– А как еще им выглядеть, когда они в руках таких бездарных префектов? Мне нечего бояться. Разве они посмеют поднять руку на своего бывшего командира, так много сделавшего для них?

Эмилий Лет поправил тогу и спокойно вышел на подиум храма. Десять преторианцев тут же обступили его.

– Он правда здесь! Нас не обманули! – воскликнули преторианцы.

Лет посмотрел на них – гвардейцы были в туниках, без доспехов и тяжелого оружия, как и полагалось им ходить в Риме в мирное время. Лица грустные и немного растерянные. При появлении бывшего префекта многие опустили глаза.

Эмилий Лет сразу заподозрил неладное – преторианцы выглядели так, словно стыдились того, что делают. За их спинами маячила фигура человека в серой тунике. Глаза бледно-голубого цвета, навыкате, тонкие губы, квадратный подбородок. Лет сразу узнал его – много раз при Коммоде приходилось ему видеть центуриона Аквилия.

Испарина покрыла лоб бывшего префекта претория, он быстро оглянулся, ища спасения, но преторианцы плотно окружили его.

Он хотел что-то сказать, но не успел. Как молния, подскочивший Аквилий всадил ему в живот меч по самую рукоятку.

– Император Дидий Юлиан не любит предателей. Это тебе за переписку с мятежниками, – произнес убийца и, выдернув меч, обтер его об складку тоги умиравшего Лета.

Эмилий Лет протягивал руки к преторианцам, тщетно пытаясь выдавить из себя хоть слово, но получался только протяжный, надрывный стон. Преторианцы отвернулись от своего бывшего префекта и пошли вслед за центурионом Аквилием.

Рухнувшего на мраморные плиты Лета подхватили жрецы Исиды и что-то долго шептали, пока умирающий не закрыл глаза.

Долгий марш-бросок, устроенный для преторианцев Туллием Криспином в надежде оказаться под Равенной раньше легионеров Септимия Севера, привел не к тем результатам, на которые рассчитывал префект претория. Привыкшие к праздной жизни, редко проводившие учения гвардейцы вымотались от утомительного перехода, чего нельзя сказать о дунайских и рейнских легионах, шедших с Севером. Легионеры постоянно находились в боевой готовности и привыкли к лишениям и трудностям, преторианцы же были злы на своего префекта за то, что он устроил им суровое испытание маршем. Узнав, что моряки равеннского флота настроены к ним враждебно, значит, рассчитывать на отдых в городе не приходится, а враг близко, гвардия зароптала. Неизвестно, какое бы решение приняли трибуны, уже с ненавистью обсуждавшие Туллия Криспина и Дидия Юлиана, но тут появились колонны легионеров.

I Вспомогательный легион, тот самый, которым когда-то командовал Пертинакс, быстро развернулся в боевое построение и ринулся на преторианцев. С фланга заходил XIV Парный Марсов Победоносный легион. Лавина дротиков, выпущенная легионерами с двух сторон, и необходимость вступать в бой сходу, сразу сбили и без того невысокий боевой дух гвардии. Неся потери, преторианцы попытались организовать лобовую атаку на противника. Туллий Криспин, очевидно, решивший показать, что не зря его выбрали префектом, ринулся на легионеров впереди преторианской конницы. Щиты бились о щиты, лязгали короткие мечи, рев с той и другой стороны угрожал расколоть стены Равенны, видневшейся на горизонте.

I Вспомогательный и XIV Парный Марсов Победоносный легионы были опытными, закаленными в боях с варварами. Они знали, что такое упорство. Преторианцы, хоть и сражались отчаянно, но быстро стали поддаваться. Усталые, не успевшие подкрепиться перед битвой, они не выдержали натиска и стали отступать. Численное превосходство легионеров также дало о себе знать.

Туллий Криспин, увидев бегство гвардии, прорвался к ним, чтобы организовать отступление по всем правилам, дабы оно не превратилось в избиение. Но легионы не стали преследовать преторианцев. Легаты легионов помнили приказ Севера по возможности не проливать зазря римскую кровь. Преторианцы получили хороший урок. Потеряв почти две тысячи человек, они оказались совершенно деморализованы и, несмотря на голод, усталость и раны, отступали долго, чтобы наверняка скрыться от возможного преследования.

Узнав о поражении преторианцев, отступавших к Риму, городские когорты Умбрии, готовившиеся выступить против Севера на помощь гвардии по приказу Дидия Юлиана, перешли на сторону мятежника.

Как раз в эти майские дни, когда в Рим пришла весть о поражении Туллия Криспина и измене умбрийских городских когорт, Дидий Юлиан пришел в бессильную ярость. Он понимал – гвардия не показала себя как серьезная боевая сила, так на кого ему опереться? В Рим летели известия одно за другим. Септимий Север предложил Клодию Альбину не враждовать друг с другом, а даровал ему титул цезаря, таким образом обезопасив себя от удара с тыла. Это еще больше укрепило позиции Севера, а у Юлиана в очередной раз от тревог и излишнего винопития разболелось сердце. Но самое неприятное было еще впереди. Прибыл гонец из Сирии. Он сообщил, что Песценний Нигер объявил себя императором и собирает легионы со всех восточных провинций, чтобы двинуться на Рим. Стало понятно – убийца, посланный к Нигеру императором, так и сгинул безвестно, скорее всего, схваченный и казненный стражей.

Марция закончила свой рассказ. Сенатор Кассий Дион продолжал зачарованно смотреть на нее.

– Ты так ничего и не записал, – произнесла Марция, очаровательно улыбнувшись. – Полагаешься на свою память?

– Почему бы и нет? Я буду помнить этот день всю свою жизнь! Твои слова, Марция, запечатлелись не только в моей голове, но и в сердце, – ответил сенатор, и в голосе его появились томные нотки.

Марция подумала, а что бы он сказал, если бы она была с ним до конца откровенна и сообщила бы будущему писателю не только про свою роль, роль Эмилия Лета, Эклекта и Нарцисса в заговоре и убийстве Коммода, но и не утаила о Пертинаксе? Ведь Кассий Дион был сторонником убитого императора. Как бы он воспринял, что Пертинакс тоже участвовал в заговоре, и именно потому гвардия и посадила его на трон, ведь Эмилий Лет заранее с ним договорился? Но зачем Кассию Диону все знать? Он и так узнал много не по каким-то слухам, а из первых уст. Марции впервые захотелось поговорить с кем-нибудь о тех последних днях декабря, и она не отказала сенатору в просьбе. Напишет ли он что-то в будущем или это просто предлог, чтобы прийти к Марции и любоваться ею? Она не знала, да и не хотела знать. Кассий Дион был очень приятный молодой сенатор, и, если бы он претендовал на выдающиеся посты в империи, она, пожалуй, и стала бы его любовницей. Но Дидий Юлиан лишил его даже преторской должности, назначенной Пертинаксом. Зачем он ей? И все-таки Марции хотелось предстать на страницах будущей книги Диона в хорошем свете, поэтому она решила до поры до времени привечать молодого сенатора и даже немного дразнить возможностью близости.

Дион ушел. Вечером обещали прийти оба консула-суффекта и с ними еще несколько сенаторов. Марк Силий Мессала хотел принести какую-то удивительно красивую, многоцветную птицу, которую ему доставили из Индии, и подарить Марции. Большой черный кот запрыгнул к ней на колени и улегся. Вчера он сожрал последнего павлина в ее доме и теперь, по-видимому, раздумывал, на кого бы еще начать охоту, внимательно оглядывая с колен хозяйки все углы атриума. Она подумала, что надо подвесить клетку с диковинной птицей под самый потолок, иначе от нее быстро останутся только перья. Марция погладила кота, вспомнив, как гладила волосы Марка Квинтиллиана, когда он клал голову ей на колени.

Бюст трибуна стоял на невысокой мраморной колонне в центре атриума. Ежедневно рядом с ним рабы меняли вазы с цветами и сжигали фимиам.

Марция крикнула раба-номенкатора и спросила, какие новости сегодня в городе, знает ли он что-то интересное. Раб ответил, что утром у амфитеатра Флавиев он слышал о возвращении из-под Равенны разбитых преторианцев.

– Если бы мой Марк вел гвардию, то он не допустил бы бегства, – задумчиво произнесла Марция. – Они либо все погибли бы, либо победили.

Марция отпустила раба, задумавшись, что сейчас будет делать Дидий Юлиан, окончательно убедившись в том, что ему не на кого больше опереться. Скорее бы уже к Риму прибыл Септимий Север, она бы первая вышла его встречать.

Вдруг она услышала какой-то удар и стон. Поднявшись из кресла и взяв кота на руки, она пошла посмотреть, что случилось. В узком коридоре, между вестибулем и атриумом лежал с перерезанным горлом раб-номенклатор. Он еще дышал и пытался поднять руку и указать на того, кто его убил.

Но Марция и сама увидела. Из-за шкафа выступил центурион Аквилий. С ножа в его руке капала кровь.

– Прости меня, госпожа Марция! Но у меня такая служба, – сказал центурион, приближаясь.

Марция оцепенела от ужаса и с силой прижала кота к груди.

– Я тоже не думал, что когда-нибудь мне придется прийти к тебе не за тем, чтобы поприветствовать, как в былые дни при императоре Коммоде.

– Не подходи! – воскликнула Марция и отступила на пару шагов назад. – Ты убил Эмилия Лета, он заслужил смерть. Я награжу тебя за это, но ты должен уйти.

– Я не беру денег просто так, госпожа, – вкрадчиво продолжал Аквилий, медленно подступая к ней. – Я только выполняю приказы.

– Тогда я приказываю тебе уйти и больше никогда не появляться! – сказала Марция, и голос ее дрогнул, слезы отчаяния потекли по щекам.

– Сожалею, но я подчиняюсь только императору, а Дидий Юлиан велел мне убить тебя.

– За что? – Марция отступила к имплювию – маленькому бассейну для сбора дождевой воды в середине атриума. – Я ничего ему не сделала!

– Ты изменница, госпожа! Ну да мне все равно, в чем император тебя обвиняет. Я не обсуждаю приказы.

– На помощь! – закричала Марция.

Но прежде, чем кто-то из рабов появился в атриуме, центурион Аквилий, словно коршун, напал на свою жертву одним резким броском. Он ударил Марцию ножом в грудь, ранив кота, который сначала отпрыгнул, а затем, шипя, отважно вцепился в ногу убийцы. Не обращая внимания на укусы кота, слезы и крики Марции, Аквилий нанес ей еще один удар рядом с сердцем. Видя, что дело сделано и после таких ран не выжить, центурион быстро побежал к выходу, попутно зарезав двух рабов, спешащих на помощь госпоже.

Но в дверях он столкнулся с атлетом Нарциссом, приглашенным Марцией, чтобы он развлек сегодняшних гостей. Аквилий замахнулся и на него, намереваясь не оставлять свидетелей. Но Нарцисс был всегда начеку – иначе он не мог бы постоянно побеждать на арене. Атлет перехватил руку убийцы, выкрутил ее и сломал в запястье, затем он поволок брыкающегося и сквернословящего центуриона обратно в дом.

Увидев убитых рабов и Марцию, лежащую в крови, Нарцисс побледнел. Его взгляд стал страшным. Ни один человек так не был предан Марции, как Нарцисс, разве что Квинтиллиан, но преторианец любил ее, а атлет почитал как свою госпожу.

Аквилий сопротивлялся, пытался выхватить у Нарцисса кинжал, который тот носил на поясе, но атлет просто сломал ему вторую руку в запястье. Потом, вне себя от злости, Нарцисс выдавил центуриону оба глаза и ударом о мраморный пол раскроил голову.

Марция еле дышала. Кровь залила всю ее прекрасную грудь, живот, пол под ней. Нарцисс поднял ее на руки, не зная, куда отнести и как помочь.

Лицо Марции стало белым, с каждой секундой жизнь покидала ее.

– Отнеси к нему, – услышал атлет ее тихий голос, и палец указал ему на бюст Марка Квинтиллиана.

Нарцисс поднес Марцию к бюсту, и она, собрав последние силы, подняла руку и положила ее на голову трибуна, смотрящего каменными глазами в вечность.

С убийством Эмилия Лета и Марции лучше Дидию Юлиану не стало. Хотя теперь никто не слал Септимию Северу писем с подробным описанием настроения римских умов, и кружок тех недовольных режимом, кто собирался в доме Марции, распался – все опасались мести императора. Однако усмерение внутреннего врага не могло решить проблемы внешней. Легионы Севера медленно двигались к Риму, собирая по всей северной Италии своих сторонников.

Обсудив создавшееся положение с префектами претория, префектом Рима, командирами городских когорт и сингуляриев, Юлиан принял решение дать бой мятежнику под стенами Рима. На помощь он вызвал единственное боеспособное подразделение, оставшееся ему верным за пределами города – моряков Мезенского флота. А для усиления армии опытными бойцами, вызвал в Рим капуанских гладиаторов. Против конницы Дидий Юлиан решил использовать слонов, находящихся в Риме для торжественных процессий.

Преторианцев и моряков император послал рыть укрепления перед городом – рвы, валы, чтобы встретить легионеров по всем правилам воинской науки. Городские когорты усиленно патрулировали римские кварталы, в которых при приближении Севера усилились мятежные настроения. Императора, опасавшегося покушения на себя со стороны лазутчиков, сингулярии теперь не оставляли ни днем, ни ночью. На входе во дворец поставили массивную железную решетку – так Дидий Юлиан собирался спастись от неожиданной атаки, если бы вдруг она возникла. Это посоветовал сделать ему префект претория Флавий Гениал, напомнив, что в день убийства Пертинакса преторианцы не смогли бы быстро проникнуть во дворец, если бы на входе стояла закрытая решетка. Тот факт, что задержка не спасла бы Пертинакса, так как в Риме не осталось подразделений, которые пришли бы ему на помощь, не был озвучен Гениалом.

Решив посмотреть лично, как проходят работы по укреплению обороноспособности Рима, Дидий Юлиан в сопровождении сингуляриев выехал за город. Каково же было его удивление и возмущение, когда он увидел несколько тысяч преторианцев, лежащих на цветущей траве. Сняв доспехи, они играли в кости, пили вино. Вместо них копали рвы рабы, вольноотпущенники и простые римские бедняки, которым гвардейцы заплатили, чтобы те выполнили работу за них. Моряки, вообще не привыкшие к работам на земле, увидев такое поведение преторианцев и не имеющие возможности позволить себе купить работу другого человека вместо себя, просто собрались в стороне.

Дидий Юлиан бранился и грозил расправой, мечась от одной группы развалившихся гвардейцев к другой, однако все, чего он смог добиться – преторианцы поднимались и просто молча стояли перед ним, безразлично, а то и нагло поглядывая на императора. Как только Юлиан уехал в Рим, чтобы серьезно поговорить с префектами претория, гвардейцы снова улеглись на травку и потребовали от рабов еще вина.

Префекты претория поговорили со всеми трибунами и центурионами гвардии и явились на доклад к императору в самом скверном настроении. Понуро опустив головы, стыдясь своих слов, они сказали Дидию Юлиану, что у преторианцев нет никакого желания больше воевать. Поражение под Равенной убило в них и без того невысокий боевой дух. Получив обещанные огромные деньги от императора, они хотят прожигать их, а не погибать. Преторианцы хотят мира с Севером.

Сидя на троне, Юлиан окинул взглядом, полным горечи, статуи императоров, стоявших в нишах. Ни один из них не сталкивался с подобным отвратительным бесчестным поведением собственной гвардии. Юлиан почувствовал себя маленьким, беспомощным, жалким человечком, случайно севшим на высокое кресло с орлом, расправившим крылья.

У него не было силы, чтобы противостоять преторианцам, заставить их воевать. А без них любое сопротивление легионам Севера бессмысленно. И все же Дидий Юлиан не падал духом.

Боги, приведшие его к власти, не могли оставить императора. На новом экстренном собрании сената Дидий Юлиан попросил отцов-сенаторов уговорить весталок идти навстречу легионам Севера. Весталки должны уговорить легионеров остановиться, протягивая им свои священные повязки и взывая к богам. Никто не сможет ослушаться весталок.

Возможно, это была отличная идея, которая, если бы и не остановила окончательно легионы, но точно бы посеяла в рядах легионеров хаос. Какие бы новомодные религии ни проникали в ряды защитников Рима – поклонение Митре, Исиде, а то и Христу, но подавляющее большинство всех римлян с благоговейным трепетом относились к девам-весталкам, хранящим своей непорочностью и самоотверженным служением священный огонь Весты. Ведь пока горит огонь Весты Рим стоит прочно, опираясь на память предков и традиции, и потому он непоколебим и нерушим.

Но льстивый тон Дидия Юлиана, практически перешедший в вымаливание, не произвел на сенаторов впечатления. Все меньше становилось сторонников императора, все меньше было тех, кто относился к нему равнодушно, ширились ряды его ненавистников. Сенаторы молчали, презрительно глядя на унижавшегося императора. Консул Вибиан, консулы-суффекты Мессала и Цилон многозначительно переглядывались – Дидию Юлиану приходил конец, пора бы настроить сенат на признание Септимия Севера императором.

В наступившей тишине поднялся бывший консуляр Марк Плавтий Квинтилл, выразивший давно назревшее мнение большинства сенаторов:

– Не должен быть императором тот, кто не может бороться с противником силой оружия!

Сенаторы встретили эти слова овацией.

Дидий Юлиан мгновенно перешел из льстеца и просителя в жестокого деспота. Он выбежал из курии и позвал преторианцев, чтобы они перебили всех сенаторов. Вот на это гвардейцы ответили одобрительным гулом, правда, сразу спросив императора, позволено ли им будет взять часть имущества убитых себе.

Дидий Юлиан еще больше возненавидел собственную гвардию. Они ни о чем не думали, кроме обогащения, им ничего не было свято. И, наверное, подумал Юлиан, если бы перед ними встали весталки, прося остановиться, а кто-то другой предложил бы им убить священных дев и получить при этом по пять-шесть тысяч денариев, преторианцы, не моргнув, расправились бы с весталками. Преторианцам стало все равно кого убивать, лишь бы потом они могли нажираться и напиваться, вести разгульную жизнь, но в случае рисков для себя не стали бы идти на рожон. Дидий Юлиан рассудил здраво – как бы ни были ему ненавистны сенаторы, сами ненавидевшие его, но нельзя нарушать вековые устои. Если разрешить преторианцам убивать сенаторов – это станет началом конца всему – и его правлению и самому Риму.

Император вернулся в курию. Он был спокоен и решителен. Сенаторы с удивлением услышали от него просьбу объявить Септимия Севера его соправителем, и с ликованием согласились. Такой исход дела действительно мог прекратить войну.

Дидий Юлиан вручил приказ сената префекту претория Туллию Криспину – единственному человеку, которому доверял больше всех.

– Поезжай к мятежнику и передай ему этот приказ сената…

– Ты правда готов разделить власть с Севером? – засомневался Криспин, зная непомерное честолюбие императора.

– Мне не остается ничего другого, чтобы самому усидеть на троне.

– Но даже если Север и согласится, главным будет он, ведь за ним армия и сенат. Тебе в любом случае не удастся остаться у власти, и, скорее всего, Север убьет тебя, император, как только прибудет в Рим.

– Да, ты прав, мой дорогой, проницательный Криспин. Поэтому я прошу тебя, умоляю, когда ты передашь этот приказ, сам убей Севера.

– Это верная смерть мне, император. Ты же знаешь, как хорошо охраняют мятежника. Центурион Аквилий не решился даже рисковать… Но я не Аквилий. Я попытаюсь, пусть даже меня и убьют. Преторианцы стали совсем неуправляемыми. Им нужен пример настоящей верности. А я останусь верен тебе, император, до конца.

Дидий Юлиан, растрогавшись, обнял префекта претория.

Через два дня, когда Туллий Криспин достиг ставки Септимия Севера, он, как и положено было, передал ему постановление сената. Пока Север читал, сдавший оружие при входе в палатку Криспин, неожиданно достал из рукава маленький нож и бросился на мятежного наместника Верхней Паннонии. В палатке находились легаты легионов, многочисленные охранники Севера, никогда не покидавшие его, поэтому Туллий Криспин был сразу же убит. Тело префекта претория выбросили из палатки в сточную канаву, а вместе с ним полетел к экскрементам и разорванный Севером приказ сената.

Легионы не спеша приближались к Риму. Лазутчики, всюду высылаемые Септимием Севером, проникали в сенат, в преторианский лагерь. Север требовал найти и арестовать тех, кто убил императора Пертинакса. И если преторианцы это сделают и не станут сопротивляться, то им не причинят никакого вреда. Оставшийся префект Флавий Гениал на собрании с трибунами когорт решил пойти навстречу требованию Севера и пожертвовать меньшинством ради большинства. Из всех трехсот преторианцев, что ворвались 28 марта в палатинский дворец, отыскали тех, кто лично похвалялся, что он либо воткнул меч в Пертинакса, либо пронзил его копьем и так далее. Не оставили на свободе и тунгра Таузия, сразу выданного сингуляриями. Обвиненных в убийстве Пертинакса посадили в Мамертинскую тюрьму, в самый глубокий подвал. Об этом сообщили Септимию Северу.

Дидий Юлиан видел – его срок правления подходит к концу. Преторианцы покинули дворец, все вернулись в каструм и больше не подчинялись приказам императора. Также поступили и городские когорты. Казна была пуста, император не мог ничего дать, чтобы его защищали. Префект вигилов Плавтиан открыто покинул Рим и присоединился к Северу. Император уже привык к изменам и даже не обратил внимания, когда ему сообщили, что завсегдатай его пиров, пока Дидий Юлиан был просто сенатором, верный его сторонник и ненавистник Пертинакса, теперь перешел в стан врагов.

Дидия Юлиана охватило отчаяние. Он предложил Клавдию Помпеяну разделить с ним императорскую власть в тайной надежде, что друг Марка Аврелия и Пертинакса сможет одним своим громким именем обуздать сенат и Септимия Севера. Но Клавдий Помпеян отказался от трона еще много лет назад, когда ему предлагал власть Марк Аврелий. Теперь же, измученный болезнями и почти не посещающий заседания сената, он презрительно отказался от предложения узурпатора Дидия Юлиана.

Консул Вибиан выехал навстречу Септимию Северу, чтобы уверить его в отсутствии необходимости вооруженного захвата Рима. Все воинские подразделения, находящиеся в городе, не окажут никакого сопротивления. В это время консул-суффект Мессала собрал заседание сената не в курии, а в школе для риторов – Атенеуме, чтобы не оскорблять священных стен курии тем решением, которое собирались вынести сенаторы.

Теперь сенаторам не угрожали преторианцы, и они могли голосовать честно, как им подсказывает совесть. Мессала объявил, что на повестке дня два вопроса, перетекающих один в другой. Первый – достоин ли Дидий Юлиан смерти. Практически единогласно сенаторы шумно голосовали за смерть императора. Даже те немногие, кто еще оставался в душе верен Юлиану, боясь, что их потом накажут за эту верность, проголосовали, как все. Второй вопрос также был принят единодушно – новым единоличным императором сенат признал Септимия Севера.

В тот день, 1 июня, Дидий Юлиан находился во дворце с префектом Рима Корнелием Репетином и префектом претория Флавием Гениалом. Пиршественный зал Юпитера, где стоял ломящийся от блюд стол, принимал только этих троих человек. Догадываясь, для каких целей собирается сенат, император обнял дочь Дидию Клару, жену Манлию Скантиллу и велел им отправляться на их виллу и ждать его там. Дочь расплакалась, а Манлия Скантилла сыпала проклятья на сенаторов и Септимия Севера, не желая признавать поражение. Боясь расстаться с титулом августы, она думала только о троне, об ускользающих возможностях для своего собственного возвеличивания и совсем не замечала смертельную тоску в глазах мужа. Дидия Клара плакала на груди Корнелия Репетина, а префект Рима сохранял видимость бодрости духа.

Когда женщины ушли, трое мужчин отдались во власть своей обреченности. Каждый из них понимал, что если Септимия Севера сенат объявит новым императором, все они как минимум лишатся своих должностей. Преторианцы уже дали понять Флавию Гениалу, что более не хотят видеть его префектом претория. Скорее всего, лично против Гениала гвардейцы ничего не имели, но они боялись оставить его как приверженца Дидия Юлиана, чтобы предстать перед Севером менее виноватыми, чем они есть на самом деле. Корнелий Репетин тоже понимал – его сместят с должности, ведь он оказался на ней только благодаря родству с императором, а не по своим заслугам. Дидий Юлиан гнал от себя все плохие мысли, ему хотелось просто жить, есть, пить, зная, что он все еще император Рима. И Дидий Юлиан наполнял кубки и пил медленно, смакуя каждый глоток, и глядел на древние статуи Юпитера в нишах триклиния, которые простояли здесь уже сто лет, не считая того времени, когда они были созданы, и простоят еще века, а может, и тысячелетия. Время для императора словно остановилось. Тягуче, как мысли, минуты следовали одна за другой. Юпитеры смотрели грозно и в то же время безучастно. Луканская свиная колбаса, богато приправленная специями, создавала невероятную гамму вкуса. Юлиан собирался смешать несколько сортов вина и добавить в получившийся напиток меда, но тут Флавий Гениал и Корнелий Репетин поднялись с ложа и отпрянули назад, за стол. В триклинии появился преторианец, в дверях были видны другие преторианцы. Дидий Юлиан выпил глоток вина и приготовился слушать преторианца, хотя догадывался, что его послали объявить императору о его низложении.

Преторианец подошел близко к императору. Дидию Юлиану он не был знаком. Корнелий Репетин, предполагая самое худшее, весь бледный и трясущийся от страха, сразу пошел к боковой двери. Флавий Гениал остался на месте и положил руку на рукоять меча. Дидий Юлиан вопросительно посмотрел на преторианца и собирался еще раз отхлебнуть вина.

– Сенат приговорил тебя к смерти, Марк Дидий Юлиан! – бесстрастно произнес гвардеец и выхватил меч.

– За что? – воскликнул император – Почему? Какой вред я принес? Кого я убил?

Преторианец вместо ответа выполнил приговор сената, ударив Дидия Юлиана мечом в грудь. Затем, чтобы окончательно добить его, нанес еще несколько ударов.

Корнелий Репетин сбежал – преторианцы, перекрывшие все выходы из дворца, не стали его задерживать, так как в отношении префекта Рима не поступало никаких приказов.

Флавий Гениал ждал, когда нападут на него, и приготовился защищаться, но преторианцы молча ушли, не сказав своему бывшему префекту претория ни слова.

Поток любопытных римлян уносил Ливию и ее рабыню Нолу к воротам. Люди спешили, боясь опоздать. Из каструма выходили, центурия за центурией, длинной вереницей преторианцы, они были без доспехов и оружия, в одних туниках, и лишь пояса с церемониальными кинжалами, украшенными золотом, выдавали в каждом из них военного человека. В толпе римлян послышались насмешки, постепенно переросшие в постоянный гул оскорблений. Преторианцы сначала молчали, потом начали браниться в ответ, но строй не покидали и все шли и шли за город. Там на горизонте стояли легионы Септимия Севера.

Ливия все надеялась – вдруг вот именно сейчас, именно здесь появится Александр. Но если бы даже он и объявился здесь, многотысячная толпа не позволила бы его увидеть.

Как только все когорты преторианцев покинули каструм и ушли от него на довольно приличное расстояние, появились две когорты легионеров I Вспомогательного легиона и заняли лагерь, плотно заперев за собой дверь и сразу же выставив часовых на стенах. Римляне поняли – преторианцы сюда уже не вернутся. Несколько человек сказали об этом вслух, и молва тут же разнесла их слова со скоростью ветра. Радость и ликование охватили римлян.

Преторианцы шли к Септимию Северу, чтобы присягнуть ему как новому императору, избранному сенатом. Чтобы не возникло недоразумений между бывшими врагами, Север распорядился явиться гвардейцам безоружными. Неохотно выполнили приказ преторианцы, понимая, как они уязвимы без доспехов и мечей. Чутье не подвело их.

Как только все когорты выстроились перед конным Септимием Севером, легионы окружили их. Страх обуял преторианцев, они уже представляли, как с минуты на минуты легионеры бросятся их уничтожать, но император не отдал такой приказ.

Он объявил преторианцам, что отныне они более не могут именоваться императорской гвардией. Вместо того, чтобы защищать Дидия Юлиана до последнего человека, они предали его и с легкостью пошли на переговоры. Это позор для воина, бесчестье на всю оставшуюся жизнь. С такой трусливой, подлой гвардией Септимий Север не хотел иметь никакого дела. Но император не хотел проливать римскую кровь и начинать правление с массовых казней, поэтому он обещал всем преторианцам, сдавшим свои церемониальные кинжалы, а конным гвардейцам – своих коней, полную свободу и жизнь. Вот только они навсегда лишались возможности служить в гвардии.

Ливия оставалась у ворот до сумерек в надежде, что появится Александр. Нола предположила, что хозяин мог вернуться и через другие ворота. Обе женщины пошли к дому. Ливия быстро уставала и все время держалась за слегка округлившийся живот. Нола ее поддерживала. Ливия поняла, что беременна, через недели две после отъезда Александра и все время представляла, как она встретит его и скажет об их радости. Но муж не писал, не давал вообще о себе никаких вестей. Ливия беспокоилась, плакала, боясь, что его убили, Нола утешала ее, собирая по всему Риму известия о том, что происходит на севере Италии, а потом и за городскими воротами. Ливия боялась войны и осады Рима, но, к счастью, этого не произошло.

Они вернулись домой. Пирамида Цестия возвышалась над их домом мощной громадой, а над ее конусом ярко горели июньские звезды. Дом был пуст. Ливия села на порог и стала смотреть на звезды. Нола принесла одеяло и на всякий случай укрыла госпожу.

«Где-то там живут боги», – подумала Ливия и мысленно попросила всех существующих богов помочь ее Александру вернуться домой.

Вдруг из темноты выросла фигура незнакомого мужчины в дорожном плаще.

– Это и есть пирамида Цестия? – спросил он.

Ливия кивнула.

– А в этом доме, рядом с пирамидой, не живет ли некая Ливия?

– Да, это я! – ответила Ливия, и сердце ее сильно забилось.

– Как хорошо, что я так быстро нашел этот дом. Я ведь всего второй раз в жизни попал в Рим! – с радостью проговорил незнакомец. – Ливия, твой муж Александр шлет тебе привет!

– Где он? За городом? – воскликнула Ливия и поднялась, с надеждой глядя на незнакомца.

– Нет, уважаемая госпожа! Он теперь далеко.

– Насколько далеко?

– На пути в Эфес. Путь неблизкий!

– Но что ему там делать?

– Император Септимий Север послал Александра в Эфес, чтобы он сообщал ему, какая там обстановка. Грядет новая война, госпожа! Песценний Нигер идет на Византий, у него много войск – восточные легионы, армии подвластных восточных царьков, ополчения азиатских городов. Римский наместник Азии Азеллий Эмилиан главная опора Нигера. А он как раз в Эфесе сидит.

– Когда же Александр вернется?

– Только боги знают! Он теперь служит Септимию Северу, и император ценит его. Наверное, ему придется задержаться, пока Эфес в руках мятежника Нигера. Но ты не печалься, Ливия, Александр сказал, что очень по тебе скучает и любит, и обязательно вернется!

– А он не написал мне письмо?

– Написал, да я его потерял, госпожа. Точнее, не потерял – на меня напали разжалованные преторианцы, которых выгнали из Рима. Их было шесть человек – пьяные, злые, клянущие судьбу и императора, они шли по Фламиниевой дороге и нападали на многих путников. У меня отняли сумку – там были деньги и письмо. Но Александр словно предугадал, что письмо может и не дойти до тебя, поэтому на словах передал, как бесконечно любит тебя, Ливия.

С того дня Ливия каждый день выходила на крыльцо, садилась и смотрела на звезды, ожидая, что, может быть, вот точно так же появится еще один посланец от Александра. Звезды мерцали, иногда прячась за грозовые тучи, но потом снова небо становилось чистым. И Ливия, поглаживая жизнь, растущую в ее животе, подставляла лицо под мягкий серебряный свет звезд. Она думала об Александре и их будущем малыше, никакие тревоги, охватившие Рим, ее не волновали.

Войдя в город, Септимий Север все же начал правление с казней. Первыми пошли на гибель те преторианцы, что убили Пертинакса, с ними под меч палача попал и сингулярий Таузий. Затем император взялся за сторонников Дидия Юлиана – бывший префект претория Флавий Гениал лишился головы. За ним – те немногие сенаторы, что при жизни Дидия Юлиана активно поддерживали его войну против Севера. Среди них – несостоявшийся наместник Паннонии Валерий Катулин. Септимий Север не воевал с женщинами, поэтому и Манлия Скантилла и Дидия Клара остались в живых, только расстались с титулами августы. Тело Дидия Юлиана им было отдано, и его захоронили в гробнице прадеда. Но вот Корнелий Репетин – самый безобидный из всех сторонников Дидия Юлиана, также был убит по приказу Севера. Император разыскал и схватил последнего из оставшихся в живых заговорщиков против Коммода – атлета Нарцисса. Считая, что необходимо сохранять за собой преемственность от Марка Аврелия, он порицал убийство Коммода, несмотря на то что знал, каким тот был человеком и правителем. Причисление Севером Коммода к богам было еще впереди, так же, как и объявление себя «сыном божественного Марка Аврелия и братом божественного Коммода». А пока он обрек Нарцисса на приличествующую именно ему казнь – атлета разорвали львы на арене амфитеатра Флавиев.

Волна казней была не всей справедливостью, что практиковал Септимий Север. Он с должным уважением отнесся к семье убитого Пертинакса, устроил ему вторичные похороны за счет государства, после чего саркофаг вновь поставили в фамильный склеп Тита Флавия Сульпициана. В память об умершем были организованы игры и гладиаторские бои, а сам Пертинакс объявлен божественным. Жрецом культа обожествленного императора стал его сын Пертинакс-младший, которому, конечно же, Север не собирался уступать власть.

Ливия улыбалась, глядя на огромный диск луны, стоявший высоко над Римом, почти над самой верхушкой пирамиды Цестия. Ей почему-то казалось, что в этот самый миг Александр смотрит на луну в далеком Эфесе, в городе, в котором он родился. Ливия радовалась за него – он сейчас на своей родине и совсем близко к тому, чтобы, как и хотел в последнее время, достигнуть определенного положения в обществе. Север всюду делает ставку на верных ему людей, и они очень быстро продвигаются вперед. Быть может, когда Эфес будет освобожден от Песценния Нигера, Александр заберет ее туда? И они поселятся на берегу Эгейского моря? Но что, если его миссия сопряжена с риском? Кто знает, как идут его дела в Эфесе…

Ливия прижала ладонь к животу и, почувствовав его приятную теплую выпуклость, стала молиться Весте о благополучии их семьи.

Комментарии к роману

Глава первая

Фламиниева дорога – важная римская дорога, которая вела из Древнего Рима на север, в сторону Аримина (Римини). Строительство её начал в 220 г. до н. э. цензор Гай Фламиний.

Пенула – древнеримский плащ сродни пончо (то есть большой кусок ткани с отверстием для головы, висящий складками вокруг тела).

Кальцеи – вид обуви, распространенный в Древнем Риме. Представляли собой кожаные сапоги высотой до щиколоток, отличались от калиг закрытым мыском. Право на ношение кальцеев имели только римские граждане, варварам и рабам их носить запрещалось. Патриции носили красные кальцеи с серебряными пряжками и черными ремнями – кальцеи муллеи, простые граждане – черные без украшений. Император имел кальцеи пурпурного (императорского) цвета.

На самом же деле близкие к Коммоду люди составили заговор… – подробно о заговоре написано в повести Сергея Вишнякова «Падение Геркулеса», изданной «Вече» в книге «Тевтобургский лес» вместе с одноименным романом.

Пять хороших императоров – пять последовательно правивших римских императоров из династии Антонинов: Нерва, Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий (первое время его соправителем был Луций Вер). За время их правления (96—180 гг. н. э.), которое отличалось стабильностью и отсутствием репрессий, Римская империя достигла своего наивысшего расцвета.

Сын вольноотпущенника, торговца шерстью – отцом императора, как сообщает историк Юлий Капитолин, был вольноотпущенник и торговец Гельвий Сукцесс, который дал сыну когномен Пертинакс (лат. pertinax – «упорный, настойчивый, цепкий») «в ознаменование того, что сам он непрерывно и упорно занимался торговлей шерстью».

Домициан – последний римский император из династии Флавиев, правивший в 81–96 гг. Он проводил политику по укреплению единоличной власти. Для этого он систематически ограничивал влияние сената и сделал своей опорой всадническое сословие, войско и провинции. Впервые за всё время существования принципата Домициан приказал называть себя «господином и богом». При нем в Риме проводилось масштабное строительство, в частности, возведен огромный дворец Флавиев на Палатине.

Денарий – серебряная римская монета, один денарий был равен четырем сестерциям. Сестерций – бронзовая монета, равная двум ассам. Асс – самый мелкий номинал среди римских монет, изготавливался из меди. Ауреус – золотая римская монета, равная ста сестерциям.

Минерва, Аполлон, Диана, Актеон, Виктория, Юпитер, Асклепий.

Минерва – древнеримская богиня мудрости и войны, входила в триаду наиболее важных богов Древнего Рима, вместе со своим отцом Юпитером и его женой Юноной; соответствовала древнегреческой Афине.

Аполлон – в древнегреческой и древнеримской мифологиях бог света, покровитель искусств, предводитель и покровитель муз, предсказатель будущего, бог-врачеватель, олицетворение мужской красоты; один из наиболее почитаемых античных богов.

Диана – богиня растительного и животного мира, охоты, женственности и плодородия, родовспомогательница, олицетворение Луны; соответствует греческим Артемиде и Селене.

Актеон – согласно мифу однажды юноша Актеон во время охоты случайно подошёл к месту, где Диана (Артемида) купалась со своими нимфами в реке. Вместо того чтобы убежать в священном страхе, он, зачарованный, стал наблюдать за богиней. Заметив юношу, разгневанная Диана превратила его в оленя.

Паннония, Мезия, Дакия, Реция, Норик – римские провинции на севере Балкан и по Дунайской границе, на территории современных Австрии. Венгрии, Сербии, Хорватии, Словении, Румынии, Болгарии.

Маркоманские войны – война германских и сарматских племён с Римом в 166–180 гг. н. э., вызванная передвижениями этих племён на восточных границах Римской империи.

Божественный Геркулес – император Коммод отождествлял себя с Геркулесом (Гераклом), сыном Юпитера (Зевса), любил наряжаться в Геркулеса и выступал на арене Колизея не только в доспехах гладиатора, но и в шкуре льва и с дубиной, как мифический герой.

Глава вторая

Евфимид, Клитий, Евфроний – древнегреческие вазописцы.

Евфимид – вазописец и гончар, родом из Афин, работавший в конце VI – начале V века до н. э., один из наиболее крупных вазописцев раннего периода краснофигурного стиля.

Клитий – вазописец из Аттики, работавший в чернофигурной технике около 580–550 гг. до н. э. Евфроний – афинский гончар и вазописец, работавший в конце VI – начале V века до н. э., крупнейший представитель «строгого стиля», работал как в краснофигурной, так и в чернофигурной технике, в росписях с мифологическими и жанровыми сюжетами стремился к передаче сложных движений.

Карины – богатый аристократический квартал в юго-восточной части центра города, между Палатинским и Эсквилинским холмами.

Храм Венеры и Ромы был в длину 145 метров.

Вигилы – подразделения из вольноотпущенников, осуществлявших пожарные и полицейские функции в Древнем Риме. Учреждены Октавианом Августом. Насчитывали 7 когорт по 500 человек. Каждая когорта имела казарму (основное место дислокации) и по два караульных поста у границы патрулируемого района со смежным.

Вестибул, атриум, триклиний – части римского дома. Вестибул – помещение перед входом во внутренние части здания, предназначенное для приёма и распределения посетителей. Атриум – центральная часть дома, представлявшая собой внутренний световой двор, откуда имелись выходы во все остальные помещения. Триклиний – пиршественный зал, столовая, выделенная в отдельную комнату под влиянием греческой традиции. Римляне ели, возлежа на ложах-клиниях. В триклиниях, как правило, располагалось три ложа буквой П.

Ларарий – место поклонения домашним богам – ларам, пенатам – покровителям рода, семьи. Первоначально ларарий находился в атрии, позднее в кухне или спальне, иногда в саду. Ларарий мог быть украшен колоннами, сводами, росписями. Часто в ларарии выставлялись и скульптурные изображения предков. Ежедневно после сна домочадцы молились у ларария, во время трапез оставляли подношения с едой и вином, прощались при отъезде, просили удачи и защиты.

Глава третья

Тиберий – Тиберий Юлий Цезарь Август, второй римский император, сын жены Октавиана Августа Ливии от первого брака, усыновлен Октавианом. Правил в 14–37 гг. н. э.

Форум, или Римский форум – площадь в центре Древнего Рима, между холмами Палатин и Капитолий, центр политической, религиозной и экономической жизни Рима, где находилось много важных общественных зданий, храмов, триумфальные арки и памятники.

Август (от лат. augustus – «священный», «великий») – титул древнеримских императоров. Впервые термин «август» был использован в качестве почётной части когномена императора Цезаря Августа. Затем формальный титул августов носили последующие римские императоры вплоть до императора Диоклетиана.

Эрарий храма Сатурна – храм на Римском форуме, один из древнейших храмов Рима. Внутри него со времен Республики находилась римская казна и документы о государственных доходах и долгах (эрарий), поэтому храм также называли «эрарий». Возле храма 17 декабря начинался ежегодный праздник Сатурналий.

Ауксиларий – воин вспомогательных когорт римской армии, обычно ауксиларии набирались из не граждан Рима или среди жителей союзных Риму государств. Вооружение и доспехи их отличалось от вооружения легионеров.

Лупанар, или лупанарий, – публичный дом в Древнем Риме. Название происходит от латинского слова «волчица» (лат. lupa) – так в Риме называли проституток.

Цезарь – один из титулов-имён правителей Римской империи. Произошёл от когномена рода Юлиев «Caesar», носителем которого был Гай Юлий Цезарь. В I веке титулы «август» и «цезарь» были практически тождественны друг другу. Последним императором, именовавшимся Цезарем как родственник Юлия Цезаря и Августа, был Нерон. Со II века, особенно в III и IV веках титул «цезарь» носили соправители императора или его наследники.

Сингулярии, или Equites singulares – личные конные телохранители императора, состоящие из 1000 батавов. Их лагерь находился на Целийском холме.

Провозгласили Клавдия императором, убив перед этим Гая Калигулу! Вспомни еще Гальбу… – императора Калигулу, против которого был составлен очередной заговор, убил в 41 году преторианский трибун Кассий Херея, после чего преторианцы ворвались во дворец на Палатине и нашли там спрятавшегося дядю Калигул – Клавдия, и провозгласили его императором. Гальба Серий Сульпиций – римский император с 9 июня 68 по 15 января 69 года, пришел к власти после гибели Нерона, будучи наместником Тарраконской Испании. Однако Гальба быстро возбудил к себе ненависть народа скупостью, армия изменила ему, провозгласив императором Вителлия, а преторианцы выбрали своим кандидатом Отона. В результате Гальбу убили легионеры на Римском форуме.

Орфики, Орфизм – мистическое учение в Древней Греции, связанное с именем мифического поэта и певца Орфея. Орфики верили, что человек возник из пепла титанов, сожжённых Зевсом за съедение его сына Диониса (они оставили только его сердце, из которого он был впоследствии возрождён). Таким образом, человек объединяет в себе приземлённое титаническое начало и божественное дионисийское. Орфики верили в воздаяние после смерти, бессмертие души, раздвоенность человеческой природы на доброе и злое начала.

Кубикул – небольшая частная комната древнеримского дома. Как правило, выполняла функцию спальни. Но также могла служить гостиной, рабочим кабинетом, библиотекой или иметь иное назначение.

Глава четвертая

Преторий – палатка полководца, штаб императорской гвардии.

Клеандр – фаворит императора Коммода, будучи рабом фригийского происхождения, В начале 188 года Клеандр стал префектом претория, достигнув вершины могущества. Пользуясь своим исключительным положением, проводил за деньги вольноотпущенников в сенат, продавал все должности и восстановил против себя народ. В 190 году Клеандр, пользуясь своим могуществом, назначил сам новых римских консулов. В июне того же года Рим начал страдать от нехватки продовольствия. Отвечавший за поставки зерна префект анноны Папирий обвинил в этом Клеандра. И тогда Коммод для умиротворения бунтующей черни приказал отрубить своему любимцу голову.

Пугио – древнеримский обоюдоострый широкий кинжал.

Фибула – металлическая застёжка для одежды, одновременно служащая украшением.

Глава пятая

Кратеры, ликифы. Кратер – сосуд из металла или керамики для смешивания вина с водой, они представляют собой большие сосуды с широким устьем и двумя волютообразными ручками по бокам. Лекиф – керамический сосуд для ароматического масла на низкой ножке, с узким горлом.

Клиенты – в древнеримском обществе люди социально и экономически зависимые от своего господа (патрона).

Данубий – латинское название реки Дунай.

Антиной – греческий юноша, фаворит и возлюбленный римского императора Адриана. После трагической гибели Антиноя в Египте (утонул в Ниле) император Адриан обожествил его.

Гипокауст – наиболее распространенный тип отопительной системы в античное время. Представлял собой открытое пространство под полом первого этажа, которое обеспечивало доступ горячего воздуха в комнаты над ним из печи или камина.

Белонна – древнеримская богиня войны, входила в свиту Марса, богиня защиты Родины.

«…Клавдиев сладкий грибок» – императора Клавдия отравили грибами. Инициатором отравления была жена Клавдия – Агриппина, которая старалась сохранить власть для назначенного наследником ее сына Нерона, поскольку Клавдий приблизил к себе своего родного сына – Британника.

Перистиль – окруженный колоннами внутренний двор, сад в римском доме.

Глава шестая

Дворец Августов – личная резиденция императоров на Палатине, построен при Домициане, в конце I в. н. э. Дворец Августов соединялся с дворцом Флавиев. Дворец Августов, расположенный на южной оконечности холма, возвышался над Большим цирком, а другой стороной был обращен к Форуму.

Даная – в древнегреческой мифологии дочь Акрисия, царя Аргосского. Так как Акрисию было предсказано, что он будет убит сыном своей дочери, то он заключил Данаю в подземелье и приставил к ней служанку. Зевс, пленившись красотой узницы, проник к ней в виде золотого дождя и оплодотворил ее, после чего у нее родился сын Персей.

Бычий форум – торговая площадь Рима на левом (восточном) берегу Тибра в ложбине, окруженной Капитолийским, Палатинским и Авентинским холмами. Согласно распространенной с Античности версии когда-то на форуме велась торговля скотом, откуда и его название. Однако, возможно, своим названием форум обязан упоминаемой Овидием и Тацитом бронзовой скульптуре быка, стоявшей здесь.

Цербер – трехголовый пес, охраняющий выход из царства мертвых в Аиде.

Городские когорты – были созданы императором Октавианом Августом в качестве полицейских сил для охраны общественного порядка и подавления бунтов. Эти когорты, числом в 1000 человек каждая, были обучены и вооружены по типу римских легионеров и подчинялись непосредственно префекту города. Дислоцировались вместе преторианцами в каструме за городскими стенами.

Инсула – во времена Древнего Рима – многоэтажный жилой дом с комнатами и квартирами, предназначенными для сдачи внаем. Верхние этажи инсул занимали в основном бедняки, более зажиточные слои населения снимали более комфортабельные квартиры на первых этажах. Большинство квартир в инсулах были неотапливаемыми, малоосвещенными. За исключением первого этажа некоторых инсул, в них отсутствовали водоснабжение и канализация.

Плутон – у древних римлян бог подземного царства мертвых, соответствовал древнегреческому Аиду.

Яблоки Гесперид – золотые яблоки вечной молодости, которые Гея подарила Гере к свадьбе с Зевсом. Эти яблоки были привезены Гераклом в ходе одного из своих подвигов, из сада, где их охраняли Геспериды и змей Ладон.

Эскулап – в древнеримской мифологии бог медицины.

Луперкалии – один из древнейших римских праздников, пастушеский праздник очищения и плодородия в честь бога Луперка, который отождествлялся с Фавном.

…нарисовал пальцем рыбку – рыба символ христианства. По-гречески «рыба» – «ихтис», что является аббревиатурой греческой фразы «Иисус Христос Божий Сын Спаситель» (ΙΧΘΥΣ). Вот они, эти греческие буквы, на зеленом фоне. Рыба – это и символ Крещения. Купель, в которой происходило крещение, называлась по латыни «писцина» (piscina), что значит «рыбный садок».

Глава седьмая

Претор – государственная должность в Древнем Риме, основной функцией которой было судопроизводство. В гражданских делах они допускали стороны к процессу, назначали судей и давали им указания, в уголовных – председательствовали в судебных комиссиях. Преторы считались важнейшими магистратами после консулов.

Глава восьмая

Тунгры – германское племя, жившее слева от Рейна, в части Галлии, называвшейся Белгика.

Флора… Урания, Талия – Флора – римская богиня цветов и сезона весны – символ природы и цветов. Урания – муза астрономии, изображалась в виде женщины с глобусом в руке. Талия– муза комедии и легкой поэзии, изображалась с комической маской в руках и венком из плюща на голове.

Колесничьи партии Зеленых – объединение возниц и болельщиков команд на ипподроме или в цирке. Существовали еще партии голубых, белых и красных. Традиционно партии ассоциировались с цветами, под которыми выступали их наездники.

Сальве – римское приветствие.

Экседра – полукруглый зал, обычно служил для приема гостей.

Афродита Книдская – одна из наиболее знаменитых работ Праксителя, самое прославленное изображение богини любви во времена Античности. Считается, что Афродита Книдская стала первым скульптурным изображением полностью нагого женского тела в древнегреческом искусстве. Как пишут классики, Пракситель использовал в качестве модели свою возлюбленную, гетеру Фрину. Статуя не сохранилась, существуют повторения и копии.

Глава девятая

Гладиус – короткий римский меч. Маника – элемент древнеримского защитного доспеха, металлический наруч из нескольких сегментов. Слово manica происходит от manus («рука») и буквально значит «рукав».

Ланиста – учитель и хозяин гладиаторов, покупал и опытных гладиаторов, и рабов, которые у него обучались гладиаторскому искусству, продавал их и отдавал в наем устроителям игр.

Дочь Плавтиана – Публия Фульвия Плавтилла в 202 г. выйдет замуж за императора Каракаллу. Сам Плавтиан по обвинению в измене против Каракаллы будет казнен. Вслед за отцом император сначала сошлет Плавтиллу на Сицилию, потом на Липарские острова, а затем и вовсе казнит.

Дионисии – одно из основных празднеств в Древней Греции в честь бога Диониса. Большие Дионисии – городской праздник, проводившийся с 25 марта по 1 апреля и сопровождавшийся театральными представлениями – трагедиями, комедиями, сатирой; фаллическим шествием маскарадом, дифирамбами, состязанием поэтов и наградами победившим актерам и поэтам. Завершалось богатым пиршеством за счет государства. Малые Дионисии – сельский праздник, проводившийся в конце декабря в честь окончания сбора винограда и разлива молодого вина.

Губка, или Ксилоспонгий, или терсорий, также «губка на палочке» – древнеримское средство гигиены для вытирания ануса после дефекации, представляющее из себя деревянную палку с закрепленной на одном из концов морской губкой.

Геркулесовы столбы – название, использовавшееся в Античности для обозначения высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив. По словам Платона, на Гибралтарской скале и скале Абила были установлены две статуи на высоких колоннах, представлявшие собой своеобразные ворота из Средиземного моря в Атлантику. В ходе своего путешествия на запад Геракл отметил самую дальнюю точку своего маршрута. Эта точка и служила границей для мореплавателей в античную эпоху, поэтому в переносном смысле «геркулесовы столбы» – это край света, предел мира и выражение: «дойти до геркулесовых столбов» означает: «дойти до предела».

Глава десятая

Высоченная статуя… – Колосс Нерона был в высоту 37 метров.

Весталки – жрицы богини очага Весты в Древнем Риме, пользовавшиеся большим уважением и почетом. Институт весталок считался основополагающим для безопасности и благополучия Рима. Весталки освобождались от привычных социальных обязанностей, отказываясь вступать в брак и сохраняя целомудрие на время своей 30-летней службы, посвящая жизнь соблюдению религиозных ритуалов и поддержание священного огня в храме.

Лигурия – область на севере Италии.

Фронтон – часть фасада здания, портика, колоннады, ограниченное двумя скатами крыши по бокам и карнизом у основания.

Глава одиннадцатая

Парфия – древнее государство, располагавшееся к югу и юго-востоку от Каспийского моря на территориях современных Таджикистана, Ирана, Ирака, Афганистана и Пакистана.

Глава двенадцатая

Фелицита и Фортуна. В древнеримской культуре felicitas – это состояние божественного вдохновения, блаженства или счастья, которое могло отождествляться как с плодовитостью женщины, так и с удачей полководца. Оно персонифицировалось в виде культа богини Фелицитас. Хотя имя богини можно перевести как «удача», а сама она имела некоторые общие черты и атрибуты с Фортуной, в римской религии эти два понятия различались. Фортуна была непредсказуема, а последствия ее вмешательства могли быть негативными. Фелицитас, напротив, всегда ассоциировалась с положительной стороной удачи.

…Коммод не пожалел ни свою жену, ни сестру… – В первый же год единоличного правлении Коммода против него созрел заговор. Организатором стала сестра Коммода, Анния Луцилла. К императору подослали убийцу, однако тот раньше времени выдал свои намерения. Он вошел к Коммоду с заявлением: «Вот что посылает тебе сенат» и сразу был схвачен стражей. Все заговорщики были казнены, а Луцилла сослана на Капри, где умерла через несколько лет. После этого случая Коммод стал панически бояться заговоров и на каждое малейшее подозрение отвечал казнями. Репрессировал многих видных сенаторов. Свою жену Бруттию Криспинну он убил, когда однажды уличил в супружеской измене.

Глава тринадцатая

Термополий – древнеримский трактир или бар, где подавали горячую еду и вино с пряностями.

Глава четырнадцатая

Цицерон – Марк Туллий Цицерон (106—43 гг. до н. э.) римский политический деятель республиканского периода, оратор, философ, ученый.

Катилина – Луций Сергий Катилина (108—62 гг. до н. э.) римский политический деятель, глава патрицианского заговора против республиканского строя.

Патера – низкий и неглубокий сосуд в виде блюдечка, с ручкой или без ручки, служивший для возлияний в честь богов.

Меркурий с кадуцеем – в древнеримской мифологии бог – покровитель торговли, прибыли и обогащения, сын Юпитера. К его атрибутам относятся кадуцей, крылатые шлем и сандалии, а также часто денежный мешочек. Кадуцей – жезл, обвитый двумя обращенными друг на друга змеями, часто с крыльями на навершии жезла.

Каменистая Аравия, Антонинов вал. Каменистая Аравия – римская провинция со столицей город Петра, включала в себя территории современной Иордании, юг современной Сирии, территории Синайского полуострова и северо-западной Саудовской Аравии.

Антонинов вал – укрепление из камня и торфа, построенное римлянами в 142–154 гг. при императоре Антонине Пие поперек современной Шотландии.

Ликторы – государственные служащие, осуществлявшие только парадные и охранные функции, заключавшиеся в сопровождении высших магистратов (консулов, проконсулов, преторов и др.) и наблюдении, чтобы тем оказывали надлежащие почести. Были вооружены фасциями – пучками вязовых или березовых прутьев, перетянутых красным шнуром или связанные ремнями.

Глава шестнадцатая

Остия – город-порт в устье Тибра, главная гавань Древнего Рима.

Ниоба – в древнегреческой мифологии дочь Тантала и Дионы. По легенде, Ниоба была близкой подругой Лето – возлюбленной Зевса, от которой она родила Аполлона и Артемиду. Однажды Ниобея возгордилась своими многочисленными детьми – Ниобидами, и вздумала сравниться с Лето, у которой было лишь двое детей. Ниоба cтала говорить, что она плодовитее богини Лето, и та разгневалась. Лето обратилась к своим детям, которые своими стрелами уничтожили всех детей обидчицы. Артемида умертвила всех дочерей Ниобы в ее собственном доме, а сыновей, охотившихся на склонах горы, убил Аполлон.

Сивиллины книги – название нескольких античных стихотворных сборников, написанных гексаметром на древнегреческом языке, которые, как считалось, содержали произнесенные сивиллами (прорицательницами) пророчества.

Данаиды – пятьдесят дочерей царя Даная, которому была предсказана смерть от руки зятя. Данаиды вышли замуж за 50 египетских юношей. И 49 дочерей по приказу своего отца-царя убили своих мужей в первую брачную ночь. Данаиды за свое преступление были осуждены в Аиде наполнять водой бездонную бочку; отсюда выражения: «работа Данаид» – бесплодная, нескончаемая работа.

Внутреннее море – так римляне называли Средиземное море, так как со всех сторон море охватывали страны и народы, завоеванные Римом.

Прометей – один из титанов в древнегреческой мифологии, защитник людей от произвола богов, создавший людей и обучивший их ремеслам, подаривший людям огонь.

Герион – в древнегреческой мифологии исполин с острова Эрифия. По Стесихору, Герион был крылатым, о шести руках и шести ногах. Эсхил описывал его о трех телах, в трех десницах державшего три копья, в трех же левых руках – три щита и в трех шлемах на трех головах.

Глава семнадцатая

Эней – герой Троянской войны из царского рода дарданов, в древнеримской мифологии – легендарный предок основателей Рима Ромула и Рема, который привел спасшихся троянцев из разрушенной Трои в Италию. В Древнем Риме культ Энея был особо популярен среди патрициев, считавших себя потомками энеатов – спутников Энея, прибывших из Трои.

Глава восемнадцатая

Гемониева терраса – терраса или ступени в античном Риме, на которых при императорах осуществлялись публичные казни и выставлялись напоказ тела казненных преступников. Впервые терраса упоминается при императоре Тиберии и вела от Капитолия мимо Мамертинской тюрьмы к форуму.

Глава девятнадцатая

Митра – божество индоиранского происхождения, связанное с дружественностью, справедливостью, договором, согласием и солнечным светом. Культ Митры пришел в Римскую империю с востока, много приверженцев Митры было в среде легионеров.

Морфей – бог сна.

Глава двадцать первая

Сигнифер – младший офицер в древнеримской армии, несший эмблему когорты, манипула или центурии – сигнум. Внешним отличием сигнифера была медвежья или волчья шкура, надетая поверх шлема с завязанными на шее лапами. У преторианских сигниферов шкура была львиной.

Глава двадцать вторая

Менады (от др. – греч. «безумствующие», «неистовствующие») – спутницы и почитательницы Диониса, участвующие в мистериях в честь бога вина плясками и оргиями.

Эпилог

Либитинарии – служители храма Либитины, в котором хранились все похоронные принадлежности. Либитинарии за определенную плату организовывали похороны.

Консул-суффект – избирался в случае, если ординарные консулы по каким-то причинам (в республиканское время, как правило, смерть) прекращают исполнение своих обязанностей. С 40-х гг. I в. до н. э. консулы-суффекты избирались практически каждый год, для того чтобы больше сенаторов могли занять эту должность. В эпоху империи суффекты избирались порой каждые два месяца, таким образ, в году было 2 ординарных и 22 добавленных консула.

Цериалии – древнеримский праздник и игры в честь богини плодородия и земледелия Либеры, богини урожая Цереры и бога Либера. Проводились с 12 апреля и продолжались восемь дней. В жертву приносились медовые соты, плоды, свиньи. Римляне устраивали праздничные трапезы, приглашая всех проходящих, чтобы умилостивить Цереру.

Авгуры – члены почетной римской жреческой коллегии, выполнявшие официальные государственные гадания (главным образом ауспиции) для предсказания исхода тех или иных мероприятий по ряду природных признаков и поведению животных.

Книги Диона – римский консул и историк греческого происхождения, Кассий Дион является автором часто цитируемой «Римской истории» в 80 книгах, охватывающих историю от прибытия Энея в Италию до времен Александра Севера. Более половины сочинения, написанного на древнегреческом языке, сохранилось целиком или в значительных извлечениях.

Раб-номенклатор – в Римской империи специальный раб, в обязанности которого входило подсказывать своему господину (из патрициев) имена приветствовавших его на улице господ и имена рабов и слуг дома. Номенклатор должен был обладать хорошей памятью.

Мезенский флот – первый по значимости из постоянных флотов в составе древнеримских военно-морских сил эпохи империи. Базировался в Мизене. Создан после прихода Октавиана к единоличной власти. Возглавлялся префектом, назначаемым и подотчетным лично императору.

Примечания

1

Пояснения к словам, выделенным курсивом, см. в комментариях в конце книги.

Content

Сергей Евгеньевич Вишняков
Преторианцы

Об авторе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Эпилог

Комментарии к роману

Примечания