Николай Зайцев, Евгений Колобов

Пластуны: Золото Плевны. Золото Сербии

Серия «Новый исторический роман»

Иллюстрация на обложке Сергея Курганова

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Николай Зайцев, 2023

© Евгений Колобов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Золото Плевны

1. Шашка

Земля дышала, нагретая дневным солнцем, исходя жаром.

Осязаемый воздух играл столбом мелких частиц на уровне пыльных сапог и с готовностью распадался от каждого нового порыва ветра или быстрого движения солдат на батарее. Ветер дул в спину, и дым от наших залпов на время закрыл поле нашего последнего боя. Вместо привычных запахов войны на позиции остро запахло горькой полынью и незнакомыми цветами, кажется, последние летние отголоски. Даже растения торопятся перед длинной зимой, ценя каждый день ранней осени. Я запрыгнул на темную от времени перевернутую бочку, вытер обильный пот на лице, размазывая черную копоть по выбритой коже, и сощурился от слепящего послеполуденного солнца. Достал из портсигара ароматную турецкую папиросу. Закурил.

С турецкой батареей покончено.

Как и не было ее.

Второй день нас преследовали по пятам. Не давая расслабиться и угрожая полной расправой и уничтожением – в плен турки брали только старших офицеров.

В первой волне погони, преследующей отступающий шеститысячный русский корпус[1], шли турецкие резервисты[2]. Самоуверенные и наглые пехотинцы раньше служили в турецкой армии и не знали, что наши новые пушки дальнобойнее турецких почти на версту.

Моя трехпушечная батарея, оставленная в арьергарде[3] прикрыть отход потрепанного корпуса, накрыла противника, когда они только начали разворачиваться в боевой порядок. Один картечный залп разогнал наступающую пехоту, и я всецело сосредоточился на уничтожении турецких пушек.

Сейчас главное – выиграть время, каждый час бесценен. Наши закрепятся на самой высокой горе, перекроют Шипкинский перевал, и без артиллерии их выковырять будет затруднительно. Конечно, в сорокатысячной турецкой Третьей армии найдутся еще орудия, но эти уже стрелять не будут. Уничтожены вчистую. Последний залп получился очень удачным и тянул на Георгиевскую медаль[4] для наводчика. Граната попала в повозку с огневым припасом. Громыхнуло громом, и в небо взметнулось огненное облако, слепя глаза. В секунду часть гранат взорвалась сразу, уничтожив всех, кто оказался в пятидесятиметровом смертельном диаметре. Остальные снаряды разлетелись в разные стороны, калеча и убивая и так мечущихся пехотинцев. Поднялась паника.

Для нас появилась короткая передышка. Теперь нужно продержаться как можно дольше, продать свою жизнь как можно дороже. Батарейцы понимали, что тяжелые пушки в горы не затащишь, но когда, расставляя орудия, увидели, как наших лошадей уводят вместе с уходящими силами, дружно закрестились, зашептали оборонительные молитвы.

– Шрапнельной гранатой, заряжай, трубка первая!

Первая – самая короткая, чистим пространство перед позицией батареи.

Через пороховой дым, окрашенный заходящим солнцем в разные оттенки красного, тяжело рассмотреть, куда стреляешь. Когда дым рассеивается, солнце слепит глаза, снова, промаргивая едкий пот, щурюсь и холодею, видя близкую опасность. Увлекся уничтожением чужой батареи, обрадовался удачным выстрелам и не заметил скрытый маневр противника: побежавшая было пехота внезапно оказалась гораздо ближе к нашему наскоро сделанному редуту. Турки наступали со стороны заходящего солнца, и я не сразу разглядел бунчуки пехоты низам. Куда подевались резервисты со своими малообразованными офицерами? На смену им появилась кадровая турецкая регулярная пехота, обученная прусаками, опасная в своей ярости и известная жестокостью атак. Только там лучшие офицеры, которые выучены и прошли муштру на зависть многим колониальным армиям.

– Поторопись, голубчики! – стараюсь крикнуть как можно бодрее, не выказывая тревоги. От интонации моего голоса зависит быстрота действий. Пушкари по сторонам не смотрят – своих дел хватает. Движения быстры, четки, лишены суеты. Столь многократно повторенные, что можно залюбоваться. Дождавшись трех докладов о готовности вместо привычных шести – три орудия потеряли в прежних боях, командую:

– Батарея, пли!

Три черных облачка раскрываются на фоне солнца.

– Довернуть три деления влево, шрапнельным, заряжай!

Много чужих солдат. Не смотрят по сторонам, не оглядываются, головами не вертят. Все в порыве и чуть ли не летят над землей, стремительно струятся к нам темной нереальной волной, понимая, чем быстрее добегут, тем больше шансов не попасть под залп.

– Барин!

Знакомый голос отвлекает, хмурясь, смотрю вниз. Верный Прохор, мой вечный нянька по жизни, дергает за полу сюртука. Смотрит испуганно то на меня, то на приближающуюся пехоту. Глаза стекленеют – понял, он же опытный солдат, губы трясутся, но справляется со страхом:

– Барин, Христом Богом, наденьте. – В руках дядька держит белую папаху. Кристальная белизна овчины отрезвляет.

Мне становится жалко старика, быстро принимаю решение:

– Вестовой[5], слушай мою команду! После залпа возьмешь орудийный замок. Со старшим фейерверкером к нашим. Постарайся уцелеть. Прошу тебя, старик, беги. Командованию расскажешь про батарею, ну и сам знаешь еще кому, если выживешь.

– Ваше благородие, Иван Матвеевич! Мне уходить от вас никак нельзя.

– Пускай душа твоя останется со мной, а сам руки в ноги – и в штаб или к первым офицерам. Выполнять!

– Надень, барин.

Прохор грохается на колени, рыдает, но папаху держит в поднятой руке. Что за блажь?! Впрочем, папаха защитит лучше фуражки. Надеваю, коротко киваю дядьке, заставляя начать двигаться под взглядом, и отпускаю, теряя из вида.

– Батарея, пли!

Орудия содрогаются в последний раз.

– Орудийные замки[6] снять. Взводный командир, ко мне! Старший фейерверкер[7] Гулый с ординарцем, доставить замки полковнику. Разбирай, братцы, оружие, готовсь к рукопашной, – говорю как-то устало и буднично. – Простите, братцы, коль что не так было. – Отбросил ненужную фуражку, поклонился и перекрестился на две стороны.

– И ты нас, вашь бродь, прости. С нами Бог! – закричали наперебой пушкари и стали, примеряясь кто к баннику, кто к кривому артиллерийскому кинжалу бебуту[8]. А бомбандир Сидоров, скоро организовавшись, с двумя десятками канониров уже начал стрелять из карабина Бердана[9].

– Ваше благородие! – Старший фейерверкер Гулый стоял навытяжку. У ног мешок с замками. – Дозвольте остаться. Кого помоложе пошлите. Я-то пожил.

– Кому ж я замки могу доверить? Тебя, Гулый, сколько лет учили, а теперь нового некогда учить, видишь, голубчик, как вышло. Один замок Прохору – и бегом, родненькие, пока можно. Выполнять, живо!

Ну что ж. Умирать так умирать.

Побольше бы с собой прихватить. Одна мысль. Сноровка есть, лишь бы шальная пуля не нашла. Шевельнулась слабая надежда на казачью полусотню, спрятанную в балочке. Но нет, не успеют лихие рубаки. Раньше им нужно было отвлекать. Изменить положение ввиду малочисленности они не могли, но была надежда, что за маневром казаков мы сможем отойти.

– Эх, матерь божья, царица небесная, спаси и сохрани. Ангел-хранитель, не оплошай, проследи, чтоб там попал куда положено, если и грешил, то смертью своей в чужой земле должен перекрыть все свои беззакония, – губы зашептали молитву. Спрыгнул с бочки, вынул из кармана горсть патронов, вытащил из кобуры свой смит-вессон[10]. Только привыкать начал к новому оружию, до этого револьвер Кольта был. Но новый оказался лучше, надежнее и бил точнее. Шесть заряженных смертей? Пять? Допускаю, что разок промахнусь. Больше не могу себе позволить. Справа над насыпью обваловки ненавистной брусникой показался бунчук.

– Один, – сказал я, глядя, как брусничным соком брызнуло из-под чалмы. Солдат выронил османский штандарт – бунчук упал на нашу сторону, зарываясь конским хвостом в пропитанный кровью песок. На верхнем конце древка тускло блеснул полумесяц. Затоптали.

Два, три, четыре, промазал, пять. Левым большим пальцем сдвинул замок вверху револьвера. Он переломился, как охотничье ружье, выбрасывая стреляные гильзы. Спокойно, поручик, не тряси рукой, шесть новых смертей на боевом взводе. Теперь крутись как черт, со всех сторон рубка. Перезарядить больше не дадут.

– Шесть!

Турки валят со всех сторон, стреляя из американских ружей с искривленными, как у ятаганов, лезвиями штыков. Телами завалена вся позиция. Раненые стонут и кричат, хватаясь за живых. Ползают в поисках укрытия. Проклинают на русском и турецком. Смешались языки. Стерлись границы. Вокруг понятные слова.

С двух сторон набегают неприятели со штыками, нацеленными в мой живот. Кричат, брызгая слюной. Их ненависть подхлестывает рефлексы. Левого сваливаю выстрелом в грудь.

– Семь, – кричу сам себе, падаю в его сторону, разворачиваясь, и понимаю – не успею.

Понимает это и неприятельский солдат. В глазах вспыхивает адское пламя, кривая усмешка перекашивает рот. Торжествует. Почувствовал победу. Словно Турция победила Россию, и нами решился исход великой битвы. Радуется. Вдруг у турка появляется аккуратная дырочка под глазом. Его винтовка по инерции летит в меня и втыкается в то место где я только что лежал. Пехотинец как подкошенный валится снопом. Как так получилось? Кто стреляет?

– Молодец! – хвалю я сам себя. – Откатился вовремя. Пока неплохо получается.

Встаю на колено.

– Восемь, девять, – револьвер дергается в руке. Распрямляюсь и поднимаюсь в полный рост. На ногах.

– Десять.

Турки лезут только справа. Казаки все-таки сработали. Кричу:

– Отходим, братцы!

Только мало кто слышит – бой рассыпался на части. Какие-то взвившиеся кучки. Шагах в пятнадцати двое батарейцев работали как англицкая машина. Один банником сбивал в сторону винтовки, второй кривым бебутом как серпом подрезал переднюю ногу атакующего под коленом. Шаг назад, очередной турок верещит, катаясь по земле, мешая своим сотоварищам. Стреляю в того, кто сзади к ним крадется.

– Одиннадцать, – успокаиваю и этого хитрого турка. Патронов больше нет. Курок щелкает вхолостую.

Револьвер смит-вессон летит в голову набегающего турка. Шашку вон, не успеваю замахнуться, два турка поймали по пуле. Выстрелов не слышно, кто же это так ловко стреляет? Ладно, жив буду – разберусь. Пока мне удача. Шашку в ножны. Быстро подбираю винтовку супостата. Краем глаза успеваю заметить, что в руках турецкий вариант пибоди-мартини, незначительно отличавшийся от английского прототипа устройством затвора, патрона, размерами штыка. На ствольной коробке выбит тугру султана Османской империи – знак с обозначением его имени и титула. Дальше счет на секунды. Легким, почти незаметным движением отбиваю нацеленный в грудь штык. Тут же левая нога вперед и в сторону, и всаживаю свой штык под верхнюю пуговку басурманского мундира.

Двенадцать.

Сколько же вас!

Слишком сильно отбив вправо, трачу бесценное время и снова колю под пуговку.

Тринадцать.

Один за другим еще двое валятся от неизвестных стрелков. Заметив непонятное оживление или обратив внимание на крики солдат, ко мне направляется офицер на лошади. Тут не разгонишься, а конных только необстрелянные боятся. Винтовку наперевес. Два шага влево, два вправо, пусть думает, что тоже боюсь. Дядька-наставник в юнкерском училище на всю жизнь вбил порядок действий в строю и один на один. Шашечкой своей замахивается, ему бы коня остановить и боком развернуть. Тогда, правда, тянуться нужно будет, чтоб достать, а он грудью конской сбить меня решил, вот туда и штык, приклад в землю упереть. Жду, в какую сторону он завалится. Влево. Вправо вперед, чтоб между лошадиных копыт оказаться. Теперь шашка в дело. Вырывая шашку из ножен, продолжаю движение, режу по уходящей за падающую лошадь ноге, чуть выше сапога. Рана не смертельная, однако теперь офицер мне не соперник. Мой клинок вверху, наступаю на лошадиный бок, жалко лошадку, опускаю стальную полоску. Метил под ухо, ниже чалмы. Басурманин вскинул руку в попытке защититься, перерубил руку, рассек лицо, пришлось еще уколоть над воротником. А шашка у иноверца хороша! Поменяемся, Мусса? Или Исса, или как там тебя звали.

Четырнадцать.

Подобрал оружие. Ухватистая шашка в такой свалке сподручней. Огляделся. На позиции осталось две активные кучки. Два десятка батарейцев бежали в гору, в сторону наших. С той стороны сверкнули две вспышки, сзади предсмертный хрип, еще два трупа. Из-за валуна, метров триста выше, поднялась фигура в черкеске. Заливистый свист и крик:

– Поручик! Господин поручик, сюда.

Погодите, ребята. Из кобуры поверженного вынимаю такой же смит-вессон, как у меня был. Модель только немного другая. Расчетливо разряжаю в ближайшую кучку. С каким-то особым удовольствием.

Двадцать.

Из распавшейся свалки тел выскочил до самых бровей залитый своей и чужой кровью мой фейерверкер второго орудия. Улыбается, не веря в чудо.

– Бежим в гору, – кричу ему. Солдат благодарно хрипит и кивает, что понял.

Нас не преследовали. Лениво постреливали. Мазали. Я держал к камню, откуда кричал казак. Сердце лихорадочно застучало, ожидая встречу. Слишком таинственным казался меткий стрелок.

Казаков было двое. Лошадей они уложили за камни на время своей засады. Запрыгнув в седла, крикнули, чтоб мы хватались за стремя. Бежать, когда тебя тащит прекрасное ухоженное животное, легко. Приноровись к лошадиному ходу и только ноги поднимай.

– Прости, ваше благородие, седло не предлагаю, конь тебя не подпустит, а времени в обрез. Дядька ваш нас нанял оборонить, золотом обещал расплатиться. Давай до тех куширь[11].

– Погоди, дай отдышаться, да и солдатика моего перевязать нужно.

Турок мы видим, конных у них нет. Погоня не грозит. Казаки спешились, один занялся фейерверкером. А я хорошо их рассмотрел. Прекрасные лошади, отличное оружие и латаные-перелатаные обтрепанные черкески. На ногах какие-то чуни из свиной кожи щетиной наружу, столетние папахи. Пластуны![12] О ловкости и меткости этих людей в армии сказки рассказывали. Каждый командир хотел заполучить под свою команду как можно больше казачьих частей, хотя командовать ими было сложно. О дисциплине не шло и речи. Можно было только ставить задачу и хвалить за выполнение. В казачьи части приходили добровольно кубанские пластуны. Они не подчинялись никому – ни армейским офицерам, ни своим сотникам и атаманам. В казачьей сотне на войне находились от пяти до десяти пластунов. Если боевая задача была трудна для казаков, обращались с просьбой к пластунам. Эти ребята обязательно придумывали какую-нибудь гадость для противника. Отравить или угнать табун лошадей и оставить неприятельское войско без лошадей перед наступлением. Застрелить в глубоком тылу вражеского генерала и раствориться без следов. Во время боя несколько пластунов занимали позиции, с которых без промахов отстреливали командиров или вражьих артиллеристов. Воевали не только дерзко, но и еще с издевкой над врагом. Днем пели песни под мандолину, занимались своим оружием и лошадьми, а по ночам вырезали турецкие караулы, перед уходом поднимая панику среди турок. Один раз приволокли с полтора десятка вражеских мундиров, вывешенных для просушки. Другой – котел с почти готовой кашей. Это не для урона, для куражу.

– Так что тебе дядька обещал?

– Перстнем золотым прельстил.

Откуда у Прохора перстень, интересно.

– Может, это подойдет. – Из кармана достал золотой портсигар – подарок отца в день получения офицерских эполет.

– Он только с надписью.

Казак взвесил на ладони массивный прямоугольник.

– Не жалко? Видать, дареный.

– Отец с рождением русского офицера поздравлял, а сегодня я как заново народился.

– Отец жив?

– Два года как… – Мы вместе перекрестились.

– Тогда не возьму. Беречь такие подарки полагается, память об отце священна. Ты, поручик, уразумей, не за золото мы пошли. Богатство – это не для нас. Не каждый холоп так за своего барина просит. Интересно стало! Да и ты не плошал: один был в белой папахе, вертелся чертом, геройствовал, терял тебя не раз. Рад, что вышел из рубки целым. Вот папаху твою взял бы! Где она?

– Нет. Утерял, – растерянно пробормотал я.

Пластун усмехнулся в усы, но вернуться не предложил. Я посмотрел на его поношенный головной убор.

– А давай так: я у тебя папаху куплю – и нравится мне она, и память о тебе будет. Да и не гоже мне, офицеру, без головного убора, не ровен час на доклад вызовут.

И я вытащил все ассигнации, которые были в кармане, и протянул довольному казаку.

– На память, ваш бродь, я тебе утерянную добуду, а пока носи, – снял свою и протянул.

2. Сатисфакция[13]

– Барин, Иван Матвеевич. Живой! – Прохор не столько сбегал вниз, сколько старался не набрать скорость.

– Змейкой, змейкой беги. Держи на молодые раины[14], ишь, как тянутся среди каменюк, – крикнул ему казак. – А то до Плевны не остановишься.

Старик скользил по жухлой траве, путался в корнях сухого бурьяна, готовый упасть и сломать себе шею. Каждый раз я не выдерживал, прикрывал глаза и морщился, открывая их с неохотой, медленнее, чем полагалось. Обошлось. Молодой казак, стоявший рядом, одобрительно засмеялся и покрутил головой, восхищаясь чужой прыткости, не свойственной для столь почтенного возраста. На последних метрах солдатское кепи слетело с головы дядьки, когда тело изогнулось под немыслимой дугой. И головной убор уже он водрузил на седые кудри в колючих фиолетовых репьях[15]. Верный слуга прижался к груди. Горло стиснула спазма.

– Зачем же ты бежал, как Буцефал двуногий, мы же сейчас подниматься начнем, – как можно ласковее спросил я, пытаясь отодрать с грубого сукна кепи первый репейник. Глупая затея не удалась. Цветок упирался всеми колючками, и материя трещала. Оставил так. Какая-никакая маскировка.

– Терпеть мочи не было. – Глаза старика были полны слез, губы тряслись. – Цел ли, батюшка, не ранен?

– Не кручинься, Прохор. Самым замечательным случаем цел. Вот казаки сильно выручили. Без них ни за что не выбрался бы.

– Не преувеличивай, ваше бродь, – казак отмахнулся от крылатого насекомого, отгоняя божью тварь от носа своего. – Ты и сам, поручик, скор и как вьюн крутился. Видел я. Оценил. Однако теперь расходятся наши дороги на этом месте. Дальше сам доберешься. Нас товарищи вечерять зовут.

Оглядевшись по сторонам, ничего не заметил, где сотоварищи казака и куда они его на обед приглашают. Стало интересно, словно ребус решаю.

– Ты не головой верти, кулеш носом чуять треба! – подсказал служивый, показывая, как надо правильно дышать носом: шумно и морщить посильнее.

– Точно, – я рассмеялся. – Вон оттуда вроде ветерок приносит.

– Точно, – передразнил казак досадливо. – Вон откуда, – показал пальцем в абсолютно голое место в другой стороне.

Правду он говорил или опять дразнил, так и осталось для меня загадкой.

– Погоди, пластун, я понял, ты ночью туда, – я ткнул пальцем за спину, – возьмите меня с собой.

– На кой?! – опешил казак, представляя себе такую обузу.

– На пушки свои посмотреть хочу, ну и папаху вернуть, чего имущество иноверцам оставлять. – В этот момент я сам себе не смог ответить, зачем мне это нужно. Память – дело хорошее, но если бы мне предложили лезть ночью к туркам, я, безусловно, отказался бы. Чего это черт меня за язык дернул. Хотя теперь, когда слово вслух произнесено, меня не остановят ни господь Бог, ни воинский начальник.

– Гриц, возьмем поручика? – заулыбался казак в усы, кивая напарнику. Одетый в коричневую черкеску, пыльный и с темной кожей, как земля вокруг, воин не сразу среагировал на слова друга.

– Гриц? Что там у тебя?

Долговязый жилистый мужик, от которого скрытая сила исходила мощным потоком, как раз в очередной раз отпихивал руку Прохора. Хмуро глянул в нашу сторону, сердито брови сводя на переносице:

– Микола, та кажи ты ему… Шо за скаженный дид! – кажется, казак начинал сердиться и заводиться. – Поручика? Та возьмем, нехай попробуе тещиных блинов!

Николай повернулся к Прохору. Потрепал старика по гимнастерке, пыль выбивая:

– Дядька, та чего вы человика истязаете, ему проще до Стамбула и обратно сбегать, чем объяснить, что барин ваш удачно у меня шапку купил и того… ну… это… не возьмем мы у тебя ничего. В расчете мы. Полном. – Казак сделал паузу и уже добавил мне: – Все, пора, по первой темноте к большому камню, тому, ну знаешь, подходи, только тихо. И чтоб ничего белого. – Он тряхнул светло-русым чубом. – Разумеешь?

– А красное можно? – на всякий случай спросил я.

– Червоне ночью як черное. – Пластун присвистнул. – Можно, а что у тебя красное?

– Оторочка мундира. – Я не врал – была кайма.

– Шуткуешь трошки? – Микола подмигнул. – Це гарно. Мундирчик худой наденьте – на животе придется поползать.

– Николай, еще вопрос. На каком языке вы говорите?

– Язык обыкновенный, человечий. Все понимают – и русские, и хохлы, и сербы, и черкесы. Ну, до побачинья.

Казаки через десяток метров скрылись за кустарником. И так ловко, что ветки, перестав дрожать, быстро застыли неподвижно, словно и не пропускали через себя никого.

– Теперь, Прохор, доложи, сколько наших вышло и где они.

Старик вытянулся, понимая торжественность момента.

– Тут недалеко, возле ручейка, в порядок себя приводят, шестьдесят четыре души.

Из сотни. Совсем неплохо. На душе стало радостнее.

– Старший фейерверкер сказал, если вы вырветесь, пойдем строем, под вашей командой. С песней. Мол, артиллеристы не дикобразы турецкие, и сейчас все чистят к вашему приходу, чтоб выглядеть, как новые пятиалтынные.

– Пошли тогда, покажешь, а по пути про перстень расскажешь. Где добыл, каким способом.

– Господь с вами, батюшка Иван Матвеевич, маменька ваша в дорогу дала с наказом беречь пуще глаза. В самую тяжелую минуту пустить в дело… – он потрогал холщевый мешочек, висевший на шее. Я-то думал – ладанка или щепоть родной земли.

– Давай так, если целыми выберемся отсюда, оставишь его себе.

– Спасибо, Иван Матвеевич. – Прохор осенил себя крестом. – Только правильно будет вашей матушке вернуть. Вещица дорогая, фамильная, должна в семье остаться.

Тут я понял, почему матушка доверила ему, а не мне. Давно проспорил бы или в карты поставил. Все теряет ценность, если завтра убьют молодым. Даже фамильные графские перстни. Заметив, что старый солдат стал задыхаться, предложил как бы между прочим:

– Присядем, револьвер почистить нужно, вон и камни удобные.

На удивление оружие турецкого офицера содержалось в полном порядке. Его смит-вессон украшен костяными щечками с изображением полумесяца. У меня же были простые черные деревянные с насечкой. Это что ж, британцы специально для турок-мусульман оружие изготавливают?! Ну эти за пару фунтов мать родную продадут. Пока я драил револьверный ствол, Прохор полировал турецкую шашку.

– Богатая сабля, важного офицера вы, батюшка, зарубили, – Прохор даже заикал от восхищения и от охватившего волнения. – Всем на зависть!

– Не думаю. Чего важному в первых рядах делать, хотя, захватив русскую батарею, слава в армии обеспечена. Славу и уважение за деньги не купишь. Только это, старик, не сабля, а шашка, видишь – гарды нет.

– Так пальцы без защиты, – старик хмыкнул, вертя оружие.

– Зато направление удара можно в любую сторону менять.

– Узор-то какой, погляди, золотом отделана.

Действительно, внимательно рассмотрев, я по-настоящему оценил свой трофей. Золото по серебру, серебром по золоту. Искусная мусульманская инкрустация. Такой и воевать жалко. Генеральская шашка!

Прохор словно услышал мои мысли. Заохал, засопел, заважничал:

– Теперь, Иван Матвеевич, придется шибче в генеральское достоинство входить. На зависть всем! А какой жених будет! Первый в округе. Да о такой партии князья мечтают, желая своих дочек пристроить.

– Жених, – хмыкнул я. – Князья! Разве что грузинские. Скажешь тоже, Прохор! Да мне бы Анну на сабле получить! Пора уже кресты носить.

– «Клюкву»-то?[16] Тоже мне крест, ее в армии, почитай, все офицеры носят. Вам, Иван Матвеевич, за подвиги ваши Георгия пожалуют, помяните мое слово. О то крест так крест! – Старик вытаращил глаза и развел руки, показывая, какой крест. Выходило больше, чем на грудь. Я вздохнул:

– Лишь бы не на могилу. Не посмертно.

– Типун тебе на язык, барин! – загорячился Прохор и сплюнул три раза через правое плечо. – Слышала бы матушка!

Дальше была встреча со своими канонирами, марш батареи к штабной палатке, доклад генералу. Командир улыбался и промаргивал стариковскую слезу. Троекратное «ура», объятья штабных и друзей. И наконец беседа с генералом под коньяк, в приватной беседе, без посторонних глаз и ушей адъютантов. Красноречие куда-то подевалось, не мог двух слов грамотно связать, робел, но потом, видя одобрение в чужих глазах, слова потекли сами собой. В неформальной обстановке доложил генералу свою задумку: вместе с пластунами сделать ночную вылазку на позицию батареи. Лично оценить, так сказать.

– Не горячитесь ли вы, Иван Матвеевич, может, стоит отдохнуть? – Генерал медленно постучал тонким карандашом по трофейной карте.

– Нельзя терять времени, Сименон Аполлинариевич! – бодро начал я. – Орудия завтра утащат, если уже не озаботились. Придется тогда сразу сюда возвращаться ни с чем. А хочется ответить! Аж зубы сводит! – Коньяк меня горячил.

– Характер у вас, как у покойного батюшки, храни господь его душу, знавал я его, тоже огонь и пламень был! Дружили мы юнкерами!

– Дозволяете рискнуть?

– Не дозволяю, а приказываю! – сверкнул глазами командир. – В нашем положении славная сатисфакция отходу в горы будет. Сорвете подготовку турок к штурму – честь вам и хвала. Несколько дней нам продержаться нужно. Генерал Драгомилов на выручку идет. Ступайте, голубчик. Готовьтесь. Военная история пишется генералами, а исполняется поручиками. Получится – вся слава мудрому генералу, нет – какой-то поручик оплошал.

Вернулся к своим, построил, рассказал задумку, кликнул охотников. Откликнулись все. Даже не ожидал такого. Почувствовал в этот момент единение. Растрогался, но не долго ходил вдоль шеренги.

Отобрал из охотников три десятка, объяснил задачу, договорились о сигналах. Взводный фейерверкер разбил команду на десятки. Десяток на орудие. Маловато, но нам только замки поставить и выстрелить один-два раза, а дальше как Бог даст.

Когда голубиным крылом сумерки стали размывать детали, скрытно, тремя группами, стали спускаться к подножью горы. Пластуны уже лежали у знакомого валуна, негромко перешептываясь о своем.

Николай поведал, что казаки собирались делать. План прост оказался.

– Своих убитых турки забрали и похоронили, русских хоронить будут завтра, а ночью, как у них водится, наведаются мародеры.

Вот на них и решили поохотиться казаки. У каждого свои трофеи. Казак снова посмеивался в усы. Только на сей раз недобро. Я рассказал им свой план.

– Что если турок забрал ваш огневой припас? – Казак хитро прищурился.

– Солдат верну назад.

– Расскажи, где он должен быть.

– Я с вами пойду, сам все осмотрю и решение приму.

– Гриц, мы мороковали[17], чего запалить, чтоб турок всю ночь побегал, а офицер им шершня в портки хочет запустить, нужно подмогнуть. Поручик, сзади будешь держаться, шагах в тридцати. Как дважды филином прокричу, вот так, – он угукнул, – тихо не спеша двигай к пушкам. Своим-то, как сигнал дашь?

– А ты три раза угукнешь. – Я пожал плечом, потому что больше ничего в голову не приходило.

– Смел ты, поручик, а без пластунов обойтись не можешь! – казак заулыбался.

– На вас только и надежда. Господину генерал-лейтенанту так и доложил.

Понравились слова мои казаку. Блеснули глаза в полумраке. Зашутил сразу, разыгрывая действие:

– Грицко! Слышь, генерал хочет дочку за тебя отдать, без сватовства. С цыцками як кавуны.

– Це ему заместо медали! – оценил шутку кто-то из пластунов.

– Да шо медали? Креста! – отозвался другой.

– Та нехай, – согласился, подумав, серьезный Грицко. Застыл как та каменюка, не шелохнется. – Дюже люблю кавуны[18].

Казаки тихо прыснули, давя смешки.

Лежали тихо. Земля медленно остывала. Большой шар луны светил ясно, как люстра. Воздух свежел, гонимый легким ветерком, принося из лагерей запах пищи, немытых тел и свежих ран. Как только звонкие трели сверчков стали оркестром раздаваться со всех сторон, тронулись. Пластуны бесшумно снялись. За ними я, напоследок сжимая локоть вахмистра: не подведи, служивый, тебе вести отряды, у меня другая цель – найти огненный запас. Верный Прохор рядом, старается как может и не пыхтит, словно в молодость свою вернулся. Под ногами земля волнуется, как у пьяного – зашкаливает азарт в алой бурлящей крови. Залегли и поползли, прислушиваясь к каждому звуку. Непривычно. Прохор сразу сдал, сопел, как паровоз на Царскосельской железной дороге. Как там пластуны? Работают с мародерами? А может, в засаду попали? Не слышно и не видно. Я не мог найти себе места. Слушал землю, припав к ней ухом. Слушал звуки вокруг. Смотрел, как на луну летают стрелами летучие мыши. И все-таки пропустил филина, а Прохор – нет. Старик, первым услышав, дернулся всем телом, повернулся ко мне, делая страшные глаза, закивал в сторону позиции. Пора.

Тела моих павших солдат лежали темными горками там, где застал их смертельный час. Показал Прохору, чтоб оставался на месте, пополз к орудиям. Заметив неясное шевеление, пополз туда, достал смит-вессон. Сердце бешено заколотилось от предчувствия. Мародеры! Сорвут задумку. Неужто просочились мимо пластунов. Однако обошлось: один из пластунов снимал с убитого турка мундир. Не отвлекаясь, показал мне рукой верное направление. Я и сам различал темную махину пушки. Пополз туда, где должны лежать снаряды. При неудачном штурме Плевны я не сталкивался с турецкими пушками, заряжаемыми с казенной части. На это и был мой расчет. И он оправдался. Посчитав наши снаряды бесполезными для себя, их не тронули. Латунные поросята лежали там, где мы их положили.

Теперь нужно посмотреть, где неприятель. Возле бруствера возились расплывчатые тени. Это что-то мастерили пластуны, хитрые на выдумки всякие.

Турецкие шатры находились там, откуда они утром начинали атаку. Костры прекрасно давали возможность определить дальность.

Но она нам и не нужна, особенная точность. Пальнем шрапнелью пару раз – и назад.

Поймав за рукав одного из ночных охотников, зашептал в ухо:

– Господин пластун, дай сигнал.

Тот сложил хитро ладони:

– Угуу – угу.

Теперь пластун шептал мне:

– Как готовы будете, за три хвилины[19] гукни мне.

– Ничего не понял.

– Мыкола з Варавой там, – махнул в сторону турок. – Подарунки готовят.

– Сюрпризы, понятно, – а… дошло до меня. Перед залпом сигнал своим подать нужно. Они где-то между лагерем и нами.

– Добре.

Пластун на мгновенье блеснул полоской зубов, мол, оценил мое знание их тарабарского языка.

Три темных облака приближались к огневой. Не бесшумно, но, по мне, чрезвычайно осторожно.

Глаза у всех привыкли к темноте, да и на своих позициях канониры и с закрытыми глазами ориентировались отлично. Сердце застучало возле горла как сумасшедшее. Замки установлены. Углы возвышения выставлены.

– Давай сигнал, – уже вполголоса скомандовал пластуну.

Заклекотал казак ночной птицей. Несколько томительных минут – две тени проскользнули над бруствером.

– Ну, поручик, опять расходятся наши дорожки, сейчас чучела выставим, чтоб турки остереглись сразу сюда лезть. Нехай постреляють трошки.

– Что вы за подарунки делали? – решил я сделать приятное казаку, вворачивая для того родное словечко.

– Гати ставили. Колышек заостренный вкопаешь, через три шага еще один или штык. Побежит турок, споткнется на первом, упадет на второй, если не насмерть, все равно не воин.

– Хитро, – оценил я. Николай хмыкнул: – Чего тут хитрого?

– Мы в плавнях[20] на кабанов гатями охотимся, – сказал он. – Кабан чует опасность, но гати не дают ему сойти с тропы.

Старший фейерверкер доложил о готовности орудий.

– Шрапнелью[21], трубка два. Веер вправо, три.

Таиться больше не имело смысла.

– Батарея, по басурманам, пли!

Три трехметровых факела рванулись к турецким шатрам.

– Шрапнельным, трубка один. Веер вправо два.

Веер – это значит крайнее орудие ставит два деления, среднее два с половиной, следующее – три. Шрапнельная граната взрывается в воздухе, осыпая противника сотнями винтовочных пуль.

– Батарея, пли!

– Замки снять и к своим. Аллюр три креста. Поспешай, братцы.

У противника огни, стоны, крики. Хорошо слышатся в ночи. Прости господи – поторопился! Можно было еще разок врезать. Теперь остаток жизни жалеть буду. Об атаке на батарею турки пока не помышляли. Слишком заняты собой.

Верный Прохор опять рядом, в руках вертит белую папаху.

– Нашел, батюшка, нашел! – голос старика ликовал.

– Схорони пока за пазухой, пластуны за белую заругают, – не оценил я его радости. Не очень-то хотелось ссориться с казаками.

– Та где эти пластуны. Небось возле турка ползают, пойдем, Иван Матвеевич, одни мы тут остались.

И тут на правом фланге залп из ручных картечниц. Страшно представить, что там у турок творится, сейчас бы конных казачков, до Плевны рубили бы нехристей.

– Вот и пластуны отметились, пошли, старый солдат, подождем их возле нашего камня.

– Простите нас, ребятушки, – перекрестился Прохор, опуская голову и не глядя по сторонам на темные холмики павших сегодня товарищей. Назад мы возвращались в полном молчании.

Когда опустились на остывшие валуны камней, почувствовал, как я устал. Колени подрагивали, ветер студил пот на спине и боках.

– Знаешь, Прохор, – я достал портсигар и долго раскуривал папироску, пряча огонек в кулаке, – это, наверное, самый длинный день в моей жизни.

– Нет, Иван Матвеевич, не суди так. Вот выживем, женим тебя, тогда узнаешь про самый долгий день в жизни.

Два дня противник приходил в себя, менял части на свежие, а мы долбили скалы и строили укрепления, используя естественный рельеф.

Начиналась оборона перевала Шипки.

3. Конвой

Сильный порыв ветра прогнул брезент, и из дырки от пули отчаянно засквозило. Маленький дьяволенок стихии хозяином ворвался в офицерскую палатку и тонко и протяжно засвистел в ухо, не особо стараясь выводить мотив. Потом шевельнул шерсть папахи, скользнул по щеке, лизнул по губам холодом и затих в ногах. Зябко поежился. Пристукнул сапогом, отпугивая чертенка, и дальше продолжил бритье.

С тех пор как турки перекрыли перевал, оставив попытки штурма и решив взять нас осадой, к голоду прибавилась новая напасть – холод. У нас не хватало сил пробить осаду, у турок – чтоб уничтожить нас. Три штурма, кроме больших потерь, не принесли результата. Война в горах совсем другая, здесь громадное численное преимущество не гарантирует успеха. Три раза завалив трупами немногочисленные возможные пути, противник откатывался, хотя и нам эти штурмы дорого стоили. Все ждали исхода, противник – сдачи, мы – небоевых потерь. Время работало против нас.

Снег засыпал единственный перевал, по которому мы могли получить помощь и провиант. Голод скоро вместе с холодом начнет уменьшать и так не великие силы русского корпуса.

Новый порыв ветра засвистел в дырку. Звук раздражал. Снова вестовому делать новую заплату.

Только вспомнил о нем, как рядом раздался протяжный кашель Прохора.

– Вот холера! Прицепилась! И не отвяжется, пока не слягу. Так кухню и не увижу. А похлебать горяченького-то хочется! Или, например, кашки поесть. Чтоб разваренная была и без мяса. Не надо нам мяса. Мы и постной кашке рады будем.

– Что там, Прохор? – встревоженно спросил я, не выдержав сетований, старик как займется, потом не остановишь.

– Иван Матвеевич! Гости к вам, – старик зашелся в новом приступе. Я покачал головой. Прохор за последние дни сильно сдал, высыхая на глазах. Я и сам сделал новые дырки в ремнях, постоянно чувствуя голод, и тревожно ждал момента, когда меня свалит с ног простудная болезнь.

Поспешно стер остатки мыла со щеки. Глянул в зеркало на свои покрасневшие глаза и поспешил выйти из палатки. У входа стояли давние знакомцы. Пластуны Николай и Григорий. Первый улыбался, топорща усы, и не было такого ненастья, которое бы его сломило. Весь его вид показывал, что казак рад встрече. Второй равнодушно сплевывал шелуху семечек в сухое крошево серого снега, коротко кивнул и спокойно стал отсыпать Прохору в подставленный карман жареного угощения. Глаза у вестового заблестели, радуется подарку. Да, с такими поставками и семечки будут казаться царским угощением.

– Старик, у тебя же горло! – не удержался я. Что делает? Это как наждаком по живому. Совсем разум от голода потерял. Да и неловко мне стало: объедать казака – дурные манеры. Прохору-то все равно, а мне стыдно за него.

– А я не для себя! – возмутился старик. – Я для вас!

– Тем более не надо. Может, у Григория последняя еда.

– Та нехай! – отозвался суровый казак и сплюнул шелуху. – Не последняя.

– Удачи в вашу хату, ваш бродь, – поприветствовал Николай. – Спаси Христос.

– И тебе не хворать! Чаю? Прохор, организуй кипятка.

– Да где ж я его возьму… – закручинился вестовой. – А заваривать что станем? – забурчал привычно неслышно, но все услышали.

– Благодарствуем, поручик, но дело у нас спешное, оттого важное.

– Какое? – я весь подобрался. Пластуны просто так объявляться не станут. Всегда чем-то заняты.

– Знаю, что пушек у тебя нет. Да и не нужны они нам. Хотим другого попросить.

– Пороху?

– Есть у нас порох, – рассмеялся казак и посерьезнел, – нет веревок. Не хватает нам длины до земли. Вылазка срывается. В лагере еды почти не осталось. Сегодня солдаты на троих паек делят. Есть местечко, где потаенно можно на дорогу попасть, может, разживемся провиантом.

– Есть у меня веревки. Хорошие, крепкие, проверенные. Дам. С одним условием.

– Хозяйственный у нас поручик, – подсказал Прохор и закашлялся.

Казаки переглянулись, хмыкнули.

– Так еду еще добыть надо, а потом делить! Это как про шкуру неубитого медведя!

– Ну, пане поручик, – разочарованно протянул Грицько и отвернулся от меня, словно разуверившись во всех людях окончательно.

– Да я не про то. – Я поморщился. Как такое подумать могли? – Меня с собой берите. И не смотрите на меня так! Берите, берите!

– Да ты шо! Да на кой это вам! – не удержался Николай, глаза его округлились. – Поручик! Там до земли пропасть. И внизу одни камни! Убиться проще, чем пулю себе в висок пустить.

– Надо мне! Я вам имущество казенное даю, отвечаю за него головой. У меня журнал! Понимать должны.

– Понимаем. – Казаки закрутили головами. Тут с голода все пухнуть скоро начнут, а он журнал ведет. Я улыбнулся, открывая основную причину:

– Да и засиделся я. Надоело от холода дрожать. Руки соскучились по дрожи оружия. Берите!

– Грицко, та кажи ты ему! – занервничал Николай, пугаясь такой мысли. Даже испариной покрылся, а усы непривычно стали топорщиться. Не понимал он, зачем поручику рисковать, если мяса добудут или еще чего, то всем поровну будет. Сиди да жди только.

Я посмотрел на жилистого казака. Наши взгляды встретились. Потом Грицко пожал плечом, сплюнул шелуху и сказал:

– Та нехай.

Первый ужас после шага в бездну прошел. Мимо пролетела птица – показалось, чуть не задела крылом. Резанул ветер по глазам. Зажмурился. Необходимость постоянно отталкиваться от скалы постепенно вытеснила страх и ужас. Веревки толстые, связаны вроде надежно. Прохор бросить меня не даст. Скорее сам свалится. Знай отталкивайся руками и ногами от вертикальной скалы, а то физией по камням не бог весть какое счастье. Это сверху казалось, что скала ровная, первый же десяток метров спуска развеял это заблуждение – тело саднило от ушибов. Примерно на трети я приноровился и даже стал поглядывать на Грица, спускавшегося метрах в двадцати левее. Иногда, когда приходилось обходить выступы, довольно чувствительно встречался со скалой боком или спиной. Один раз после такого выступа веревка закрутила меня, сначала в одну сторону, потом в другую. Я немного потерялся. И только удар в ступни и сразу же приземление на пятую точку откуда-то издалека принесли мысль о конце спуска.

– Отчипляйсь швидче[22], ваш бродь! – Григорий бежал ко мне. Его веревка быстро змеилась вверх. – Давай! Давай! Не на прогулке!

Он помог мне развязаться. Три раза дернул за конец – веревка стремительно поползла к небесам. Миг – и нет ее. Только громады вокруг высятся, с уступами неприступными. Облака так низко сегодня, вершины скрывают.

– Пане поручик, – казак вернул меня в действительность, не дав созерцать дольше, – сховаться треба. – Он показал на груду камней, лежавших возле скалы. Спрятаться, от кого? Горная дорога шла вдоль отвесной скалы, с другой стороны обрыв от двух до трех метров. Там горная река. Не широкая, но полноводная. Шумит живая вода, искрится – не застойная. Испить захотелось сразу. Подумать только: с настоящей чистой водой, а не топленым снегом.

Устроившись за камнями, почувствовал, как замерз. Когда спускался, казалось, ветер продувает со всех сторон. Здесь тоже дуло. И хоть камни защищали, очень скоро у меня зуб на зуб не попадал. Шинелька хоть не овчинный тулуп, но и она осталась наверху. Несколько камней упало на дорогу. Следующая двойка начала спуск.

– Григорий, холодновато. Не правда ли?

Он посмотрел на меня как на неразумного капризного ребенка.

– А может, и показалось мне, – согласился я, отводя глаза.

Младший братишка писал. Когда в своей кругосветке стояли три месяца в Японии – укрывались от тайфунов, он знакомился с самураями. Что-то вроде нас, родовитое служилое сословие. Там им и в голову не приходит признать, что они голодны или мерзнут. Ну да это в Японии. Хотел бы я на этих самураев посмотреть здесь, когда третий месяц трясемся и голодаем. Больше ни о чем думать не хочется, только о тарелке горячего супа.

Внезапно на дороге появились два конных всадника, за ними ехал крытый возок, еще небольшая карета, и замыкали кавалькаду два всадника. Рядом с кучерами сидели по вооруженному гайдуку. Итак, на виду четыре конных гвардейца с карабинами, пиками, саблями. Еще двое вооруженных на возках и неясно, сколько внутри.

У меня шесть пуль в револьвере и шашка. У Грица шашка и что-то достает из заплечной торбы.

Ручная картечница! Так, первый возок мы остановим, и дорога будет заблокирована. Второй здесь не развернется. Если казачки успеют спуститься, расклад почти равный. Ехавшим придется нас убить, нам же нельзя никого упустить. Холод куда-то делся, смит-вессон из кобуры. Гриц показывает, что он первый. Киваю, соглашаясь. Со стороны кавалькады раздались крики. Конвой сдергивал карабины с плеч. Заметили казаков на веревках. Двое передних, опустив пики, направились к нашей куче камней. Грамотно действуют. Слаженно.

Гриц выскочил на середину дороги. Опустившись на колено, выстрелил из картечницы. Дым окутал дорогу, закрывая от нас результат. Ветер дул нам в спину. Дым не торопясь отступал, поднимаясь вдоль скалы. Он красиво завивался в круг, но тут стало не до любований. Левого всадника не было видно – снесло в обрыв. Правый вместе с лошадью лежал под скалой Лошади первого возка умирали вместе с возничим и гайдуком. Удачно.

Я побежал вперед, стреляя в левого заднего всадника. Попал. Правый, хлестнув плетью коня, опустив пику, скакал на меня. Пустой револьвер в кобуру, шашку вон. Занимаю позицию возле скалы. У противника не будет маневра в эту сторону. Пика зажата очень жестко. Сбить в сторону не получится.

Страшно, поручик? Ладонь вспотела. Пять метров до кончика пики.

Метр!

Шашку вперед и вверх. Одна треть изогнутой стали скользит по внешней стороне пики, прыгаю вперед влево, срезаю пальцы супостата, удерживающие пику. Нарываюсь грудью на его ногу. Вместо того чтоб подрезать заднюю ногу лошади, лечу в сторону пропасти, чудом или ангелом-хранителем удерживаюсь на дороге. Но дух басурманин из меня выбил. Не в силах двигаться, медленно заваливаюсь на спину. Турок тоже в седле не удержался. Лошадь все-таки слегка подалась влево и протащила всадника ногой по скале. Резко остановилась перед нашей засадной грудой, сбросив обезноженного всадника прямиком спиной на валуны. Гриц только облегчил его страдания.

Он поймал повод и, успокаивая лошадь, легко похлопывал ее по шее.

– Еще двое, – пытаясь восстановить дыхание, хрипел я. Поднялся сперва на одно колено, на четвереньках доковылял до шашки.

Слава богу, лопнул темляк, а то отрезал бы себе что-нибудь, пока кувыркался. Папаху тоже подобрал, водрузил на почему-то вспотевшую голову. Она тут же слетела, а по скале зазвенела пуля. Откатился за первый возок.

Да что ж этот головной убор никак у меня не желает держаться там, где ему положено.

Как ни странно, но последний маневр вернул мне дыхание.

Раздалось несколько винтовочных выстрелов, затем, после револьверного, стрельба закончилась. Возле второго возка топтался возница с саблей. Пластуны болтались около пяти метров от дороги. Хоть у Николая блестел металлом револьвер, я поспешил к вооруженному турку. Тот решительности не проявлял, но саблю не бросал. Однако когда между нами оставалось метров пять, с криком бросился на меня, высоко подняв руку.

Тот еще мастер. Легко отбив, вернее, направив этот удар по безопасной для меня линии, разрубил ему кадык.

Григорий привязывал лошадь к первому возку, когда дверка открылась, и оттуда высунулся обнаженный кривой клинок. Затем появился упитанный господин почтенного возраста. Черный мундир с серебряными эполетами и широкий серебряный лампас. Красная феска. Важный чин, похоже, попался.

Гриц пошел на него медведем.

– Не вбивай, в полон визьмем, – крикнул спустившийся Николай. Казак быстро отвязал веревку и уже шагал к нам скорым шагом. Он молниеносно оценил обстановку.

На неуклюжий выпад толстячка казак ответил молниеносным ударом сверху по клинку. Не элегантно, но выбитая из руки сабля зазвенела по камням. Запрыгала. Затихла в расщелине. Удар кулаком в живот, и вот поясом позорно вяжем поверженного, Грицко связал руки басурманина за спиной.

Отдышавшись, турок залопотал на плохом французском:

– Я, Мухмензаде-баши, родственник Великого Визиря, третий человек в Плевне после губернатора и Осман-паши, командующего Третьей турецкой армией. – Генерал сделал паузу, грозно сводя брови. Дальше в голосе появился страх и дрогнул от фальши: – Вы, видимо, не знаете, но к нам в плен попал раненый полковник Бикша, власти султаната обменяют его на меня без всяких финансовых требований.

– Конечно, обменяют! Но об этом, уважаемый баши, вы будете говорить с командованием русского корпуса, вас же поймали казаки, у них свои условия.

Турок побледнел. Спесь его сбилась.

– Казаки, – растерянно протянул он.

– Микола, какие у вас требования, – позвал Николая, во всю подмигивая ему.

Николай вытаскивал из возка турчонка лет двенадцати. Тот, увидев своего господина, стоявшего на коленях, проскользнул мимо рук казака, кинулся к нему, обнял, прижался, как бы закрывая его своим тельцем. Рукав овчины был распорот и испачкан кровью. Видать, зацепило картечью.

Я знал турок как умелых, безжалостных воинов, то, что они могут испытывать такие же чувства, как и мы, просто не приходило в голову. Мальчишка плакал и что-то лопотал по-турецки.

Николай вместе с крепышом Гулым подхватили плетеную корзину, видно, с провизией.

– Николай, – опять позвал казака, – тут баши поговорить о выкупе хочет.

Казаку объяснять ничего не нужно было, а вот поучиться следовало. Оставил обыск на других, пошел к нам. На ходу вытаскивая кавказский кинжал, состроив зверскую рожу, казак громко закричал:

– Гриц, проверь карету.

О чем он? Ну да, турок-то по-русски не понимает, а дела не ждут. Подняв кинжал, встопорщив усы, он опять закричал:

– Отойди, поручик, сейчас я ему сектым буду делать! – Да так натурально, что по спине у меня холодок пробежал. Ну вот так и делают евнухов: скоро и без лишних движений.

Я вроде кинулся его удерживать, шепча:

– Важный турок, родственник самого визиря.

– Брешет как собака, как их прижмешь, все родня самому султану, – так же тихо шепнул в ответ пластун и, снова посмотрев на пленного, оскалился и зарычал по звериному. Я с удивлением посмотрел на него. Но как ни странно, это возымело на баши большое действие, турок струхнул еще больше. Мальчишка зарыдал, подвывая. Микола удовлетворенно выдохнул, не сумев скрыть радость от спектакля. Я тоже, признаться, выдохнул. Надо готовиться к действиям и подыграть. Баши забеспокоился, крутясь на месте, начал кричать, что заплатит казакам любой выкуп. Глаза его были полны слез. Руки подрагивали.

– Двести золотых лир и пятьдесят баранов, – рявкнул пластун.

Турок заупрямился, беря себя в руки. А поторговаться? Вытер глаза рукавом. Рявкнул не менее зло, желая контролировать ситуацию:

– Сто монет и сорок лучших баранов! Таких ни у кого нет! Лучшие бараны, я тебе говорю! Сам из рук кормил! Бери и уходи, пес.

– Я тебе дам пса, – прошептал пластун и снова зарычал:

– Двести золотых!

– Сто двадцать и пятьдесят баранов! От сердца отрываю! Жен голодными оставляешь! Дети по улице ходить будут, милостыню просить! На что обрекаешь?! Не гневай Аллаха!

– У меня свой бог. – Пластун что-то задумал, на секунду замерев, улыбнулся. Баши показалось – очень недобро. Занервничал.

– Хорошо. – Николай оторвал мальчишку от господина и резко приставил к его горлу кинжал.

Турок забеспокоился, племянник, что ли, или соседский мальчишка. Глаза его тревожно забегали по нашим фигурам, остановились на мне:

– Если казак убьет мальчишку, кто выполнит его требования? Скажи, чтоб не убивал! Давай дальше торговаться! Прояви уважение!

– Спроси, если мальчишка ему дорог, за сколько золотых он ставит его жизнь. – Микола сразу сообразил, в чем дело, и опередил мой вопрос.

– Два барана слишком много за никчемного мальчишку, но так как он к нему привык, готов отдать десять баранов.

Не убирая кинжал, Николай крутанул дрожащего мальчишку в одну сторону, в другую, попутно подмигивая мне.

– Может, хоть хлопчику сектым сделать, – как бы советуясь, спросил у Гулого.

– Тридцать баранов! – закричал турок. – Тридцать!!! Так много, что по миру пойду!

– И пятьдесят золотых.

– Сто семьдесят лир и восемьдесят баранов – это целое состояние! Сто двадцать золотых! Больше не дам! Ни монетой больше! И восемьдесят самых лучших баранов!!!

– Ну-ка, поручик, погуляй, – пластун махнул мне рукой. – Что-то затянулся разговор. Тут что? Базар, что ли?

– Согласен, – выдохнул баши, вытирая капли пота с толстого лица, и все начали успокаиваться. Мальчишка перестал плакать, Николай убрал в ножны кинжал, и лицо его опять приняло добродушно-отстраненный вид, турок же, наоборот, принял вид высокомерный, хотя продолжал стоять на коленях.

– За карету платить не буду, – по-деловому сказал пленный, окончательно беря себя в руки. Былая надменность стала возвращаться к толстому турку.

– Гриц, чего ты там топчешься? – Микола повернулся в сторону друга. Тот казался смущенным, еще больше потемнев лицом. Покраснел, что ли? Очень странно. Что его так могло в краску вогнать? Какая сила?

– Сам подывись, – буркнул под нос пластун. Мне тоже стало интересно. Что так могло смутить бывалого служивого?

Мы с Николаем подошли ближе, казак осторожно открыл узорчатую дверку кареты, потянул и широко улыбнулся:

– О, – протянул пластун, обрадовавшись. – Здоровеньки булы[23].

И заулыбался, словно солнышко.

Очаровательная турчанка в европейском платье испуганно забилась в угол мягкого дивана, прячась в красных подушках с золотыми кистями. И сразу отрицательно замахала головой, закрывая искривленный в спазме рот тонкими руками. Я откашлялся, поправил папаху и сказал на французском, что мадам нечего бояться. Придал голосу как можно больше спокойствия и легкости.

– Мадемуазель, – она автоматически поправила, обозначив свой незамужний статус. Подбородок ее перестал ходить ходуном – начала справляться и брать себя в руки. Большие маслины глаз еще тревожно поблескивали от влажности готовых прорваться наружу слез.

– Куда следуете, с какой целью? Время нынче беспокойное для легких прогулок.

– У меня здесь погиб отец, еду поклониться его праху.

– Достойно уважения, мадемуазель. Время сейчас неспокойное, неблагоприятное для таких визитов. Случиться может всякое. – На самом деле случилось все уже, но пугать турчанку не хотелось, и я как мог закрыл ей обзор спиной на убитых гайдуков и лошадей.

– Война не выбирает время, место. Мы, дети, должны чтить своих отцов.

– Не могу не согласиться. Ваш отец погиб на войне?

– Как герой! – глаза турчанки вызывающе блеснули.

– Достойная смерть. – Я отдал честь. – Мадемуазель, далеко ли вы отъехали от турецких военных?

– Последний пост я видела около часа назад.

– Умеете ли вы управлять повозкой?

– Думаю, справлюсь.

– Мы отправим вас назад, но вам придется немного подождать.

– Хорошо. Скажите, а это настоящие казаки?

– Да, мадемуазель.

– Вы тоже казак? – Глаза ее стали еще больше испуганными.

– Нет, мадемуазель. Поручик артиллерии Суздалев, честь имею.

– Я много слышала о казаках нехорошего. Сделайте одолжение, господин поручик, застрелите меня. Я не хочу мучиться: меня все равно изнасилуют и убьют.

– В этом нет необходимости.

– Как нет? Разве моей чести ничего не угрожает?

– Нет, мадемуазель, – я вздохнул. Ну откуда такие глубокие познания у турецкого народа. Казаки – добрейшие люди, вот еды для всех добывают. Бесстрашные воины. – Вас не тронут. Слово чести офицера. Мне жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах.

– Мы еще не познакомились. – Девушка улыбнулась. – Меня зовут Малика. – Она протянула руку в перчатке из тонкой кожи. Быстро, веря каждому моему слову.

– Иван, – я приник к перчатке. Дольше, чем требовал этикет.

– Где вас можно найти после войны, очаровательная Малика?

– Спросите имение Янык-паши под Плевной, хотя, возможно, скоро мы с маменькой уедем в Стамбул.

– Не торопитесь, уважаемая Малика. Надеюсь, скоро смогу нанести вам визит вежливости. Да, и не стоит бояться русских военных.

– Здесь есть еще и болгары, их я тоже боюсь, хоть и живут в имении, впрочем, будем рады увидеть снова отважного русского офицера.

– Извините, мадемуазель, мне нужно идти, служба. А вы пока посидите в карете. Мальчик поедет с вами, поможет с лошадьми и не даст скучать. Кстати, ваше имя на русском значит Молоко.

Казаки уже собрали оружие, теплые овчинные куртки и разделывали убитых лошадей. Николай радостно, как обычно, улыбался:

– Кроме лошадей продуктов нет. Корзинка не в счет. Разделаем по полтуши, дадим сигнал поднимать. Одна лошадь за раз.

– Сперва турка.

– А что с молодайкой будем делать? Хороша… Может, тоже с собой возьмем? Осаду скрасит многим!

– Отпустим перед последним подъемом, нам с мирным населением ссориться не с руки, плохая молва ни к чему. Кстати, верстах в десяти турецкий пост. Так что этой дорогой в долину не пройти.

– Та бильше и не треба, мясом мы до весны обеспечены.

– Иван Матвеевич, возьми карабин, пройди вперед до поворота, чтоб инородцы врасплох не застали, да овчину накинь, мы тебе почище выбрали.

– Слушаюсь, Николай?..

– Мы почти тезки. Вы Иван, а я Иваныч.

Подхватив английскую винтовку и патронташ, побежал по дороге. Пробегая мимо кареты, не удержался и посмотрел на закрытые окна. В узкую щель шторы за мной наблюдали. Сердце учащенно забилось.

Мадемуазель Малика… Молоко… Я увидел сон из сказки: в руках стакан горячего молока, ваза с сахарным печеньем, теплая гостиница, Малика у окна, смеется, слушая мои бесконечные байки… Потом я больно запнулся о камень, чертыхнулся, едва не упав на горной тропе, и поспешил занять место в секрете.

Война продолжалась.

4. Обмен

Пасьянсы не желали складываться. Новенькие карты, принесенные Прохором из офицерской палатки, вертелись в диком круговороте и раз за разом заканчивали игру на пиковой даме. Молодая ведьма мне каждый раз подмигивала, уперев руки в бока, и возвращала все мысли к молодой турчанке, Малике. В очередной раз перевернув глянцевую рубашку вверх, с секунду обозревал знакомый профиль, потом в сердцах сплюнул и, не глядя, скинул колоду. Настроение не улучшилось, вконец пропадая. Отвлечься не удалось. Опять бездельничать, пока солнце не сядет. Вот странно: из еды Прохор принес сигару, а для души вместо книги – карты. Нет больше книг, все пошли на растопку. Грустно. Можно пойти к подпоручику Маковскому поупражняться в фехтовании, отработать пару вольтов с шашкой. Техника рубки шашкой отличалась от той, что нас учили в юнкерском училище на эспадронах, но никакого желания не имелось. Вчера встречались и рубились отчаянно. Полчаса удовольствия и опять тоска. Со сном у меня всегда одна беда, если посплю днем хоть час – бессонная ночь обеспечена. А это опять мысли о дивных черных глазах и голодные спазмы в животе. Пропади все пропадом! Хоть вой на луну и стреляйся. Безделье тяготило безмерно. Пустая трата времени – сегодня, завтра и через неделю – будет продолжаться до тех пор, пока не откроются перевалы.

– Поручика… к главному артиллеристу.

– Чего орешь, оглашенный, отдыхает он, сейчас доложу, – Прохор зашелся кашлем. – Иван Матвеевич…

– Слышал, сапоги давай.

– Вот не дадут человеку отдохнуть. Ну а спать когда?

– Прохор, дело военное. Понимать должен.

– Да понимаю я, – горестно вздохнул старик. – Кухни и той нет, а сухари как праздник стали. Вот узнала бы маменька…

– И поняла бы, – закончил я мысль с легкой улыбкой. Вестовой зашелся в кашле, прослезился от натуги, кивая.

Понимание, что ничего не могу сделать для верного слуги, доводило до бешенства. А выплеснуть этот огонь было некуда. Не рубиться же с Маковским насмерть. Сидение – это голод, холод и скука. Даже офицерская обязательная ежевечерняя игра тихо умерла. Проигрывать и отыгрывать одни и те же перстни, портсигары стало скучно. Под будущее жалование решили не играть – будет ли это грядущее?!

Сняв серые меховые бурки, надел уставные сапоги, начищенные как на парад. Покрутился, снова вздыхая.

– Вот ведь как, Прохор, выходит. Пушек нет, а главный артиллерист есть!

– Ну а как же, батюшка, на то она и армия, порядок должен быть. Устав. Вот кухни нет – непорядок. Дело-то серьезное. Куда смотрят вольнонаемные.

– Вниз, – подсказал я.

– А куда им остается? Только вниз и остается! Ждут чуда. А я вот как рассуждаю: у нас самый что ни на есть порядок! Вон вы журнал ведете каждый день. Образцовый офицер. И если бы кухня от вас зависела, то давно бы была. И заварка. И каша. Еда, в общем.

– Какой же, к чертям, порядок – скоро забудем, с какой стороны к орудию подходить. – Под мои слова старик горестно вздохнул и зашелся в новом приступе, тряся поблекшими седыми кудрями. Обрить надобно, не дай бог вши заведутся, а там и до тифа полшага. Передохнем не за понюх табака. Прохор тяжело переносил осаду. Не доживет старый до конца. Трудно ему. Видно, что дни пошли в тягость.

Вспомнился последний бой. От удовольствия запылали уши. Накосили тогда иноверцев! Такая война по мне. Умереть – так со славой. Скорей бы уже что-то изменилось в этом однообразном сиденье в горах.

Притопнул одной ногой, другой. Щелкнул каблуками. Вскинул руку в приветствии, отдавая честь.

– Ах, как хорош! – разулыбался старый слуга, оживая. – Орел и сокол. Возмужал! Маменька-то как рада будет.

– Да ладно тебе! – смутился я.

– Истину говорю: орел, да и только! Женить осталось. Уж очень мне хочется на свадьбе вашей попировать.

А я на миг представил себя. С легкостью взлетаю, по ступенькам дворянского собрания. В белой папахе, с белым Георгиевским крестом. Звеня серебряными шпорами, двумя пальцами придерживая турецкую шашку. Небрежно сбрасываю лакею папаху. Через весь зал прямой как струна иду к маменьке. Целую ей руку. Опускаюсь на колено, чтоб она могла поцеловать меня в лоб и кожей ощущаю взгляды полсотни женских глаз.

Эх, где эти очи, где кринолины[24] всех цветов. Живым бы выбраться. Тут или от скуки, или от пули умрешь. Или от разговоров о еде верного вестового Прохора.

Первый сочельник вне дома. Волна легкой радости мгновенно улетучилась, оставляя прежнюю печаль, скуку и тоску по дому. Хоть бы на миг оказаться в мирной жизни. Почему раньше не ценил?

Ветер сегодня дул сухой. Осевший снег покрылся ледяной коркой. Острые льдинки мгновенно сгрызли парадность сапог. Когда подошел к палатке подполковника Жигальцова, блеск остался только на голенищах. Холод пробрал до костей. Озяб так, что горло свело. Пальцы не чувствовали легких перчаток.

– Доложи, братец, поручик Суздалев, – хрипло обратился к пронырливому вестовому. Тот с готовностью закивал в ответ: сейчас, в лучшем виде, непременно. Но его опередили.

Из палатки донеслось сухо, как выстрел:

– Заходите, поручик. Ждем-с.

Не понравился мне тон, каким это было произнесено. И эта «с», и «ждем-ссс». Что за разбор предстоит? Поди, узнали про веревки. Так вроде все вернули. Ничего не потеряли. Недолго думая вошел вовнутрь, вестовой учтиво придержал полог и сразу захлопнул.

Кроме Жигальцова в палатке дымил своей неизменной трубкой с длинным тонким чубуком атаман донской полусотни подъесаул Никифоров. Оба явно не в духе, чем-то озабочены. Глядели на меня строго.

– Вчера через позиции неприятеля к нашим постам вышел турецкий подросток. Через толмачей-переводчиков уверяя, что имеет личное устное послание, добился аудиенции с господином генерал-майором. Командующий узнал, что плененный вами баши должен еще и выкуп пластунам. Подумать только! Вы что там удумали, действуя за спиной? Завтра долг вернут! Генерал пришел в такую ярость, что даже хотел отозвать представление на Георгиевский крест и золотое оружие для вас, но баши, как там его, не выговоришь, уверил, что вы касательства к этому не имели, и наоборот, вели себя прекрасно, ничем не запятнав офицерской чести. Кстати, почему подробно не доложили о сем приключении?

– Помилуйте, Михаил Юрьевич, после нашего возвращения все были так озабочены приготовлением блюд из конины, что меня никто не вызывал с докладом, а в последующем разговоры о рейде можно было принять за пустое бахвальство.

– Конина, теперь бараны. Вы понимаете, господин поручик, что скажет государь император, если узнает, что русская армия торгуется с неприятелем о выкупе невоенного чиновника?

– Я думаю, что государь император не порадуется, когда узнает, что Русский корпус передох от голода в чужих горах. Пластуны мне не подчиняются. Приказывать им я не могу, а препятствовать в той обстановке и не мог, да и не хотел.

– Я тоже, – подъесаул встал во весь рост, оглаживая иссиня-черную бороду.

Жигальцов резко повернулся к нему, походный стул под ним скрипнул.

– Потрудитесь объясниться, что значит «я тоже».

– Не могу приказывать пластунам. Они в некотором роде волонтеры. Прибились к нам под Плевной. Из Сербии возвращались. Денежного содержания от казны не получают. Казачки мои решили скинуться из своего денежного содержания, чтоб у них не меньше нашего выходило. А что провианта касаемо, если б не пластуны, так уже казачьих лошадей ели бы, опять же, с баранами до весны легко продержимся и боевой сноровки не растеряем.

– Однако ж, господа, честь русского офицера… А впрочем… Завтра к восточному склону прошу, – он показал на карте, – через турецкие позиции прогонят отару баранов, принять ее должны пластуны, но вы, господа, обеспечьте беспрепятственное прохождение в наше расположение. Вы, господин подъесаул, как казачий атаман, ну а вы, Иван Матвеевич, с самого начала сиденья вляпались в странную связь с этими пластунами – вам и расхлебывать. Однако русских офицеров турки видеть не должны. Это приказ. Не забываем про честь, господа. А вы, Иван Матвеевич, думайте еще и о будущей карьере: с Георгием всегда приходит новое представление в чине – не стоит забывать правила, ваша дальнейшая судьба зависит от мелочей. Все, господа, более не задерживаю.

– Прошу ко мне, – степенно пригласил казак, когда вышли на бодрящий ветерок. – Второго дня пластуны в рейд ходили. Болгарской брынзы принесли и горилки местной. Ракии. Дрянь, конечно, но крепка. Или, может, шампанского, как привыкли? В офицерской палатке видел не початый ящик.

– То на победу, – сказал я. – Берегут строжайше.

– Тогда ракии, но дрянь редкостная, предупредить должен вас, поручик. Не побрезгуете?

– Нет. Пил уже да халвой закусывал. Привыкнуть просто нужно. Пластуны у вас?

– Рядом бивак разбили. Видел их бурки.

Атаманская палатка удивила теплотой и уютом. На стенах шкуры, под ногами войлок. Печка обложена камнем. Сделано все добротно. Такую печку один раз прогреть, потом только поддерживай. Снаружи палатка обложена снежными кирпичами.

Выпили пахучей водки, закусили водянистым козьим сыром. Лучше, чем с халвой. Я запомнил.

– Не в одном походе я участвовал, но такого сочельника, как здесь, не припомню, да и поста такого тоже. Если с баранами не выйдет, начнем лошадей казачьих резать. Для станичников это хуже смерти. С ужасом жду, что тут произойдет, когда будет решаться очередность забоя лошадей. Пока обозных резали, еще так-сяк кривились в лицах служивые, а строевых… Выть начнут да безобразить. Большинство своих лошадок еще жеребятами помнят.

– Не следует печалиться о том, что еще не случилось. Как завтра действовать собираешься, господин атаман? – Не по нраву мне были разговоры о кухне и пище – других тем, что ли, нет?

– Склон этот восточный удобен для турок. Вход широкий, выше переходит в теснину. С двух сторон узкие кручи. Обороняться там удобно. Есть места – больше двух баранов не прогонишь. Я пошлю пяток своих станичников на кручи, но казаки в долинах – орлы. А вот к горам и пешим стычкам не привыкшие. Утром скрыто своих выставлю ниже привычной линии саженей на сто.

– Это за верхним сужением? – догадался я.

– Выше, гораздо выше. Вам придется, поручик, спуститься вместе с пластунами до конца ущелья. Принять выкуп и вести отару в лагерь.

– Вроде просто все.

– Война. На ней просто не бывает. Даже с баранами. Эта канитель на целый день растянется, а предугадать заранее все не сможем. Почему они этот склон выбрали, никак в толк не возьму. И так карту смотрел, и так вертел. Не вижу ответа. Может, чтоб мы помучились.

– Возможно, потому, что здесь резервисты стоят. Низам такой выкуп через свои позиции просто не пропустит. Хоть сам султан прикажет.

– Может и так. Еще по одной?

– Давайте, господин подъесаул, и пойду я. Тут подмигивали мне у одного костерка, пока к вам шли. Увидели.

Казак завертел сокрушенно головой.

– Увидели! Чем же ты так по нраву пришелся пластунам, поручик? Люди они своеобразные, к себе чужих не подпускают, офицеров не жалуют и не признают. Закрытые сильно. Держатся особняком. Вроде для всех стараются, а к себе никого не подпускают. А тут ты, поручик, раз – и задружился с пластунами. В чем секрет?

– Да особо я и не старался нравиться. Судьба свела. Общаемся по-людски, вот и доверие есть.

– Тогда давай за доверие и за удачу. На коня и иди с богом.

4.1

На том и разошлись. На свежем воздухе защекотало нос. Казаки готовили на кострах. Что только? Живот свело судорогой. Словно и не ел брынзы. Замер. Приглядываясь. Прислушиваясь. Нет, не показалось. Поют люди. Возле одного из костров казаков больше. Лежат и сидят на бурках. Один привстал, мешает в котле, разливает половником в протянутые миски. Другие подпевают недурному тенору. Песня незнакомая. Красивая. Тихо потрескивают сучья. Искры летят к низким облакам. Красно-оранжевое пламя лижет темный котел, вырываясь языками иногда в синь неба.

– Ты не лякайся[25], что ноженьки босые змокнут в холодну росу. Я ж тебэ, сердонько, аж до хатыноньки сам на руках виднесу.

Один из сидящих увидел замершую фигуру. Поднял руку, привлекая внимание. Коротко махнул, приглашая. Пошел, боясь потревожить красоту момента. Чем ближе, тем явственнее различил Грицько. Он не опускал руку, пока не удостоверился, что я иду в нужном направлении. Потом подвинулся, давая место, сунул в одну руку ложку деревянную, в другую тарелку с очень жидкой мамалыгой – кукурузной кашей. Коротко кивнул, чтоб ел. Сам сдвинул папаху на глаза, замер камнем. Сидели так долго. Слушали нескончаемое пение. Седой казак играл на какой-то бандуре, Сашко Гулый тоненько выводил на самодельной дудочке. Потом Николай подсел.

– Завтра к восточному склону прогуляемся, – сказал я пластуну.

– Слышал уже. Знаю все. Остался бы ты, ваше бродь, с подъесаулом. Зачем тебе к баранам лезть. Не графское это дело. Зачем вам лишние хлопоты и заботы? Ну а вдруг пружок какой?

– Что? – не понял я. – Какой еще пружок[26]?

– Вот холера! – казак стукнул себя ладошкой по коленке. – Гриц, як на русский пружок? На языке вертится – и забыл.

Долговязый казак задумался:

– Мабуть, ловушка?

– Точно! Вдруг там ловушка какая, поручик? Рискуем нарваться!

– Мне с вами сподручнее, – я улыбнулся. – Мне с вами спокойнее.

– Грицько, слыхал? С нами спокойнее, – казак, как всегда, обратился к своему другу, вскидывая чубатую голову. – В первый раз такое слышу. Ну что ты будешь делать с барином?

– Та нехай, – ожил каменный воин, махнув небрежно рукой. – Похамыляет с нами трошки. Главное, чтоб ляка не поймал.

Я невольно напрягся, прислушиваясь к непонятному иногда наречию.

– Нехай так нехай. Чтоб не высовывался, поручик. Договорились? И если шо, не журись[27] потом, понял?

– Частично, – согласился я, кивая для верности, основную суть-то уловил.

– Точно понял? – настаивал пластун.

– Само собой. Черкеску мне старую найдете? В штабе сказали, чтоб никаких офицеров на задании не было.

– Да у нас их отродясь не было, – казак снова блеснул зубами, скалясь в темноте, потом уже серьезно добавил: – Конечно, найдем тебе одежку. Револьверными патронами, Ваня, не богат?

Это давно забытое, какое-то домашнее «Ваня» резануло по ушам. Я даже не сразу понял, что ко мне обращаются. Вникал пару секунд, обдумывая, как реагировать. Опыта общения с солдатами во внеслужебной обстановке у меня не было. С ними общались фейерверкеры. У фейерверкеров свой круг общения, и верховодит ими взводный, какой поудалее, и вне воинских занятий эти круги не пересекались.

Мои батарейцы тоже пели возле костров, но мне и в голову не приходило посидеть с ними. Мог, конечно, постоять рядом, пока не погаснет папироса, но не больше. Даже к разговорам не прислушивался – не интересны.

А что я знал об этом Миколе? В каком звании он будет в императорской армии, может, постарше меня. У кого узнать? Если пришлые они? Сами себя прикомандировали к полусотне, которая на них же и сложилась вскладчину. Живут обособленно и никого к себе не подпускают, скрытые казаки. Пока сам не расскажет – не узнаешь.

– Так что с патронами? – выдернул из сословных размышлений Николай, теребя край саквы.

– Около сотни есть.

– Это дело! Пошли, заодно переоденешься и деда своего замечательного, как там его?

– Прохор.

– Предупредишь деда Прохора, чтоб не лякался, спать у нас будешь. Завтра выйдем до зари. Сашко, собери гостинчик хорошему человеку и приготовь харчей на завтра для пятерых.

Через несколько минут мы шли в сторону артиллерийских палаток.

Почти одновременно заметили, что ветер резко поменялся. Он стал теплым.

– Сейчас потечет, а к утру подмерзнет, пешки пойдем, – сказал Николай, делая для себя выводы. – Крестом[28] пойдем. Мы с тобой в голове. Гриц и Гулый – плечи. Гамаюн сзади. Он и погонит отару. Мы оберегаем.

– Сколько патронов взять?

– Все.

– Зачем так много? – изумился я, сбиваясь с шага.

– Поручик, ты ж военный человек – должен соображать по-военному. Битвы под Бородино здесь не будет, но небольшой отряд янычар может пробраться за отарой. Дальнобойная, но медленная винтовка здесь не пригодится. А пара револьверов позволит каждому выпустить двенадцать пуль за десять ударов сердца хоть с места, хоть на бегу. Двенадцать секунд на перезарядку, еще двенадцать пуль. Свинцовая стена! В горах Греции и Сербии это сразу поняли.

– Я тоже понял, сейчас зайду к подпоручику Воронцову, у него попрошу.

Через минуту передал Николаю коробку с пятьюдесятью револьверными патронами.

Еще сотню рассовали в моей палатке.

– Ну как же так? Меня берите! – причитал Прохор, помогая собираться. Старик закашлялся, аж слезы из глаз выступили. Николай покачал головой.

– Надо барсука добыть. Барсучье сало поможет.

– Возьмите, а? – неуверенно предложил Прохор, с мольбой глядя на казака.

– Да ты кашлем всех турок перелякаешь. С кем тогда воевать? – и серьезно добавил: – Нельзя, дидык, не до тебя будет.

– Прохор, – я покачал головой.

– Иван Матвеевич, но как же я вас одного отпущу? Вы же дитя малое! Встряпаетесь, а мне потом как перед барыней держать ответ? Графиня сурова. Забьет розгами.

– Не наговаривай на маменьку! – возмутился я. – Она в жизни никого не обидела, и перед батюшкой всегда за дворню заступалась.

– Иван Матвеевич… – плаксиво просил Прохор.

– Диду! Да не нойте. Тошно слухать. Да я за ним присмотрю. Слово даю. Не пропадет твое дитятко. Мы же за баранами идем! Туда и обратно! Еще спать будешь, а мы уже вернемся.

Прохор насупился. Заиграл седыми бровями.

– Смотри за ним, Микола! Обещал мне! С другим бы не отпустил. А раз сам вызвался присмотреть, то отпускаю. И я когда надо – не кашляю. И я тебе не дидык! Я, между прочим, при графьях пятый десяток. Я…

– Не кашляй, ди… дядько Прохор. Не кашляй. Вернусь – принесу тебе сало барсучье и верну барина целехонького.

– Каким берешь, таким и возвращай.

– Само собой.

Прохора Микола заставил съесть кусок сыра, а потом выпить стакан самогона, оставил тонко нарезанной копченой конины.

– Ложитесь, диду. Мясо в рот, оно долго рассасывается, вы все равно не откусите – зубы-то ослабли.

– Ослабли, шатаются.

– Сейчас кутайтесь в одеяла – и спать. Иван Матвеевич у нас переночует.

Видя тревогу в глазах, сказал:

– Даже не думай! Забудь просить! Не возьму! Разок кашлянешь не вовремя – всех выдашь к чертям, все сорвется. Да не журись, старый, овечек встретим – и домой. Всего и дел – спуститься, подняться.

А верный дядька уже почти спал. С голоду быстро опьянел. Да и болезнь брала свое. Похлопал для приличия красными веками, да и захрапел. Тяжело и надрывно. Уложили, укрыли одеялами.

Я скоро переоделся и переобулся. По совету пластуна обмотал ножны тряпками, чтоб шашка не звенела по камням. Заряженный револьвер сунул за пазуху. Готов.

4.2

Микола закрутил меня – хватка крепкая, такие пальцы и рвать могут на части, если придется, заставил присесть, попрыгать. Качал головой.

– Ладно, сгодится, пошли. – Вздохнул: – Все равно по-другому не будет. Сделали что могли.

– Скажи, Николай Иванович, почему ты можешь правильно говорить, а говоришь на тарабарском. Остальные тоже могут?

– Нет, остальные в гимназии не учились.

– Ты учился в гимназии?! Что? И французский знаешь? – Я запнулся о камень.

Казак рассмеялся, видя мое недоверие, и выдал с недурным прононсом:

– Латынь, древнегреческий и все остальное, чему учат, только вместо каникул – или в плавни к пластунам, или в казачий лагерь.

– В Сербии как очутились? – осторожно спросил я.

– Долгая история, потом как-нибудь расскажу. Побалакаем за чаркой, если так интересно. Сейчас времени нет. Уже пришли, подготовиться нужно.

– Соседушки наши дорогие, скоро темнеть начнет, а нам без суеты к завтрему подготовиться треба.

Донцы, вырванные из мира песенных грез, понимающе закивали, закряхтели, скатывая войлочные попоны и бурки, а Сашко уже делил патроны – деловито и с приговорками, пластуны посмеивались, а я половины слов не понимал, как ни старался вникнуть. Примерил толстый шерстяной бешмет. Попробовал накинуть сверху турецкого полушубка – не налез, а наоборот – получилось.

– Ну як? – спросил седой пластун, которого все называли Батькой.

– Жарко.

– Нехай. Полежишь завтра на камнях годын шисть – добром поменешь.

– Часов шесть, – машинально перевел Николай, увидев мой растерянный вид, сдвигая папаху на затылок.

– Пойдем до зари, – рисовал план Батька. – Хрестом.

– Крестом.

– Микола с поручиком в голове. Гриц – левое плечо. Сашко Гулый – правое. Вам не только поперед глядеть, но и склоны держать. Грицу – правый, Сашку…

– Левый, – отозвался Гулый.

– Умный! Два гирла узких имеем, на первом я остаюсь, на втором Гамаюн. Ниже второго гирла он – атаман. Если турок уже там, плечи не уходят, пока есаул не отойдет. Если турка нет, сховаться и наблюдать. Овечек пригонят, Микола, подзови мальца, гроши забери и нехай отару гонят до гирла, дальше один Гамаюн, он вам сигнал на отход даст, да про собак не забудьте. Ось вроде и все, ну а там як Бог даст.

Седовласый пластун первый, а за ним и остальные перекрестились. Слушая атамана или старшего, пластуны занимались своими делами. Кто-то перекладывал небольшие заплечные мешки – торбы, кто-то делал на револьверных пулях насечки крестом.

– Зачем пули портите? – Меня передернуло, вот не любил когда с казенным имуществом так небрежно обращаются. – Точности не будет. Это любой солдат подтвердит – знания особые не нужны.

– Нехай, зато хоть в пятку попадешь, полстопы оторвет. Один пистоль для точности, другой для урона. Вы, ваш бродь, свой тоже через один зарядите.

– Какой я вам ваш бродь, Иваном меня зовут, – не удержался, добавил: – Матвеевичем. С вами неразумным новичком пойду.

– Ну вот и гарно, возьми пули, сыпь – эти в один карман, а эти в другой. Все, Батько, готовы, можно и повечерять.

Вычерпали до дна медный казан и со стенок соскребли дочиста. Забытая сытость растеклась по всему телу. Опять появился неизвестный мне струнный инструмент, опять дудочка тоненько стала затейливо выводить незнакомые мотивы. И словно струны и дырочки играли в моей душе, вытаскивая из нее давно забытое, а может, никогда и не изведанное.

Турки первые в мире поняли, что музыка действует на человека особым образом. Они собрали оркестры и под их звуки шли в бой. Теперь оркестры есть во всех армиях. Музыка может сотворить со взрослыми, совсем не изнеженными мужчинами чудеса.

Микола пристроился рядом и потихоньку переводил смысл песен или отдельные фразы.

Славянские языки менялись, незнакомые наречия чередовались с чем-то неуловимо знакомым. Слова оставались те же: трогали за душу, нагоняли слезу, тревожные воспоминания о доме, семье. Как там маменька? Выдержит ли сердце, едва не остановившееся со смертью мужа, если придется сгинуть на чужбине старшему сыну? Жаль тебя, аж крутит всего изнутри. Но не могу, не могу по-другому. Никто Суздалевых не сможет заподозрить в трусости, не могу я опозорить род и имя свое. Ценность слишком велика. Золото – ничто, имя твое – все. С ним жить. С ним умирать. С ним жить следующим Суздалевым. Будут ли они с гордостью вспоминать или стыдливо упоминать – да, был у нас такой родственник… Но тут заиграла дивная тихая музыка. Казаки загрустили. Под очередную песню начал складываться из звезд и облаков в ночном небе образ Малики, и я боялся пошевелиться, любуясь дивными линиями гибкой фигуры. Девушка кружила в нескончаемом танце. И от него перехватывало дыхание. Господи, видел-то мельком, а как в душу запала – запомнилась навсегда. Слушая старинные песни, я вдруг понял: люди, сложившие много лет назад эти замечательные строки, были не глупее нас сегодняшних. Вот песня про злую мать, сгубившую невестку с дитем, пока сын был в походе. Это ведь образ злой войны, разбившей семью. И совсем не важно, что в песне казак живой, семьи-то нет! Конечно, в жизни наоборот, да разве горе от этого меньше. Сменилась тихая песня. Люди вокруг просветлели лицами. Стали переглядываться. Что-то завитало в воздухе. Особое. Я чувствовал невысказанное единение и рад был оказаться в нем. Никто не осудит сурового Батьку, смахнувшего слезу. Песни говорили: «Мы не одни, нас помнят, ждут, надеются. И черта лысого мы дадим нас так просто ухлопать или заморить».

Новая песня. Совсем незнакомая речь. Микола сначала подпевал тихо, потом, видя мою заинтересованность, тихо сказал:

– Сербская песня. Древняя, про воинов, где отважные мужи знают, что завтра умрут, но сегодня призывают сдвинуть стаканы так же плотно, как завтра сдвинут плечи в бою.

– Сильная песня. Я прочувствовал.

Казак достал глиняную бутылку, пустил по кругу.

– По три глотка, чтоб спалось лучше.

– У Гамаюна знаешь, какие глотки?! В три глотка Черное море выпьет.

– Да ни… Загнул! Мабуть, в пять!

Казаки негромко прыснули со смеху, давясь в смешках.

Пошел дождь. Языки пламени заволновались, зашипели. Посиделки пришлось прекратить.

Как можно заснуть? Я опустил голову, прижимаясь щекой к мягкому войлоку. Знакомые запахи заворожили, закачали сознание, глаза сами собой закрылись, и тут же – чужая рука затрясла за плечо.

– Иван Матвеевич, пора.

Казалось, и не спал совсем, мысли метались от дома до предстоящей вылазки. Образы любимых людей – в грусти и в радости – сменялись кудрявой отарой – сотня баранов решит вопрос с провиантом и теплой одеждой. И чтобы продолжить дальше жить ради тех, кто дорог, надо успешно выполнить задачу. Как много зависит от баранов!

Командование должно было все силы приложить, чтоб их получить, а начальство делало вид, что такая мелочь как отара – сама по себе, а обессиливший русский корпус – отдельно, и никто совсем не заинтересован в исходе непонятной операции. Мол, пять неизвестных босяков и мающийся от безделья артиллерийский поручик, потерявший свои орудия, за так, между прочим, обеспечат войско мясом.

Стоп. Ладно. Чего-то разбурчался! Ну, плохо спал на новом месте, зато не мерз и не голодал, а впереди дело веселое. Не хлопотное. И все лучше, чем безделье в палатке.

Правда, дело оказалось в первую очередь скользким.

После сотни падений на обледеневших камнях, мокрый как мышь, уперся в каменную стену. Темный отсыревший камень давил массивом, величественно возвышаясь над головой. Вздохнул, пораженный природой. Ее внезапным вторжением в наш ход. Впрочем, пластун уже уверенно повел в сторону, доверяясь своему чутью. Продвигаясь за Николаем вдоль неровной скалы, дошли до просвета. И я, что греха таить, задышал свободнее, хотя от частых падений ребра болели и легкие не могли как следует сделать полный вдох. Пластун сразу подал сигнал и показал, что можно отдохнуть. Через несколько минут с двух сторон подошли фланги. Гриц и Сашко. Отдышавшись, они пошли вперед. Немного погодя пошли и мы. Здесь лед лежал только местами – причудливыми застывшими каплями, свисая с камней или растекаясь крохотными треснувшими панцирями в расщелинах – ступишь в такую и улетишь в каменный мешок, откуда уже никто не спасет и не вытащит. Минуя опасные места, несмотря ни на что, до второй теснины дошли быстрее.

Природа зловеще улыбалась, капризничая.

Чтобы наш спуск был еще чудесней, пошел мелкий дождь. Противный, он струился по папахе, заливал глаза так, что приходилось часто промаргиваться.

В этом месте между вертикальными стенками оставался проход саженей в двадцать. Здесь казаки повторили свой маневр.

По моим прикидкам спуск продолжался около трех часов. Когда я в очередной раз полетел пересчитывать камни своими ребрами и сотый раз проклинал свое решение идти с пластунами, в голове появилась подленькая мысль: «Может, не вставать, и пусть будет как будет».

Откуда-то ниже и правее:

– Псс.

Решив, что нет смысла и сил вставать в полный рост, на четвереньках ногами вперед двинулся на этот «псс», пока не уперся в большой камень.

– Ваня, сюда залазь, – зашептал пластун.

Наверное, из-за дождя светлее не стало. Почти на ощупь нашел Николая.

– Тут в камне трещина, залазь с другой стороны.

Нашел, с трудом залез, царапаясь лицом, чуть не потеряв меховую бурку с левой ноги.

Когда-то часть скалы отвалилась и катилась по склону, пока не треснула пополам. В этой трещине, уже поросшей мхом, мы с пластуном и устроились. Он прокричал птицей, в ответ с двух сторон, ответили «плечи».

– Все, отдыхай, можешь подремать.

Подремать? У меня в голове предложение казака не укладывалось. Сразу пришла тупая боль. Навалилась, рвя сознание, со всех сторон. Невольно тихо охнул, прикрывая глаза. Начал себя ощупывать. Открытых переломов нет. До чего мог дотянуться, было вымазано толстым слоем глины. Одежда отяжелела. Неприято, но сейчас это тревожило меньше всего. Как это я ухитрился ничего не сломать – вот чудо!

Внутренне стеная и охая, как-то незаметно уснул. Толчки по ногам медленно вытряхивали из сонной неги.

– Просыпайтесь, граф. Вас ждут великие дела.

Знакомо. Где-то я это уже слышал. С Прохором, что ли, успели подружиться? Когда только.

– Гляди-ка, кажись, пошло движение. – Николай тронул, кивком головы показывая направление. – Ты оглядись пока. Там саженей двадцать с твоей стороны, чуть ниже кустарник густой начинается со стороны скалы, мы там тропку протоптали. Можно потаенно почти к турецким позициям выйти. Посмотри по сторонам, запомни места, где укрыться от пуль можно.

– Зачем? С кем воевать собрался?

– Всегда так делай, где бы ни был.

Сдвинувшись в своей нише, осторожно высунул голову. Рассмотрел колючий кустарник, уже освободившийся от снега, Постарался запомнить расположение валунов побольше. Ветер опять сменился на злой, холодный, порывистый. Нас мало тревожил, но только что стекавшие ручейки на глазах покрывались льдом. Камни как будто высасывали тепло через толстые слои одежды.

– Ты как, Ваня? – в голосе пластуна звучала забота.

– Тело затекло, – с трудом выговорил я, кажется, еще и говорить разучился.

– Напрягай ступни на пять счетов, раз двадцать, потом ноги до колен, потом от колен до бедра, так до головы, потом снова еще раз.

Сперва было больно, словно сотни иголок впивались в тело, заболели все ушибленные места, но стало теплее, и снова почувствовал власть над своим телом.

– Точно, отару гонят.

Я высунулся еще дальше. Постепенно разглядел приближавшееся серое пятно. Неясно брехала собака. Позвякивал колокольчик.

Через час можно было рассмотреть две нитки конных, сопровождавших с двух сторон овечье стадо. Еще через полчаса – то, что конные безжалостно пускают в ход нагайки, отгоняя трясущих кулаками турецких пехотинцев. Вот овцы стали подниматься по урочищу. Конные перестроились в линию, отсекая отару от равнинной части. Вокруг отары бегали две здоровенные собаки, не позволяя овечкам отстать или выйти из только им понятного пространства.

– Нас собаки почуют, лежи не двигайся и глаза прикрой, порычат и убегут.

Конные снялись, ускакали рысью вдаль.

– Мальчишка тоже здесь, – рассмотрел мальчика верхом на ослике.

– Давно засек, – отозвался пластун.

– Щас найпервейше дило зробим, – видать, волновался невозмутимый пластун, раз перешел на родной язык.

Первым мимо камня, звеня колокольчиком, прошел черно-белый важный козел. Тряся длинной бородой, он иногда замирал, вытягивал шею и злобно блеял, вытаращив круглые глаза. За ним, обтекая камень с двух сторон, шли мохнатые, перепачканные грязью и глиной безропотные овцы. Вислоухие животные покорились дождю, смирились с непогодой и грядущей неизбежностью.

Услышав рычание, я поглубже забился в щель. И, кажется, вовремя. Здоровенная собачья голова заслонила свет, показывая мне желтоватые зубы в половину указательного пальца, и злобно зарычала.

Страх, дикий до ужаса животный страх вздыбил волосы на спине, вызывая учащенное дыхание и приступ потливости. С трудом сдерживался, чтоб не выстрелить, еще труднее было закрыть глаза и ни о чем не думать, однако этого волкодаву хватило, чтоб не засчитать меня как угрозу. Обежав камень, Миколу он просто обнюхал, даже без рычания. Может, и хвостом вильнул – проверять не хотелось.

Тявкнув напарнику, псина умчалась по своим охранным делам.

Овцы шли и шли, они тоже скользили на камнях и падали на грудь, прокатывались вниз, сбивали нижних.

– Вылазь, но в рост не вставай, следи за склоном.

Ужом вылез на волю, устроился за камнем головой к долине.

С другой стороны полилась турецкая речь. Микола разговаривал с мальчишкой. Еще мгновенье, и ослик зацокал за отарой.

– Добре, гроши у меня.

Над ущельем полетел условный клекот.

– Можно вставать? Турок не видно.

– Лежи, Ваня, пока отара первое гирло[29] не пройдет, будем лежать.

Я доверился чужому чутью на опасность и опыт в засадных стычках. Переглянулись. Пластун подмигнул. Чуть сдвинул папаху. Расправил усы. Серьезный, а у самого смешинки в глазах – никогда не унывает. Лежим себе рядышком на черной бурке. Холодный дождь моросит, обдавая порой тяжелыми каплями мокрого снега – мерзнем, но настроение отличное. Дело действительно пустяковое оказалось, но сколько солдат нам будет благодарно. Корпус такую вылазку надолго запомнит и не раз у костра вспомнит. Может, и награждение мое вновь вынырнет из небытия штабных бумажек – возродится набранный ход. Отара начала втягиваться в узкий проход. Турчонок спешился и потихоньку начал спускаться, ведя ослика на поводу. Значит, передал овец Гамаюну. Дело сделано. Я облегченно выдохнул.

И вот тут началось то, чего и опасались пластуны.

Время замерло, набухающей каплей, а потом прорвалось с первым тревожным удара сердца.

Сперва раздался двойной птичий крик, эхом разносясь в горах. Я невольно посмотрел в небо и действительно увидел парящего орла. Голодная птица кружила над овцами. Несколько раз стремительно промелькнул силуэт Сашка. И наконец стала видна причина тревоги.

Слева внизу из-за левого отрога в нашу сторону быстро двигались три десятка черных всадников. Справа неслышно появился Гриц.

– Черкесы!

– Что-то маловато их, чтоб отбить отару, тут хитрость какая-то. Казаки, в круг!

– Мыкола, Сашко левый, я центр, поручик тыл, а ты справа, если что – уходи с золотом в схрон, завтра тебя вытащим на рассвете.

– Добре. Матвеич, подымись вон туда, – он ткнул рукой назад, – смотри только вверх. Ветра почти нет, после выстрела смещайся на границу порохового облака. Выстрел – опять отбегай.

Грицко быстро побежал вниз, забирая влево. В каждой руке у пластунов было по револьверу.

Как-то обидно, что меня, офицера, задвинули в тыл, хотя в душе я понимал, что в такой ситуации пластуны разбираются куда как лучше. Мальчишка, похоже, тоже не обрадовался, остановился, а потом бросил ишака и побежал вверх, что-то крича. Одновременно раздалось три ружейных выстрела со стороны конников.

Глаза от удивления полезли на лоб. Саженей в пятидесяти ниже теснины прямо из скалы, из камня, выбегали люди в черных черкесках и высоких такого же зловещего цвета папахах. Мало похожие на добрых джиннов, они уверенно действовали по своему плану. И от их решительных фигур стало не по себе – абреки знали что делали, основываясь на своих обычаях и традициях.

Сперва черкесы кинулись вверх к уходящей отаре, но бегущая наперерез овчарка и два метких выстрела, уложивших двоих нападавших, снизили пыл. «Черные джинны» проявили осторожность и залегли возле упавших. Не суетились. Не торопились. Вскоре одного потащили к скале.

– Коля, сзади! – вырвалось у меня. Казак обернулся.

– Добре, держи их.

Стрелять мне было далековато. Не любил просто так переводить патроны. Я осмотрелся, привычно наметил будущие позиции для стрельбы. Приготовился.

Внизу внезапно загрохотало: два выстрела, еще два, пауза пять секунд, снова два и еще два. Защелкали, кажется, со всех сторон винтовки. Потянулась пауза – из-за порохового дыма ничего не видно. Горное эхо множило и уносило вверх звук уже сделанных выстрелов как весточку своим: «Мы приняли неравный бой!»

Пронзительно ржали подстреленные лошади. Эхо не замечало последних жалоб, но глухой удар упавшей снежной шапки радостно размножило. Абреки наверху очень быстро рассыпались по ширине ущелья и не теряя темпа стали приближаться. Выстрелы Гамаюна в спины их не остановили. Черкесы двигались очень ловко и сноровисто, почти не оскальзываясь, со стороны казалось, скользили по воздуху. Чужое движение змейкой сбивало с толку. Попробовал удержать на мушке одного, перевел на другого. Потерял. Внизу опять загрохотало. Ударяясь о камни, выбивая яркие искры, пули с визгом меняли направление. И быстро, как потревоженные шмели, злым жужжаньем заполнили ущелье. Черкесы с моей стороны стали останавливаться, вскидывая длинные винтовки, выцеливая моих пластунов.

Пора.

Потихоньку потянул спусковой крючок, грохнул первый выстрел – один есть, сразу во второго – и не понял результата. В глубоком присяде, переходя на четвереньки для скорости, перебежал к намеченному заранее валуну, где дыма почти не было. Выстрел, еще – противник вскрикнул, перебежка, последние два выстрела наугад в сторону врага, больше для острастки. Назад за камень, перезарядить. Пальцы на холоде деревенеют, не гнутся. Однако гнезда в револьвере забиваются быстро. Не знаю, нанес ли я урон, только нападавшие из засады залегли. Еще задымил пространство изрядно. Самому ничего не видно. Отбежал от места последнего выстрела, рассмотрел горца с винтовкой, стоявшего на колене, прицелился, но в последний момент он нырнул вниз и выстрелил в меня. Зажужжали рикошеты. Перебежать. Сразу три выстрела. Горячим мазнуло по щеке. Слезы, дождь, кровь? Непонятно. Падаю, заползаю за валун. Стреляю и снова меняю позицию. Быстро перезаряжаю и привычно перебегаю. И тут железной палкой по голове! Зазвенело в ушах. Дрогнула картинка, закачалась, наливаясь красным цветом. Привычный серый день растворился в новых красках. Словно паровоз шибанул или великан какой.

Поперхнулся воздухом, давясь.

Повело вправо. Нога сделала шаг в сторону, другой. Носок бурки зависал при каждом движении и неуверенно трогал воздух, словно боялся не встретить поверхность, а провалиться в пропасть и увлечь за собой тело. Как же так? Как такое могло случиться? По касательной прилетело или прямо в голову? Мир закружился в бешеном ритме.

Замелькали картинки.

– Шайтан! Урус!

Камни – серые, мокрые, грязные – бесконечные отвесы, припорошенные легким снежком.

Небо без дождя – чистое, с парящим орлом в вышине – кажется, я так к нему приблизился взглядом, что видел немигающий зрачок хищника и каждое перышко. Посмотрели друг на друга. Оценили. Птица беззвучно открыла мощный клюв, улетая на новый круг.

Тело горца с застывшим оскалом медленно сползало вниз к моим ногам. Теперь я видел себя как со стороны. Вот упал на колени. Закрыл глаза. Как же хорошо. Наступило долгожданное спокойствие.

– Ваня, поручик!!! Вставай!

Кто зовет – не пойму. В голове шумит. Может, на пляже уснул, да солнце припекло? Вон море как волнуется, шумит.

Громкий выстрел над головой вернул в ущелье. Слабость. Сильно мутило. Дрожащей рукой схватился за плечо пластуна, он подхватил, обняв за спину, приподнимая. Ноги не стояли, не держали тело, но я упрямо продолжал подниматься.

– Тихо. Не так быстро. Давай, Ваня, осторожно ступай на ноги. Уходить нужно.

Заскользив бурками по камням, все-таки почти встал, но тут же завалился на Николая.

– Добре, давай. Левой, правой. Левой, правой. Слушай меня! Мой голос. Двигаемся, поручик.

Мы у скалы.

– Давай, Ваня, я тебя на плечи возьму, так быстрее будет.

Держа за левую руку, он подсел под меня, взял за правую ногу, и я уже у него на плечах. Теперь он бежал, бежал вниз, к турецким позициям. На один его шаг я взлетал вверх, и тут же чужие жесткие плечи били мне в грудь и живот, вышибая воздух из легких. Постепенно приноровился, отрываясь вверх, коротко вдыхал, опускаясь, напрягал живот и не мешал выбивать из меня воздух. Что-то обожгло правый бок – вздрогнул, смерть не пришла, значит, пока живой. С разгона врубились в непроходимый кустарник. Ветки протестующе затрещали, прогибаясь.

– Терпи, артиллерия. – Казак уложил меня на спину, сбросив на длинные сухие колючки. Одну такую я видел в опасной близости от глаза. Заглянул в лицо, проверяя. Натянуто улыбнулся.

– Ничего, ничего. Это мелочи. Терпи. Невеста-то есть, Ваня?

– Нет, – прошептал я. Откуда ей взяться? Сначала муштра в юнкерском, потом война. Нет никого. Одна маменька есть, да Прохор верный.

Когда пластун отрубил очередную колючую ветку, я провалился на камни. Теперь стена колючек была на вершок выше моего лица. Микола ухватил меня за башлык и поволок за собой.

Мне оставалось только покрепче зажмурить веки, хотя багровые круги от этого не исчезли. Иногда голова ударялась о камни, и тогда боль пронизывала до пальцев ног. Пропадали и звуки редкой стрельбы где-то далеко-далеко…

5. Рождение притчи

Опять время стерлось, растворяя границы. Оно потеряло свою значимость. Прошел час, а может, всего десять минут, и колючки над головой пропали. Вот только что цеплялись за одежду, рвали, царапали кожу, а теперь, стенками стояли с двух сторон, открывая узкую полоску свинцового неба. Спиной проехался по острому камню, в глазах пошли красные круги. Теперь не до грез – окончательно пришел в себя, вспоминая реальность. Сглотнул, давясь вязкой слизью слюны, и закашлялся, выплевывая из себя остатки кислых пороховых газов.

На фоне серых облаков парила хищная птица. Заложив крутой поворот, исчезла из поля видимости.

Где ты, мой дружок? Ты же не душа моя? Вижу тебя! Птица. Хищник. Хорошо, что не душа! Сюда можешь не смотреть, сегодня мы не твоя добыча. Может, бараниной полакомишься. Один черкес рубил шашкой разбегавшихся овец. До тех пор, пока Гамаюн не отправил его в черкесские райские кущи.

Сегодня прощай, недосуг мне сейчас и думать о тебе. Пора.

Я закряхтел и упрямо забрыкался, пытаясь высвободиться от хватки казака. Микола сразу замер, полностью останавливаясь. Обернулся.

– Очнулся? – спросил пластун, вытирая пот и кровь с лица.

– Да, – ответил шепотом – нет силы в голосе.

– Хорошо, – казак перехватил половчее мое тело. – Вперед, пане поручик. Швидче!

– Погоди, Николай, я сам попробую.

С трудом перевернувшись, на четвереньках пополз.

Спина стала неметь, и что-то в моем теле было явно лишнее. Микола обернулся. В глазах тревога. Беспокоит его что-то. Смотрит куда-то поверх головы. Сказал, переводя строгий взгляд на меня – куда девались смешинки, даже усы не по-геройски топорщатся:

– Сейчас за мной ползком сможешь?

– Должен. – Вот нужное слово. Я верен ему. Должен: отчизне, императору, армии, матери, Прохору. Всем. Должен заставить себя двигаться.

– Только тихо. Не шуми, поручик. Уши кругом – быстро найдут. Тогда не отобьемся.

– Постараюсь. – Мне очень хотелось верить в то, что говорю. Голова кружилась. Земля под ногами ходила волной и дышала, желая скинуть меня. Хорошо пластуну, как на прогулке. Мне бы так – даже глаза боялся пошире распахнуть, мир сразу начинал кружиться. Надо двигаться дальше.

Я стоял на коленях, упираясь руками в мелкую пыль камней. Сейчас. Я нерешительно передвинул руки вперед, устанавливая их на мелкие валунчики. Живые камни крутились под ладонями, шевелились, норовя вывернуть кисти. Руки начали дрожать в локтях. Меня закачало в разные стороны. С трудом удерживал равновесие. Поморгав, кажется, стряхнул пелену, стал лучше видеть.

– Господи, – простонал я. – Господи!

Казак ящерицей нырнул под колючие ветки. Я тоже с облегчением распластался. Без всякого удовольствия, обламывая ногти о камни, пополз под кусты, стараясь не потерять из виду грубые башмаки из свиной кожи. Стертые подошвы разведчика мелькали, задавая темп. Казалось он даже земли не касается и парит в воздухе параллельно земле.

– Господи, – зашептал я, – Господи, не дай сдохнуть под кустом.

Такая смерть меня совсем не прельщала. Не было в ней ничего геройского, офицерского. Нелепая смерть для графа. Мамочка даже косточки не сумеет найти, так надежно меня укроет острый кустарник.

Опять оказались возле скальной стенки и поползли вдоль нее. Ледяные цветки причудливой формы выступали из расщелин и, набухая капельками воды, сочились радугой цветов. Почему раньше не видел, насколько природа красива даже в мелочах? Или для этого надо находиться на грани сознания?

– Сейчас будет щель, лезь туда и обживайся, я пока следы попутаю. – Микола замер, видя мою реакцию. – Залазь, не опасайся, не брошу.

– Револьвер оставь, один. Я свой обронил где-то. Уходить тебе надо. Со мной не выберешься. Обузой буду.

– Да ты шо, поручик? Мне же потом Прохор башку отгрызет.

– Ага. Испугался ты Прохора… как же, – протянул я.

– Прекрати, поручик. Хотел бы бросить, остался бы в ущелье лежать. Нет времени унывать, лезь.

Он ловко отстегнул мою шашку, помог снять заплечный мешок, видя, что я путаюсь в лямках. Бросил в темноту пещеры. Придерживал, пока залезал в треугольное отверстие. Пол оказался ниже входа на половину моего роста, и хоть я старался руками смягчить встречу с каменной поверхностью, но все равно свалился мешком. Боль была так сильна, что организм защитился, отключая сознание.

Очнулся от того, что рядом в кромешной темноте кто-то возился. Сопел, то ли от натуги, то ли от усердия.

– Кто здесь? – спросил осипшим голосом, пытаясь нащупать шашку, и, не найдя ее на привычном месте, моментально вспотел.

– Я. Надеюсь, что сегодня кроме нас никого не будет.

Пластун шуршал где-то выше.

– Что там у тебя? – спросил я, встревожившись.

– Шукаю. Сейчас, – быстро ответил пластун.

– Шу-каешь? – по слогам повторил я, пытаясь понять смысл слова. И так и не смог корень ни к чему привязать. Голова – для чего она мне дана? Словно и не учился и не знал языки. Для боли, наверное. Языки… и не вспомню ничего. Я поморщился, привыкая к хрупкому сосуду боли, боясь лишний раз пошевелиться, сейчас как лопнет, и накроет меня волна геенны.

– Ищу! Когда ты уже по-человечески начнешь понимать? Место это не случайное, Ваня. Тайное! Давно нашли. Сделали схрон. Подготовили кое-какой запас на вот такой случай, – казак терпеливо объяснял мне, как малому дитя. Может, и на пальцах показывал, только не видел я. Слаб. Как слаб, от мысли тошно.

– Как вы могли… предвидеть наш случай? – хрипло спросил я, тут же морщась от своей наивности. Обычно, всегда думал, прежде чем говорить решался.

Пластун не ответил, хмыкнув. Правильно, зачем отвечать? У них из таких случаев вся жизнь сложена. Всегда наперед думают. Поэтому и живы остаются там, где все гибнут.

– Ходим мы по карбижу, вот и схроны везде, – сжалился надо мной пластун. В голове взорвалось новое слово.

– Кар-биж, – шепотом повторил я, у меня даже каждая буковка на облачко легла, но ничего не получилось – смысл слова не пришел.

– Прости господи, – вздохнул казак. – По лезвию ножа, значит.

– Я научусь понимать твой язык. Вот посмотришь.

– Научишься. Куда тебе деваться!

– Если раньше не помру, – тихо прошептал я, но Микола услышал:

– Да кто тебе даст?

Он шуршал, мелкие камешки падали на пол, струились вниз. Текли каменным дождем, как будто стучали по стенкам, все ниже и ниже.

Бум-бум-бум-шшш – бум – шшш.

Шум падений сочетался с грязно-бордовыми кругами в голове. Сходились в единый ритм. Кружили. Круги не пропадали, хоть открывай глаза, хоть закрывай.

Тогда чего напрягаться.

Как любой офицер после боя осматривает своих солдат, чтоб определить урон и оценить возможности уцелевших, нужно было определить свой ущерб и свои возможности.

Поднес руку к лицу. Башлык, которым лицо было замотано до глаз, заскоруз от крови и состоял из отдельных лоскутов. Пальцы нащупали кусок веточки, зацепившейся колючкой за бровь. Осторожно вытащил. Боли не почувствовал, так как болело все. Крутило и выворачивало. Не было такого места, чтоб не отзывалось острой или тупой болью.

Николай придвинулся, зашуршал рядом.

– Посуньтесь в сторону, граф. Вот так.

– Сейчас, – пробормотал я и, кажется, смог. А может, в мыслях подвинулся, но казаку места хватило.

Кресало высекло искру из кремня, а круги в голове окрасились в изумрудные цвета.

Еще удар. Факел загорелся. Пропитанные маслом тряпки трещали, коптили, но дым моментально всасывался в трещину в скале. Собственно укрытие наше и было трещиной, только с небольшой, почти ровной площадкой. Лечь рядом можно было только тесно прижавшись друг к другу.

Пристроив факел, казак занялся моим телом.

– Сидай, – приказал он буднично.

– Не могу, – признался я в своей слабости, хоть и стыдно было.

– Зараз допоможу. Ось так. Тихо, тихо. Не хились. Тут каменюка кругом голый, расшибешься.

– Мало я на спуске бился, осталось еще здесь добавить для полного счастья.

– Тю, поручик, – протянул казак, – да когда о камни бьешься, только сильнее становишься. Не знал?

Откуда у него силы шутить? Тут бы вздохнуть лишний раз.

Осторожно размотав башлык до конца, казак отодрал в нескольких местах с треском от засохшей крови. Осмотрел лицо. Покачал головой. Вытащил несколько колючек:

– Видели бы вы сейчас свою… э… joli minois.

– Я вашу вижу. Вся колючками исполосована. Почему по-французски? Давай по-тарабайски. Так, чтоб меня проняло.

– Тарабайский, вот граф, придумал же название, – хмыкнул пластун. – На родном языке слишком грубо для графа, а на русском не могу подобрать.

– Милая мордашка, – я вздохнул. – Кому рассказать, что пластун легче объясняется на французском, чем на русском – не поверят.

– Нехай не верят. Мне с ними что? Детей крестить? Как бы не наподдал на дорогу, чтоб быстрее мимо шагали! Граф!

– Ну что еще? Нет больше носа? Или глаз вытек? Не томи.

– Да будет тебе! Симпатичным шрамом обзавелся, поручик. Через всю щеку. Очень удачно. Нос, глаз и ухо целы. Стянуть бы, да нечем. Везунчик ты, граф.

– Ага. Очень. Я даже в полку по джигитовке[30] всегда третьи места занимаю. Редко вторые. А ты говоришь – везучий.

– Так я научу тебя на лошади скакать. Это же легко. Дай только выберемся. А поле соянышника[31] найдем, так и рубить научу.

Казак поддел папаху на затылке и осторожно снял. Я готовился к страшному, но круги в голове как-то поблекли, а Микола рассмеялся.

– Надо же, тебя, наверное, Бог в макушку при рождении поцеловал. Пуля либо рикошетная, але бочком толкнула. Гулю тебе зробыла с детский кулак.

– Чего ж голова так болит. Мир вертится вокруг. Может, действительно Божий поцелуй был, да я не заметил?

– А как ты думал? Чего хотел? Тебя ж как поездом торкнуло. Мы как-то в гимназии считали силу удара пули. Все одно как паровозом при скорости в тридцать верст. А если б наша пуля дум-дум, с крестом, тебя нашла, так бы не отделался. Не журысь, к утру боль пройдет.

– Микола, мне еще в спину, попало, когда ты меня на плечах тащил.

– Ну? Давай раздеваться потихоньку.

– Сам-то цел?

– Бог милостив.

Мы дружно перекрестились. Только я ойкнул.

После нескольких минут Колиного кряхтения и моих стонов – в нашем убежище не везде можно было вдвоем одновременно стоять в полный рост – я остался в нижней рубашке и с удивлением понял, что здесь довольно тепло. Тепло шло от скальной трещины.

Распоров рубаху, повертев, пластун уложил меня на здоровый бок. В левую руку сунул факел.

– Держи свет и терпи.

Он рванул прилипшую к ране материю. В глазах потемнело, по спине потекло. Тело покрылось липким потом.

– Пусть кровь течет, грязь из раны вымывает.

Он порылся в своей торбе, достал какой-то сверток и уже знакомую баклажку[32].

– На-ка, хлебни. Да немного. Это же не компот.

Я с трудом оторвался от баклажки.

– Не тяни, чего там? – мой вопрос прозвучал слишком волнительно.

– А ну, вздохни глубоко, – приказал Николай Иванович.

– Больно. Не могу.

– Пуля под углом вошла в спину, скользнула по ребру, может, и перебила его. И застряла под кожей. Неглубоко. Я ее вижу. Нужно вырезать.

– И? – я напрягся, так, что голос зазвенел.

– Сейчас будем доставать.

– Ты, что лекарь?! – изумился я. Не сильно пластун походил на лекаря. Скорее на того, кто жизни калечил и отбирал, а не восстанавливал.

– От наших плавней до лекарни сотня верст. Десять раз сдохнешь, пока доберешься. Прям как сейчас ситуация.

– Шутник.

– Нет. Я тебе правду говорю.

Пластун задумался, пробормотал вдруг волнительно:

– Ты, Вань, того не знаешь, что жизнь мне спас, если б не твое ребро, мне бы башку прострелили.

Казак говорил, а сам разворачивал свой сверток. В толстой выделанной свиной коже завернуты глиняная баночка, чистые тряпицы, горстка корпии.

Я понял, моего согласия он спрашивать не будет.

– Дай еще хлебнуть.

– Лучше после. – И словно оправдываясь: – Там совсем немного осталось.

Эта непривычная интонация подействовала на меня сильнее крика.

Он жалеет меня, будет резать, но ему меня жалко.

Кто в этом мире меня жалел?

Прохор? Ему вроде положено с малолетства за мной следить. Служба такая.

Мама? Ну мама есть мама!

Вот и все.

– Режь давай! – потребовал я. – Режь!

5.1

Даст Бог вырваться отсюда – женюсь. Тогда, может, еще жена жалеть и молиться за меня будет. Мысль напугала и одновременно разозлила. Что ж ты, поручик-хват, чуть прижала судьба, на что угодно готов?!

– Режь, Микола, не тяни, а то я какой-нибудь дурацкий обет дам, потом всю жизнь жалеть буду.

– Зараз[33], – спокойно сказал Николай Иванович. – Не беснуйся. Нож правлю.

Казак сел мне на ноги.

– Не шевелись и свет держи. Смотри, чтоб ровно. Мне видеть надо.

И запел, замурлыкал, напевая какую-то бодрую песню как ни в чем не бывало. Я подивился чужой выдержке. Свиную кожу казак свернул в трубочку.

– На-ка, зажми зубами. Потом спасибо скажешь.

– Да она грязная! Смотри: ее до меня грыз кто-то.

– Бери, бери! Ты не чище!

– Да не стану я после кого-то в рот свиную кожу пихать!

Казак вздохнул и, одной рукой зажав мне ноздри, другой ловко сунул в открывшийся рот сверток. Погрозил мне пальцем, на работу свою любуясь.

Первый разрез я перенес спокойно. Только факел в руке на миг дрогнул, но я его быстро выровнял. Посмотрел на мрачную тень на скале. Усмехнулся. Больно, но терпеть можно. Справлюсь.

На втором понял, зачем кожа во рту. Без нее зубы раскрошил бы друг о друга.

А вот когда пластун стал выдавливать пулю наружу, на несколько мгновений впал в темноту забвения.

Всего лишь на миг факел наклонился, и я снова твердо его сжал. А может, Микола мне его в руки сунул, и я сжал. Не был уверен. Теперь я ни в чем не уверен. Спину жгло огнем.

Бесформенный кусок свинца в маленькой лужице крови лежал перед моими глазами.

– На память, только на теле не носи – плохая примета, – спокойно сказал казак, вскидывая голову и прислушиваясь к посторонним звукам. Что можно услышать? У меня в ушах один шум, да что-то бухает постоянно.

– Показалось, – пояснил он, отвечая на немой вопрос.

– Все, что ли?

– Еще хочешь? – пластун покрутил острым ножичком перед носом.

– Господи! – простонал я, выплевывая кусочек свиной кожи со щетиной. – Изверг! Что наделал-то?!

– Не благодари! – усмехнулся Николай Иванович, складывая нехитрые хирургические вещички обратно в плотный сверток. – Это только начало. Дальше заживать будет. А как – все в руках божьих.

– Ну что, закончил? Слезай с меня. Расселся, изверг окаянный! А я-то поверил, что ты – лекарь. А ты… Ты! Как с лошадью!

– Потерпи, разрез нужно затворить, – спокойно сказал казак.

– Как это «затворить»? – насторожился я, сбиваясь с темпа. Даже дыхание перехватило. Не понравилось мне это спокойствие в словах. Веяло от них каким-то холодом и отчужденностью.

Он что-то делал с револьверным патроном. В конце концов зубами вытащил пулю, промокнув новую рану, густо обсыпал порохом. В очередной раз сказал:

– Терпи. – От факела поджег порох.

В глазах потемнело. К счастью, обморок оборвал боль, по сравнению с которой все предыдущие страдания казались сущей ерундой.

Монолитная темная стена дрогнула перед глазами, я понял, что передо мной открывают створки дверей. В щели сразу стал литься, ширясь, слепящий золотой свет. Мягкий, нежный, он резал глаза, заставляя болезненно щуриться. Раздался мелодичный перезвон. Словно на люстре хрустальные подвески заволновались от сквозняка, играя друг с другом. Тихий звук отрезвил лишь на секунду, расслабил. Теперь я отчетливо понимал. Просто настала пора. Каждый когда-то должен войти туда, где ждет праведный суд по делам земным.

Щель растет, двери раскрываются, и… Почему так все знакомо? Не может быть! Я… дома? Как такое может случиться? Дома! Дюжие лакеи, одетые в расшитые золотом ливреи, при виде меня вытягиваются в струнку. Замирают, каменея лицами, стараясь выказать мне максимально почета. А я все еще не решаюсь войти в парадную залу родного дома. Смотрю на них, не веря в очевидное. Я вернулся домой, где мое возращение отмечают балом. Чувствую по скоплению экипажей и далекому гулу голосов многочисленное скопление людей. Никак не могу привыкнуть к подобному. Мысленно понимаю, что никакого шального снаряда с картечью не будет – и мирное время, и дом родной, но нутро протестует – слишком опасно, замри, выжди, лишний раз выдохни. Сердце учащенно начинается биться. Колотится в груди набатом. Странно знакомым звуком: буш-шш, бушш. Мне крайне неспокойно, начинаю волноваться, потому что знаю и другую тревожную тайну. Там, среди гостей, наконец-то ждут меня не только мать, брат и близкие кузены. От такого ликования скрадывается дыхание. И хоть ничто не может сравниться с любовью и тревогой матери за сына на войне, я ощущаю совершенно другую связь. Более волнующую меня. Белокурый ангел из снов стал реальностью, превращаясь в девушку ослепительной красоты, из-за которой не раз вспыхивали трагические страсти в столице и здесь, в уезде.

Образ не задерживается в видениях, покрываясь легким туманом. Но точно уверен, что юна, свежа, легка и смешлива.

Останавливаюсь перед красным ковром на ступенях, боясь повернуться к зеркалу.

Золотой эфес шашки притягивает к себе взгляд. Я сглатываю, боясь посмотреть в большое зеркало за спинами лакеев.

Я, что… генерал?

Осторожно смотрю в ртутное зеркало в темной бронзовой оправе. Вздыхаю. Всего лишь штаб-офицер. Крестов и медалей хватает. В вороте Анна с мечами. Герой войны, и только. Я такой же, как и сейчас, правда, немного уставший, с печальными глазами, с морщинкой между бровей и шрамом на щеке. Суров. Как казак Микола определил еще в пещере, когда от неприятеля прятались, homme brave. Бравый вид, только былого задора в глазах нет.

У зеркала из тени выступает Прохор. Как раньше не заметил? В черном фраке, белые кудри расчесаны на пробор. Медленно протягивает руки в белых перчатках, шепчет одними губами:

– Ждет.

Я киваю. Отдаю ему фуражку и перчатки и легким шагом поднимаюсь по лестнице. Лакеи открывают очередные двери, вхожу в большой зал. На балконе тихо играет оркестр венский вальс.

Людей много. Никто не танцует – виновника ждут.

Я иду к тебе. Любимая. Родная. Иду.

Люди расступаются в разные стороны. Заинтересованно-оценивающие взгляды дам, восхищенные или настороженные глаза молодых мужчин. Не волнует равнодушие и редкая теплота взглядов пожилых дворян-соседей. Сейчас не до вас. Сейчас к невесте.

Любимая. Родная. Иду. Как же я ждал эту встречу. Жил ради такого момента. Меня заливает волной радости. Теперь я понимаю друзей, их блеск в глазах, тревогу и волнительные тихие речи о сокровенном за фужером хорошего шампанского.

Дамы не торопятся. Плывут в своих пышных платьях, освобождая пространство, поводят плавно открытыми плечами, кружат голову ароматами духов. Веера качают воздух. Туда-сюда.

Бу-шш – бу-шш, словно далекий прибой очень медленно и неторопливо бьется о каменные утесы. Воздух то волной приносится мне в лицо, то уносится прочь к очередной мушке у пухлых губ.

Я вижу… Миколу.

Вокруг казака пустота. Все морщатся, но никто не решается подойти. Дамы напуганы.

Грязь стекает с его поношенной и рваной черкески на отполированный пол. Среди блеска разноцветных платьев, фраков, мундиров, золота и серебра он неуместен. Сам казак смотрит в пол. Папаха надвинута на брови. Овчина местами выдрана и пожжена.

Очень медленно он поднимает голову и пристально смотрит на меня. В серых глазах – мрак преисподней.

Еще медленнее поднимает сжатый кулак.

Раскрывает ладонь с грязными пальцами. И я вижу в крохотной лужице крови пулю, недавно извлеченную из моего тела. Густые капли сочатся между пальцев, стекают с обломанных ногтей казака.

И он хрипит:

– Пулю забыл, Ваня. Забери.

Я дергаю ногой, поскальзываясь на отполированном полу, и начинаю падение…

Словно цепная реакция пошла. Граф толкнул меня ногой, и я открываю глаза, не понимая, где нахожусь. Иван Матвеевич бредил. Шевелился, сгибал колени, будто шагая куда-то. Я прислушался. За пещерой тишина. Я снова присмотрелся к графу. «Что же ты, Ванятка? Где ты сейчас?»

Поручик спал беспокойно. Стонал во сне, вертел увечной головой, сучил ногами.

Выходит, от этих стонов я и проснулся. Забеспокоили меня, а потом получил знатный пинок. Свернутый вместо подушки бешмет лежал в стороне от головы. Осторожно приподняв, подложил походную подушку графу под голову. Иван горел. При его ранениях это было обычно. Вот если завтра жар не спадет, видать, в рану попала какая-то грязь, тут уже как Бог даст.

Я зашептал молитву.

Огонь на факеле начал бегать снизу вверх и больше коптил, чем светил. Нужно зажечь новый. Еще два факела лежали вверху в трещине. Осторожно поднялся, поставил ногу на камень, потянулся вверх и вдруг заметил, что трещина стала шире. И там из глубины скалы вроде свет пробивается. Идущая вниз трещина так и осталась в три пальца шириной, так что осторожно попробовал ногой опору, потихоньку начал протискиваться в сторону света. Пробравшись через косую трещину, попал в каменный коридор, где не пришлось наклоняться. Впереди открывалась просторная пещера, заполненная серебристым туманом. Он как бы сам светился, но через него видно было и стены, и потолок, только ноги ниже колен, если их высоко не поднимать, были не видны. Я такой туман в жизни не видел, хотя думал, чем-чем, а уж туманом меня трудно удивить. Утренний туман у реки, туман в балочках и низинах при встающем солнце. Туман в плавнях и в горах, там, где не понятно, туман это или облако.

Осенние и весенние туманы. Зимний туман, когда престаешь понимать, где небо, а где снег. Туман, в котором тонут все звуки, а собственную руку можно рассмотреть только возле носа. Только такого, как здесь, я не видел и ни от кого не слышал, что такой бывает.

Во-первых, он не сырой, а во-вторых, пахнет хорошо, почти как в церкви.

Впереди еще проход, и зал еще больше. Здесь тумана нет, а по всему полу свечи горят. Толстые, высокие, тоненькие, чуть коптящие огарочки. Палеными свечами не пахнет, а наоборот, воздух, как после грозы.

Конца этой пещере не видно. Хотя какая это пещера, ни потолка, ни стен. Как бы мне здесь не потеряться. Пропадет мой граф без меня. Правильно Прохор говорил, как дитя малое. При войске, при своих пушках он бравый поручик, а здесь до следующего вечера не доживет.

– Будь здоров, казаче.

В сторонке сидел старик с длинной белой бородой, то ли в длинной серой рубахе, то ли балахоне вроде церковных. Как я его не заметил, ведь почти прошел мимо.

– Спаси Христос. Здравствуйте и вам, дедушка.

– Иди посиди со мной. Вот угостить мне тебя нечем.

– Спасибо, диду, не голоден я. У меня тоже ничего для вас нема. Но если подождете, сбегаю, в торбе трошки вяленого мяса есть.

– Оставь для себя, ты мне лучше помоги. Затуши вон ту свечку, по правую руку.

Справа горела синим огнем приличных таких размеров белая как снег свеча. Воск медленно скатывался по стволу.

– Эту?

Старик кивнул.

Двумя пальцами сжал фитиль и огня не почувствовал.

– Вот и отмучился друг твой Сашко Гулый. Чистая душа. А как на дудочке-жалейке играл, у меня некоторые свечи белее становились.

– Кто вы, диду? – испугался я. – Почему Сашко только отмучился? Его засадный черкес со скалы подстрелил, прямо в голову, я сам видел.

Голос старика стал строгим.

– Стоит ли тебе отвечать, и вопрос не один.

– Простите, дедушка, если обидел ненароком вас глупый казак.

– Повинную голову меч не сечет. Соскучился я, давно с живой душой не разговаривал. Смотритель я. За жизнями. Хочешь, твою жизнь покажу?

В его руке появилась толстая свеча с веселым огоньком.

– А вот жизнь дружка твоего – графа.

В другой руке изогнутая свеча, с мизинец толщиной, белая с одной стороны, серая с другой, желтый огонек метался, как под ветром.

– Хочешь, я у него половину отниму и тебе добавлю? Не спеши, подумай, а я тебе про Сашка расскажу. Не убила его черкесская пуля, подобрали раненого его черкесы. Когда в себя приходил, огнем жгли, про монеты золотые услышать хотели. У кого? Куда тот спрятался. Торопились сильно, а он все в беспамятство впадал. Плохо умирал. Так ничего не открыл им.

– Тело где его?

– Над телами у меня власти нет. Так что, подумал, добавить жизни?

– Если вам так просто нашими жизнями распоряжаться, так отрежьте у меня половину, разделите на три части, одну батьке добавьте, другую маме, ну и Ивану, как-то нехорошо он у вас выглядит.

Поручик спал беспокойно. Стонал во сне, вертел увечной головой, сучил ногами.

От этих стонов я и проснулся. Свернутый вместо подушки бешмет лежал в стороне от головы. Осторожно приподняв, подложил походную подушку ему под голову. Иван горел. При его ранениях это было обычно. Почему-то я был уверен, что к утру жар спадет.

Запах в пещере странный, нужно свежего воздуха запустить и факел поменять. Осторожно отвалил в сторону камень, который снаружи закрывал вход. Вылез по плечи наружу. В морозном воздухе доносились голоса турецких часовых, перекликавшихся, чтоб не заснуть. Горели костры. Ничего не боятся басурмане.

Сон странный снился, а про что – не могу вспомнить.

Глянул на звезды, часа через три нужно будет ползти к ущелью, к границе этих зарослей. Наши должны за нами прийти до рассвета.

Спать не хотелось, да и обдумать происшедшие события нужно было. Сердце защемило, увидел родные причерноморские горы, степи. Попытка отбить выкуп обычна у черкесов. Две стороны договариваются, третья, посторонняя, нападает после передачи. Те, кто должен платить, клянутся на Коране, что все выполнили, и требуют выполнения договора.

Появление черкесов здесь для нас не неожиданность.

Мы похожи. Они за сотни лет заслужили репутацию отважных, умелых и преданных за деньги воинов.

Богатые восточные эмиры нанимали их для личной охраны и выполнения особо трудных поручений. Бывало, воевали на одной стороне с казаками. Здесь другой случай.

Может, кто-то из турецких начальников имел зуб на нашего баши, а может, прослышав о выкупе, черкесы сами решили подзаработать, тогда вчерашним они не удовлетворятся. Сегодня будут ждать наших, а потом все здесь осмотрят, наверняка найдут тропку, хоть и не любят лазить по зарослям держи-дерева, и эту щель найдут. Пятьдесят золотых – деньги немалые. Все перевернут. Как я вчера ни путал следы, но пока беспамятного поручика тащил, немало клочков на колючках оставил.

Один я бы ушел через турецкие позиции к другому проходу. С целым поручиком это было бы трудно, а с попятнанным…

Есть один путь, даже не путь, а так, тропинка – опередить горцев.

Трескотня выстрелов прервала тягучие мысли, снимая наваждение. Прислушался, хмурясь. Загомонили турецкие часовые, перекликаясь. Засвистел офицерский свисток. Еще несколько раз вспыхивали отчаянные волны выстрелов. Звуки боя, искаженные эхом, не позволяли понять картину боя, оставалось только догадываться. Черкесы ждали вылазки, но наши, видно, к этому были готовы. Никифоров выделил на подмогу донцов.

Похоже, не сшибли черкесов. Кто мог помочь, остался под выстрелами или отошел. А может, хлопцы и не случайно устроили такой кавардак, давая понять, что не смогут забрать и нет возможности подойти близко к схрону.

Понял, что домой хода нет. Но и нам не отсидеться. Тишина ночи вернулась не скоро, хотя нам это на руку. Успокаивались часовые. Скрипела изредка арба большими колесами, да покрикивал на быков на болгарском погонщик, заставляя шевелиться и передвигаться вислоухую неповоротливую скотину. Сверху две тени неторопливо носили черные кули к арбе. Трупы забирают. Ислам требует хоронить погибших мусульман в день гибели.

Тени носильщиков изредка ругались по-болгарски.

План созрел моментально. Ящерицей заскользил в темноту…

Я почувствовал, что нет рядом казака. Хотел глаза открыть, да сил не было.

Микола забрал меня в ад. Унес вихрем. Нещадно трясло. Значит, не обманывали дьяконы. Жарят черти на сковородках грешников. Еще как жарят. Я вон как пляшу и горю. Запах крови, требухи, пороха преследовал во время падения, и сейчас заполнял он все легкие густым смрадом. Спина горела огнем, видно, еще и за крюк подвесили. Открыл очи и сразу прикрыл. Укутан в башлык по глаза, а прямо в узкую щель смотрит на меня открытый глаз мертвяка. Равнодушно и безразлично. Навалился. Давит. Не продохнуть.

За что ты так со мной, Микола? Где грешен? В чем вина?

– Микола… – мычал я, – Микола…

Звук тонул, теряясь в тяжелых складках материи.

Тонул и я.

6. Пароль Тодор

– А большие здесь водятся? – кричит младший брат. Гимназист он еще, и уши торчком и нос заострен. Формируется подросток в юношу. – Вань! Ваня! Ну чего ты молчишь? Большие рыбы здесь водятся?

Думал, на пруду мы с братом в камышах стоим, рыбу ловим. Ан нет.

Темнота стала проясняться, сереть, наполняться линиями и углами, и наконец у картины появилась четкость: парадная лестница – мраморные ступени укрыты красным ковром; огромное зеркало в тяжелом бронзовом окладе; вышколенный Прохор – не слуга, а князь – кивает и усмехается. На пальцах перстни, на шее заколка с крупным камнем. Отблеск света от камня резанул по глазам, погрузил в темноту.

Картинки закружились, невидимая колода захрустела, тасуя карты, перемешивая.

– Скидывайте карты!

– Делайте ставки, господа!

– Да не томите вы меня!

– Время пришло!

– Банкуете, поручик, или как?!

– Ах, оставьте, – тут же отозвался незнакомый женский голос. – Бедный мой мальчик, как устал! Посмотрите на него, господа. Ваня, Ванечка! – голос глубокий, волнующий, зовущий, – слышишь меня? Я за тобой пришла, Ваня.

Прекрасная белокурая головка склонилась надо мной. Нежная ручка гладит мои волосы в мрачной пещере. Факел трещит у нее за спиной, я, сколько ни стараюсь, не могу рассмотреть лицо девушки. Вдруг свет смещается, тени играют. Наконец увижу любезный лик. Что это? Темное лицо с тонким с горбинкой носом. Усы, острая бородка, редкие зубы и глаза! Темно-карие, застывшие, мертвые. Чесночный запах. А где девушка с прекрасным голосом? Куда делась?

Крюк с размаху с новой силой впивается в спину. Кожа трещит. Спину заливает горячим. Металл медленно проникает вглубь меня. Нанизывает, как червяка. Как больно!

– Сейчас большая клюнет! – говорит младший брат. Мы стоим на берегу, видя под соломенной шляпой обгоревший нос, плюю на червяка и тут же лечу вверх. Цепь выбирают, и она грохочет. Механизм скрипит. Брат удивленно поднимает голову вверх, придерживая золотистую шляпу. Явственно пахнет соломой.

Цепь с крюком поднимает меня вверх. Пруд, брат, земля крутятся юлой быстрой, уменьшаются в размерах и исчезают. Раскаленная сковорода остается внизу, и сразу ледяной холод сковывает тело. В грязном окровавленном исподнем болтаюсь на пронизывающем ветру. Почему в белье? Таким предстал перед Господом или перед… дьяволом? Я же жил праведно: молитвы читал, в церковь ходил, никого не обижал, грехов не творил? Или только казалось мне?

Бородатые мужики в высоких бараньих шапках сноровисто и бесцеремонно вытряхивают меня из одежды, чего-то шепчут на чужом гортанном языке. Тыкают грязными пальцами. Больно. Жестко. Взгляды такие же, ничего хорошего не предвещают. Пальцы, как пули. Ковыряют и ковыряют меня.

Микола в одних подштанниках с крестом на тонком кожаном шнурке смотрит недоверчиво. Я дрожу как осиновый лист, что-то вспоминая. Взгляд цепляется за казачий крестик. Крест – как маяк для моряка.

Молюсь:

– Прости, Господи. Прости, Матерь Всезаступница.

Матерь Божья шепчет знакомым голосом Николая Ивановича:

– Тихо, Ваня, молчи. Не время сейчас говорить. Молчи.

А я молчу. Что есть сил, но так хочется кричать. Картинки кружат, меняются. И я отчетливо вижу манеж юнкерского училища.

Подо мной не лошадь, а здоровенное рогатое черное животное. То рычит, то мычит, то ребенком плачет – из ноздрей струи огненные. Кружится, меня пытается свалить, выбить из седла. Под тонкой кожей чувствую канаты мышц. Зверь очень свиреп и дьявольски силен.

– Юнкер Суздалев! Отставить! Как собака на заборе сидишь! Спину держи! Ровней. Рысью, марш! Давай!

Зверь подо мной дергается, набирает скорость. Земля под ногами дрожит.

И в спину ножом – раз, раз! Больно-то как! За что?

Огонь! Во рту, в горле, в животе. Сжигая изнутри, заставил закашляться, на каждый «кха» – удар ножом в спину.

На!

Еще?!

На!

Из темноты выплыл пластун. Стал подниматься, словно из воды выходит, шевельнул соломенными обвисшими усами и слабо подмигнул. Глаза красные, как у настоящего демона. Я сглотнул. Дьявол-мучитель, притворяется человеком, товарищем по оружию, и чего-то хочет от меня. Что за душу предложит?

Потемневшие от земли и времени крестьянские руки (такие ни с чем не спутаешь, но то я знал, кому они на самом деле принадлежат) протянули лепешку. Лепешку за душу бессмертную?

Дудки! За лепешку не купишь!

– А что ты хочешь за твою никчемную душонку? Твоего ухода никто и не заметит, а я могу тебе вот что дать.

Черт, притворяющийся пластуном, поднес к губам и стал лить в рот огненную жидкость.

6.1

Надежды не то что на выздоровление, но хоть улучшение здоровья поручика таяли по мере прихода нового дня. Хотя первым делом я смазал его раны сербским бальзамом, туго перевязал. По дороге к границе держи-деревьев Иван два раза терял сознанку, и приходилось его тащить. Брыкался по ходу, шагая в беспамятстве куда-то. Что он там видит? Знать бы. Спину всю отбил, но терпел – ругаться нельзя, и так плох поручик.

Не зря батька говорил:

– Не надейся на русских служивых. Солдаты плохо обучены, забитые. Офицеры изнежены, как их барышни.

Вот граф. Что это за титул такой – граф! Не русский какой-то титул. Чухонский, что ли, или шляхтецкий. Там графы, бароны, герцоги. И нет силы. Нет силы в названии, в толковании. А был бы нашим, да хоть простым казаком, давно бы на ноги встал. Не обороняет его вера.

– Барышня, – протянул я, да скажи такое в лицо графу, тут же пулю и получишь. Суровый в своих понятиях, честь бережет.

Фамилия, правда, русская, старинная. Суздаль – город древний. Суздалевы из тех мест, наверное. Видать, фамилия только и держит на этом свете.

– Иван Суздалев, граф, – пробормотал я. – Ванятка, граф. – Покачал головой. Не идет. Не звучит. Нет силы в имени. Как ни крути. Как ни пробуй. А поддержки от имени нет никакой.

Неплох был в бою. Швидкий, верткий, а вот рана вроде пустяковая – и нет Суздалева.

Но может, зря я? Старым становлюсь, ворчливым?

Чего разбухтелся, знаешь ведь, не бывает ран пустяковых. С виду пустяковая, а внутри порвать все может.

Что, зло берет?! Когда в горы нас загнали, мы грибов насушили, ягод. Дички набрали для узвара. На охоту каждый свободный день ходили. Мяса насушили, накоптили. Не ахти какие запасы, но русские солдаты и этого не делали, а теперь с голода пухнут. Просто ведь. Но не делали. Не приученные. Все надеются на кого-то. Даже тот же старик Прохор, вестовой у Ванятки, все бормочет про кухню какую-то. Умом понимает, что не будет, а верит в чудо. Что вдруг из воздуха она появится и накормит всех разом. Что про других говорить, если старый так думает?

Нет, не это тебя злит, казаче. Через час-два, как рассветет, горцы начнут тебя искать. Золото, найденное в черкеске Сашка, раззадорило, а потери – только вчера как минимум половины отряда – разозлили.

Сколько там было у Сашка, лир двадцать. Черкесы знают, что у меня на сто пятьдесят больше. Полпровинции можно купить.

Уйти нельзя, вот это и злит. Безысходность. Поручика не брошу, он хоть и чужой, но турецкой кровью связала судьба нас.

Скрип, стук, приближающиеся тени. Щелканье кнута, вот наш шанс!

Кинжал в рукав, чтоб не блестел, ползком от камня к камню.

А говорят-то по-болгарски. Два десятка болгарских слов и столько же турецких помогут. Сверху ущелья закричали по-турецки, две тени, ругаясь при падениях, оторвались от большой тени, пошли на голос. Я потихоньку подполз к двухколесной арбе.

– Эй, ние руски. Русские мы. Крия, сховай. Тодор. Крия. Спрячь. Помоги, братушка. Руски ние.

Болгарин живо соскочил, подошел к камню, за которым я лежал. Что-то быстро начал шептать. Понял только тыркс – турки и болгарское село.

– Село! Лекарь. Друг, нужен лекарь. Тай бене. Ранен.

Быстро принесли к арбе Ивана. Возница показал, что нужно раздеть. Правильно. За мертвых сойдем. Вещи спрятали под сеном, на дне крытой повозки. Сверху уложили графа. Раздевшись до исподников, пристроился рядышком. Оставил только кинжал и револьвер. Болгары принесли первый труп черкеса, после короткого, но бурного шепота уложили на Ивана, так чтоб не сильно давил. После еще двух тел арба развернулась и, одерживаема болгарами, направилась вниз. Никто не сопровождал, никто не проверял, пока ехали через турецкие позиции. Часа через полтора болгары выгрузили и передали изуродованные разрывными пулями тела турецким могильщикам.

– Кто там у вас еще лежит?

– Мертвые русские, похороним на христианском кладбище.

– Где?

– У нас в селе.

К этому времени я уже сам превратился в хладное тело. Как ни старался напрягать по очереди жилы и задерживать дыхание, все равно холод сковал все тело. Босые ступни остекленели. Как мог, присыпал Ивана тонким слоем соломы. Когда свернули к болгарскому селу, крестьяне забрались в арбу и по кругу пошел небольшой кожаный бурдюк с паленкой – самодельным фруктовым самогоном.

Болгары лопотали по-своему, один накинул мне на плечи овечий кожушок. Имя Тодора, одного из лидеров освободительного восстания болгар, звучало вместе с именем Скобелева. Слова словами, но в Греции, Сербии и Болгарии я понял, что дружбу с крестьянами нужно подкреплять деньгами и подарками. Деньги, и немалые, у меня были, даже слишком большие для этих пастухов или пахарей. Как бы один из самых древних человеческих пороков – жадность – не сыграл с нами злую пьеску.

Суздалев время от времени открывал глаза, ошалело осматривался. Мычал негромко и неразборчиво. Понимал ли, где он, я не был уверен, даже влив ему в рот водки. Поручик схватил меня за руку, сбиваясь, не договаривая слова до конца, стал что-то нести про черта. Тут этот бред оборвали звуки копыт по замершей дороге. Нас догоняла пара пока еще далеких всадников.

Болгары, испугано загалдели:

– Тыркс, тыркс!

А я, наоборот, обрадовался. Вот и плата за наше спасение. Знаками и скудным запасом слов показал, чтоб двое вылезли и пошли со стороны обочины. Двухметровый бич – батыг из воловьей кожи – показал вознице положить справа от него. Перевернул поручика окровавленной спиной вверх, сам сдвинулся к задней части арбы, чтоб сразу были видны мои босые ноги.

Турки. Не черкесы. Это хорошо, вряд ли по приказу. Мертвяки интересуют турецких солдат только как возможные трофеи.

Один верховой остановился возле ярма, другой, резво спешившись, заглянув внутрь. Схватил меня за ногу, потянул на себя…

Кинжал на добрую ладонь вышел у него из спины. Сильно ударил, но очень уж я не люблю тех, кто у павших крестики срезает, пальцы из-за оловянных колец отрубает.

Турок лет сорока, с пышными черными усами, еще не понял, что убит, и старался удержать жизнь, схватившись руками за край арбы, а я, крутнувшись, уже стоял в полный рост на арбе возле возницы. Одним движением распустив бич, вторым обвил шею коника. Приседая, дернул гибкое оружие на себя. Второй мародер со сломанной шеей завалился на быков. Усталая скотина переступила с ноги на ногу, обреченно принимая на круп ношу.

Быки – животные не такие нервные, как лошади. Один скосил черно-индиговый глаз, стукнул копытом по мерзлой земле, мол, падаешь – ну-ну, и продолжил дальше жевать жвачку.

– Держи лошадей, славяне.

Крестьяне, народ примороженный, покрутив головами в разные стороны, кинулись к лошадям.

Пока болгары расседлывали лошадей, я менялся одеждой с удавленным турком. Пару мгновений – я в турецком, а он – голый в арбе.

По привычке мысленно поменялся с конным турком местами. Что нужно было делать на его месте? Нырнуть под лошадиное брюхо, дальше пистоль или…

В общем, три варианта могли исход сделать другим.

Нужно приодеть Ивана.

Пронзенный насквозь, как жук на булавке, турок сидел, так и не выпустив край телеги. Крови почти не вытекло, только немного на одежде. Аккуратно подняли, отнесли в сторону от дороги. Там вытащил кинжал и снял с тела одежду. Здесь при первой же оттепели кровь впитается в землю, и следов почти не останется.

Теперь самое трудное. Растолковать болгарам, что им делать, чтобы могли заработать и остаться в безопасности. Лошадей срочно продать, лучше цыганам. Лошади военные, но цыгане знают, как их изменить до неузнаваемости. Деньги с продажи пусть поделят на троих. Мужики сразу повеселели, загалдели, достали самогон.

Я промерз так, что не помогла и бочка этого пойла. Седла пока погрузили в арбу. Закопаем, продадим позже. Это тоже для крестьян. Они станут самыми богатыми в своем селе. Сегодня нужно похоронить этих кавалеристов вместо нас. Это тоже поняли. Один из троицы забрался верхом и погнал лошадей. Перед тем как тронуться, предложил спасителям окропить обочину желтеньким. Для поверхностного следопыта хорошая причина для остановки.

Чтоб согреться, я побежал. Выписывал восьмерки, пока пар не стал валить, как от лошади на марше.

Болгары пели, как понял, про парня удалого, которому горы по колено и море не преграда.

– Вода есть?

Сам напился и внутрь залез, Суздалева отпаивать. Хорош. Хватит прохлаждаться, пора в сознание приходить. За жизнь бороться нужно.

Губы поручика обметало белым. Плеснул водой в лицо, дал напиться. Он был еще не в этом мире, но пил жадно, проливая на грудь.

– Ваня. Вань.

Пока возился с Иваном, понял, что болгары спорят, у кого сегодня ночевать будем, каждый настаивал, что у него.

Тут взгляд поручика стал почти нормальным, удивленно глянул на новые тела. За волосы приподнял турка с застывшим выражением удивления.

– Где черкес горбоносый?

– Сменял, Ваня, – привычно пошутил я.

– Ты тоже черт? – спросил офицер-артиллерист, нащупывая шашку под соломой. – Я тебя не боюсь.

– Зря, – сказал я и насупился, потом улыбнулся, не сдерживаясь.

Молодец все-таки православный. Самого чертяку не боится!

Забрал у болгар бурдюк, отпил глоток и подставил горло самодельной фляги к графским губам.

– Хлебни. Да не жалей. Приходь в себя. Сдается мне, что у тебя грезы.

6.2

Вынырнув из омута страшных видений, узнал своего спасителя.

– Перекрестись, развей сомнения, казак, – попросил я. Пластун посмотрел на меня вопросительно.

– Перекрестись, – чуть не плача, простонал я. Не мог я понять, в каком мире нахожусь. Где правда, а где вымысел. Только крест и спасет, если дьявол принял обличье Николай Ивановича.

Микола обмахнулся крестом, видя все еще мои недоверчивые глаза, достал нательный крест и еще раз обстоятельно перекрестился, целуя святой образ на распятии. Я все еще не верил. Где-то скрывалась тайна, прикрыл глаза, смахивая ресницами слезу, то ли от боли появившуюся, то ли от страха.

– Где я? – прошептал я. Казак не ответил, возился с торбой.

– Где я?! – спросил громче.

– Выпей, Иван Матвеевич. Держи! Да вот она! Не трясись. В руку сам вложу.

Я машинально сделал несколько глотков и задохнулся, когда горло обожгло. Пелена с глаз стала сходить. Микола оказался прав. В голове прояснилось. Я огляделся, слабо вертя головой. Скрип колес, тряска, отдающая в спину, жухлая солома – одно пришло на ум:

– Повозка? Мы едем? Куда?

– Арба, – тут же отозвался казак. – Болгары в гости к себе зовут. Поедем? – Подмигнул лихо, словно на пироги нас звали. А может, на пироги? И нет никакой войны? Небо-то вон какое знакомое. Одно оно. Без начала и края. Спину заломило, и я вспомнил про ранение. Вернулся на землю.

– Мне в штаб надо, – я отрицательно закачал головой, – какие гости?! Никак нельзя задерживаться! Война же.

– Да лежи ты, неугомонный! Бежать уже собрался! Журнал свой еще возьми. Зачитаешь донесения.

– А нужно? – на всякий случай спросил я, задумываясь. Как же я мог забыть про журнал? Вдруг спросят?

– Да лежи ты! Не трепыхайся! Забудь про журнал. В гости мы едем. Теперь нам все можно, – закивал головой Микола, сдерживая зевок и равнодушно посматривая по сторонам. Я даже поверил на какой-то миг, что мы на прогулке, пока казак не продолжил: – Нет дороги у нас назад, Ваня. Проход перекрыт черкесами. Будут искать нас. Как собаки, все обнюхают.

– Да зачем мы им, Коля? Зачем? – откровенно забеспокоился я. – Зачем мы диким? У них других забот, что ли, нет? Аулы, детишки голодные, стада овец! Да, не до нас им!

От мысли, что от двух недобитых русских чего-то хотят злые горцы, стало особенно нехорошо. Беспокойство охватило все члены и принялось вытеснять остатки разума. Очередная горячка сменилась холодом и затрясла тело ознобом, стоило только вспомнить черных джиннов, появлявшихся из скалы и сеявших смерть вокруг себя. Страшные, беспощадные, умелые и теперь идущие по пятам…

Пластун наклонился к уху и жарко зашептал:

– Золото у нас, Ваня. Золото. Много! Понимаешь?

– Не особо, – вяло признался я, имея твердое намерение вывалиться из арбы и уползти в степь. Там не найдут, там простор.

– Золото, Ваня, немалое. Состояние большое. Черкесы теперь не одну душу задавят, подбираясь к нам. Рыть станут до последнего, допрашивая каждого мертвого, ни детишек, не женок не пощадят.

– Отдадим?

Казак покачал головой, глянул, как на дитя неразумное. Я понял – все равно задавят как котят. Без всякой жалости.

Я чувствовал угрозу, зависшую над нами темной тучей, в которой уже громыхали яркие молнии. Боль в спине опять резанула турецким ятаганом.

– Золото, бараны. Спасенный корпус – понимаю. Месть и опять же золото. – Мысли беспорядочно крутились в голове, и, кажется, я говорил их вслух.

Я не боец, возможно, пластун здесь только из-за меня. Что делать? И стреляться поздно. Не по чести как-то. Казак подумает, что поручик трус. И нет никакой доблести в артиллерии – все там такие. Не посрамлю! Время ушло безвозвратно. Потерял я шанс выйти с честью из игры. Наверное, в пещере тоже было поздно. Что же я не погиб во время боя? Теперь такие трудности создаю.

– Что же мне делать, Николай Иванович?

– Хлебни. – Пластун снова протянул баклажку.

Я послушно отхлебнул. Плохая местная водка раке, рака, арака, или как там ее, и на этот раз помогла. Противный вкус заставил поморщиться, но мысли, хоть со скрипом, побежали быстрее.

Нам же угрожает реальная опасность. Гибель! Сам же дал понять, что дикие черкесы от нас не отстанут, будут преследовать до последнего. Я знал чужую жестокость не понаслышке. Страх легким крылом коснулся чего-то внутри. Сжалось и расслабилось.

А чего, собственно, бояться? Смерти? Так жизнь наша в руках Божьих, и не один волос не упадет с головы моей без Его позволения.

Безвестности? Правда все равно воссияет. Через год или столетие. Потомкам не за что будет нас стыдиться.

Нужно только Миколу слушать.

Микола вытащит.

Микола знает, что делать. Скажет порешить себя, так пущу пулю без раздумий.

Ну что улыбается? Что за беззаботность? Нипочем, что ли, невзгоды, и страха не ведает?

Взгляните на него, кабы не пшеничные усы – турок, да и только. Ему даже катание в тылу у неприятеля нравится, принимает как забаву, тупя остроту действительности. Бесшабашный. Уверенный. Казаку же все было нипочем: черкесы, турки, разбитая арба, медленно едущая по ухабам дороги вглубь страны неприятеля – не удивился бы, если бы сосед запел.

Вся моя жизнь зависела от Бога, Миколы, болгарских крестьян, их жен, от кого угодно, только не от меня.

Каверзный вопрос завертелся на языке, но вместо него спросил:

– А болгары, те, что нас везут. Как ты с ними договорился?

– Да как в сказке!

– В сказке? – переспросил я, холодея и поджимаясь.

– Да не чурайся ты. Я слово волшебное знаю! – усмехнулся пластун, развернул сверток, достал пупырчатой мокрой брынзы, сунул мне кусок, который сразу застрял во рту. – Ешь!

– Не могу! Не глотается!

– А раке на что?

– Слово. Дай угадаю: золото? – прохрипел я, давясь кислой слюной. Золото – да, самое волшебное слово, любые двери открывает, тебе всегда рады и везде принимают в гости, ты обрастаешь друзьями, женщинами. И всем нужно только одно: золото. Даже тем же горным дикарям оно нужно!

– Нет, Ваня.

– Нет? – Из глаза брызнула самопроизвольно слеза, стоило колесу подпрыгнуть на камне – спина новой боли совсем не терпела. – Что за слово тогда? – уже тише спросил я. Камнями, что ли, заплатил? Изумруд, может?

– Тодор – Федор по-нашему.

Микола перестал жевать. Лицо его несколько вытянулось. Казалось, он к чему-то прислушивается.

– Тодор? – не поверил я, как крестьяне могли среагировать на такое волшебное слово. Сказал бы проще, что помогают нам, потому что мы за них воюем, освобождаем из-под турецкого ярма. Что благо они совершают, помогая русским солдатам.

– Ага. Тодор. Не знаешь такого? – то ли шутил казак, то ли серьезен. Не мог понять. Весь он подтянулся. Зазвенел струной. И брынза из рук куда-то делась и бурдюк. – Тодор – самое волшебное слово.

– Тодор, Тодор, – затвердили крестьяне, оборачиваясь, услышав знакомое слово.

– Видишь? Тодор!

– Нет, – честно признался я. – Не знаю я такого волшебного слова.

– А я – знаю. Один из лидеров апрельского бунта. Да не смотри так. С весны мы с отрядом здесь. Как восстание у болгар началось, так мы из Сербии двинулись помогать. Славяне же. Христиане. Отчаянный народ воевал за свое освобождение с кремневыми ружьями и вилами против регулярных частей низана. Тодор да Георги пытались их повести. Не получилось у них. Люди они хорошие, но не военные. Жаль. Люди тысячами гибли. Да ты сам их видел, которые к русскому корпусу прибились. Толпа необученная, хоть и отважная.

Нужно было это обдумать. Я закрыл глаза.

Тодор, значит. Значит, золото теперь не в цене?

6.3

– Вот и гарно.

– Гарно? – машинально переспросил поручик.

– Красиво. Хорошо в нашем случае, – пояснил я.

– Да. В нашем случае как раз все гарно. – Граф мрачно шутил, но мне нравилось. Духовитый. Не пропадет, должен выкарабкаться. А главное, похоже, что вышел из своих грез – находится в миру. Эх, други мои! Где вы сейчас? Поняли, что не погиб и с графом ушел в туретчину? Гриц наверняка каждый метр проползает, отыщет все следы и в схрон наведается. Там и весточку оставит, если не начнет сразу рыскать. Ох, Сашко. Как же жалко тебя. Как я в очи дывиться родителям буду, да вдовам, что ты так любил.

– Шуткуешь[34]? Поправляешься, значит.

– Да, – протянул Иван Матвеевич и закашлялся, – гарно шуткую.

Я покачал головой. Не понравился мне кашель поручика. Еще чего не хватало.

– Отдохни, но в грезы не уходи. Лежи спокойно. Не шевелись. Шашка твоя под соломой.

Поручик зашевелился, нащупал шашку, благодарно кивнул. Молчит. Наверное, все силы потратил.

Уловил ухом глухой лай собак. А вот и звонко завелась. Так только мелкие могут, у них норов особый. Значит, село неподалеку. Арба стала поворачивать, заскрипели на оси колеса. Один из крестьян спрыгнул и вскоре пропал из виду.

Второй кое-как объяснил поведение друга своего:

– За лопатами пошел, могилы рыть. Сперва, этих закопаем, потом ко мне домой. Помыться вам нужно, одежду постирать, покушать, – повернувшись, он заговорщически подмигивал. – Тодор?

– Тодор, тодор. Лекаря бы нам надо.

Болгарин не понял.

– Вино червено[35] есть. Раке. Брынза! А мамалыга какая. У меня женка лучшую готовит.

– Лекарь? – грустно уточнил я.

– Ах, лекарь! Лекарь есть! Но пусть наша бабка посмотрит, может, сама управится. Хорошая ведунья. Лучшая!

– Гарно. Хорошо! – тут же поправился я.

– Очень хороша бабка!

– Жена твоя? – пошутил я.

– Нет, – болгарин перекрестился, став серьезным. – Лучшая в округе. Все травы знает. Хвори любые лечит.

– Травы – хорошо, может, и поможет какой пирий[36], – я кивнул головой и посмотрел на поручика. Мне бы точно помогли. А графу? – Лекаря бы.

– Будет лекарь! Вечером поеду в турецкое имение, там есть болгарин-лекарь, привезу.

– Гарно. – Больше и сказать нечего.

Глянул на мертвяков. Даже в исподнем они выглядели, как мертвые турки.

Нужно поправить.

Кинжалом сбрил усы, прошелся и по груди, ишь какие заросли. Шерсть, как у баранов.

Вот теперь хорошо. Из узелка, найденного у одного из убиенных, достал крестики, надел на шеи, думаю, Аллах не обидится.

Горцы народ настырный, скаженный[37], если сюда дойдут, обязательно могилы раскопают.

Нехай копают. Время за нас.

7. Ведунья

Тем же вечером примчались двое черкесов, точно как собаки, по следу арбы пришли, прямиком на гробище, так тут погост называют, на свежие гробы-могилы. Болгары – молодцы, всем селом высыпали, и стар и млад.

– Не трогайте убиенных православных. Только отпели и земле предали.

Один пикой стал могилы тыкать. Настоящая, мол? Удостоверился и тела нащупал. Второй давай старосту пытать, в чем хоронили, где одежда, тот:

– Как были в исподнем, так и закопали, – разводил руками болгарин. – В чем привезли.

– Где хозяин арбы?

– Уехал в хозяйское имение, зачем – не знаю, когда вернется – не ведаю.

Болгары бабок старых натравили, те криком кричать стали и клюками своими трясти, мол, изверги, святотатцы, прочь изыдите, не гневайте Бога.

Черкесам, конечно, крики эти совсем не важны, но зацепиться не за что. Покрутились, повертелись на беспокойных конях. И пришлось горцам несолоно хлебавши к своим возвращаться.

Могут вернуться с подкреплением и раскопать могилы, такая мысль у меня была. Только это к нам не приведет. Да и с селян будет уже спрос не тот.

Вообще в этих краях, что здесь, что в Валахии, Сербии, Македонии, народ так натерпелся от турок, что опасаться выдачи не стоило. Под пытками, конечно, признаются, кто бы не признался? Но оснований для истязаний не имелось, да и властям турецким черкесы вряд ли о золоте поведают. Такие тайны хранят до гроба, молчат, не желая ни с кем делиться. Пусть, если отроют, тогда с турками разбираются, откуда взялись два трупа, кто раздевал, кто монеты прибрал.

Да и кроме поисков моего тела у них какие-то обязанности есть: службу нести, дрова колоть, кашеварить, да мало ли еще чего? Всегда что-то заглушит первостепенную задачу. На это и надеялся, что греха таить.

И у меня задача тоже есть: затаиться на время, ну и графа на ноги поставить, а там – вместе к своим пробраться.

Знахарка пришла сразу, как только Иван впал в беспамятство, увяз в трясине бреда, и стало понятно, что назад сам не выберется. Болгары-крестьяне, ожидая визита травницы, всячески давали понять, как Росица их хороша в своем деле и какой авторитет имеет в ближайшей округе. Успокаивали, трясли чубами, уверяя, что все обойдется и визит к лекарю не понадобится. На душе скреблись кошки, запуская остренькие коготки поглубже: что ж ты, Ваня, слег в то время, когда уходить надо. Ведь здесь мы на положении кур, которые перестали нестись, и где появление хозяина с топором – вопрос времени.

Болгары не обманули.

Знахарка оказалась чудо как хороша.

Ожидал увидеть каргу скрюченную, а тут пава в расшитом зипуне[38], в расстегнутом вороте виден край накрахмаленной сорочки в красной оторочке. Лицом бела. Свежа, пахнет морозом. Глазищами зыркает, хмурит брови – всем цену устанавливает. Взгляд на мне задержался. Крестьяне заробели, зажурились, поникли как-то сразу, растворяясь в тени, а я, наоборот, ожил. Интерес к жизни даже какой-то вернулся. Подкрутил машинально усы, пока ведунья ходила по углам да пучки травы жгла. Неспешно Ивана раздели, срезая одежду. Обмыла теплой водой. Долго рану смотрела, трогала, принюхивалась – тонкие ноздри трепетали, то ли нервничала, принимая решение, то ли волновалась, когда говорила невнятно, почти не разжимая рта. Смысл четко дошел до меня, потому что примерно соответствовал тому, что я думал: в теле чужое мертвое. Принесла с собой пуля волокна материи, теперь худо поручику. Без лекаря, видно, не справимся. Только травница не сдавалась.

Раны поручика промыла, мазь уже свою наложила.

Голову Ивана положила себе на колени, стала ладонями водить над фиолетовой шишкой и молитву шептать. Через время поручик затих, задышал ровно. Пристроив примочку на голову, ведьма встала, посмотрела на меня. Вздохнула, на что-то решаясь. Поманила к себе пальцем, велела сесть рядом, место указывая. Я послушно опустился возле соломенной постели Ивана, стараясь смотреть на травницу без тайных помыслов.

Не получилось.

Взгляды наши встретились. Как будто лошадь лягнула в грудь копытом.

Дух перехватило, голова закружилась, внизу живота заныло.

Я смотрел в ее темные бездонные глаза и тонул. Словно попал в водоворот в стремительной Кубани. Что делать, как спастись. Каждый казачонок знает, водовороту нельзя сопротивляться. Не теряй присутствия духа, не сопротивляясь, опускайся на дно, оттолкнись ногами – и вверх, к свету.

Как вынырнуть из этих глаз, да и нужно ли?!

Знахарка покачала головой. Потом улыбнулась.

– Грязный ты очень. Весь коростой покрылся. На черта похож. – Зубы ровные, да белые – уже глаз не отвести.

– На черта? – переспросил я голосом осипшим. – Сговорились вы все, что ли. – Ругнулся в сторону тихо, чтоб женские уши не слышали. Ей же улыбнулся как можно приветливее. Ведунья вернула улыбку с троицей.

– Помыться тебе не мешает. Пусть проводят тебя ко мне к ночи. Воды нагрею, лохань подготовлю, – сказала травница и поднялась, полная достоинства.

– А Ваня как же? Что с другом моим станется? Помогут мази твои? – Забеспокоился я, и сам на графа смотрю, на вытянутое белое тело. Помыться – это хорошо, а как поручик на ноги не встанет, тогда что?

– Утром узнаем, – сказала Росица, собрала свои вещички нехитрые и ушла, тихо притворив дверь в хату.

Забурлила во мне кровь молодецкая. То ли ведунья приворожила, то ли таборная жизнь взяла свое, потаенные мысли зашевелились. Как закончится здесь, а в победе русского оружия я не сомневался, к лету вышибем турок со всей Болгарии, заберу Росицу, молчаливую, ладную. Домой приведу. Казаки часто из дальних походов возвращались с чужеродными невестами. Учили языку, вере христианской, крестили и венчались по православной традиции.

Мама любой мой выбор примет, а вот у батьки наверняка свои планы на старшего сына.

Батька! Младший внук знаменитого атамана Запорожской Сечи Ивана Билого.

Третий человек на Кубано-Черноморской линии. С детства я слышал:

– Учись, сынку, – атаманом будешь.

Здесь я оказался по его воле. Славу для себя и золото для войска добываю.

Наверняка и невесту подходящую батька присмотрел. Вернусь, пошлет свататься. Хотя если вернусь с невестой, сильно противиться не станет. Жена, взятая на шашку, для простых казаков важнее золотых динар, лир или червонцев. А уж про заморскую жену-ведунью слухи быстрее степного пожара разлетятся.

Вечером, когда Красимир, один из дневных попутчиков, вел меня к стоявшей особняком хате Росицы, я втолковывал, как им спастись от черкесов.

– Если что, говорите, что вас в ущелье подозвал турецкий солдат, приказал забрать два русских тела, раздетых до белья. Лица солдата не запомнили, темно было, да и не смотрели на него. Если будете на своем стоять даже под пыткой, не убьют. Уж деток точно не тронут.

В ответ болгарин поведал о Росице.

Бабка ее, знаменитая знахарка, не смогла вылечить главаря шайки башибузуков. Семью вырезали, а малолетнюю Росицу изнасиловали всем отрядом.

Много лет она не разговаривала. Как бабка, лечила крестьян, говорят, лучше ее. Помогала при родах, женских болезнях, еще и гадала.

Мужчин к себе Росица не допускала, да и побаивались ее местные, обходили стороной сельские женихи.

Красимир, показав на хату, сунув в руки чистое исподнее, растворился в темноте.

Дверь хаты открылась, едва я постучал в окошко. Прикрикнув на бесновавшуюся на цепи собаку, пропустила меня внутрь.

В жарко натопленной хате стояло большое парящее корыто.

Показав на него, Росица протарахтела длинную фразу, из которой я не понял ни слова.

– Не спеши, говори медленно, не понимаю. Говори малко побвно. – Я с трудом подбирал слова. Ведунья повторила. Теперь медленнее.

Ага, раздевайся, купайся, она уйдет.

Скинул надавившие чужие сапоги, верхнюю одежду, медленно стал раздеваться. Она стояла и улыбалась. Не отворачивалась и когда остался в исподнем. Стянул через голову рубаху, вопросительно смотрел в ее черные глаза, Росица только бровь подняла.

– Что смотришь?

– Таких грязных не видела. – Но все-таки отвернулась.

Скинув кальсоны, залез в корыто. Вода была слишком горячая, и я заголосил, но не встал, стерпел. Схватив ведро, Росица добавила холодной, вылив остатки мне на голову, чего-то пропела по-своему и зашлась смехом.

– Чуть не сварила, ведьма, теперь веселишься?!

Девка собрала мои вещи и, загадочно улыбаясь, вышла из хаты.

В горячей ванне я понял, как устал. На ногах и бедрах свежие кровоподтеки. Что же с поручиком. Он падал гораздо чаще.

Горячая вода разморила. Кое-как вылез, обтерся грубым, как дома, рядном, надел чужое исподнее, присел на лавку и…

Безоружные солдаты бегали вокруг. Бегали и падали уже навсегда. Куда подевались ружья, сабли. Выглянув из-за палатки, увидел трех черкесов с винтовками наперевес. Штыки и зубы в страшном оскале блестели полированным металлом. Кинулся от них в надежде подобрать где-нибудь оружие. В полной тишине слышу только топот преследователей.

Нырнул между двух палаток и оказался перед высоченным забором. Бежать некуда, а сзади по-хозяйски подходит воин в черном. Поднимает подвысь шашку. Кинусь под удар, не давая руке опуститься. Поскальзываюсь, падаю на колени. Свист шашки… И женский голос:

– Вставай, воин.

Глаза! Весь мир в этих глазах.

– Пойдем, – женская рука обнимает за плечи. Тянет вверх. Как восхитительно она пахнет.

Мы возле узкой деревянной кровати.

– Ложись.

– Не можно. Мы не венчаны. – Опять смех.

– Спи. Завтра посватаешься.

Последнее, что слышал – стук двери. До утра проспал без всяких сновидений. Мягкий тюфяк, теплая перина, с тех пор как покинул дом, так не спал.

Проснулся на рассвете. Затопил потухшую печь. Белье мое сушилось на морозе. Идти в великоватых подштанниках по селу было невместно. Оставалась ждать хозяйку.

Обстоятельно помолился и за здравие и за упокой.

Дверь впустила хозяйку вместе с клубами пара.

– Ой, студено! – с улыбкой подошла к нагревающейся печи.

– Гладен[39]? – Гладен как волк, не признаваться же. Пожал плечами.

Ох и улыбка, чего сельчане ее сторонятся. Огонь-девка!

– Крове доене. – Понятно, корову нужно подоить. Мне-то что делать. Снял с плетня штаны, пристроил возле печки. Ивана проведать нужно.

Пока я ел хлеб с медом, запивая теплым молоком, Росица громадным утюгом, набитым углями, сушила одежду.

– Теперь будешь чистый.

– Это не моя одежда.

– Приноси свою, постираю в травах.

– Что я могу сделать для тебя?

– Ты уже сделал. К нам в Болгарию пришел.

Однако я знал, жить одной ох как непросто. Вычерпал и вылил грязную воду из корыта, проверил, сколько наколото дров, заглянул в кладовку – мяса почти нет.

Тут пришла соседка, у которой ночевала моя хозяйка. Принесла кусок окорока. Стала тарахтеть, что помочь нужно Росице, мол, односельчане-мужчины плохо помогают, только когда заболеет кто. Она так торопилась, что коренной болгарин плохо ее понял, но смысл я уловил и обещал помочь по хозяйству. В голове уже был план. Расставлю силков на зайцев, может, сделаю лук, подстрелю в ближайшем лесу чего покрупнее. Нарублю дров, чтоб до весны хватило, ну и чего хозяйка попросит, если такая попросит.

Оделся в чистое. Какое блаженство. Пошли с ведуньей в хату, где поручика оставили. С неба срывались крупные, пока редкие хлопья снега.

Навстречу бежал Дончо:

– Лекарь другар твой увозит.

Третий день страдаю думами, ладно ли я поступил, что позволил лекарю увезти Ивана. С одного боку, правильно. Места мне в докторской бедарке не было, но мог ведь бегом сопровождать.

На хорошем французском доктор посоветовал выдавать себя и поручика за французских военных инженеров, пострадавших от налета неизвестных всадников.

– Тут сейчас много разных на дорогах шалят. Иноземцев обобрать – милое дело.

– Что с Жюлем?

– Жюль?

– Маню.

– Занятное имя.

– Военное прозвище.

– Нужно рану почистить, пока заражение не началось, пока ничего страшного, но время дорого. Вы, месье, задержитесь здесь, пока я хозяйку имения подготовлю.

Вот и застрял у знахарки. Жил в ее хате. Набил ей десятка три зайцев. Часть в ледник положили, часть потушили, залили жиром в глиняных глэчиках. Дров наколол, до тепла хватит. Кое-где топором постучал, а главное – вещички наши постиранные, вместе с моей черкеской, в ней зашиты были золотые монеты, перепрятал, чтобы быстро и незаметно забрать, когда нужно будет.

Черкеску стирал сам, не то чтобы таился от Росицы, но если она не видела, значит, и рассказать не сможет.

Симпатия между нами не пропадала, даже наоборот.

Вчера, когда стелила постель, не удержался, обнял, стиснул грудь, она громко застонала, повалилась на кровать. Голова кружилась, но тут взгляд зацепился за образ Спасителя на почерневшей доске. Опустился на колени, руки ее гладили голову, лицо.

– Росинка, поедешь со мной ко мне на Кубань. Обвенчаемся. Родители противиться не будут, благословят. Я не простой казак, атаманский сын. Сам атаманом буду. Хозяйство у нас большое. Люба ты мне, желанна. Поедешь?

– Разве тебе не сказали, что турки со мной сделали? – Она спустила ноги с кровати, но голову мою прижимала к себе.

– На тебе греха нет, значит, не было этого. Поедешь?

– Не подойду я, не хочу несчастным тебя делать. Не поеду, хоть и хочу этого больше жизни, – пальчиками вороша мои волосы.

– Тогда почему?

– Не смогу деток тебе родить, испортили меня проклятые турки.

Меня, как водой ледяной окатили. Отшатнулся. Ох, как я теперь их резать буду!

До этого убивал по воинской необходимости, теперь резать буду с удовольствием.

Росица, не таясь, рыдала. Теперь я гладил ее голову, обнимал за плечи.

Чего говорить, да и нужно ли. Все главное сказано. Мне фамилию продолжать нужно. Чувствам придется умереть.

И она, промокнув глаза подолом, улыбнулась. Будет ли моя будущая жена такой сильной духом.

Не забыть мне тебя, болгарская девушка, и всех остальных буду с тобой сравнивать. Потом я долго молился, просил прощения у Господа за то, что естество чуть верх не взяло над заветами. Просил Богоматерь послать Росице если не счастье женское, то хоть покой и достаток. С девушкой мы держались так, как будто и не было этого разговора, но глазами старались не встречаться.

За вечерей, глядя в тарелку, спросила, почему не воспользовался ее слабостью.

– Я тогда сама хотела, может, первый раз в жизни.

– Как же я закон, Богом установленный, нарушить могу?! Брак освещается на небесах, а без божьего благословения это скотство какое-то получится. Как я с жены чистоты буду требовать, если сам замаран.

– Болгарских парней батюшки этому не учат.

– Может, за это вами турки командуют. Я казак. Жизнь моя в руках Божьих. Если я хоть в чем-то отступлю от Бога, то и Он может на минутку от меня отвернуться. Тогда – смерть. Страшная и мучительная.

Тут мысли мои скакнули к Гулому и еще двоим пластунам, погибшим в Македонии. Справедлива ли их гибель? Не мне судить. Свои грехи бы замолить.

Росица, поставив кружку с травяным чаем, вернула к земным заботам.

– А скажи честно, казаки – это как башибузуки?

– Казак – защитник веры православной и земли русской, хотя для мусульман, наверное, башибузук. Не думал никогда об этом. Ночевать к Дончо пойду. Завтра едем в имение на рассвете. Давай прощаться. Позднее мужики тебе немного денег передадут, так ты прими. Спасибо тебе, Росинка, за все. Прости Христа ради. Пора мне. Прощай.

– С богом, любим.

Она опустилась на лавку, и я ушел, стараясь не смотреть в ее глаза, где плескалась тоска неземная.

Откопал наши саквы[40] с вещами, достал турецкие карабины и сабли, со всем скарбом пошел к Дончо.

– Сабли продашь, все равно владеть ими никто не умеет, да и не научится уже. Только вместе с седлами не продавай.

Ружье одно могу вам оставить. Себе оставишь или тоже продашь?

– Оставлю.

– Тогда запоминай.

Один карабин подвинул к нему, достал масленку, стал показывать, как разбирать, чистить, смазывать. Показал, как заряжать и стрелять.

Взял немного мелких денег, наказал поделиться с Росицей.

Дончо достал кувшин красного, помозговали, в каком обличье я могу появиться в имении. Дворня смешанная. В основном болгары, но есть и турки. Опять же, гайдуки!

Здесь я ходил в добротных кавалерийских шароварах – ничего странного в этом не было, многие крестьяне носили что-то из турецкого обмундирования. Старую куртку и вытертый кожушок[41], шапку дал Дончо. В своем ни здесь, ни в имении появляться невместно. А так – ограбленного иностранца одели крестьяне.

Завтра переберусь к графу, а Дончо попросит управляющего послать его с арбой подальше, скажем, в Софию или Пловдив, с каким-нибудь торговым поручением. Все равно с каким, лишь бы подальше от черкесов.

Заодно седла продаст и амуницию.

Устроившись на ночь на широкой лавке, перестав думать о Росице, стал обдумывать свое положение.

Окрестности я осмотрел. Дончо рассказал местную географию.

На заход – турецкое село, лес, за ним болгарское село, большое, и дорога на Софию и сербский Ниш.

В противоположном направлении имение Джума-оглы. Там сейчас пользуют Ивана. Хозяин недавно погиб в боях с русским корпусом. Делами заправляет приказчик-болгарин при убитой горем вдове. Есть там, правда, десяток вооруженных гайдуков-турок. Так уж тут заведено.

Дальше Плевна. Наши на севере. Сутки через земли, наводненные турками.

Придется ждать, пока поручик будет здоров или, не дай Бог, помрет.

С усами тоже распрощаюсь. Пшеничных в этих местах не бачилы[42]. Французы, даже военные, с босыми лицами ходят.

Усы ничто, отрастут, а вот как нас черкесы в ущелье подкараулили, нужно было еще раз обдумать.

С трех сторон ждали. С вечера. Один стрелок наверху на скале наблюдал. Как мы утром прошли, он вряд ли углядел, а вот как мальчишка мне деньги передал, мог увидеть или догадаться. Когда снизу конные появились, он и сигнал подал засадной группе. Он и Сашка подстрелил, и мне бы башку снес, если б я поручика на плечи не взвалил. Выходит, граф простому казаку жизнь спас, хоть и не по своей воле. С другой стороны, я вроде как графом прикрылся, хотя совсем не о том думал.

Засадная команда спряталась в узкой щели, обычно забитой снегом. Значит, вычистили, залезли, сделали ложную стенку из снега и всю ночь и полдня там сидели. По сигналу со скалы выскочили. Сперва, правда, растерялись. Кинулись баранов отбивать, сразу двоих потеряли. Увидели внизу три огневые точки, рванули с тылу напасть, тут поручик их встретил – огорчил и проредил неплохо. За Грица я не волновался, ужом извернется, проскочит, еще за собой погоню уведет. Из нашей тройки он самый умелый.

Мне было шесть, ему девять, и он уже год с отцом по плавням шастал и в линейных крепостицах на вышке дневалил.

Батька сговорился с его отцом за мной ходить. С той поры мы расставались, только когда я в Катеринодар в гимназию уезжал. Хоть мне нравилось учиться, но учиться у дядьев Грица, его деда и отца, нравилось больше. Лагеря, линия, плавни, везде мы были с Гришкой. Только на учебу Грицько не сильно отвлекался, обучился у батюшки буквы складывать да монеты считать, вот и вся наука. Зато в четырнадцать о нем рассказывали по всей Кубано-Черноморской линии.

Повел его отец в плавни, ночью на звук кабанов бить. Выстрелил, да не убил.

Гриц кинулся в камыши, добить. Кабан сделал круг и напал на отца. Распорол ногу выше колена, кость перебил. Гриц кабана добил, отца перевязал, ружье к ноге привязал, до людей дотащил. Вернулся, разделал добычу, часть пристроил, чтоб зверье не растащило, часть до кордона допер.

Кто по плавням не ходил по несколько часов, проваливаясь по колено в жидкую пласту и воду, тому непонятно, какие силы уходят, чтобы просто, без груза, пройти десяток верст.

Много всяких подвигов у моего побратима и хранителя.

Как бы ему весточку передать…

7.1

Очнувшись, я внимательно прислушивался к звукам, силясь понять, где нахожусь. Лежал на животе и видел только серые простыни и часть полутемной комнаты, такой же невыразительной, как и постельное белье. Принюхался – странные запахи – неприятные, но память точно пыталась их с чем-то увязать. Периодически раздавался лязг металла о металл, и он-то меня и встревожил – знакомые звуки в совокупности с запахами напоминали лазарет.

В спину влезли металлическим прутом и несколько раз провернули. Я невольно негромко вскрикнул. В поле зрение выплыл худощавый мужчина в пенсне. Наморщил нос, глядя строго. Редкие волосы причесаны на пробор. В руках длинная спица с комком корпии на конце. Заговорил на сносном французском:

– Люди всегда наносили друг другу разнообразные скверные раны, но могли умереть и от простого удара шпаги. А почему? Так Бог распорядился. Медицина, шагнула далеко вперед, господин инженер, и сейчас вы тому живой пример.

– Инженер? – переспросил я. Интересно, что произошло, пока я в беспамятстве был. В голове шумело. – Откуда вы знаете, – глядя, как по спице с корпии стекает кровь. Доктор проследил за моим взглядом. Понюхал, погримасничал и откинул от себя спицу в металлический тазик. Раздался знакомый звук. До жути неприятный.

– Инженер, – подтвердил человек в пенсне, потом он закинул ногу на колено, обхватил ее руками, сжимая ладони в замок, и продолжил, глядя в окно: – Казалось бы, народные мази, травы и порошки – все те первые компоненты, которые используются, должны помочь, но помогают почему-то не всегда. Люди умирают через одного. Вам повезло, господин инженер, что вас нашли добрые крестьяне и сумели вовремя связаться со мной. Потеряй они день, и нет доблестного офицера французской армии.

Доктор поправил пенсне, решил, что во мне нашел благородного слушателя, и важно продолжил:

– Совсем недавно воинов пользовали кузнецы. Ведь сперва раненого нужно было достать из поврежденного, смятого доспеха. С помощью молота и клещей. Затем ему, раненому, пилой отпиливали зажатую руку или ногу, только так можно было сохранить жизнь. Сейчас доктора знают, как устроен человек, но средств, подавляющих гниение живых тканей, пока не существует. Поэтому я немного вырезал вам, шевалье, пораженное. Если процесс гниения продолжится, вырежу еще. Пока покой и молитва.

– А где мои люди? – неуверенно спросил я, холодея от мысли: бросил Микола, и меня действительно нашли где-нибудь на дороге, приняв за другого. Но обноски! В них я никак не походил на французского офицера, инженера-инструктора низанской армии. Доктор заблуждался, скрывая очевидное.

В чем подвох?

Пенсне упало на грудь, заболталось на длинном черном шнурке. Мужчина вздохнул. Поиграл сжатыми в замке пальцами.

– Им повезло меньше, чем вам, господин лейтенант. Выжил еще один из вашего отряда. Бандиты никого не пожалели. Он неподалеку. В селе хорошая ведунья. Я не признаю ее варварских методик, но верю в силу добра женщины. Добро и женская ласка не раз спасали мир. – Болгарин задумался. – И разрушали его тоже.

– Господин доктор, зачем этот балаган? – тихо спросил я.

Все так же глядя в окно позади меня, врач достал из коробки папиросу, закурил и тихо ответил:

– Вы третий день в турецком имении. Здесь стены имеют уши. Два дня, находясь в беспамятстве, вы говорили на французском и редко на русском. Попробуем выдать вас за французского инженера, находившегося при пушках. Хозяева милые люди, но гайдуки-охрана могут соблюсти правила. И тогда, милый друг, вас повесят.

– Ради бога, папиросу! Вы, господин лекарь, необычно точно угадали, я действительно инженер и командовал батареей. Однако вы сильно рискуете.

– Я – болгарин.

– Тодор? – неуверенно спросил я, вспоминая волшебное слово, оброненное Миколой. Может, в шутку тогда говорил, но суровый врач благостно улыбнулся.

– Про Тодора пока забудем. – Доктор помог перевернуться на бок и вставил в рот зажженную папиросу. Боль резанула от спины до паха, но желание затянуться табачным дымом не отбила.

Я потихоньку втягивал ароматный дым, чтоб не закашляться, грудь была туго замотана. Голова сладко закружилась.

– У вас, шевалье, еще и пара ребер перебиты. Две недели неподвижности и еще месяц очень осторожно передвигаться. Рана на лице чистая, заживает хорошо. На днях вас хочет посетить хозяйка. Если вздумаете при ней, мусульманке, креститься, не забывайте, что католики крестятся в другую сторону.

– Мое оружие?

– Пока забудьте, но при вас была только шашка. Принести?

– Да. Так мне будет спокойнее.

В комнату робко поскреблись. Я напрягся, а доктор ухом не повел. Видно, для него привычный звук. Надел пенсне. Недовольным орлом посмотрел на вошедшую.

– Иванка? Быстро принеси папирос для господина инженера! Возьми в моем бюро.

Дверь скрипнула и захлопнулась.

– Девка. Помогает, – поиграл пенсне. – Способная. Учу потихоньку. Всему. Черт в нее вселился, днюет и ночует возле вашей постели. Не выгнать. Чем думает? Что в головке женской? Вечно в грезах. А дел много. Шельма, а не девка. Вожжами пороть надо.

– Доктор, вы же должны быть гуманистом.

– Исключительно из гуманистических побуждений. Вы, шевалье, должны мне помогать. Ваш организм ослаблен множественными травмами, налицо истощение. Если вы не будете хорошо кушать, то все мое умение будет бесполезно. Обещайте, что не будете меня расстраивать.

Я осторожно кивнул.

– Иванка обед сварила. Сейчас принесет. Куриный бульон вас подкрепит. Хороший петух бегал. С вашего позволения, пойду тоже отобедаю.

Живот свело. Рот наполнился слюной. Когда в последний раз ел суп? Осенью?

– Это хорошо, – доктор улыбнулся, увидев мою реакцию, и крикнул: – Иванка!

Дверь моментально открылась, скрипя на петлях, словно подслушивал нас кто-то.

– Приберись тут да покорми господина офицера, ну и все остальное, – он коснулся носком чего-то металлического, стоявшего под кроватью.

– Сегодня вставать запрещаю, все дела через нее, только она девка простая, французским не владеет. Впрочем, я еще зайду.

В комнате заскрипели половицы, застучали по дереву каблучки. От создаваемого ветра заколыхались рушники на окнах. Словно забегало отделение батарейцев. Загромыхало железо, валясь из рук.

Доктор хмыкнул.

– Все будет хорошо, господин инженер. Ешьте, спите. Может, все обойдется, – сказал доктор и вскочил со стула. Я думал, он еще здесь, но воцарилась тишина. Потом меня осторожно потрясли за плечо. Открыв глаза, я увидел аккуратные пальчики с острыми коготками. Могу поклясться, что с такими руками к свиньям не ходят.

– Мадемуазель?

– Мадемуазель, мадемуазель, – застрекотал скороговоркой женский приятный голос. Руки тянули вверх. Понял, что меня хотят усадить. Наверное, можно. Все-таки у доктора живет и знает, что делать. Голова кружилась, клонилась. Шаткое сознание сопротивлялось, моля каждой клеткой о спокойствии. Заботливые руки поддерживали тело, разворачивали, усаживали, обкладывали подушками. Гладили кудри ненароком. Хмурился я от такой непристойной дерзости простолюдинки.

– Спасибо, мадемуазель, – поблагодарил я, когда меня наконец усадили, и я смог после возни поднять голову на Иванку.

Надо же.

Неожиданно.

Бывает так, среди помета элитной борзой вдруг увидишь щенка и сразу поймешь: нет, не извелась порода, продолжится племя, вырастет знатный вожак. Будет и чудо, и новая ветвь. Ликует тогда сердце при виде приятного подарка природы. Улыбаться хочется.

Девку природа так же выделила. По всем параметрам. И придраться не к чему. Из таких обычно достойные экономки получаются, на зависть всем соседям вокруг. А уж какие пересуды могут пойти. Только что нам чужие сплетни? Привыкать, что ли? На них выросли. Я слегка подмигнул своей ночной добровольной няньке. Не увидела, правда, наклонилась к принесенной корзинке. Жаль.

Распрямилась, глядя на меня, радостно заулыбалась, так, что от нахлынувших слез восторга искрились глаза. У меня что, на лбу написано – граф? Приветливое лицо излучало такую доброжелательность, что я невольно заулыбался в ответ. У Иванки улыбка стала еще шире. Из-под легкого белого платка выбилась прядь волос темной бронзы, быстро спрятала за ухо, потрясла открытой ладошкой в воздухе, сказала:

– Момент. – И колени мне устелили белым рушником, а затем сверху поставили кроватный столик. Белые ручки прислуги проворно сервировали, выполняя привычную работу. Поймал себя на мысли, что продолжаю глупо улыбаться. Кашлянул, смазывая улыбку. Вот ведь доктор пройдоха! А еще в пенсне! И как у такого обычного местного божка может быть в услужении такое очаровательное создание. Где мерило небесное? Справедливость? Кого к ответу призвать? Почему у одного в услужении сызмальства дядька хромой да девки курносые, конопатые, а в забытом всеми турецком имении, в какой-то Болгарии, у простого докторишки в прислуге – алмаз, по-другому-то и не назовешь. Да такой огранить, да руку мастера приложить – сама судьба просит. Возможно, хитрый лекарь мне ее как лекарство прописал.

Иванка поставила на стол фарфоровую закрытую миску. Открыла витую крышку и шумно понюхала поднимающийся пар от варева.

– Вкусно, – она даже губами причмокнула, слишком пухлыми, хоть и правильной формы, как у настоящей мадемуазель.

Я опустил глаза в миску и чуть не потерял сознание. В янтарном море жирных скалок, среди рубленой свежей зелени, кружевной моркови и тонкой соломкой нарезанного картофеля островом торчал куриный окорок. Стало так дурно, что Иванка откровенно забеспокоилась, подхватила меня за плечи и не дала упасть на бок. Зашептала на ухо волнительное что-то да заботливое.

– Ешь. Вкусно. Хорошо. – Она кормила меня с ложечки, заботливо пропитывая уголки рта белоснежной салфеткой. В эти мгновения сердце мое тревожно билось в груди, гулко отдаваясь в больной голове. Я совсем рядом видел приоткрытый женский рот, невинную улыбку в изломах сочных губ.

Кабы не эта проклятая боль…

8. Хитрое лекарство

Привычно закрутила платок на голове, соскочив с лавки, достала злополучный тазик. Стирать! Быстрее. Зола приготовлена. Вода есть. Не беспокойся, миленький, я всегда рядом. Дни и ночи только с тобой. Сижу у кровати. Ловлю тяжелое дыхание. Не даю в бездну-пропасть упасть, отколь не выбраться никогда. Слаб мой русский. Сначала редко приходил в сознание. Теперь стоит утку начать подкладывать, сразу ловит за руки – не дает кальсоны снять, а то и по коленке погладить может. Приходит в себя, родненький. Приходит.

Бинты постирала, за развешиванием услышала трель колокольчика. Вытерла руки о передник, скинула фартук, распахнула дверь и резво побежала к кухне. Там на столе уже поднос дожидается. Толстая Демирка смотрит грозно, уперев руки в крутые бока. Сердится и пыхтит, готовая взорваться. Волосинка на носу топорщится, тоже желая меня пронзить ненасытным жалом. В ответ озорно улыбнулась, делая круглые глаза, и показала язык, вихрем вылетая из кухни под шипение кухарки. Колокольчик надрывался. Побежала к кабинету. Доктор, важный, полулежит на кушетке, дымит папироской, шелестит газеткой. Пиджачок небрежно накинут, ворот загнулся. Обед, а уже навеселе.

– Долго. Где шляешься, Иванка?!

– Я не шляюсь, спешила как могла, – ответила, пожимая плечами, раскладывая приборы по столу. От гуляша пахло петрушкой, наполняя прокуренный кабинет ароматами лета.

– Шельма, – доктор кряхтит и тяжело поднимается с кушетки, пересаживаясь за стол. Помогаю ему как могу – поддерживаю.

Отяжелел с годами, сонно щурится, но носом ведет – есть хочет.

– Устал, – говорит доктор. – Сильно. Сапоги сними. Жмут.

– С чего?

– Ноги отекли.

«Старый ты просто! – хочется крикнуть в лицо. – Не то что раненый красавчик русский, как глянет, так сердце замирает».

Падаю на колени и снимаю первый сапог. Долго вожусь. Никак не идет. Каблук на правом стерся. Вот-вот потеряет. Надо Богдану снести, когда заснет. Быстро починит, хороший мастер. Не мешало бы бутылку с наливкой перепрятать. Кладу ногу на колени. Ногти подстричь не мешает, осторожно глажу, массирую. Улыбаюсь как можно приветливее, ласковее. Любит, когда с ним так. Ласковым становится.

– Так, так, – хрюкает доктор, – день сегодня тяжелый. Есть совсем не хочется, пойду по свежему снегу пройдусь, может, нагуляю аппетит.

Подаю растоптанные домашние башмаки. Не тороплюсь.

– Этот русский офицер – знатный? У него такое лицо благородное, а глаза какие проникновенные! Всегда в душу смотрит, будто знает наперед, что скажу.

– С чего ты взяла, что он русский? – Доктор, мгновение назад почти спавший, резко дергается и цепко хватает меня за подбородок. Поднимает голову. Смотрит в глаза. Такой в гневе и забить может.

– Бредил он часто. По-русски говорил. Слышала я язык русских. Красивый. Певучий. Нравится мне очень русский, – признаюсь под конец, чувствуя, как начинают пылать уши.

Доктор не отпускает. Сжимает пальцы. Больно. Кожа горит. Теперь я вся горю.

– Француз он. – Пенсне зло блеснуло, поймав лучик света. – И друг его, француз, скоро приедет за ним. Понятно? Не знаю, что в головке твоей беспомощной, но если есть там хоть капля ума, призываю его запомнить, что держим мы французских офицеров из инженерного батальона. Понятно?

Я быстро закивала, давая понять, что поняла. Не так уж я глупа, просто дурой жить легче.

– Люб он мне очень. Люб! Выхожу, с ним уеду, – запальчиво выкрикнула я и пожалела тут же. Лицо мужчины менялось на глазах. Заострилось, стало злющим. Колючим.

– Думать забудь!

– А кто мне запретит?!

– Вожжи! Я!

– Не можете, не посмеете вы. Герой он русский. В войне победят, и увезет меня с собой. Еще махать рукой на прощанье станете и слезу пустите. Посмотрите!

Казалось, доктор опешил от таких слов. Отрезвел точно. В глазах ясность мелькнула.

– Дура. Не увезет, и никто по тебе плакать не будет.

– Увезет, увезет. Я знаю. Сердцем чувствую.

– Шельма, – пробормотал доктор и с силой толкнул. – Поди прочь.

Я, уперев руки об пол и не дав себе упасть на спину, смотрела на него испуганно. Лишь бы не по лицу бил. Остальное выдержать можно. Но нет. Поник головой, кое-как добрел до кушетки, трясущимися руками зажег папироску. Затянулся.

– Папирос герою своему снеси. Дымит как паровоз.

– Ага.

– И чаю покрепче завари, да лимон добавь. Давно у тебя просит, а ты не понимаешь. Бестолковая.

– Ага. Бестолковая, – сразу заторопилась я, поправляя съехавший платок. – Лимон-то зачем?

– А ты спроси, – хмыкнул доктор.

8.1

Я сделал первую затяжку, блаженно щурясь от едкого дыма, наблюдая сквозь полузакрытые веки за быстрыми движениями служанки. По мне, так слишком суетилась и громко стучала половником о тарелку, да и столовые приборы расставила неправильно, но какая ладная фигурка, и как старается. Лечение у доктора шло с каждым днем на пользу. Раны заживали. Более железками доктор в тело не лазил. Остались только внезапные головные боли. Сейчас голова не болела постоянно, но приступы налетали внезапно, совершенно обездвиживая меня. Доктор признался, что здесь он беспомощен, только время излечит или ослабит последствия контузии. Оставалось верить ему и ждать.

Вчера вечером доктор намекнул, что необходимости круглосуточно занимать его кабинет абсолютно нет. Достаточно показываться ему раз в неделю.

Хозяйка имения хоть и выразила желание посмотреть на француза, но тоже не испытывает восторга от пребывания чужих военных, и доктор передал примерные ее слова:

– У меня мирное имение, а не военный госпиталь. Мне приятно, что известность ваша, месье Дылчев, столь велика, но в такое время я не хочу подвергать опасности свою дочь и имущество. Ваш долг требует оказания помощи всем страждущим, но я подобным долгом не связана. Имею только долг материнский и хозяйский.

Известие меня неприятно огорчило:

– Мэтр, в чем же я предстану перед нашей хозяюшкой, не в чужом же дезабилье ей представляться.

– Совершенно не беспокойтесь, шевалье. По законам восточного гостеприимства вам будет предоставлено все, в чем нуждаетесь.

Настроение улучшилось. Какая-то перспектива, а то только длинные разговоры по вечерам с доктором под стакан дрянного бренди да ожидание появления Миколы изрядно утомили однообразием. Знал, что казак где-то рядом, и все же излишне сильно беспокоился, находясь в таком близком соседстве с турецкими солдатами и неясности дальнейшей своей судьбы.

Да только куда я с одним серебряным рублем и трофейной турецкой шашкой? Надо бы послать за казаком, поторопить да откланиваться, а то как бы не пришлось плотно знакомиться с хозяевами имения и погружаться в новые витки вранья.

Рука машинально разогнала сизый дым, вычерчивая в воздухе черной сожженной спичкой замысловатые фигуры. Иванка сразу среагировала, резко обернувшись. Заботливо поднесла пепельницу. Забрал медное блюдечко, слегка улыбнувшись добродушно, заметив, как белые пальчики мелко подрагивают. Не мог ничего с собой поделать – девка мне нравилась. Изголодавшийся по женской ласке выздоравливающий молодой организм требовал свое. Вздрогнула, когда пальцы случайно встретились. Потупила глаза, стала медленно наливаться румянцем. По открытой шее пошли красные пятна. Замерла, словно ожидая чего-то. Пауза стала затягиваться.

– Обедать, – подбодрил я болгарку, – еда. Вкусно.

– Вкусно, – пробормотала Иванка, смущенно улыбаясь, и снова засуетилась, повторяя традиционный ритуал: рушник на колени, столик, тарелка. Сегодня был гуляш, и пах он травками и неизвестными специями. Почти холодное блюдо возбудило во мне сильный аппетит. Выздоравливаю. Первый признак. Теперь и сам чувствую.

Девушка опустилась на пол возле кровати. Подперла голову руками. С каким-то нескрываемым восторгом смотрела на то, как я ем. К такому обожанию я не привык. В домах русских дворян детей воспитывали по-спартански. Потом в кадетке и сразу в юнкерском училище в рот никто не заглядывал.

– Вкусно, – пробормотал я, подмигивая.

– Вкусно! – тут же эхом отозвалась Иванка и счастливо улыбнулась. Потом она стремительно поднялась, засуетилась, охваченная непонятным порывом, быстро убрала тарелку, чуть ли не силой вырвав блюдо у меня из рук, скороговоркой выпалив:

– Сюрприз! – Поставила передо мной большую глиняную чашку, прикрытую блюдцем. Я принюхался. Предположил:

– Молоко?

Иванка, кажется, поняла, отрицательно закачала головой, раскрывая слишком полные губы в улыбке.

– Только не говори, что кофе. Устал я от вашего бренди и кофе, – сказал и устыдился, две недели всего как кипяток за божий дар принимал, а теперь от кофе устал. Вот гусь какой арзамасский. – Прости, Иванка, домой хочу. – После паузы: – В Париж.

– Нет, не можна. – Иванка заговорщики подмигнула.

Тут она с видом фокусника подняла блюдце с чашки и приглашающе кивнула. Я уставился в бокал, где в темной жидкости плавала половина лимона.

– Да, да, – многозначительно сказала болгарка, когда я на нее с недоверием посмотрел, и старательно по слогам произнесла:

– Ли-мон.

Я даже не сразу понял, отвечая машинально:

– Вижу, что не яблоко. Зачем в кофе лимон?

Иванка забеспокоилась. Затараторила на местном, вставляя французские слова.

И вдруг я понял:

– Так это чай?! Голубушка моя, неужели чай? Дайка мне нож. Нет ножа? – Я склонился к стенке и из-под матраса достал узкое жало шашки. Иванка, глядя на золотую богатую ручку, побледнела, да так, что губы затряслись. Не обращая внимания на ее реакцию, осторожно отрезал дольку лимона. Опустил в чашку, спрятал шашку на прежнее место. С наслаждением втянул в себя ароматный запах и сделал первый глоток.

– Хорошо-то как! Что ж вы чай не пьете? Сахара бы. Да откуда он у вас. Спасибо, родная. Дай я тебя поцелую и рублем одарю. Последний он у меня остался, берегу я его как талисман, чтоб к портмоне своему вернуться после пластунских вылазок, да видно, случай представился. Заслужила.

Одарил серебрушкой, приблизил к себе и поцелуем троекратным, как полагается, наградил. Отслонил от себя, слегка огладив плечи, и принялся пить столь забытый, но привычный напиток. Блаженство, и только. С каждым глотком силы возвращались, словно эликсир сказочный пил. Иванка присела на кровать, ошеломленная. Дождалась, пока я чашку с горячим чаем на столик поставил, и руки мои осторожно взяла в ладошки свои ухоженные, лицом уткнулась, целовать стала да слезами горячими заливать. Говорила что-то быстро, лопотала по-своему. Ничего не понятно, но очень искренне – заслушаешься. Наверное, за рубль благодарила. Мелочь какая, а кому-то царское серебро за счастье. Не ожидал я такой реакции. Смутился и обеспокоился. Лишь бы в таком порыве чай не пролила. Не успел напиться. Осторожно стал свои ладони из замка сплетенных пальцев вытаскивать. Иванка посмотрела на меня, подняв зареванные глаза. Я покосился на бокал, давая понять, чего хочу – допить чай.

Дверь резко распахнулась. Стремительно вошел доктор, с ним двое. Положили свернутую одежду, тонкое белье, башмаки. Иванка испугалась, засуетилась, быстро слезы вытерла, как и не ревела, стала с колен стол снимать, хотела и чай мой забрать, мягко отстранил руку протянутую.

– Отобедали? – с порога начал доктор, – извините, если прервал вас на интересном моменте, но новости, которые стали мне известны, не терпят отлагательств.

– Уже закончил. Чай и так допью, под новости еще и лучше. Спасибо, мадемуазель.

– Давай, давай, Иванка. Шевелись, шельма. – Стоило двери за девушкой закрыться, спросил, как бы невзначай: – Надеюсь, у вас ничего серьезного? – и кивнул куда-то за спину, за закрытую дверь.

– О чем вы? – не понял я, хмурясь. – Новости у вас, а не у меня.

– Ни о чем, господин инженер. Ни о чем. – Странный доктор, кажется, обрадовался. Потер руки.

– Я слушаю вас, любезный.

– Господин инженер, я принес хорошие новости.

– Не тяните, – попросил я, ожидая услышать о скором визите Миколы.

– Русские перешли Балканы.

Я подавился чаем. Протянул бокал доктору. Сам закурил. Тот, довольный, выжидал. Улыбался… Не выдержал первым:

– Как?! Кто?!

– Корпус генерала Гурко.

– Корпус? Там же артиллерия! Откуда такие сведения? – все еще не верил я.

– Вернулся человек из Софии – привез новости. Все восторгаются подвигом русского народа, сравнивают с переходами Ганнибала и Суворова.

– Да, – сказал я и откинулся в подушки, – снова подвиг русского народа, снова рука помощи… Только у Ганнибала вместо артиллерии слоны были.

Мы замолчали. У меня перед глазами крутилась картина: лютая метель, орудия на руках наших солдат, обледеневшие камни, пропасти. Опасность на каждом шагу. Гибель людей. Потери, потери, потери…

Доктор, выждав, осторожно продолжил:

– Это не все новости. Русские разбили турок у Ташкинсена, на следующий день у Горного Бугарова отбили контратаку – превосходящие по численности султанские части, и, полностью перейдя Балканы, вступили в долину Софии.

Я приподнялся с подушек.

– Пока основные силы турок стерегут Шипку, русский корпус наступает на Софию?! Без остановок и передышек?

– Да. Стремительно, как смерч! – В словах доктора звучало столько пафоса, что не оставалось сомнения, что он это двигается вперед и стоит во главе армии.

– Как не вовремя я тут разлегся. Так и война может без меня закончиться. Где же мой товарищ?!

Доктор не услышал вопрос. Он заложил руки за спину и, прямой как жердь, заходил по палате, приговаривая:

– Русские будут освобождать Софию. Подумать только – я дожил до такого исторического момента. Каков натиск, а? А ведь никто не верил, что армия освободителей сможет Балканы перейти зимой. Теперь этот победоносный марш никто не может остановить! Мы никогда не забудем подвига русских солдат! Никогда, слышите?! Предлагаю выпить хорошего бренди за успех русских частей и освобождение Болгарии!

– А у вас есть хороший бренди? – осторожно спросил я. Мысль мне понравилась, но этот невежа продолжил как ни в чем не бывало:

– Знали бы вы, господин инженер, что сейчас творится в имении. Паника! Суматоха! Настоящая сумятица, господин инженер. В некотором роде мне даже жаль молодую госпожу Малику – сначала потеряла отца, а теперь предстоит расстаться и с имением! И жизнью своей, если не поторопится.

– Ма-ли-ка? – по слогам спросил я. – Это имение Малики?

Доктор перестал ходить и развел руки в стороны.

– Пока да. Вас что-то смущает, господин инженер?

– Малика! – Кажется, я выглядел неважно. В этот момент доктор, остановившись, с тревогой смотрел на меня. Пришлось быстро взять себя в руки. – Отнюдь, я, правда, пока не совершал длительных прогулок, но уверен, что ужин смогу благополучно перенести, а как вы, мэтр, считаете? Я бы очень хотел увидеться с этой девушкой. Такое необычное знакомое имя… Я чувствую подъем сил и жажду встречи!

– Если бы я знал, что имя Малика на вас так подействует, я бы приказал Иванке произносить двадцать раз на дню. Однако есть трудности, – усмехнулся доктор моей наивности, – турецкие женщины не встречаются с молодыми господами, поверьте мне на слово – здесь чтут традиции. Будь вы хоть самым доблестным французским офицером, то вам бы все равно отказали в аудиенции. Конечно, на правах хозяйки она могла бы проведать больного, но в сопровождении десяти гайдуков и прочей свиты. Малика считает себя современной женщиной, воспитанной в европейских традициях, и, кажется, хотела сделать нечто такое, но, думаю, ее отговорили от столь опрометчивого шага. Гайдуки же слишком ленивы и в сложном положении, чтобы действовать самостоятельно. Да и мой авторитет глушит чужие попытки сделать обыск и учинить допрос с пристрастием. Да-да, шевалье, сейчас вы под моей защитой – помните, кому вы обязаны.

– Не забуду, – сухо согласился я – больно мне не по нраву пришлись чужие наставления, отдавали каким-то саратовским мещанством.

– Вернетесь сюда, когда русские займут столицу. – И доктор многозначительно потряс пенсне в воздухе, широко и слащаво улыбаясь. – На правах победителя вам никто не посмеет дать отказ.

– Любезный, мне его и сейчас не дадут, я напишу вам записку. Только передайте госпоже Малике, – спокойно и уверенно сказал я, сбивая чужую спесь.

– Записку передам, – доктор пытался остаться хозяином положения, – но единственный шанс увидеться вижу в плохом знании хозяйкой французского языка. Говорите быстро, тогда хозяйка может позвать дочь помочь с переводом.

Я уже представлял себе эту картину и не хотел делить свои грезы с сельским лекарем.

– Давайте-ка, мэтр, лучше займемся непосредственно медицинскими делами.

Возвращение к рутине доктору не очень понравилось, и он приказал Иванке сперва обмыть меня.

Голову помыла служанка, затем я ее выгнал, хотя эта симпатичная нахалка объяснила весьма недвусмысленными знаками и мимикой, что уже два раза мыла меня полностью, пока я пребывал в беспамятстве, и мне нечего стесняться.

Все забавнее и забавнее становится мое пребывание.

Доктор опять вернулся, поменял мази и бинты. По запаху ясно было, что отмечать будущие победы он уже начал без меня. Занимаясь своим делом, он непрерывно болтал о политических перспективах.

– Результатом русского наступления будет полное освобождение Болгарии от гнета Османской империи! Мы живем во времена великих дел! Россия станет старшим братом Болгарии. Какие времена настанут! А товарищ ваш здесь, был у управляющего, с десятником гайдуков познакомился к взаимному удовольствию. Не знаю, что он ему наговорил, но Айдын-бей предложил жить в его доме. Сейчас ходит знакомиться с имением.

– Пошлите за моим товарищем немедленно.

– Давайте не будем спешить, вечером вы приглашены к хозяйке отужинать. Какая там вишневая наливка! Непременно попробуйте, если увидите на столе заветный графинчик. Шевалье, вы непременно должны пойти на прием! Сможете? Не будет ли это вам в тягость? После позовем вашего товарища. Я предлагаю выпить втроем бренди за успех русских частей и освобождение Болгарии! Очень хороший бренди, на смерть берег!

– Прекрасный план!

8.2

Не доехав до развилки размытых грязью дорог, Дончо остановился поболтать со знакомым, возвращавшимся из Софии. Замузганные лошадки рады были такой остановке, пряли ушами, помахивали гривами и черными хвостами. Оказывается, генерал Гурко, обманув турок, перевел свой корпус через Балканы и наступает на Софию.

Новость всех взбудоражила, и я понимал почему.

Турецкие солдаты массово дезертируют, в войсках остаются только преданные части низам. Но турки бегут в разные стороны, расползаются в разные стороны, больше похожие на черных тараканов, чем на отважных пехотинцев и гайдуков, по пути бесчинствуя в болгарских селах.

Приятель Дончо Боян – горбун, задавленный невзгодами и жизнью и оттого прибитый к земле, рассказал, как чудом спасся, показывал следы пуль в своей двуколке. В нескольких местах от посеревшей от времени доски отлетели длинные щепы. Болгары засовывали пальцы в отверстия и изумленно цокали языками, поражаясь везучести Бояна. Дети, да и только. Я качал головой, глядя на болгар.

Посоветовав Дончо вернуться в село, спрятать ценное, сам же пешком направился в указанном направлении в имение. План моментально созрел в голове: Ивана нужно вытаскивать или в имении оборону держать, в общем, на месте нужно разобраться. Пока сам картину не увидишь, не поймешь ничего. Оценить надо каждую зацепку и подробность.

А еще я точно знал, что хоть имение и турецкое, мародеров мог этот факт и не остановить. В голове вооруженного человека, плюнувшего на присягу, честь и мораль, не просто опилки, там хаос, один Господь может разобраться и остановить грешников. И тут как раз действовала присказка: на Бога надейся, а сам не плошай – пуля, посланная из засады, тоже могла кого хочешь остановить и вразумить раз и навсегда. Какие люди возглавят мародеров и что они могут натворить, тоже не ясно. Но ничего хорошего я уже в возникающей ситуации не видел.

В имении есть охрана, час назад я думал, как с ними поладить, теперь нужно помозговать, как настроить на оборону. Разглядев первые крыши деревушки, начал искать удобное место спрятать наши сидора. Винтовку решил не скрывать – время не то.

Кто я? Как представиться гайдукам. Офицер? Могут не поверить, молод, по их представлениям. Отрекомендуюсь ординарцем господина инженера. Старший бомбардир Николя Пласту. Почти не совру: и Николай, и пластун. Нечего Бога понапрасну гневить.

Нашел флигель управляющего. Хитрован в европейском платье. Пару минут слушал про его заслуги на дурном французском. При этом мужчина шаркал ножками, то ли в реверансах, ему понятных, то ли по дурной привычке, и мял в руках грязный платок. Ишь, интеллигент. Прервал грубо ввиду предстоящей опасности. Попросил срочно пригласить старшего гайдука, доктора, кузнеца и оседлать пару лошадей. В общем, командование охраной взял на себя. Мой напор никто не пытался оспорить. Французских инструкторов уважали и боялись. Ординарцев, видимо, тоже. Старик-гайдук со старинным кремневым пистолем и ятаганом[43] времен Суворова даже обрадовался. Одно дело – десяток лет бездельничать в хозяйском доме под видом охраны женской половины, другое – в лучшем случае вести переговоры с шайкой вооруженных солдат.

Если переговоры будут, придется отдать часть продовольствия, сбором должен заняться староста. Лучше добровольно отдать часть, но нет никакой гарантии, что не придут другие, третьи, поэтому сперва переговоры с демонстрацией силы, и не просто отдавать, а обменивать на оружие. Тогда дальше встречать «гостей» станет веселее, а то с ятаганом много теперь не навоюешь.

Мой напор оценили и сразу доверились. Гайдук поворчал из вредности, но с удовольствием спихнул обязанности думать и руководить другому. Все-таки времени прошло немало с его последних боевых походов. Да и были ли они боевыми?

Пошептавшись с доктором о здоровье поручика, я воспрял духом и с хорошим настроением поскакал вместе с онбаши[44] осмотреть окрестности.

– Перед развилкой поставь двоих поздоровее и сена стожок, чтоб подожгли при опасности. Вон там, в саду, еще одного, и второго на другой стороне сада, тоже с сеном.

– В саду?! Там же кусты, астры хозяйские.

– Их тоже можно зажигать, – строго добавил я и вполголоса ругнулся, видя чужой испуг. Скоро вам будет всем не до айстр[45] и рэзэнтэ[46]. Развели тут плантации.

Договорились посадить всех, сколько есть лошадей, крестьян. Конники нужны. Неважно, как сидят. Тут численность нужна. Они будут демонстрировать, не приближаясь, наличие конного отряда, который может споро атаковать как с фланга, как в лоб, так и сзади.

Пускай думают те, кто станет вести мародеров – не моя забота.

8.3

Гостиная хозяйки имения мало чем отличалась от привычных для моего глаза дворянских гостиных на родине. Окна побольше, потолок пониже, много ковров и серебряной посуды.

Хозяйка на удивление моложавая женщина лет сорока. Приятные мягкие черты лица. Европейское платье хоть и закрывало плечи и руки, но не скрывало стройности фигуры, а главное – глаза! Такие глаза я видел в своих снах. Вот от кого получила Малика озера, в которых я безнадежно утонул.

Рядом с ней стояла бесформенная от чадры фигура. Два дверных проема без дверей вели, видимо, во внутренние покои. У одного прохода стояли два мальчика лет восьми – десяти, у другого – два гайдука.

Я представился как Жюль Маню, военный инженер, попытался щелкнуть мягкими туфлями без каблуков. По совету доктора быстро затараторил на французском, выражая свою признательность за свое спасение и выражая восторг от возможности лично выразить благодарность столь благородным и ослепительно красивым дамам.

Хозяйка недоуменно переглянулась с существом в темно-фиолетовом мешке.

– Не могли бы вы говорить помедленнее, я ничего не понимаю. У меня не было возможности практиковаться в разговорном французском, хотя читаю бегло. Хозяйка этого имения боян Домла, а это моя старшая сестра боян Йамур. Если перевести на ваш родной язык, я Капелька, а сестра Дождь.

– Какие замечательно прекрасные имена! – Я сделал шаг вперед с намерением припасть к ручке. – Я в полном восторге! Очень поэтичные!

– Стойте, шевалье, вы в мусульманском доме, уважайте наши обычаи.

Мой учитель французского был гасконцем из Дакса, кроме парижского произношения учил южному диалекту, отличавшемуся быстротой и пропуском буквы «ф» в словах. Умение говорить на двух диалектах неизменно приносило мне высшие баллы на всех экзаменациях. Мысленно поблагодарив зануду-француза, я опять застрекотал с максимальной скоростью: – Простите, мадам, приехав в Порту, я сразу оказался в первых рядах османских войск и не имел возможности узнать светский этикет, если…

– Стойте, шевалье, ничего не понимаю, медленнее, пожалуйста.

– Мадам, я с юга Франции, и говорить медленно для меня хуже пытки. Я просто не умею, мадам, говорить медленно. Я понимаю, что это очень скверно, но ничего поделать с собой не могу!

– Пожалуйста, замолчите. У меня начинает кружиться голова! Может быть, доктор, вы его понимаете?

– Отдельные слова, – нахмурился лекарь. – Это быстро даже для меня.

Существо в мешке произнесло фразу, из которой, я понял одно слово – Малика!

Я сразу ее полюбил, тем более из щелей мешка-капюшона сверкали такие же прекрасные глаза. Должно быть, передо мной очень красивая восточная женщина, хоть и в мешке. Признаться, в воображении я рисовал презанятные картинки образа.

Малика! Неужели я вновь увижу тебя?

Лицо мое покрылось испариной, я слегка пошатнулся, с трудом удерживаясь на ногах.

Последовало несколько фраз, в результате которых я был усажен на небольшой диван, а в комнате появилось небесное существо по имени Малика.

Ее потрясение было гораздо сильнее, но окружающие приняли его за смущение и всячески ее подбадривали. Я же видел, что сознание ее на грани, и напомнил доктору, что кроме меня еще кое-кто нуждается в его умении.

Хрустальный флакон с нюхательной солью перекочевал с дивана под более изящный носик.

Когда суета улеглась, вспомнили об ужине. За едой рассказывал о себе, именно про Суздалева, но от имени Маню. О маменьке, отце, имении, даже о Прохоре, назвав его Пьером. Старшие женщины явно благосклонно отнеслись ко мне, Малика же глаз не поднимала, но переводила все исправно, иногда в мою пользу, о чем тут же сообщала мне. Мол, так в мусульманском доме говорить не следует, она перевела по-другому. А матушка заметила, что или она стала разбирать мою речь, или я стал говорить нормально.

– Мадам, простите, с детства мне запрещали вообще говорить во время еды. Садясь за стол, мы с братом должны были превращаться в глухонемых. Присутствие меня – католика – в доме правоверных заставляет тщательно продумывать слова и действия, однако южный темперамент, чрезмерный даже на родине, может оскорбить ваши чувства. Заранее прошу простить. Дамы понимающе закивали, а хозяйка жестом отправила гайдуков в глубь дома.

Блюда менялись, но вкуса я не чувствовал, жевал, хвалил, изо всех сил старался смотреть на всех одинаково.

Боян Капелька шепнула мальчишке, и на столе появился графинчик с темной жидкостью.

– Покойный муж частенько приглашал офицеров из Пруссии, они научили моих слуг делать алкогольный напиток из вишни. Нам Аллах запрещает туманить голову вином, но вам-то можно. Доктор составит вам компанию.

– Так ведь, мэтр Дончев?

– С удовольствием, боян.

– За прекрасных дам.

– За ваши сердца, приютившие полумертвого в такое трудное время; за ваше умение, доктор.

Страшная боль в голове черным замазала желанный лик, стол с правой стороны рванулся к голове…

Очнулся я на знакомом диване.

Доктор зачем-то растирал мне грудь. Малика! Вот она стоит с тревожным личиком. Я поймал руку лекаря, сжал.

– Все в порядке, мэтр, вы же знаете, что припадки у меня бывают только раз на дню, все позади. – Опять несколько раз сжал руку и сделал зверское лицо, губами прошептал: – Убирайтесь, черт вас возьми.

Доктор все понял, промямлил о неотложных лекарских делах и откланялся.

Стол убран, мальчишки исчезли, маменька тоже.

Малика стояла возле окна, возле крохотного витого столика орехового цвета. Тонкая, юная, одетая в легкое европейское платье девушка, совладав с собой и поджав дрожащие губы, благосклонно мне улыбнулась. Я на краткий миг оцепенел, справляясь с головокружением. Она была еще красивее, чем та турчанка из моих воспоминаний. Ослепленный желанием, в едином порыве я преодолел комнату и упал на одно колено.

– Малика, – простонал я с намерением осыпать эти руки страстными поцелуями, – Малика.

Она сделала шаг назад и спрятала руки за спину.

Я осмелился поднять голову. Сейчас я буду либо низвергнут в ад, либо вознесен в рай. Я открыт. Мои чувства и порывы понятны даже слепцу. Девушка смотрела расширенными глазами куда-то поверх меня, за спину. Обернулся. Тетушка сидела в противоположном углу за прялкой. Потом у нее из рук выпало веретено. Гулко ударившись об пол, оно покатилось к нам. Я встрепенулся и, как воспитанный человек, поспешно поймал вещицу и отнес даме.

– Садитесь, месье Маню, – сказала Малика, показывая на изящное деревянное кресло у столика, – кажется, моя тетя получила удар. У нее слабое сердце. Этот день она точно никогда не забудет.

– Смею вас заверить, мадемуазель, что я тоже, – сказал я, присаживаясь за столик. Малика слегка улыбнулась. Глаза ее заблестели. Она взяла кофейник и принялась разливать кофе по крохотным кружечкам.

– Простите меня за мой порыв, но вы… так очаровательны.

– Это из-за платья. Я хотела произвести впечатление и соответствовать моменту. Думаю, такую выходку мне тоже не простят.

– Оно изумительное! – признал я. В этот момент на девушке все одежды казались божественными. – В нем вы просто ангел!

– Оставьте, Иван, пожалуйста, вы меня смущаете. Я к такому не привыкла. Лучше скажите мне, как вы оказались в моем имении? Специально? Вы так настойчивы и искали встречи со мной? Я ведь думала, что доктор действительно лечит раненого французского офицера.

– Мадемуазель… Я должен признаться вам, что это чистое совпадение. Сама судьба вела меня к вам извилистой дорожкой. Случай привел меня в Болгарию, случай помог спуститься с горной кручи, судьба уберегла от вражеской пики, да еще много от чего, чтоб только мы вновь встретились. Разве не чудо, что меня, чуть живого, в беспамятстве, принесли именно в ваш дом, обожаемая моя мечта. Милая Малика, не было дня, часа, минуты, чтобы я не думал о вас. Я бы обязательно разыскал вас после войны, потому что…

– Потому что?.. – эхом повторила девушка.

– Мое сердце полностью принадлежит вам. Я люблю вас. Умоляю, не отвергайте эту любовь! Да, она безумна на фоне этой войны, и наши страны воюют друг с другом, но я ничего не могу поделать со своим сердцем.

– Это так неожиданно, шевалье, – тихо промолвила Малика.

Я вдруг все понял и горестно вздохнул:

– Сердце вы мне уже разбили, так неужели не дадите мне надежды снова собрать эти жалкие осколки?

– Речи ваши сладки, как виноград в сентябре, – девушка слабо улыбнулась, – где и с кем вы так научились?

– Мадемуазель, мой мир – пушки, грубые солдатские будни. Если чему и учишься, то не салонным разговорам. Ночью у костра языки пламени напоминали мне огонь ваших глаз, вашу танцующую фигуру. В проплывающих облаках я видел ваш профиль. Оказавшись здесь, у ваших ног, никогда в жизни я не был так счастлив. Аромат ваших духов сводит меня с ума, я просто боюсь сделать что-то безумное и разрушить прелесть возможности созерцать прекрасный образ. Обожание и любовь дают возможность говорить слова, никогда ранее не произносившиеся. Разве вы не видите искренность моих слов?

– Шевалье, вы видели меня несколько минут при не самых лучших обстоятельствах, и хотите уверить, что сразу воспылали безумной любовью?

– Мадемуазель Малика. Имя ваше произносить для меня удовольствие, разве когда вы видите восходящее над рекой солнце, вам нужен срок, чтоб полюбить эту картину? Так и я, в тот миг, когда судьба осчастливила меня узреть вас в карете на горной дороге; сердце мое всецело принадлежит вам, обворожительная Малика.

– Я много думала о вас. Девичьи грезы и тому подобные глупости. Перед нами столько преград. Я слабая девушка. Если сможете разрушить эти преграды…

Я резко встрепенулся, так, что девушка откинулась в кресле назад, а где-то за спиной снова упало веретено.

– Малика, – в порыве потянулся к рукам девушки.

– Осторожно, шевалье, – девушка натянуто улыбнулась, – или сейчас может все закончиться, и тетушка вызовет гайдуков. Тогда у нас точно не будет никаких встреч. – Она повернула голову в сторону старой карги и произнесла фразу на турецком, видимо, успокаивая старуху.

– Я… я не могу держать себя в руках.

– Придется, – Малика улыбнулась, – просто смотрите на платье – оно надето для вас, и пейте кофе.

– Это так жестоко, любимая.

– Мы и так затягиваем время первой встречи. Прости, Жюль, – девушка поникла головой. – Вам нужно уходить.

Я вдруг вспомнил, чего хотел больше всего на свете, какие картины рисовал в своем воспаленном мозгу.

– Знаешь, я всегда представлял, как мы сидим с тобой вот так за столиком, смотрим, друг другу в глаза, смеемся, пьем молоко и едим круассаны.

Малика расплылась в улыбке. Взяла в руки закрытый кувшин молока, подняла так, чтобы я обратил внимание и перестал на нее пялиться, и сказала:

– Вот и сбылся ваш сон. Вот я. Вот молоко. Вместо круассана могу предложить халву.

– Я много слышал о турецкой халве.

– Настало время попробовать.

Лакомство походило на белые и серые тонкие нити шелкопряда. Малика улыбалась, глядя, как халва тает в моих пальцах. А я застыл, не в силах пошевелиться, стараясь запомнить момент навсегда.

8.4

Весь день мотался между имением и селом. Подсказывал крестьянам, как лучше прятать имущество и как маскировать эти схроны. Дважды заходил к поручику, оба раза неудачно. Один раз Иван спал, решили не будить, второй – он ушел представляться хозяйке. Хотел оставить ему карабин, но доктор отговорил, мол, со сломанными ребрами все равно не сможет стрелять.

– Запрещаю! – категорично заявил он. Я смотрел на него, подняв брови.

– Да война же. Обороняться!

– Запрещаю!

Ну что ты будешь делать. Упертый. У этих докторов власть какая-то над нами, и вроде слова неразумные говорит, а попробуй ослушайся, потом виноватым всю жизнь ходи.

Чем бы ни занимался, преследовал какой-то зуд. Бегущая армия – раздолье для казака. Малочисленные, не связанные друг с другом группки – легкая добыча. Засиделся я без дела. Сами просятся на прицел.

Та группа, что обстреляла знакомца Дончо, если двигается по дороге, должна к ночи подойти к развилке. Ночью они вряд ли пойдут по незнакомым местам, заночуют, можно попробовать их найти.

Вернувшись к управляющему, плотно поужинал и лег спать, наказав разбудить через два часа. Сборы коротки. Оседлал коня – и вперед. Быстро нашел то, что искал.

После полуночи вернулся с пятью винтовками и всем огневым припасом, что нашел у пятерых дезертиров. Легко достались. И не противились совсем, когда винтовки отбирал. Не бог весть какие трофеи, но хоть гайдуков вооружу современным оружием.

Во флигеле доктора одно окошко светилось. Направил лошадь на огонек.

По моему разумению, не спали в комнате поручика. Стараясь не шуметь, спешился, снял шапку, осторожно заглянул в окошко.

Точно, поручик с доктором. Накурили так, что разглядел с трудом.

На мой стук окошко отворилось. Мгновение – и радостный граф левой рукой обнимал, похлопывал по плечам, спине, одновременно пытаясь помочь снять задубевший на морозе полушубок. Еще мгновенье – расторопная девка, повинуясь голосу лекаря, потащила полушубок, застирывать кровь, густо плеснувшую из горла последнего, пятого дезертира. Он что-то почувствовал или услышал, сел, начал тянуть к себе винтовку, пришлось с корточек прыгнуть на него. Своим весом прижать к земле, одновременно провести ножом по шее. Хотя сразу же скатился с него через левый бок, но горячим плеснуло добре. Может, и раньше не уберегся, но белая овчина была основательно замарана.

– Холодной водой мой, не жалей рук, шельма, – кричал в дверь доктор. – Что за девка! Лишь бы на мужчин пялиться!

– Знаю, не раз кровавые тряпки стирала, – донеслось вместе с громыханием железного таза.

– Тряпки твои одно, а тут другое!

– Кровь-то едина, человеческая!

– Совсем от рук девка отбилась, огрызается! Что делать с шельмой такой? Ума не приложу. Послал Господь подарок судьбы!

Иван произнес фразу про вожжи, и они с доктором засмеялись, а я потихоньку вертел в разные стороны поручика, рассматривал со всех сторон.

То, что поправится, было несомненно, но воевать с ним еще рано. Поразило другое – он стал старше. Шрам на щеке с еще не сошедшей коркой, тонкая белая полоска седины наискось в черных усах делали его мужественно-взрослым. Какого-то неопределенного возраста. Знавал я такой тип. Не постепенно мужают и старятся, а как по ступенькам поднимаются по жизни. Спускались за выкупом почти ровесниками, а теперь передо мной воин, лишь бы судьба дала возможность полностью восстановиться.

8.5

Я снова сидела напротив окна. Солнце скрылось за пеленой дымчатых облаков, и теперь сумрак мягко скрадывал день, глуша контуры предметов.

В натопленном помещении жарко, но иногда холод сковывал тело так, что приходилось кутаться в платок, перебарывая мелкий озноб. После столбняка всегда приходила трясучка, начинаясь кончиками пальцев рук и заканчиваясь судорогой в коленях. В животе неожиданно больно кололо, а неясная тревога сжимала сердце. Что же со мной творится? Захворала? Самое время снаряжаться и идти в деревню к ведунье и просить лечения от сердечной болезни – сил совладать с собой самой не было. Здесь не совет нужен, а травы сильные. Сердцу верить, так все погубить можно – голова ясной должна остаться – впереди дела великие. Знахарка поможет, а то и какое верное средство даст на приворот любимого – такой деться никуда не должен. Чую судьбу свою дивную. Женой не стану, хоть мысль проклятая есть, так хоть горничной. А там и деток нарожаю. Устраиваться надо. Да только как совладать с собой? Как мысли в голове удержать, если сердце бешено колотится, мешая правильно мыслить. Сил нет. Люблю его, как никого и никогда, так что дыхание скрадывается и теплом низ взрывается. Господи, хоть бы обнял поскорее да и увез бы в свои снега. Зелье ведьмино должно помочь. Нечего сидеть, с утра и снаряжаться в дорогу надо.

Дела не деланные ждали моих рук, но я никак не могла оторваться от скамейки и как привороженная смотрела в мутное стекло, ожидая возвращения русского офицера из хозяйского дома. Воин не шел, визит затягивался. Что же там может такого происходить? Или поняли, что он не француз? Так тайну эту только я знаю да доктор, больше не ведомо никому, а плешивый не выдаст, побоится. Трусливый человек больно, как только и повадился на такое, что русского в имение привез? Видно, выгоду какую почуял. По-другому и быть не может. А может…

Тут сердце мое снова заколотилось и в жар бросило – сняла платок.

Может… шашку кто увидел? Но быть такого не может! Вот загадка так загадка! Откуда у русского офицера шашка убитого хозяина имения? Прятал в ножны ее хорошо, не видно совсем, а как достал и лимон стал резать, так и обомлела. Признала сразу. Видела не раз. Семейная реликвия. Сам визирь за заслуги господина наградил. Рукоять вся в золоте, так и сияет! Такое владение чужим оружием и жизни ему стоить может! Уж как плакали по убитому на войне господину. Сколько слез пролито было. И не только моих горьких капель, но и жены старой да дочки своевольной. Понесла же ее нелегкая ездить на позиции и искать могилу отца. Любовь дочкина и погнала. Легко отделалась. А могла бы и пропасть. Так не взял ли он шашку на ужин семейный? Ой, бахвальство-то до добра не доведет. Ох, тревожно-то мне как. Ой, что же будет теперь.

От волнения закачало. А тут на улице хмельная фигура появилась. Странная, то прямо спину держала, то скрюченно шаталась, пугая и беспокоя редких дворовых да наряд гайдуков.

Сердце дернулось, признавая любимого. Вскочила на ноги, не помня себя, платок с плеч упал, запутался между сапожками. Чуть не упала, но побежала к дверям. Входная дверь громко хлопнула. В полутемном коридоре, с улицы зайдя, темнее кажется. Лампу надо было бы зажечь, да не успела я, теперь стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, заходясь от волнения. Все же русский господин запнулся о низкий табурет и чертыхнулся незлобно, балансируя, спасая себя от падения, смешно махая одной рукой. Прыснула я от смеха нервозного, не сумев совладать с собой. А он резко голову поднял и, кажется, зажглись глаза его любовью ко мне. Я робко шевельнулась навстречу порыву мужскому. Обмякая как-то сразу – ноги подогнулись. Зашаталась, готовая упасть от дурноты нахлынувшей. Справилась как-то. Откуда силы взялись только. Не зря ждала – желанна, значит, тоже. Сердце ликовало.

Видела в мечтах своих, как берет меня мой господин. Представляла все не так. Не было никаких поцелуев и страстных объятий. Не было и любовного шепота. А я ведь так много хотела сказать ему. Русский грубо схватил меня, развернул к себе спиной и сильно прижал к стене. Так, что глаза мои расширились от внезапного страха. Руки по-хозяйски прошлись по телу, ничего не пропуская, рванули кофту, справляясь с крючками, а затем резко наклонили меня и закинули юбку на спину.

Когда хватка немного ослабла, и я смогла обернуться, чтобы точнее подстроиться под своего любимого, русский снова меня напугал. Закатив глаза, он скрежетал зубами и выдавливал из себя слова. Сначала я не могла понять, а потом четко услышала имя. Сердце мое оборвалось. Холод сковал тело. А ведь где-то была потаенная мысль, что не я, а кто-то может приворожить моего любимого. Но не думала, что так быстро такое может произойти.

– Малика! – захрипел русский. – Малика! – Казалось, в самое ухо выдохнул слово ненавистное. Имя соперницы моей. С той, с кем я даже состязаться не могу, ибо не равны мы перед Богом и судьбой. Слезы крупные полились из глаз, и не в силах я была остановить их. Не видел никто слез моих. Не пожалел и не утешил. И высохли глаза мои. Запылали гневом.

Счастья захотели? Лебединого?

Будет вам счастье.

Будет.

Скоро.

9. Зарево

Вторую седмицу жили мы с Иваном в большом сарае. Добротное строение, возвышаясь над всеми, выглядело много лучше покосившихся куреней, имело несколько выходов и давало хороший обзор сверху. Спали, зарывшись в заготовленное с лета сено. Тепло. Запах душистой травы напоминал родную станицу и время отрочества.

Поручик «лечился» во всю ивановскую. Днем спал, когда один, а когда и болгарка вертлявая его навещала. По вечерам ходил страдать по турецкой барышне в господский дом. Там и ужинал. Нашел себе занятие, будто и войны кругом не было.

Вшнипылся в эту турчанку, как черт в сухую грушу! С разбегу, до искр из глаз!

Может, у графьев так принято. Грезить об одной, а солому мять с другой. Ох, накажет Бог… Неправедная жизнь всегда боком выходит. Такие грехи одной молитвой не замолишь.

С девками как-то справлялся, а вот верхом еще ему рановато, к тому же иногда пугал меня, падая на колени, зажимая голову руками. Выл тихонько, вращая покрасневшими глазищами. Если бы не знал, что контузия, решил бы, что падучей страдает. Ну как с таким к своим пробиваться, подведет в самый неподходящий момент. Только и тянуть уже дальше нельзя – негоже отсиживаться при наступлении, не про нас.

Сарай я сам выбрал, можно было в любой хате квартировать, хоть в болгарской, хоть в турецкой. Можно в воинском доме, но не хотел я свободу свою ограничивать. Мало ли куда мне ночью понадобится отлучиться. Да и потеряться, если что, из сарая было легче. Только лошадей своих добыть нужно было.

Целый день мотался по окрестностям, выискивая следы и выслеживая группки дезертиров. Попутно охотился по мелочи. Болгарам запрещалось охотиться, и дичи хватало. Иногда готовил сам, но чаще отдавал в любую хату, потом приходили снедать вместе с поручиком. Дичи всегда приносил больше, чем нужно на двоих, к тому же шкурки оставались хозяевам, так что все были довольны.

Группки попадались пешие. Небольшие и не страшные. Оружейный запас быстро бы вырос в небольшой арсенал, если бы не раздал винтовки гайдукам да крестьянам из знакомого села. Безоружных турок не трогал. Иногда по ночам одиночки пробирались к крайним хатам, просили еду. Им давали. Жалели.

В целом, жизнь в имении успокоилась. Неспешные дела местных жителей вернулись на круги свои. Мирные крестьяне занимались скотиной да делами домашними. Гайдуки же теперь, с новыми ружьями, когда возвращались со своих постов в имение, раздувались от гордости. Защитники, едрена вошь!

В болгарском селе тоже сколотил самооборону в десяток стволов. Каждый день хоть час старался заехать, обучить крестьян воинской науке.

Поручик заворочался в сене, подпер рукой голову:

– Николай, как вы до Сербии добрались?

Я вздохнул, неймется Ивану, не избежать вопросов.

– Одна дорога там.

– Какая?

– Морем, вместе с паломниками.

– Младший брат – моряк – писал, освободим от турок христианские страны – откроется короткая дорога через теплые моря, хоть в Европу, хоть в Африку. Единое христианское пространство от Тихого океана до Греции.

– Ну не знаю насчет единого, нужно хорошо поработать. Сербский народ расколот тремя разными религиями, а еще там магометане, босняки и албанцы. Болгарию еще не освободили, а среди болгар разговоры, что сербский Ниш – это Болгария. Если наш государь не возьмет эти земли под твердую руку, как Кавказ, здесь сто лет порядка не будет. Вон приказчик несколько раз интересовался, когда русские придут, чье имение будет.

– Странные вопросы!

– Ничего странного!

– Как чье? У него хозяйка есть. – Я все еще не понимал, почему у управляющего могут возникать подобные вопросы.

– Турчанка? – протянул я.

– Конечно, она! Что, у нас в России богатых иноверцев нет? Станет подданной не Османской Порты, а того, что тут будет, не знаю. Кто же дворян обижает? Что у них во владении, то вечное. То за заслуги получено или куплено. Может, здесь республика будет, как Франция или королевство Болгарское. Грабить государь император не позволит. Эта война за веру, а не за сало.

– Хорошо сказал! За веру.

– Так правду, поэтому и понравилось тебе. Какое может быть сало, если война освободительная?

Я подобрел, невольно заулыбался. Сглотнул.

– О, Вань, какое у меня дома сало! Да с чесноком! А девки какие! Да лучше казачек никого нет! Враз турчанку забудешь! – я подмигнул. – На фортепиано играют, стихи французские декламируют, а верхом, извините, граф, не хуже вас держатся. Хоть рысью, хоть аллюром. А надо, так и шашками начнут махать.

– Да ладно тебе, – добродушно посмеялся поручик, – я в училище всегда призовые места брал по джигитовке. Тоже сказал: девки лучше меня в седле держатся! Не верю.

– Ну и не верь, – насупился я. – Только я врать не умею. Не научен.

– Ты лучше про черкесов расскажи, как у вас сейчас с ними.

– Линии[47] держим. Тысячных набегов уже нет. Сотенные редко, а так… Десяток-другой абреков проползут как ужаки. Табун угонят или стадо, мы к ним отбивать, с обязательным прибытком. Невинные, скажешь, пострадают? Нет невинных. Через земли свои пропустили, кормили, укрыться помогали? Так что все по справедливости. Черкесы разные. Есть мирные, христиане есть. Есть православные, но в основном иноверцы. Если б османы не настропаляли, давно бы мир был. Народ отважный и по-воински умелый. Струсить черкес может только тогда, когда точно соплеменники не видят, иначе позор на весь род, а память у них длинная. Но если задружишь с черкесом, кунаком станешь, никто из его соплеменников худо тебе не сотворит. Беда, что народностей около тридцати, а языков еще больше. Друг с другом или по-турецки, или по-русски договариваются. Когда деды наши по повелению матушки Екатерины с Днепра на Кубань перебрались, в местах, Суворовым указанных, крепости стали строить и крепостицы, многое перенимать у черкесов. Одежда у них удобнее. Они же от века в этих местах жили. Обычаи некоторые, сноровку конную переняли. Их приемы рубки соединили с казачьим умением, тоже веками выкованным.

– А правда, что абреки с кинжалом вблизи весьма опасны? – загорячился Иван, привставая. Уж больно сомнительно ему было очевидное. Видно, раньше много рассказов слышал, да не видел никогда.

– Истинно так, – заверил я и перекрестился.

– Даже против шашки?! – усомнился поручик и головой покрутил, словно в кителе, и ворот сильно давит. Я улыбнулся:

– Бери шашку, давай вниз.

Нож, даже в ножнах, короче кавказского кинжала. Покажу, что знаю.

– Руби!

– Как? – с готовностью отозвался граф, желая подыграть. Такому лишь бы рубить. Дай только команду и волю.

– Как хочешь. Руби. Да не переживайте, господин поручик, я знаю, что говорю, – снова улыбнулся я, подбадривая «противника».

– Ну, смотри! – довольно пробормотал граф, наверное, решив меня проучить и показать что-то хитрое из своих коронных приемов, тех, что в училищах учат, а не на войне.

После нескольких неудачных попыток Иван опустил свой трофей и оперся спиной на сено. Задышал тяжело. Утер пот со лба. Глаза его лихорадочно блестели.

– Рановато мне еще железом баловаться, но вообще – здорово! Научишь?

– Можно, только зачем это тебе. Стреляешь неплохо. Пуля все одно быстрее. Давай наверх. Собраться мне нужно.

– Николай Иваныч, давно спросить хотел, зачем вы в Сербию подались, я так понял, у вас и дома хлопот хватает, раз государь император ни одной части с ваших линий в Болгарию не взял.

– Расскажу, но только когда к своим пластунам вернемся. Все расскажу, только тебе одному все открою. Истинной цели даже земляки не ведают. Давай, граф, лезь.

– Что так рано, куда тебе торопиться – до ночи далеко.

– Лошадей добрых добыть нужно. Вся загвоздка в них. Не на этих же клячах к своим выходить. Однако сколь езжу, даже следов не видел. – Я потер переносицу, чувствуя за собой вину, что не могу найти лошадей, как ни стараюсь. Нахмурился, когда увидел легкую улыбку графа. Оно и понятно, может, я для него и герой-лазутчик, но сам-то я грыз себя изнутри за невезение. Чтобы уйти от больной темы, продолжил:

– Я тут покумекал, в сторону Софии нужно уходить, к казакам Гурко. От Софии османам одна дорога, к сторожащей Шипку армии Османа-паши. Не сегодня-завтра какая-нибудь турецкая часть на постой в имении расположится. Как они к нашей французской байке отнесутся – неведомо. Не желаю как кур в ощип попасть.

– Как там наши, небось, отпели нас. Боюсь подумать, что с Прохором, – загрустил Иван. – Если еще и матушке весточку подали…

– Голубями, что ли?

– Николай Иванович, шутки ваши неуместны.

– Прости казака. За старика не боись, Гриц Прохору пропасть не даст. Будет как за каменной стеной. Еще и барсука небось добыл, и кашу сварил, Грицко – он такой, ворчит, а старость уважает.

– Если сам Грицко вырвался тогда, – с сомнением в голосе сказал поручик, – из этого чертова ущелья. Как вспомню… демоны, демоны. Кругом демоны. Из камня, из земли выходят и сеют вокруг смерть. Страшно. Думал, пули их не берут, когда стрелял.

– Но стрелял же?

– Стрелял.

Я кивнул, продолжая:

– И попадал. Не было чертовщины никакой, то домыслы твои, фантазии. Господь бы от нечистого уберег. Против людей бились. Просто воины черкесы искусные, умеют маскироваться – горы для них дом родной.

– Да понимаю я, – вздохнул Иван, – тогда страшно было.

– Тогда всем страшно было. Не боятся только дурни. А за Грица не тревожься. Лихой казак, опытный пластун, такой может камнем или кустом обернуться, в двух шагах пройдешь – не заметишь.

Приладил к револьверу сыромятный ремешок, повесил на шею. Проверил несколько раз, ладно ли из-за пазухи вытащить. Нож примотал к лодыжке, винтовку и шашку к седлу приторочу, чтоб издали не разглядели.

– А ты, Иван Матвеевич, ответь, почему так плохо солдат учите. Из пушек палить научили, а в рукопашной – мужичье сиволапое. Да и из ружей палят абы как. В бою без команды позицию выбрать не умеют. Обычные крестьяне, только в форме. Стыдно как-то за армию.

– Да ты что говоришь?!

– А что? Опять застрельнуть хочешь?

– И не собирался, – буркнул граф.

– А разве не так? – протянул я. – Дрянное у вас обучение.

– Так ведь побеждают! – загорячился поручик.

– Не от уменья, исключительно из-за характера русского, – сказал я и поднял перст, призывая Бога в свидетели.

Иван настаивать не стал:

– Может, ты и прав, а с другого бока, не хотел бы я такого, как ты, умельца на своих землях иметь. И не дай бог пару десятков таких. Не поделят мужики чего, пустят друг другу юшку из носа. Прикажу выпороть обоих – конец склоке. А такого выпори, попробуй! Боюсь и представить, что будет.

– Ничто, у нас любых порют, кто казачий устав нарушит. И холодная в каждой станице имеется. Разбушевался – трошки посиди, охолонь. Весной, когда землю межевать начинают, такие сшибки бывают, мама дорогая! Насмерть рубятся.

Посмотрел на графа, подчеркивая слова жестом, ведь тема межевания земли очень острая – должна каждого за душу тронуть, и обомлел. Не слушал меня поручик толком, внезапно потеряв интерес к беседе. Стоит, лыбится, как гимназист худенький, словно и не с молодым воином разговаривал только что. Погрузился в думы, заулыбался тайным мыслям. Да только от кого тайные? Я вздохнул. Взял в руки стебелек сухого клевера, завертел в руках, смотря в поблекший цветок, трепетно вдыхая в себя ароматы сенокоса детства. Не знаю, с чего начать, чтоб не обидеть. Кто поймет этих графьев?! Чудная порода.

– Ваня, разобрался бы ты со своими бабами по-божески. Пора нам собираться в путь-дорогу – пришло время, а ты навертел тут – лаптем не расхлебать. Сам-то не устал от такой карусели?

– Карусели? Какой карусели? О каких бабах ты говоришь? – нахмурился поручик, выходя из своих мечтательных грез. Засопел. Горячий и обидчивый. Мальчишка и есть. Не убила война юношеского запала. Хорошо. Улыбнулся спокойно, продолжая объяснять, как малому дитю:

– Да о Малике твоей, да о скаженной Иванке – ходит, озорничает, то титьками к стене прижмет и смеется, то бесом как зыркнет, и ненависти столько, что хоть фитиль подставляй. Того и гляди рванет баба.

– Ненависть? Да откуда? Всегда ласковая такая. Не пойму. Молоко нам носит! Пироги! А какие песни нежные напевает. Что-то наговариваешь ты, Николай. Хорошая девка. Горячая. Кровь с молоком, да и только. Грустит что-то в последнее время иногда. Так, может, сохнет по какому-нибудь кузнецу. Обычное бабское дело. – Граф подобрел, вспоминая болгарку, морщинка на переносице разгладилась, заулыбался, усы с узкой полоской седины затопорщились.

– Ага. По кузнецу, – уныло протянул я. – К тебе бегает, забыв про стыд и людскую молву, а сохнет по кузнецу. – Так и хотелось графского сынка сдернуть с облака да вернуть на землю. Да только понимал я, что Иван к служанке никак не относится. И чувств у него к своей кобыле больше, чем к красивой девчушке. Совсем голову болгарке вскружил, та ходит как чумная, а он не понимает очевидного. Да только в делах сердечных я не советчик, потому что видим мы происходящее совсем по-разному.

Поручик расслабился, лег на спину, закинув руки под голову, зашуршал сеном и наконец мечтательно протянул:

– Я ведь, Николай, жениться надумал. После войны такую свадьбу закачу с недельными балами. Ты первым будешь в списке гостей приглашенных. Я так решил! Уж больно ты мне по нраву, товарищ, военной судьбой мне даденный.

– Почту за честь, – поблагодарил я, несколько обескураженный от столь искренних и горячих речей, мало веря в приглашение, а потом осторожно спросил: – На ком?

– Вестимо на ком! На госпоже Малике! Чувства наши взаимны! Поцелуи горячи, да уж больно коротки и скрытны, – Ваня грустно вздохнул, припоминая волнительный момент, и доверительно сообщил, посвящая в свои любовные страсти: – через платок позволила целовать. Представляешь? Я эти губы на всю жизнь запомнил. Ах, друг мой, что это был за поцелуй! Полжизни не жалко. Смотрю на нее – искрится вся. Спасибо Господу, что дал мне такую любовь. Видно, заслужил я – не зря нехристей бьем.

– А Иванка? – сдуру ляпнул я. Пожалел тут же. Кто за язык тянул. Но граф даже в лице не изменился. Посмотрел рассеянно на меня, вскользь, продолжая витать с образом турчанки в облаках.

Я кашлянул, прочищая горло. Толстая мышь-полевка, напугавшись, чуть не сорвалась с потемневшей балки крыши, засеменила быстрее лапками, мелькнув хвостом на прощанье, пискнув, скрылась в соломе. Надо бы кота принести, видел рыжего красавца на покосившемся заборе возле осевшей хаты. Вроде бесхозный, тогда уже мяукал, намекал и просился в гости. Изловлю да принесу графу, пускай бавит. Почему раньше не додумался? Глядишь, отвлекся бы от любовных утех.

– Что Иванка? – не понял поручик, сбиваясь с мысли. – Плакала от счастья моего, когда услышала – я же с ней первой новостью поделился, вот здесь и лежала, как ты, она ведь понимает через слово, жаль, еще плохо говорит, но старается. Да что ты все про служанку? По нраву, что ли? Такую и выкупать не надо, только свистни, сама через круп лошади ляжет – бери как трофей с войны.

– Так вот откуда бесы в глазах, – тихо сказал я, вспоминая тревожный образ молодой женщины, ведь чувствует все, волнуется, вот и бесится.

– Что? – Иван устало присел, откинулся спиной в сено.

– Такого трофея мне не надо, говорю, – пробормотал я и жестко хлестнул себя клевером по голенищу сапога. Поблекший цветок оторвался и улетел в труху у старой лестницы.

– А я бы взял, – пожал плечом поручик, прослеживая взглядом полет цветка. – Хорошая девка. Может, Малика и возьмет к себе служанкой, когда ко мне начнет собираться.

Я покачал головой. Бессердечный, что ли, совсем? Да нет. Вон разговоры все о Малике. О любви.

– Не понимаю я тебя, граф, когда ты шутишь, а когда правду говоришь.

– Что здесь смешного, – лишь пожал плечом в ответ поручик. – Малика мне вряд ли откажет. Любит же.

Под разговор тряпицу размотал, предохраняющую винтовку от пыли и соломы, тут заскрипела дверь сарая. С блюдом, прикрытым рушником, бочком вошла Иванка. С порога застрекотала, пряча глаза. Съехал вниз, к опьяняющему запаху горячей сдобы. Рот сразу наполнился слюной. Есть, вроде, совсем не хотелось. Откусив желто-коричневый кружок, половину мягких кружков высыпал и завернул в рушник – в дорогу.

– С творогом, – сказал графу набитым ртом. Иванке: – Лезь наверх, подсадить? – сделал движение к тому месту, под которое якобы собирался подтолкнуть. Девка шарахнулась, чуть стряпню не рассыпала.

Мы с поручиком заржали что жеребцы, так что в поиск я отправился с отличным настроением.

Заседлав кобылку, еще раз вошел в сарай, две пары глаз смотрели из-под крыши с удивлением. Сняв шапку, пафосно прочитал невесть откуда выплывшее четверостишье казака-поэта:

З моїх снів ти утичеш над ранок,

Терпка як аґрус, солодка як біз.

Хочу снить чорні локи сплута́ні,

Фіалкові очі мокрі від сліз.

– На каком это? – отозвалась задумчиво Иванка. – Колко красиво.

– Это вроде про любовь? – спросил граф.

– Е за любовта.

– Непонятно, но красиво.

– Ты, Вань, французские стихи ей почитай, они про любовь на всех языках понимают.

И вышел на улицу, осторожно притворив дверь, весьма довольный собой. Кобыла косилась, когда усаживался в седло, все ждала гостинца. Потрепал по шее, как мог, успокоил. Сахар в этой жизни не нам. Трогай, сивая, дел впереди много.

9.1

После пирогов и доброй, отзывчивой Иванки разморило. Спать захотелось. Ничего поделать с собой не мог – глаза слипались. Руки кое-как застегнули крючки на штанах. Иванка прилегла рядом, гладила меня по груди, щекотала соломинкой. Прикосновения, несколько минут назад такие сладостные, сейчас раздражали.

– Перестань, – попросил как можно мягче, давя зевок. Соломинка медленно поползла к поясу.

– Кому сказал?! – Хотел снять руку, а получилось – оттолкнул. Девушка поникла, скукожилась, улыбка погасла. Слезы в глазах набухли. Сразу сон прошел.

– Иванка! Да будет тебе печалиться. После таких утех я всегда строгий. Не хнычь, дуреха, не помышлял тебя обидеть. Хочу отдохнуть – мешаешь. Понимать должна. У меня же вечером дела.

– Шалить? – неуверенно предложила Иванка чисто по девичьи. Под стать моменту улыбка заиграла – неясная, вот-вот погаснет.

С досадой хлопнул ладонью по сену, подняв облако пыли.

– Отстань, говорю. Тебе только шалить. Кормить и шалить, что я тебе – бык-производитель? А, все одно ничего не понимаешь.

Видя, что гневаюсь, не удержалась, по щеке скатилась крупная слезинка. Только этого мне не хватало: видеть бабьи слезы перед встречей с Маликой. Чтобы смягчить момент отчуждения, попросил:

– Принеси воды. Напиться хочу.

Ох и расторопная служанка, только сказал – кружка уже в руке. Надо бы у Миколы денег занять да дать пару червонцев на прощанье.

– Скоро уеду. Понимаешь? Время приходит, – сказал я как можно проникновеннее, дотянувшись до коленки.

– Понимаю, – кивнула головой Иванка. – И я?

Вода не пошла в горло. Подавился. Утерся заботливо протянутым рушником.

– Я же на войну. Ты – нет.

– И я, – быстро закивала головой, глаза засияли, моментально высохнув от слез, опять затараторила: – И я. Бери с собой, а? Верной буду, любить буду. Всегда рядом буду. Сапоги снимать, стирать, ребеночка рожу. Дни, ночи вместе. Ты и я. Хорошо.

– Чего хорошего? – удивился я, потом, пожалев девушку, продолжил: – Там же война. Там смерть танцует в зареве пожара. Пропадешь, дуреха, – вздохнул я, – а если каждый себе бабу возьмет, что тогда получиться?

– Войне конец! Хорошо будет.

Тут я представил, что в палатке баба под боком, и у командующего артиллерией, и его денщика. Весь наш горный лагерь заполнен скандалящими между собой тетками. Вот двое не поделили веревку у палатки, чьи подштанники будут первыми висеть. Вот Прохорова баба сцепилась с бабой командующего, чей котелок на костре первым греться будет. Точно наступит войне конец, правда, если турки таким же манером воевать согласятся. Через месяц оба войска скрытно, соблюдая все законы маскировки, удерут куда-нибудь подальше, скажем, в Египет или Ливию. Попразднуют, отдохнут – и опять друг дружку резать начнут.

Усмехнулся от такой картины. Настроение опять поднялось, а эта дуреха сидела отвернувшись и даже плечами своими округлыми давала понять, что сердится.

– Тезка, – сказал как можно ласковее, перекатился поближе, погладил спину. – Ну чего ты, глупенькая, вот кончится война, приеду свататься, тогда и заберу с собой.

Встрепенулась под рукою, как кутененок ласковый, схватила руку, целовать начала.

– Знаешь… – Крутилась у меня одна мысль тайная, не хотелось доставать ее из глубин душевных, но, видно, настал момент.

– Да? – Иванка приблизилась ко мне, затаив дыхание, лихорадочно заглядывая в глаза, ловя каждое слово.

– Я хочу устроить твою жизнь.

– Да? – Она, кажется, не дышала, окаменев. Лицо заострилось.

– Очень ты мне по нраву. Хочу, чтобы все по-людски было.

Иванка заплакала, засуетилась, больно дернула, так, что в спине кольнуло, и стала целовать лицо. Я поморщился. Передернулся брезгливо – неприятно от чужой мокроты. Да и не по нраву мне было, когда меня перебивают, даже поцелуями.

– Хочу просить Малику, чтоб взяла тебя в служанки. Понимаешь? Не думаю, что невеста откажет мне в такой малости.

Иванка подняла голову, недоверчиво посмотрела на меня, наверное, не веря счастью своему. Отлично я придумал. Даже гордость почувствовал. Понять девку можно – не каждый день так жизнь устраивается, запомнит счастливый момент навсегда.

– Не понимаю, – пролепетала она.

– Не понимаешь? Так что непонятного? Возьмет тебя, будешь гувернанткой, когда дети появятся, а пока прислугой побудешь. Я думаю Малику по весне забрать да с матушкой знакомить. А там обвенчаемся, когда графиня благословит. Ты же будешь рядом всегда. Поможешь Малике быстрее православие понять и окреститься, а то когда еще она русский выучит?! Рада ли, прелесть моя? Счастлива теперь? Хорошо ли я придумал и позаботился о тебе?

– Хорошо, – прошипела Иванка, меняясь в лице, – хорошо.

Странная перемена. Вскочила, обдав порывом холода. Ногой притопнула, провалилась тут же в сено. Лицо исказила, когда выбиралась, зашипела что-то быстро, тыкая пальцем. Полезла на коленках к лестнице. Сноровисто и привычно. Шипеть и пальцем, не переставая, грозить. Ничего не понятно. Чисто ведьма! Поморщился при виде чужой дикости и невоспитанности. Покачал головой осуждающе. Иванка сплюнула трижды и слетела с лестницы, в дверях столкнулась с кем-то, вроде сдавленно обругала. Яростно. Темпераментно. Удивила меня так, что и желание появилось. Мыкола, что ли, вернулся? Не вовремя.

– Куда же ты, дуреха? – крикнул вслед, ожидая, что сейчас прибежит обратно. И точно, как в подтверждение моей догадки, лестница заскрипела, на сеновал поднимались. Я усмехнулся – дворовые девки такие предсказуемые. Сейчас приголублю и утешу, все и пройдет. И вдруг как молнией – дурак ты, поручик. Девка необразованная вмиг поняла. Даже если заберу, с ее бесами под юбкой не сможет она ждать год, когда я на месяц в году в отпуск приеду, да еще с женой тебя этот месяц делить.

Чего же делать? Микола чего-то намекал, жаль, невнимательно слушал. А-а-а, выбраться отсюда нужно, а потом видно будет. Может, судьба распорядится, всем моим невестам только слезы по мне оставит.

Лестница жалобно скрипнула, раздалось совсем не Иванкино кряхтение, над краем сеновала показалась знакомая лысоватая голова. Пенсне блеснуло, поймав лучик света. Мужчина неестественно улыбнулся и стряхнул с редких волос длинную соломинку.

– Шевалье? – неуверенно сказал доктор, плохо скрывая свое волнение. – С вами все в порядке?

– Конечно. Спасибо за беспокойство. Поднимайтесь, любезный, будем есть пирожки, или как они у вас называются.

– И пить бренди! – Доктор поднял над головой сосуд, показывая пузатую бутылку. Несноровисто перебрался на сено.

– Не рановато, мэтр?! А впрочем, черт с вами.

– До обеда не рано. Это для аппетита надо. В медицинских целях. Я вам как доктор говорю. Сейчас осмотр проведу. Выпьем исключительно за дружбу народов. По чуть-чуть. Патриотические чувства просятся наружу! Славяне – братья навек.

Вынимая из кармана стаканы, доктор присел рядом. Бегло осмотрел голову. Поморщился, делая какие-то выводы. Видя, что я за ним наблюдаю, улыбнулся сразу. Оттопырил большой палец. Посмотрел, свежа ли повязка – казак поутру крутил, прикладывая к заживающей ране на спине бальзамы знакомой ведуньи. Встряхнул бутылку, показывая чистоту напитка, и стал разливать в стаканы свой плохенький напиток с дымком. Мыкола так его сразу паленкой назвал, как только первый раз запах учуял. Где сейчас казак? Мне бы с ним ехать. Надоела немочь.

– По чуть-чуть, в медицинских целях, – сказал доктор, заискивающе улыбаясь, протягивая мне половину наполненного стакана.

Что надо? Зачем пришел? Вопросы вертелись в голове, но ответ еще предстояло выяснить. Я вздохнул, принимая стакан.

– За вечную дружбу наших народов, – напомнил лысоватый хитрец, – до дна.

– Давайте выпьем, мэтр, за ваших замечательных учителей, – предложил, тайно надеясь увести разговор в сторону.

– Какое прекрасное время было, я вам уже рассказывал, что учился в Сорбонне. Париж. Девушки. Вино. Здесь, – он похлопал себя по макушке, – копна густых, непокорных волос. Здоровья хватало на бессонные ночи с вином и девушками, а утром под строгими профессорскими глазами резать трупы, и латынь, латынь, латынь. Но ваш фокус с гасконским диалектом я раскусил сразу. У меня было много друзей с юга Франции.

– За Сорбонских профессоров, до дна, – эхом отозвался я, выпивая и закусывая аппетитными кружками с творогом.

– За молодость!

– Ух! Как вы такое пьете?!

– Быстро и чуть-чуть морщась! – Доктор торопливо налил по второй. Неуверенно предложил: – За дружбу народов?

– Сударь, не таите, зачем пришли?

– Беспокоюсь о вас.

– Так ведь на поправку иду, сами говорили, что теперь мне доктор не нужен, – недоуменно сказал я, понижая голос и переходя на доверительный тон, – мы вот решили, что пора уходить.

– Правильно решили! Я потому вас и навестил! – горячо начал доктор. – Русский корпус так наступает, что стали появляться турецкие части! Уходить вам надо немедленно. Не ровен час перекроют войска дороги или какая-нибудь часть займет имение – быть беде! Раскрыть могут вас! Тогда горе всем и мадемуазель Малике.

– Да знаю, – поморщился я.

– Будь здоров! – на ломаном русском сказал доктор и приложился к бренди. Выпил до дна.

– Уйдем скоро. Ночью, утром – не знаю. Добудет мой друг коней – и уйдем.

– Хорошо, – сказал доктор и вдруг поник головой, захлюпал носом. Напился, что ли? Не похоже. Быстро слишком. Уж больно натурально всплакнул.

– Просить вас хочу об одолжении, шевалье.

– Любезный, отблагодарю. Денег пришлю с первой оказией. Не волнуйтесь.

– Нет, – доктор замотал головой, – не надо денег. Просить о другом хочу!

– Слушаю, – осторожно сказал я.

– Шевалье, оставьте шельму. Привык к ней, сил нет. Не забирайте с собой. Как сами-то выберетесь – неведомо, а вдруг с турками столкнетесь. Пропадет девка ни за что, сгинет моя шельма-вьюнок.

– Шельма? – Сначала не понял я.

– Иванку мою. Она же вещи уже неделю собирает! Не таится! Смеется надо мной! Говорит, как ей хорошо с русским будет. Боюсь, пристрелить смогу! Или зарежу, – совсем тихим голосом закончил старый философ.

– А как же гуманизм и человеколюбие?

– Оставьте, шевалье, доктора, даже такие образованные, как я, все равно остаются людьми, не чуждыми обычных человеческих чувств и поступков.

– Что-то когда во мне железками своими ковырялись, не заметил у вас человеческих чувств.

– Это как раз профессиональное, я про другое…

– Уж не про нежные ли чувства? Вы о любви? – опешил я.

– Любовь – химия. Нет любви, – вздохнул доктор. Поболтал бутылку, на слух определяя, как много осталось содержимого. – Понял, что скучно без нее станет. Беспросветно. Дни без солнца. Тоска. Привык я к ней. Без нее совсем сопьюсь. Мне тут и поговорить больше не с кем. У вас вся жизнь впереди. Зачем она вам, шевалье?

Я вроде призадумался.

– Ну. Э… Незачем, – согласился я с доктором. – Чудная больно. Оставлю.

– Правда?! – изумился медик.

– Истинный крест, – я перекрестился. Доктор повеселел. Поверил. Я и не думал его обманывать.

– Должен же я вам, в конце концов, – успокоил я его и сам протянул стакан.

9.2

К дороге я решил править полем, но постовые у развилки стали сигналить надетыми на винтовки шапками.

– Конный отряд, вон там, час назад прошел шагом. Нас не заметили.

– Тамам, тещиккурле. Хорошо, спасибо.

Теперь нужно принять решение. С одной стороны, нужно запутать следы, чтоб непонятно было, откуда взялась моя кобыла на дороге, но так я рискую не догнать этот отряд. Азарт пересилил осторожность. Я направил свою животину напростец по полям, наперехват чужих конников.

Нашел и двинулся по цепочке следов от подков. Следы круче и круче забирали в сторону позиций 3-й армии Османа-паши. Значит, не дезертиры, ну мне-то разницы никакой. Хуже, что следы вели в сторону то ли большого сада, то ли небольшого леса. Во всяком случае, из-за деревьев увидеть верховых было нельзя. Я же в белом поле был как на ладони.

Можно было сделать привал, перекусить, дать лошади отдых. Дождаться темноты и далее преследовать, рассчитывая издали увидеть костер, попробовать, спешившись подобраться к отдыхающим кавалеристам. План имел одно уязвимое место: если они оставили на границе леса заслон. Тогда солдаты сразу поймут, что я иду по их следу, и тут тоже есть варианты, но все нехороши для меня.

Другой способ – сблизиться, найти место захода и двинуться вдоль деревьев, через полверсты завернуть в лес, стараясь по ржанию выйти на всадников.

Ржать жеребцом я умел, как заставить заржать кобылу – знал. Я всмотрелся в мерзлую землю. Конники здесь останавливались. Навоз, пучки соломы, пепел от выбитых трубок. Желтые пятна на снегу. Сделаю короткий привал и я. Снял седло, обтер лошадиные бока от пота, укрыл своим полушубком и попоной. Кобылка у меня слабенькая, а может, все силы ее понадобятся. Поводил ее по кругу, чтоб сердце лошадиное успокоилось. Насыпал в торбу пару горстей ячменя, больше пока нельзя. Достал ватрушки, половинкой поделился. Сам пожевал, осторожно бросая взгляды на лес.

Все, хорош отдыхать. Пора. Укоризненно так кобыла посмотрела, боком попыталась уклониться от седла.

– Ты чего? Отдохнула, пожевала, потник сухой тебе подложил. Брюхо надуваешь, чтоб ремень не давил, а вот кулаком под ребра, сразу на две дырки затянул, вот теперь нормально, а то сбросишь меня в самый важный момент.

Теперь осторожненько, неспешно к лесу. Винтовку и шашку приторочил слева, чтоб из леса не было видно, но так, чтоб легко можно было достать. Нагайку на левую руку, ремешок револьвера наружу. Лишь бы сразу не стрельнули.

А чего в меня стрелять? Ну трусит на плохенькой кобыле не торопясь одинокий всадник. Не военный, не вооруженный. Кому такой нужен-интересен?

За полверсты заржал из леса жеребец, и моя кобылка ответила.

Ага, сторожатся чего-то наездники! Плавненько поворачиваю влево. Через пару минут сзади топот.

– Дур! – кричат по-турецки. Стой, значит.

– Вичин тивар.

А это по-каковски?

Не спеша поворачиваю. Двое важно так укорачивают рысь. Вот так встреча! Черные бешметы, черные папахи. Черкесы! Интересно, из того же отряда? По одежде похоже.

– Сашко, друже, встречай своих палачей, даже если не те же самые, все равно встречай.

Поднимаю пустые руки, показываю.

– Салам аллейкам, баши.

Что вами двигает, ребята? Желание по-легкому хоть плохенькую кобылку забрать, вам ведь сторожить поручили. Серьезное дело, а вы за наживой погнались. Наказывают за это и свои, а тем более пластуны.

Снимаю шапку, вроде кланяюсь.

Горбоносые, высокомерные, лошадки лоснятся, даже оружие не достали.

Левому жеребцу нагайкой по глазам. Шарахнулся назад в сторону, присел на задние ноги. Всадник – все силы на то, чтоб в седле удержаться. Правой рукой, без замаха, правому всаднику шашкой по лицу. Завалился назад на лошадиный круп без звука. Чуть вперед, расчетливо провожу по горлу. Левый справился с конем, шашка над головой, но между нами лошадь его мертвого друга. Вздернул своего аргамака на дыбы, будет сверху атаковать. Страшный удар. Лошадь падает вниз, рука и тело, все одновременно вниз, только я не рядом, тянуться нужно. Согнутой рукой встречаю удар на свою шашку. Все силы в руку, спину ровно. Ноги изо всех сил упереть в стремена. От удара кобылка моя присела, но выдержала. Скользнула его сталь по моей безопасно вниз, почти отрубив ногу мертвому сотоварищу. А моя рука как пружина разогнулась, врубая шашку в его плечо. Сползать начал мой противник. Сперва наклонился вбок, ниже, ниже, быстрее. Вот свалился как куль.

Спешился, все три уздечки в кулак. По лошадиным бокам пробегала дрожь. Учуяли кровь хозяйскую. В тишине морозного вечера только всхрапывание лошадей и облачка пара изо рта. Второй абрек был жив. Правой рукой бессильно шарил под бешметом. Я покачал головой:

– Не нужно. Молись лучше, только не долго.

Он понял, зашевелил губами. В глазах его не было страха. Боль, досада, но страха не было. Уважаю, достойные враги. Видно, закончил, моргнул, мол, готов.

Тогда прощай, джигит.

Итак, два отличных жеребца, а в идеале нужно четыре. Два полных комплекта хорошего оружия, револьвер за пазухой. Незнакомая система, крупного калибра и пули с насечками, серьезное оружие. Ладно, потом разберемся. Теперь никого искать не нужно, сами мстить кинутся. Пока трофеи нужно снять.

Черкесы, как и мы, все свое носили с собой. Лошадей привязал в лесу. Затащил в лес трупы. Седельные сумки потом, сначала одежку, черкески тяжелы – есть золотишко. Освободил тела от ненужного груза. Прикормил жеребцов, вовремя Иванка со своими ватрушками попалась.

Неподалеку раздался выстрел – наконец хватились. Побежал между деревьями на выстрел. Приблизившись шагов на двести, остановился, отдышался, приготовился.

Раз, два… девять. Лошади навьючены. Всадники в бурках, еще не беспокоятся. Просто пикетчиков на месте нет. Шагом, без строя идут по следам. Поравнялись, я за деревом замер. Теперь рваную черкеску на куст, эх, времени мало было, я б вам такую залогу устроил!

Разглядев впереди кровь на снегу, двое рванули вперед.

Пора. Из винтовки снимаю одного, выпускаю винтарь из рук, еще одного из револьвера, бегом вперед из дыма, пока ближние к лесу разворачивают лошадей, приникнув к лошадиным шеям, разок прицельно из револьвера и остальные поверху, чтоб лошадей не задеть и задымить пространство.

Подхватил винтовку – и к своим лошадкам, шагов пятнадцать успел пробежать, пока выстрелы не раздались. Быстро сообразили, но вряд ли прицельно. Сейчас бешмет на кустике дырявить будут. Попал ногой в ямку. Проехал на пузе, собирая расстегнутым воротом снег и прошлогодние листья. Получил своей винтовкой по уху и остановился, головой въехав в куст. Запах снега смешался с чем-то летним, вкусным, пахучим, домашним.

Выбрался, потряс головой, опять побежал. Вот и лошади. Стрельба не уменьшалась. Прихватил вторую изрезанную черкеску, пополз к открытому месту. Пятеро спешившихся полукругом подползали к месту первой залоги, шестой угнал лошадей в поле. Вот с него и попробую начать. Перезарядил револьвер, очистил винтовку. Тщательно прицелился. Отложил. Вытер внутренней стороной шапки мокрое лицо, опять прицелился. Выстрел. Бегом в сторону черкесов. Прилег за деревом. Лошади разбегаются по полю. Попал в коновода. Двое черных вскочили, побежали ловить. Тремя выстрелами уложил. Осталось трое. Теперь им не до меня. Как бы лошадок своих вернуть. Еще раз шмальнул в одну убегающую в лес черную фигуру. На всякий случай, без надежды на результат.

Вернувшись к лошадям, выбрал жеребца для себя, к нему надежно привязал цугом второго жеребца и кобылку из усадьбы. Повел их шагом по лесу, не удаляясь от поля. Стало быстро темнеть. Пару раз слышал свист, лошадей подманивают. Сделал несколько петель по лесу и уже по темноте снова вернулся в поле. Правее жалобно заржала лошадь. Через несколько минут нашел жеребца с застрявшим в стременах черкесом. Это первый, убитый из винтовки. Пуля вошла в голову сзади, так, что в лицо смотреть не стоило. Караван пополнился, а вскоре с радостным ржанием к знакомым лошадям прибилась еще одна справная кобылка под богатым седлом.

Это я неплохо за Сашка поквитался. Если б напарник был, можно было попытаться и остальных переколоть. В одиночку к ним этой ночью точно не подберешься.

Боевой задор постепенно покидал, тело наполнялось усталостью, а голова безразличием. Так всегда бывает, казалось, радоваться нужно, сам цел, невредим. Хороших лошадей добыл, казна опять же неплохо пополнилась, а кроме пустоты внутри ничего.

Пару часов водил свой табун кругами, то слева от дороги, то справа, и все-таки направился к болгарам. Переночую в селе, а с утра заберу Ивана и в сторону Софии, навстречу своим. Сдам графа в полевой лазарет – и с казаками в горы пробиваться. Наверняка Гурко есть что передать в наш штаб запертого корпуса, а нет – в одиночку пойду. Загостился я здесь, да и золотишко накопилось, тяжесть уже чувствуется. Треба в сундучок наш железный пересыпать. По прикидкам моим, должно хватить мечту нашу с батькой исполнить.

В стороне Софии что-то горело. Зарево поднималось все выше.

Похоже, целая деревенька горит. Неужто турки, отступая, жгут села мирных болгар.

Сомнения прочь! Направляю караван в село. Заодно самооборону проверю.

Не обнаружив охраны, поднял Дончо, показал зарево, объяснил, что завтра-послезавтра нужно ждать гостей. Дружный ружейный залп заставит даже сотню врагов подумать, стоит ли связываться. Никакой военной цели их село не представляет. Покажете решимость – турки уйдут. Только спать всем сразу не следует.

Из темноты появилась фигура, оказавшаяся одним из болгар из отряда самообороны. Оказывается, он сидел на чердаке крайней хаты и меня видел.

– Узнал, поэтому не поднял тревогу.

– Как же ты меня узнал ночью?

– У нас верхом так никто не сидит.

Вот те вареники с вишней! Я об этом не подумал, нужно научиться копировать турецкую посадку.

Трое мужчин разного возраста смотрели на далекое зарево. Тревога заполняла сердца.

– У меня в этом селе дядька и братья двоюродные с семьями, – сказал мужик, все дружно перекрестились и зашептали:

– Спаси и сохрани…

– Церковь там была, на праздники ходили исповедоваться и причащаться.

– Не горюйте раньше времени, братушки. Живы останетесь – отстроете краше прежней. У нас в России кто только церкви не рушил, если вера крепка, то и храмы стоять будут.

Болгары вместе со старшим сынком Дончо стали помогать с лошадьми, восхищенно цокая языками. Не знаю, что их больше изумляло, то ли лошадиная стать, то ли что я смог добыть прекрасных животных. Женка Дончо уже приготовила повечерять, хозяин рванулся было за вином, пришлось объяснить, что, пока война через них не перекатится, пить нельзя.

– Поверь, Дончо, после стакана вина не сможешь точно стрелять. Сколько замечательных хлопцев пропало после стопки для согреву или для храбрости. Турки небось не пьют, вот они и воины всегда опасные. Все, я спать. Хозяйка, толкнешь, когда на утреннюю дойку пойдешь. А ты на пост, мухой. Охраняй. Пока не сменят.

Лег на лавку, овчиной укрылся с головой, выгоняя морозный озноб из костей.

10. Огонь

– Малика, не мешай, лучше принеси коробку с булавками. – Тетушка Йомур прихватывала на живую нитку только что полученное из Бухареста ослепительной красоты платье. Я совсем не понимала, зачем такое прекрасное платье ушивать и подшивать, но тетушка – красная, распаренная, хоть одета только в нижнюю юбку и рубашку без рукавов, вертела маму в разные стороны, все закалывала нежно-розовую материю, потом делала несколько стежков.

– Сестрица, когда супруг увидит тебя, он никогда не покинет тебя, даже на миг.

– Что мы ни делаем, сестричка, ради мужчин, они пристегивают сабли и уходят на войну, оставляя нас в слезах и вечной тревоге.

– Какой тревоге, мамочка?

– Не мешай, доченька, а то тетушка Йомур уколет меня булавкой.

– Тогда тебе будет больно? Кровь потечет?

– Вот я сейчас тебя уколю, поглядим, – добрейшая тетушка, баловавшая меня больше мамы, сделала вид, что уколет меня, а я, притворившись напуганной, с криком побежала на балкон.

Внизу бегала прислуга, изредка доносились крики:

– Хозяин едет!

– Папа, мой папочка едет! – Под крики мамули «Лазоревое несите!» я побежала вниз. Няньки бестолково метались по женской половине. Хозяин едет!

Кто-то бежал на кухню, старая Сайжи, задыхаясь и потея, волокла кипу одеял. – Хозяин едет! – А я уже слышала звонкий цокот копыт. Оборвалась на полуслове старинная грустная песня. Засуетились. Замахали рукавами черной одежды дальние родственницы и приживалки, превращаясь вмиг в испуганных ворон. Глухо ухнул выроненный потертый временем выцветший бубен. Старая Джан, поднеся козырьком руку к подслеповатым глазам, всматривалась в размытую фигуру приближающегося всадника, скачущего между высокими тополями. Другой рукой она постаралась ухватить меня за худенькое плечо. Но где там! Кривые пальцы, как поломанные зубья грабель, прошли несколько раз в заветных дюймах, загребая и хватая воздух. Минула еще кого-то в черном, желавшего преградить мне путь, широко расставив руки. Как только загнутый носик красной туфельки вступил на первую ступеньку, догнал мамин голос:

– Вернись, Малика!

– Мой папа едет! – закричала я им, давая осознать, что первой отца встречу я, и никому, даже маме, не уступлю радость встречи. Мама сразу изменилась в лице и распрямилась. Не глядя на меня, она повелительно поманила к себе, уверенная в моем беспрекословном подчинении. Я отрицательно замотала головой, пугаясь своего поступка, и решительно побежала вниз по ступеням – папа защитит и не даст в обиду нянькам, на то я и любимая дочь – сам не раз говорил. Всадник влетел в ворота. Загарцевал по двору, нарушая сложный рисунок серого камня и создавая вихрь. Пожухшая листва закружилась вьюнами. Морская соль, опадая с его сапог, смешиваясь с пылью, искрилась, вставая столбами, добавляя в сказочную картину волшебства. Я замерла, прикрывая в восхищении рот ладошками, ловя каждый застывший миг. Я знала, знала – мой папа волшебный принц, владыка сказочного края. Самый старший джинн уступает ему дорогу, боясь отцовского гнева. Папа вернулся, опять мы будем жить в сказке. Я ведь всегда в это верила. Черный жеребец – боевой конь – страшно фыркал, перебирал тонкими ногами, прял ушами, готовый топтать робкую челядь. Новое место ему не нравилось. Злоба выходила из дикого животного толчками. Папа удерживал дьявола, натягивая богатую уздечку. Вертелся, высматривая маму. Вот увидел. Подскакал к балкону. Закрутился на жеребце вьюном и вдруг выхватил ослепительное золотое жало шашки. Занес над головой, протыкая небо. Мама охнула, кажется, теряя сознание.

– Смотрите все! Это подарок султана! Это особая честь! – кричал отец. Восхищенный гул голосов полз по двору, нарастая комом. Гайдуки заволновались, услышав известие. Айдын-бей, десятник охраны и верный слуга отца, первым не выдержал, выхватил огромный пистоль из-за пояса и выстрелил над головой. Жеребец дико заржал, становясь свечкой. Отец лихо справился с конем, кинул шашку в ножны и, увидев меня, подскакал к лестнице. Решительно протянул руки. Я колебалась, первый вдох – и потом кинулась в объятия. Отец подхватил, усадил впереди себя и под причитания мамки и теток, под улюлюканье гайдуков жеребец нас вынес за ворота на дорогу.

– Куда мы, папа? Куда? – прокричала я тонким детским голосом. И странно было, человек, обласканный и отмеченный самим султаном за военные подвиги и победы, вдруг радостно засмеялся и ответил звонким голосом родного отца:

– Вперед, дочка. Вперед. Навстречу солнцу.

10.1

Сладкие воспоминания прервал слабый стук в дверь. Тетушка Сайжи, все такая же старая и нисколько не изменившаяся, хотя прошло добрых десять лет, вскинулась и уставилась на вошедшую девушку, щуря подслеповатые глаза. На лице ее мелькнуло изумление, которое она тут же скрыла за привычной маской брюзги. Заворчала.

– Входи, Иванка. Входи, – подбодрила я служанку доктора, слегка хмурясь, почему с кухни прислали именно ее. Забыли запрет? Так надо напомнить. Осмелели болгары. Глаза при встрече не опускают.

– Кофе, госпожа. Как вы любите.

Я кивнула на маленький столик, куда бы Иванка могла поставить серебряный кувшинчик, натянуто улыбнулась, хотя внутри недовольство быстро превращалось в злобу. Такое утро испортила.

– Кофе! – Тетушка Сайжи закряхтела, приподнимаясь со своего диванчика, крытого красным толстым ковром. Иванка проворно остановила ее вежливым взмахом и быстро наполнила кружечку ароматным напитком из арабских рощ. Подала.

– Спасибо, милая, – отозвалась Сайжи, – все бы были такие милые, как ты. – И ворчливо добавила, не забывая охать: – Забыли, с чьих рук ели. – Смахнула старческую слезу.

Я покачала головой.

– Я не забыла, – немного дерзко, как мне показалось, ответила болгарка и вызывающе вскинула голову, осмеливаясь посмотреть в глаза. Я нахмурилась. Ходили нехорошие слухи, что папа любил кормить Иванку с рук виноградом, так, кажется, это называлось за глаза. Раньше девушка много чаще бывала дома, но со смертью отца я ее почти не видела. Растворились слова наговора, задышала спокойнее мама. Не хотелось бы, чтобы служанку доктора она увидела вновь.

– Спасибо, Иванка, – поблагодарила я девушку, отпуская кивком головы. Болгарка не торопилась уйти из гостиной. Чего-то выжидала. Томилась. Смотрела прямо перед собой, поджав губы. Решилась, и голос зазвучал по комнате громче, чем здесь привыкли говорить:

– Можно ли мне спросить вас, госпожа Малика?

– Конечно. – Я терпелива. Я должна быть терпелива. Я должна быть, как отец. Я – будущая хозяйка имения. Однако все мы ходим под Аллахом и равны перед ним. Надо терпеть. От следующих слов вздрогнула, плохо справившись с чувствами.

– Как шашка вашего отца могла попасть к французскому офицеру? Ведь господин никогда не расставался с ней.

– О чем ты говоришь? – Я нахмурилась. Немного неожиданно. Думала, начнет говорить о скоте, и настроилась уже подарить будущего теленочка бывшей любовнице отца. Поэтому смысл фразы сразу не дошел. – Какая шашка?

– Разве вы не видите, какое оружие носит француз?

– Мужчины оставляют сабли в прихожей и не показывают его женщинам, если они настоящие мужчины. – Я напряглась и посильнее ухватилась за край стола, спасая себя от падения. Костяшки побледнели. Я все еще не понимала смысла в чужих словах. Что позволяет себе эта девка, какое право имеет со мной разговаривать в таком тоне? Почему не остановится? Должна же быть грань в общении. Отец! Как же мне не хватает тебя. Эти люди… стали другими.

Иванка глухо промычала. Глаза ее блестели от слез, но она гневно говорила, не в силах остановиться:

– Такой не грех и похвастать. Вся из золота! И рукоять с камнями, и арабская вязь на лезвии. Приметная. Вельможная.

Я промолчала. Иванка скинулась, озлобляясь еще больше:

– Я ведь каждую буковку запомнила. Не раз мне ваш отец ее показывал. Ваш отец всегда…

– Замолчи, – оборвала я девку.

– А теперь эта шашка у какого-то французского офицера! Мне-то что. Не мой отец гуляет по райским кущам.

– Ты ошибаешься, – уверенно сказала я, обдавая служанку холодом. Раньше такого тона было достаточно, чтобы прекратить любую беседу с челядью и поставить ее на место. Но не сейчас. Иванка разошлась. Мое сердце продолжало бешено биться.

– Конечно, я ошибаюсь! Конечно! Так-то чтут память господина в его доме. Что вам стоит самой проверить? Или вы уже все рассмотрели? Так? Быстро же вы, госпожа, поменяли одну любовь на другую! Отец бы в могиле перевернулся, узнай о таком. – Болгарская девушка резко обернулась к старухе, у которой от древнего возраста дрожали руки, и она никак не могла успокоить чашечку на блюдце. Костяной фарфор тоненько звенел. – Что, тетушка Сайжи, не досмотрели? В три пары глаз не углядели за своей любимой племянницей?

– Что она говорит? – сердито переспросила Сайжи, глуховатая на два уха.

– Быстро же вы забыли об отце, госпожа Малика. Быстро. Даже года не прошло.

– Не трогай память о моем отце, недостойная!

– Не вам решать, чего и кого я достойна.

– Как ты смеешь?!

– Смею! – закричала в ответ Иванка, не уступая ни в чем. Чужой порыв ярости поражал. Я будто снова увидела черного злобного жеребца перед собой.

– Айдын-бей! – хрипло позвала десятника старуха Сайжи. Видно, терпение ее закончилось давно, и сейчас она наконец поняла смысл происходящего. – Айдын-бей!

– Ах, бабушка, оставьте. Сама уйду! Мне ваш курятник любви противен. Нельзя же быть такой слепой от чувств!

Я закрыла глаза, слушая служанку. Дыхание перехватало. Огнем горели уши. Гнев душил горло. У самой двери Иванка замерла и обернулась, желая еще сказать какую-нибудь гадость.

– Поди прочь! – приказала, изо всех сил стараясь сохранить ровный сухой тон. Иванка гордо фыркнула, осмотрела меня взглядом сверху вниз и вышла из гостиной, громко хлопнув дверью. Сайжи покачала головой.

– Крестьяне совсем распоясались. Хозяина на них нет.

– Нет, – эхом отозвалась я и позвонила в серебряный колокольчик.

Потом я посмотрела на тетушку, так и не поняв, что она сказала, и без чувств упала на пол.

10.2

На ужин за мной прислали десятника. Старик Айдын-бей был не в меру суров. Держался отстраненно, гордо вскинув голову. Рука покоились на столь же древнем пистоле, как и сам хозяин оружия. Оба потемнели от времени.

Старый чудак, да и только.

Чуть не дернул его за длинный ус, но, вовремя вспомнив, что это не мой Прохор, только подмигнул, слегка похлопал по плечу и продолжил готовиться. Причесал волосы, тщательно очищая от соломинок. Умылся холодной водой. Выбритая кожа немного зудела, когда вытирался накрахмаленным полотенцем. Поправил рукава белоснежной рубашки. Надел длинный кафтан светлого цвета. Староват фасончик, вышел из моды, но что дали, тому и рады, простит меня любимая за столь нелепый наряд. Скоро предстану перед ней во всей красе, наступит долгожданное время, тогда и покажу себя. Да и матушка поделится фамильными драгоценностями, поможет стать настоящей графиней, на зависть всем соседям.

Я засвистел модный романсик, весьма довольный собой, представляя заветное будущее.

Всю дорогу болтливый старик Айдын-бей не проронил ни слова. Куда девалось былое красноречие? Даже вечную песню не напевал. Совсем старик не походил на себя.

Я немного удивился, когда он вошел вслед за мной в гостиную. И еще больше испытал легкое волнение, не увидев праздничного сияния свечей, накрытого на ужин большого стола. В полумраке напротив входа стояла группа людей. Женщины. В черных одеждах, напоминавших нереальных ворон. Среди них я увидел мать Малики и саму мадемуазель. Улыбнулся, откланялся. Очень хотелось спросить, что все это значит и что за веселье нам предстоит. Какова задумка?

Прозвучавшие в начале представления слова удивили:

– Могу я увидеть ваше оружие, шевалье? – спросила на плохом французском мать Малики. Почтенная женщина очень волновалась. Я нахмурился. Посмотрел на свет очей моих. Девушка, бледная как никогда, медленно кивнула. Веселость и праздность настроения стали волной сходить с меня.

– Не думаю, что это будет уместно.

Айдын-бей положил мне на плечо тяжелую руку и тихо сказал, дыша в затылок:

– Делай, что попросила госпожа.

Я медленно повернулся и прямо посмотрел на старика. Десятник отшатнулся, протягивал мою шашку в скромных ножнах. Свет, отразившись от изумруда, оправленного в серебро, разбежался по комнате веселыми лучиками.

Я снова смотрел на Малику, чувствуя, как между нами разворачивается пропасть отчуждения. Но я, как ни старался, не мог понять, в чем причина.

– Покажи, – попросила она, прошептав одними губами. Я услышал. Пожал плечами. Вытащил шашку. Показал оружие в раскрытых ладонях. Полусогнутые руки совсем не чувствовали тяжести. Золото рукояти и старинная арабская вязь на лезвии играли, ловя отблески свечей. Да, богатая шашка, генеральская, так вроде говорил в свое время Прохор. Я слабо улыбнулся, вспоминая старика.

Мать Малики, подавшаяся вся вперед и тревожно рассматривавшая оружие, резко отшатнулась, вдруг увидев мою улыбку.

– Демон, – прошептала она, – демон. Будь ты проклят. – Йамур заголосила, все громче и громче. Шашка задрожала в моих руках, набирая тяжесть. Да что такое происходит? Ко мне медленно подошла Малика. На оружие она бросила беглый взгляд. Коротко посмотрела мне в глаза и вдруг резко отвесила пощечину. Щека запылала. Шашка в руках отяжелела, и мне пришлось сжать в ее кулаках.

– Я жду объяснений, любимая, – холодно сказал я, борясь с гневом. – Что происходит.

– Не называй меня так.

– Но почему?!

– Потому что ты недостоин.

Я зажмурился. Нашел в себе силы, открыл глаза и продолжил:

– В чем же моя вина, мадемуазель Малика?

– В том, что ты русский.

Я отшатнулся, словно получил вторую пощечину.

– Я всегда гордился тем, что я – русский.

– Знаю.

– Это не вина. Это гордость. Гордость за нацию и империю.

– Знаю.

– Тогда скажи, почему такая перемена?

– Тогда будешь со мной честен?

– Я – человек чести. Я всегда с тобой честен. Как и с каждым.

– Тогда скажи мне, откуда у тебя эта шашка.

Я задумался. Пред глазами мелькнуло виденье. Кровавое марево. Дикие, перекошенные лица. Оглушительный грохот выстрелов. Отчаянные крики раненых и умирающих. Жестокая рубка рукопашной не на жизнь, а на смерть.

– В одном из боев снял с убитого офицера.

– Ты его убил? – чуть помедлив, спросила Малика.

Кроме плача трех женщин, сзади скрипел зубами десятник.

– Да, – кивнул головой я. Хотел добавить, что мне повезло и все могло быть по-другому, но передумал. Девушка сжала губы, закачалась.

Я ждал.

Ждал ее ответа, ждал свиста ятагана. В какой компот я попал?!

Она смотрела сквозь меня и даже не на десятника, стоящего за моей спиной. Словно кто-то в комнате находился еще, невидимый, но осязаемый.

– Это был мой отец, – наконец сказала она. С зажатого в кулак лезвия закапала кровь. Моя кровь. Мы оба смотрели на нее. Я ослабил хватку.

– Я… Не знал, Малика. Я понимаю, что нет мне прощенья, но я не знал. Но даже если бы я знал, в той ситуации не было третьего выбора. Малика. Это война.

– Я понимаю, – грустно сказала девушка.

– Это значит, что ты сможешь меня простить?

– Простить? Простить убийцу своего отца?

– Да! Мы ведь любим друг друга!

Малика покачала головой:

– Никогда я не смогу простить убийцу отца, о какой любви может идти речь.

– Тебе просто нужно время! – загорячился я.

– Чтобы сказать «прощай» много времени не нужно. Прощай, Иван. Я буду помнить тебя всегда.

Девушка сделала шаг назад.

– Малика, – неуверенно сказал я. Она покачала головой и сделала еще один шаг назад.

– Малика!

– Ты слышал, что сказала госпожа, – прохрипел за спиной Айдын-бей. Обида и бешенство захлестывали меня. Только присутствие дорогих мне женщин удержало от необдуманных действий. Заруби я сейчас старика, и уже никогда не увижу дорогие глаза.

– Малика! Остановись. Забери! – Я протянул шашку в темноту. – Это память о твоем отце.

Малика на миг замерла, принимая решение, и снова отрицательно покачала головой.

– Теперь она твоя. По праву войны. Утром тебя не должно быть в имении.

Под вой и плач она растворилась в темноте.

10.3

Въехав в имение, по давней привычке оставил свою кавалькаду в кустах. Сам выдвинулся, чтобы понаблюдать. Бог знает, что за ночь могло произойти. Встающее солнце сверкало в кристаллах снега, хозяйки затопили печи в куренях. Дым из труб поднимался прямо вверх. Все как всегда. Вчерашний пожар здесь никак не сказался. Ни признаков беженцев, ни следов военных не видно. Чтоб не привлекать внимания, оставлю лошадок здесь и хоть силком заберу Ивана – и к Софии. Если вернемся сюда, то вместе с русской армией.

С Росицей я попрощался.

Пока семья Дончо седлала лошадей, побежал к ее хате. Стукнул в окошко, дверь открылась, словно она ждала меня.

– Ухожу. Прощай. – Горло сдавила непонятная сила.

– Храни тебя Бог. – Вдруг обняла, прижалась щекой к моему небритому лицу.

Плачет, ощутил стекающие уже и по моей щеке слезы.

Осторожно отстранившись, разжал ее ладошку, вложил золотую лиру.

– Может, дом купишь себе в Софии или Тырново, или еще чего.

Ведунья посильнее прижалась. Продолжил:

– Я бы к морю перебрался, знаешь какое оно красивое.

Она улыбнулась, вытирая слезы:

– Как я?

– Ты лучше.

– Иди, я буду бояться за тебя.

– Не нужно. Со мною Бог и все архангелы его. Прощай. – Пора было бежать, а то что-то глаза подозрительно защипали. Отстранился. Перекрестил лицо женщины в окошке. И двинул вперед, не оборачиваясь. С каждым шагом прибавляя ходу, словно птицей взлететь в небо хотел. На бегу зачерпнул снега и до боли растер лицо. В этом походе судьба не раз сводила с разными молодками, но никогда не было так тяжко.

Все это уже в прошлом, теперь пешком двинулся к тыльной стороне нашего временного убежища. Сарай большим пятном выделялся на свежем снеге. Из хозяйского дома вышел кривоногий десятник. Сильно припадая на одну ногу, старик решительно направился к сараю. Зачем это. Никогда он сам не ходил. Если я нужен был ему срочно, присылал хлопчиков. Сразу же, будто наблюдала и у окна паслась, из докторского флигеля выскочила эта скаженная Иванка. Девка что-то кричала – не разобрать. Суетилась. Да что там у них происходит? Бежит и кричит, рыдает. Полушубок, накинутый на ночную рубашку, соскользнул. Блеснула полными голыми икрами. Забежала перед онбаши, тот грубо оттолкнул, так, что упала, беспутная, в снег. Вскочила, не озаботившись одернуть рубашку, опять догнала турка. Тут на солнце сверкнула сталь, и Иванка некрасиво сперва будто присела и, не распрямляя ног, боком завалилась в снег.

Наповал!

Никаких сомнений, что бедной девицы уже на этом свете нет. Такое я наблюдал не раз.

– Вот тебе раз!

Из револьвера гада не достану, винтовка осталась притороченной, да и сейчас убийцу перекроет сарай. Я побежал, понимая, что никак не успею, турок явно шел убивать Ивана. Вытащил добытый пистоль, стал палить в воздух, попутно отмечая сильную отдачу. Мощная штука.

Снег, хоть неглубокий, по щиколотку, не позволял бежать быстро.

– Ваня, не стреляй. Сгоришь! – закричал на ходу. Нельзя стрелять на сухом как порох сене. Это и каждый ребенок знает, но графу напомнить не мешает.

Влетев в сарай, увидел живого поручика под крышей на сене и пытающегося поднять лестницу кряхтящего онбаши. Молодец граф, быстро сообразил, сбросил лестницу. Турка я просто толкнул, так, что он полетел в сено, выронив и лестницу, и шашку. Десятник, выбравшись из свалившейся на него сухой травы, окатил меня таким яростным взглядом, что я опять испугался пожара. Попытался кинуться на меня, запыхтел, но я легко увернулся. Для меня старик слишком медленно двигался, еще и путался ногами в сене. Ударом кулака опять отбросил десятника на исходную, подобрал добытую Иваном богатую шашку. Вопросительно посмотрел то на одного, то на другого. Поручик с несчастным лицом махнул рукой, потом, мол, расскажу. И невнятно спросил:

– Папиросы есть? Давно не курил.

Турок, перевалившись на бок, с трудом встал на колени.

– Убей! Он, – старик ткнул перстом в сторону Ивана, – убил моего хозяина. Осмелился явиться в его дом с оружием, пожалованным самим султаном. Только кровью неверного можно смыть такой позор. Его или моей.

Да, не кругло как-то получилось.

Я привычно сдвинул шапку на макушку. Покарябал щеку. Чувствовал ведь, ничего хорошего не получится. С другой стороны, выбора-то у нас не было.

– Вань, только не стреляй.

– Да что у меня, других забот нет кроме этого старика? Всыпь ему нагайкой! Да вышвырни на улицу охладиться.

– Вань. Слышь – не стреляй. Айдын-бей Иванку зарубил.

– Как зарубил? – пробормотал побледневший граф. Вся спесь слетела с лица молодого дворянина. Подбородок затрясся, но живо справился с эмоциями. Вспыхнул гневом, закричал:

– Как зарубил?!

– Насмерть.

Поручик вскрикнул и проворно съехал вниз. Пошел медведем на турка. Остановил рукой, преграждая путь. Отдав шашку, на всякий случай стал между мужчинами.

– Ее не вернешь. Раньше надо было думать.

– Будь проклята эта железка, – прошептал Иван, сжимая шашку, – будь проклята эта война.

– Господин поручик! – повысил голос я. Нужно было быстро вытащить его из пропасти переживаний. – Война не кончилась, будут еще потери. – Скажу ему обидное: – Что-то по солдатам своим вы так не убивались. – Точно, выпрямился, лицо высокомерное состроил.

– Для того их матери рожали.

– Скажи это матерям! Ладно. Не ко времени этот разговор, иди с Иванкой попрощайся, только недолго. Все, уходим. И на вот, две лиры, с лекарем расплатись.

Опустился рядом с десятником.

– Уходи, не буду тебя убивать. Знаю, думаете, ваш бог за христианские души не наказывает, а я думаю, накажет. – Понял ли, может, догадался, но заплакал горько. Чего-то лопотал сквозь слезы и кашель, я не вникал. Повозившись с тяжеленной лестницей, позвал его. – Кончай сырость разводить, я не поп и не мулла, грехи не отпущу, помоги лестницу приладить. – Пошел за сарай, ножом отрыл наши сидора, пора в свое одеваться, хватит в чужое рядиться. Зашил добытые золотые в специальные кармашки в черкеске на спине и груди. Пусть пока кольчугой послужат.

Жалко девку. Все хамылем да хамылем. Вот и добегалась. Прими, Господи, ее душу бессмертную. Зашептал молитву заупокойную. Чего ж так невесело получается.

Папаху на голову, башлык на плечи, шашку на пояс. Разложил мундир Ивана, постиранный, заштопанный, залатанный бешмет. Еще с нами разок сходит, и заплаток будет, как у пластуна. В щелку осмотрел, что на белом свете творится. Иванку уже унесли, возле докторского флигеля невеликая кучка женщин, вот и поручик мой идет – ногами снег загребает.

Сейчас в оборот его нужно, болью физической душевную перебить.

– Быстро, Вань, облачайся, опять ты поручик российский. Тикать треба, турки рядом. Давай помогу, пистоль заряжен? Брось эти чувяки турецкие, бурки свои натягивай. Болгары постирали все, погладили, гляди, портяночки что платочки у мамзелей на балу. Папаха твоя счастливая. О, це гарно! Все, Вань, бегом, жеребчик тоби заждався, и мой, поди, зажурился. Конив у нас по два, каждому по заводной, так что помчим як витер.

– А что, далеко неприятель? – вынырнул все-таки из скорбных мыслей.

– Уже должны были подойти, – врал боевому товарищу, помогая сесть в седло.

– Давай мимо окон Малики проскачем. Хочу глянуть в последний раз.

Я вздохнул.

– Давай, друже. Нам все едино в ту сторону, к дороге нам ходу нет. Через сад и огородами, Вань, огородами. Прощаться не будешь? – спросил я, когда проезжали господский дом.

– Нет туда мне ходу.

– Неужто отставку дала?

– Покрасоваться вчера решил, шашку пристегнул, а турок, что я на батарее зарубил, ее отцом оказался, ну и… Прокляла меня Малика, – забормотал Иван, отводя глаза. – Всю ночь не спал. Не украл же я эту железяку, честно в бою взял. Мог ведь и он меня зарубить, а она… «Отцеубийца». Маменька ее тоже. Пощечин Малике надавала, наверно, за вранье и флирт со мной, в общем, влип я, как шведы под Полтавой.

– Не журись, значит, не судьба, и, правду сказать, чего – дома невест мало?

– Тут другое.

– Другое?

– Микола, ты почему десятника не убил?

– А ты?

– Я себе так противен был, особенно, когда увидел, – он шмыгнул носом, – Иванку.

Я покачал головой.

– Хоть застрелись, теперь ничего не изменишь, только иродов, миром не мазанных, порадуешь. Помолись за упокой души.

Поручик замолчал, тихо зашептал молитву. Дождавшись окончания, продолжил:

– Давай лучше тихенько заспиваем, – я запел старинную песню про степь привольную, про шашку острую, дружбу казацкую, про то, что бабы – последнее дело.

Повеселел поручик, плечи распрямил и про Иванку словом больше не обмолвился.

– Туда ли скачем, дороги-то нет?

– На кой нам шлях, направление я знаю.

– Без компаса как-то скучно, то влево поворачиваем, то справа объезжаем.

– О тут компас должен быть, – я постучал себя по лбу. – Мы с Грицом и его дядями два раза в Абхазию по горам ходили. Через немирных черкесов, через перевалы заснеженные, а там петли – мама не горюй, по нескольку ден. Ночью по Полярной звезде и Чумацкому шляху, днем по солнцу. Хочешь, байку расскажу, только она того, с запахом.

– Байка – это выдумка?

– Ни, сам участвовал, – серьезно ответил я на вопрос. – Так вот. Нашли пластуны ущелье, по нему на седмицу путь короче, да и легче идтить. Но ущелье то, не то чтобы сторожат, но считает своим горский народец. Запросто могут залогу зробыть. Выход узенький, по-другому никак не выбраться. Как черкесов от этого места отвадить? Напугать нужно, да так, чтоб всем кунакам рассказали. Сперва мишку нашли. Какого? Дохлого медведя. Под камнепад бедолага попал. Верхнюю часть засыпало, нижнюю, понятно, шакалы объели. Откопали. Зубы вместе с нижней челюстью круглым камнем выбили, как будто получил косолапый страшный удар. Лапы и голову подрезали так, словно оторвал кто. У кого такая сила есть? По муслимским верованиям только у Шайтана, когда он в человека оборачивается. В самом опасном месте заветного ущелья голову на осину насадили, а лапы подальше разбросали.

– Ну а запах где?

– Погодь. Понаблюдали. Собралось там басурман с полсотни, лапы нашли, друг дружке в нос тычут, а голову все-таки побоялись трогать, но следы пошли искать. Мы так одно место обработали, деревьев наломали, козлиными копытами вмятин наделали, будто битва великая была. Погалдели абреки, погалдели, чувствуем, не прошибло. До печенок не достало. Думали, мараковали, и вот что придумали. Взяли кусок трубы, по пояс лошади длиною. Дырка – с два кулака. Неделю всемером по-большому в эту трубу ходили.

– Фу. Нет, ну пошло, господа.

– Не фукай, не сдуешь. Ходили и утрамбовывали, потом нашли самые большие валенки, пробрались к медвежьей голове. На самого тяжелого хлопца надели валенки. Песком досыпали, чтоб след хороший оставался, и пока он поперек ущелья следы оставлял, из трубы куском дерева выдавили кучу тебе по колено будет.

– Ну и? – заржал поручик.

Сработало, все-таки стала отпускать его боль душевная. Я деланно зевнул, скрывая хитрость.

– Все, спокойно через то ущелье ходили, а через кунаков своих слух пустили, что полюбил Шайтан с джиннами, которые в пластунов обращаются, в этом ущелье игрища свои устраивать.

– Неужто поверили?

– Про пластунов много всяких баек ходит, слугами Идриса называют, шайтана, или дьявола по-нашему. Попадет пластун в оборот, залезет в кустарник непролазный чегирь, а где тропа свинячья, по которой только на пузе можно проползти, знает. Пару метких выстрелов сделает, ну черкесы, понятно, за камни и оттуда палить. Вперед под пулю никому не хочется. Прополз пластун в другое место, черкеску на куст, башлык на ветку. Ружье к камню или дереву приладил, веревку к курку присобачил, отполз в сторонку, дернул. Ружье от выстрела освободится, подтянул – и ходу по тропке звериной. А перед отходом по-волчьи завоет, джигиты это понимают как опять же дьявольские штуки, мол, в волка противник превратился. Осмелев, в ответ-то больше не стреляют, кидаются с кинжалами на рваную черкеску.

– Почему с кинжалами?

– Шайтана только кинжалом убить можно.

– Отчаянной храбрости люди. С ножом на дьявола!

– Вот и приходится хитрить. На чуни мои подывись. Не парижский фасон, зато не определить, кто прошел, в какую сторону.

Иван с уважением стал смотреть на мои страшные на вид бесформенные башмаки, сшитые из кожи кабана щетиной наружу.

– Николай Иванович, сбавь прыть, внутри все огнем горит. Кажется, рана открылась. Зажила же ведь, думал!

Только перешли на шаг, справа в стороне дороги ружейная стрельба.

Встал на седло, все равно даже дыма порохового не видно. Пальба смещалась в сторону имения.

Конная сшибка.

– Знать, казаки турок гонят.

– Поскачем?!

– Стихло уже. Может, разъезд обоз пощипал, или станичники отдыхать басурманам не дают. Пока мы с тобой приплетемся, там ветер следы заметет. Вот туда будем держать, – веско сказал я и показал вероятное расположение российской кавалерии.

11. Пепел

Нет, не показалось. Кони подтвердили мою догадку. У лошадок чутье лучше развито, чем у некоторых людей. Забеспокоились. Жеребец мой зафыркал, уши навострил, ножками своими тонкими мелко перебирать начал… Успокаивающе похлопал коня по шее. Хотел положить руку на приклад винтовки, но передумал. Привстал на стременах, зычно свистнул. Жеребец присел на задние ноги, рядом граф чуть не съехал на землю – придержал, но тот так выпрямиться не смог. В ответ свистнули, и из редкого лесочка выехали трое. Остальные тени остались прикрывать и держали под прицелом.

Я расслабился. Свои. Соседи. Казаки с Дона.

Станичники не торопились. Самый молодой, с трофейной винтовкой Пибоди-Мартини, не удержался и крикнул издали:

– Кто такие?! Зараз обзовись! А то стрельну!

Парнишку стоило похвалить за смекалку – сменил свою игольчатую винтовку Карле с бумажной гильзой, на более стоящую вещь. Турецкий вариант пибоди-мартини незначительно отличался от английского прототипа устройством затвора, патрона, размерами штыка. На ствольной коробке выбивали тугру султана Османской империи – знак с обозначением его имени и титула. Пибоди-мартини использовали турецкие пехотинцы, воевавшие на Балканах, некоторое количество было выдано запасным и иррегулярным войскам. Также во время войны регулярная турецкая кавалерия самостоятельно заменяла винтовками Пибоди-Мартини стоявшие у нее на вооружении карабины Снайдера и Винчестера. Патронов для трофейных винтовок завались – иногда ящиками на брошенных позициях можно найти. Турки никогда не ограничивали себя в стрельбе. Это наше русское начальство всегда надеялось на штыковую и внушало подобные мысли солдатам, которые толком-то и выстрелить не успевали – бумажные гильзы отсыревали от росы и непогоды. Интересно, надоумил кто или сам сообразил? Была бы моя воля, всех бы наших снабдил такой винтовкой.

– Я тебе стрельну!!! Сотник Билый с поручиком Суздалевым. Казаки, подъесаул Никифоров землякам кланяться велел.

– Охолонь, Филимоныч, – осадил молодого казака седовласый урядник. Глянул внимательно из-под косматой папахи. Морщины на лице разгладились. – На таких людей громко кричать опасно. Вы уж простите казака, господин сотник. Годами парень мал. Знает о пластунах только по рассказам. С вылазки? Все по тылам хамыляете?

– По тылам, – согласился я с предположением. – Чьи будете, станичники?

– Сотник Билый?! – округлил глаза Филимоныч. Я кивнул еле заметно. Парень сглотнул, побледнев лицом.

– Сводный отряд у нас, господин сотник. Прикреплены к эскадрону лейб-гвардии Гродненского гусарского полка.

– Генерала Гурко?

– Точно так, генерал-адъютанта Гурко. Хвала Господу, послал нам генерала. Долгих лет Иосифу Владимировичу! – казак важно перекрестился.

– А мы – Николая Григорьевича Столетова.

Опять встрял молодой:

– Это который на Шипке с корпусом заперт?

Отвечать на бестактность я не собирался.

– Да охолонь, Филимоныч! – опять крякнул кто-то из старых казаков.

– А шо я? Шо? – Молодой парнишка завертелся в седле, растерянно поворачиваясь к товарищам.

– Да ни шо!

– Господин урядник, сопроводите к командиру, только поручика на кошму устроить нужно. Тяжел он. Не выдержал дороги.

Казаки споро раскатали толстую материю, привязали между двумя заводными лошадьми, уложили поручика, и отряд шагом начал движение.

– Какими силами располагаете, урядник?

– Два взвода гусар и неполный взвод казаков.

– Задача?

– Тревожить отступающий эскадрон басурман, одновременно проводя разведку местности.

– Командир?

– Штаб-ротмистр Зделиньский.

– Шляхтич?

– Похоже, а что Никифоров, здоров?

– Месяц тому водкой угощал. Лично знакомы?

– Наслышан, наша сотня Ягорлыкская, а его из Низовых станиц.

Внезапно обуяла злость на себя, что ж, сотник, русскую речь услышал и растаял, осторожность потерял, понятно, среди казаков чужих нет, но то, что и проверять не стал, взбесило. Семь месяцев вне дома, а обычная осторожность покинула пластуна.

– Господин урядник, – спросил как можно безразличнее, – какая масть коней в эскадроне?

– Караковые со звездочкой.

– Значит, четвертый, – я кивнул.

– Кубыть знакомцы имеются?

– Знаемцы – они везде есть, – уклончиво ответил я. – К лекарю нам нужно. Совсем моему попутчику худо – растрясло дорогой.

Урядник кивнул, принимая быстро решение:

– Отправлю с вами Филимоныча, покажет балку, где отряд укрылся. Мы же дальше в разъезд. Поймали пришлых погорельцев, говорят, где-то эскадрон турок рыщет. Надо посмотреть.

– А что сразу Филимоныча? – взъярился молодой казачок. Щеки заалели на легком морозе. – Я деду обещал с медалью вернуться. – Он тряхнул чубом, выбивавшимся вверх из-под папахи. В левом ухе блеснула серьга – единственный сын у матери.

– Угу. А я твоему деду обещал внука вернуть. Ладно, тронулись.

Мы с новиком подхватили уздечки заводных, тут нужно быть внимательным, чтоб лошади шли на правильном расстоянии друг от друга, не прижали поручика. Долго же он крепился, что никак не очухается.

Конь под Филимонычем, наверное, все так парня называли ради потехи, был столь же горяч, как и хозяин. Не хотел идти шагом. Пар от него так и валил. Фыркал, все делал вид, то хочет укусить казака за колено.

– Ну-ка укороти свою животину. – Филимоныч слегка шлепнул жеребца между ушей и тут же погладил. Но губу надул, обидевшись на «животину». Впрочем, через мгновенье уже забыл.

– Дозвольте вопрос, господин сотник.

– Ну, – нехотя ответил я, от такого можно все что угодно ожидать, не в меру любознательный.

– Почему вас, кубанцев, то кугутами называют, то хохлами?

– Деды с Запорожской Сечи на Кубань пришли, за это хохлами кличут, ну а кугут – это степной орел, не мужиками же нам называться.

– Ни, – протянул Филимоныч, – кугут – это петух, что кур топчет. Любого малого спроси! Ответит!

– Я тебе сейчас как нагайкой всыплю, и сразу ты у меня как петух закукарекаешь. Может, у вас кугут и петух, а у нас – степной орел!

– Ну дела, – протянул молодой казак. – А шо… – начал было он.

– А ни шо, – оборвал я его, – вахмистр про погорельцев гутарил. Откуда погорельцы, казак?

– А кто их разберет, господин сотник, другой разъезд их доставил.

– И кто там?

– Люди как люди. Напуганные крестьяне.

11.1

Я молча кивнул. Не хотелось говорить. Граф зашевелился, как стали к лесочку подъезжать. Попробовал подняться, не понимая, где находится. Посмотрел на мир вокруг, качающуюся черно-серую кошму, мутным взором.

– Очнулся? С возвращением, – сказал я ему хмуро, кивая на сопровождение. Граф словно не видел никого, не замечал. В горячке, что ли? Захрипел как-то страшно:

– Малику видел. Манила к себе, звала, металась. А потом громко кричать стала. Знаешь как? До озноба. Лучше бы не слышал… Нехорошо мне. Нужно вернуться.

– Да вы никак головой тронулись, господин поручик. Что за чудачество?

– Нехорошо мне. Трясет. Зовет к себе Малика, и все тут.

– Вот именно: нехорошо тебе – лихорадка тобой правит. Сейчас лекарь поможет. Наш, российский. Скоро будем на месте. Терпите, поручик. Нет нам дороги назад.

В расположение отряда въехали под вопросительные взгляды служивых. Двое даже бросили свое дело – выбивать шомполом гильзу из патронника винтовки Кринка. Я кивнул им, сочувствуя – да, еще тот, экстрактор, ненадежный. Ничего, в боях соображение по поводу оружия придет быстрее. Вот странно. Почему никто не озаботился одинаковым вооружением у войск. Кто принимал решение? Эту войну начали, имея на руках оружие двух калибров четырех разных систем.

Филимоныч дело свое знал – хотел побыстрее избавиться от обузы и уверенно пробирался по балке к штабу. Снег на склонах был нетронут, его блеск слепил глаза. По всему видно, военные здесь недолго. Гусары в меховых шапках и красных кепи, одеты по-походному. У многих мундиры на драпе, подбитые мехом, негромко переговаривались в ожидании приказа. На поваленном дереве сидело несколько офицеров, увлеченно рассматривая карту. У небольшого костерка трое местных болгар с нехитрыми узлами скарба. Похожи на тех, кого разъезд нашел. Напуганные крестьяне никак не выглядели счастливыми, даже находясь в такой близости от освободительной армии. Никакого ликования. Абсолютно затравленные какие-то серые лица. Такие смертельно уставшие глаза людей, потерявших все, я видел и в Сербии, а теперь в Болгарии.

– Кто такие? – грозно спросил корнет-гвардеец, раньше других привставая со своего места. В отличие от своих опытных товарищей он явно мерз в своем узком мундире, сшитом по фигуре, но гусарский гонор заставлял держаться бодро. Постукивал по голенищу высоких, с вырезанным верхом и розеткой спереди сапог, хлыстом. Интересно, как он, замерзший, после скачки рубиться будет.

Подбежавшие гусары помогли снять Ивана. Шатаясь в разные стороны, не сразу, но все-таки стал в рост.

– Поручик Суздалев, – вяло отдал честь граф и опустился на кошму, не в силах справиться со слабостью.

– Уж не граф ли Суздалев?! А я вас сразу узнал! Милейший господин поручик, помните ли вы меня? Мы с вами были представлены на балу баронессы Вернер. Преприятнейшее время тогда было, господа. Веселое. Позвольте представить, господин…

Штаб-ротмистр с четырьмя узлами на наплечном шнуре поднялся на ноги.

– Набей-ка-ка трубочку, Шугаев, закурите, граф?

– Доложи, Иваныч, по команде, – прошептал Иван Матвеевич, – не люблю гвардейцев. Не нравится мне этот дерзкий тон. Сорваться могу не ко времени. Меня ведь Малика ждет.

– Кто ж их любит, – буркнул я и тут же прочистил горло. – Сотник Билый. Корпус генерала Столетова. Извольте вызвать лекаря. Поручик дважды ранен.

– А вы, сотник, кем у Столетова командуете, старьевщиками? – не унимался Шугаев. – Я бы, – он показал хлыстом на мой бешмет в разноцветных заплатах, – эту рванину конюху не позволил надеть.

Не так мне виделось возвращение к своим. Совершенно не представлял, что делать, как себя вести. Этот корнет – мой ровесник, равный по званию (два узла гвардейца, соответствуют трем звездочкам на погонах остальных армейцев). Как его угомонить, чтоб не попасть под суд. Главное – голову не терять и присутствие духа.

– А что граф Суздалев от ответа уходит? Не поворачивается у меня язык его поручиком российской армии назвать, – обострял гвардеец.

Я даже немного задохнулся от негодования.

– В беспамятстве он. Поручик ранен и контужен, ему требуется лекарь. Я могу ответить за него.

Корнет посмотрел на меня с интересом. Потом деланно вздохнул:

– Не с дворянами не стреляюсь.

– Присядьте, сотник, – штаб-ротмистр показал на свободное место на бревне, между собой и корнетом. Присаживаясь, я нечаянно ткнул корнета локтем в гвардейскую грудь. Не сильно. Задира завалился на спину, смешно болтая своими щегольскими ботфортами над бревном. Гусары ржали, как их жеребцы. Он еще не встал на колени, а морозный воздух наполнился звуком, который ни с чем не спутаешь. Иногда он радует, иногда морозит спину. Звук вытаскиваемой из ножен сабли.

Я был готов. Пластунский нож под горлом остановил ход его кривой железки.

– Дернешься, дворянчик, как петуха…

Ржание перешло в дикий хохот.

– Хлебните, сотник, за знакомство, – командир гусар протягивал баклажку.

Поднявшийся Шугаев, улыбаясь, протянул руку.

– Теперь давайте познакомимся, Владимир Шугаев, корнет лейб-гвардии Гродненского гусарского полка.

Офицеры, представились по очереди. С каждым нужно было выпить хоть глоток. Пока исполняли странный ритуал, гвардейцы называли только имена, фамилии и звания, без отчества, Иван стал заваливаться. Болгары, наблюдавшие за разговором, вскочили со своих мест, принимая тело, да я придержал. Убедился, что граф в надежных руках. Кивнул и пошел к бревну. Пока докладывал, все глазами косил в сторону крестьян и Ивана. Вот граф пришел в себя. Вот говорить о чем-то стали, подчеркивая слова жестами. Вот побледнел пуще прежнего – совсем, видно, плох, не могли же погорельцы сказать что-то необычное. Вот лекарь пришел, смешной – рыжие усы и бачки, в красной турецкой феске – морозец ему нипочем. У гусар и лекарь со своим форсом. Вот поручик-гвардеец снова зевнул и отвернулся, когда санитар стал осматривать графа. Теперь отведут его к лазаретной линейке. Встретились взглядами. Я еле заметно кивнул, давая понять, что ничего не пропустил. Иван, сжав зубы, бледный как снег, мне тоже кивнул, позволяя увести себя по плохо натоптанной тропинке. Коротко расспросив болгар, понял, о чем моргал Иван.

– Господа, я знаю, где турецкий эскадрон, если лейб-гвардейцы умеют сражаться в сумерках, есть возможность хорошенько им кровь пустить.

– Господа, мне нравится этот оборванец. С ним не скучно. К черту уставы. Поручик, карту.

Минуты хватило для объяснения плана атаки на имение Малики. Через десять минут с пятью казаками рысили по своим следам. Атаковать решили с двух направлений. Офицеры турецкого эскадрона наверняка вечером нанесут визит хозяйке. Моя команда постарается их изолировать.

Под привычную кавалерийскую суету команды:

– Третий взвод, по коням!

– Четвертый взвод, приготовиться к движению!

– Куда прешь, раззява, вот я тебе глаза на место поставлю!

– Отставить воспитание, ефрейтор, по коням!

Моя команда покинула балку и перешла в намет.

Новик Филимоныч старался держаться рядом.

– Как хорош ваш жеребец, господин сотник. Арабской породы?

– Кабардинец. Они особо в горах хороши. Только ахалтекинец с ним тягаться может. Винтарем ты правильным разжился. Сам докумекал?

– Господин вахмистр надоумил.

– Хочешь медаль заработать, держись поближе, но поперед батьки в пекло не лезь. Воинская наука швыдко не дается.

– Команда, шагом. Слезай, коней в под. Команда! По коням, рысью, марш!

Так и двигались. Не очень быстро, давая коням роздых. Впереди был бой, нельзя вступать в стычку на уставших лошадях. Казаки, кроме новика, были бывалые, все понимали с полуслова. Вооружены пиками, винтовками, шашками и, конечно, засапожными ножами. На последнем привале проверил у всех оружие, приказал зарядить. К хозяйскому саду подошли с дальнего угла.

– Там, – махнул рукой, – пост. Сам выставлял, мне и снимать, ждите, как два раза филином прокричу, двигайте ко мне. Ежели что не так, усадьба там, – показал направление, – коновязь перед входом. Лошадей офицерских перебьете и отходите сюда, только поджечь что-нибудь нужно. Слева от дома каретный сарай, можно его. Это гусарам знак будет.

Возле сигнального стожка никого не было. Гайдуки, видно, решили, что теперь охраной должен озаботиться турецкий эскадрон. Команду вызвал, приказал спешиться. Зимний вечер смазывал очертания строений. Луна еще не поднялась, наступило самое неопределенное время. Вроде и все видно, но не далеко и не четко.

– Зараз, господа, по-пластунски воевать будем. За мной, по одному, дистанция пятьдесят шагов, направление – угол сарая. И без шума. С богом!

Размашисто перекрестившись, взял винтовку в правую руку, левой придержал шашку и, согнувшись, побежал к углу каретного сарая. Снег-предатель хрустит, если догадаются по моим следам бежать, меньше шума будет. Эх, не дотумкал предупредить. Однако обошлось. Еще на подходе услышал мощный храп на два голоса. Наверняка ординарцы, оставленные охранять офицерских лошадей. Через минуту с нерадивыми часовыми было покончено. Филимоныча взял с собой в сарай, в воспитательных целях. Теперь он старался обтереть соломой руки, до чистоты, как мама родила. Дал ему подзатыльник и сунул под нос кулак, не у тетки, мол, на хуторе.

Кровь – не позор, отмоется.

В хозяйском доме светились большие окна, уж не знаю, как там насчет веселья, но враги там точно были. Некстати вспомнилась шустрая Иванка, снова перекрестился и побежал к темному углу здания.

У коновязи пять лошадей. В турецком эскадроне шесть офицеров. Один или в деревне, или убит.

– Слушай задачу. Лошадей угоним в сад, к нашим. С ними останется Филимоныч.

Паренька еще трясло, толку от него сейчас мало.

– Двое, обойдите дом с другой стороны. Как лошадей погонят, выдвинуться шагов на двадцать вперед. Вам на дом не смотреть, а перекрыть подход бусурман, сектор от угла вон того флигеля до линии на середину дома. Вы двое выдвигаетесь здесь, бьете по окнам, если оттуда будут стрелять, потом держите тыл. Как закончим с офицерами, отход к лошадям тем же путем. В меня и женщин не стрелять.

Тут возле лошадей что-то сверкнуло. Из-за них вышел еще один часовой. Ветер донес запах ароматного турецкого табака. Одни спят, этот курит. Хороши нравы в турецкой армии. Ну нам-то только на руку.

Подобраться незаметно не получится, значит, нужно подманить.

– Нож хорошо кидать кто умеет?

Седоусый казак достал из сапога тяжелый на вид кинжал.

– На меня никто не приходил жаловаться.

– Готовсь! – достал на всякий случай револьвер и заблеял барашком.

Турок завертел головой и направился в нашу сторону.

Когда оставалось шагов пять, казак сделал шаг из-за угла. Нож, пробив овчину, вошел по рукоятку в грудь. Удар был так силен, что ноги беспечного охранника подлетели вверх, как от выстрела в упор. Затащив часового в тень, казаки разбежались занимать позиции. Мы с Филимонычем осторожно, наклоняясь под окнами, подобрались к лошадям. Карабины приторочены, значит, из огнестрельного в доме только револьверы и пара винтовок гайдуков.

Освободив и перевязав, как нам нужно, лошадей, новик взлетел в богатое седло.

– Давай вокруг куреня, да пошумней!

Копыта недолго застучали подковами по брусчатке, уже с задней стороны строения донесся озорной свист. Я метнулся к стене, встав у входа.

Офицера, вышедшего из дверей, свалил ударом в затылок. Язык нам тоже пригодится. Открыв дверь, проскользнул внутрь и затаился в темном углу.

Мысли о слишком беззвучном начале операции прервали двое турок с роскошными усами, на ходу пристегивавшие сабли. Два револьверных выстрела пресекли эти попытки.

Никогда я не стрелял в помещении. Кислый пороховой дым забил легкие, вызывая кашель, слезы брызнули из глаз. Еле выбрался наружу, сразу откатываясь в сторону от дверей, так как сзади в дым три раза ударили выстрелы.

Теперь весь курень полон дыма. Давясь и кашляя, пытался крикнуть: «Держи балкон». И без моей команды справа две вспышки, и что-то железное упало над моей головой на пол большого балкона.

Еще выстрел, звякнуло стекло второго этажа.

Из воинского дома выскакивали кавалеристы, стреляя в воздух. Ну вот и молодцы, сейчас чем больше шума, тем лучше. Паника, офицеров нет, что делать, то ли к лошадям бежать, то ли к особняку. Не позавидуешь янычарам.

Это и есть работа пластунов – превращать грозное воинское подразделение в неорганизованную толпу. Ну, гусары, давай, не опоздайте.

Приоткрыл входную дверь, пару раз шмальнул, чтоб сюда не совались.

– Братцы, ко мне!

Две темных пятна справа сделали по выстрелу, змейкой побежали к крыльцу, а я отстегнул у оглушенного турка шашку, его ремнем стянул руки хитрым узлом, через шею.

– Волоки, ребята, иноверца. К лошадям, не останавливаясь.

Сам побежал к левой паре, уже открывшей огонь. Стреляли, по-моему, не столько прицельно, больше для усиления паники. Выстрелы послышались и с дальнего конца деревни – подходили гусары! Дважды свистнув, махнул папахой в сторону каретного сарая. Тут из дома бахнул ружейный выстрел, пуля прожужжала возле головы. Присел на колено и разрядил револьверы по окнам. В сарай забежали почти одновременно с казаками.

– Поджигай – и к лошадям наметом.

Подожгли с трех углов – и тикать. Обернулся на отстающего казака:

– Чего прихватил, казаче?

– Ячменя мешок лежал, не бросать же в огне.

– И правда, казачий закон, если можно прихватить чего, не теряйся.

– Давай подменю.

– Благодарствую, ваше благородие, малость взопрел.

У лошадей сидел очухавшийся турок и улыбающиеся казаки. Сбросил мешок, сел на него, стал перезаряжать пистоли. Урядник протянул револьвер:

– Вот, у турка нашли.

– Филимонычу отдай, он заслужил. Часового снял и офицера в полон взял. – Глянув на удивленные лица: – Так и доложите, а теперь по коням, гусарам пидмогнуть треба. Филимоныч, сторожишь языка и трофеи, это теперь ваши лошади, законные. На шашку взятые. Ячмень пересыпь по седельным сумкам, нет охоты больше с мешком на горбу бегать. За мной, шагом – лошадей разогреть нужно – обходим особняк сзади, потом в том направлении, до сенного сарая. Там разберемся, что делать дальше.

Шагом тронулись на зарево разгоревшегося каретника. Между сараем и особняком метались тени, мелькали огоньки. Что там творится? Не похоже на тушение пожара. Подъехав поближе, разглядели: болгарские крестьяне выхватывали горящие головни и забрасывали их в окна хозяйского дома. В некоторых комнатах уже вовсю разгорался большой огонь. От угла особняка отделилась фигура, побежала нам навстречу.

Приказчик!

– Братушки, не мешайте. Военные там, – он показал рукой. – Здесь мы сами.

– Зачем? Там же женщины!

– Хозяйки! Какие женщины?! Теперь все наше будет, болгарское. Хватит, пятьсот лет нас обирали. Там военные, там. – Он опять замахал рукой.

Да, не наше это дело.

– Рысью, марш!

Понять, что происходит, было сложно. Черная куча на белом снегу постепенно смещалась в сторону от имения. Конная сшибка потеряла скорость. Выстрелов не было, перезарядиться времени нет. Только сталь молниями мелькала под лунным светом. Ржание лошадей мешалось с человеческими криками. Торжествующими и полными боли и страха. Момент неожиданности прошел. Сбившимся в кучу турецким эскадроном никто не управлял.

Поняв, что каждый за себя, турки рубились отчаянно. Изредка одиночным всадникам удавалось вырваться из общей свалки. Счастливчики удирали – кто в сторону Пловдива, кто к Плевне. Атака с тыла может все закончить.

– Ружья готовь. После залпа – пики долу. Идем «плечом серпа». Марш!

«Серп» – казачий маневр против конных врагов. Полукруг несется на конного противника, на ходу производит ружейный залп по лошадям врага и тут же размыкается на две колонны, атакующие на скорости фланги, а потом тылы. Не снижая скорости, правое плечо переходит на левый фланг, левое – на правый. Противник же останавливается, пытается перестроиться, а ряды его незаметно тают, и паника, паника! Нужно отступить, перегруппироваться, вот тут – коли, руби спины и головы, не дотягиваешься – руби лошадь. Даже на раненом коне не уйдет далеко. Набирая ход, засвистели, заулюлюкали. Залп в тылу, крики убитых, тени, летящие по снегу, крепости туркам не придавали. Все чаще стали раздаваться крики «Урус, дур – пощади»! Конники спешивались, поднимали руки. Вскоре все закончилось. Пленных строили, уводили в сторону деревни. Гусары и казаки ловили лошадей, лишившихся всадников. Добивали раненых лошадей и несли раненых и убитых людей к медицинской линейке. Остановил коня возле лекаря в красной феске. Короткая трубка в зубах давно потухла. Перчатки до локтей и кожаный фартук, мокрые, должно быть, от крови, но вид невозмутимый – гвардия!

– А-а, пластун, дружище. Товарищ ваш ушел туда, – он показал на зарево, никакой возможности удержать, да и не ко времени. Надеюсь, вы меня понимаете. Помощь нужна?

– Казака моего саблей зацепили.

– Зашьем, перевяжем, только если обратится, а то они все больше дедовскими способами лечатся.

Не стал говорить, что тоже этим способам больше доверяю. Перезарядив все, что нужно, шагом повел всхрапывающего кабардинца к уже догорающей усадьбе. Жестоко разобрались братушки с турецкими женщинами. Ну да не мне их судить. Ивана жалко, совсем теперь с глузду съедет.

11.2

Порыв гудящего горячего воздуха перехватил дыхание, переполняя легкие едким дымом. Не выдержав, закашлялся, размазывая слезы, пот и сажу по лицу. Поскользнулся и, махая руками, с удивлением посмотрел на зажатый в кулаке веблей. Когда вытащил револьвер? Ничего не помнил. Словно костер горел не впереди, а внутри меня, поглотив полностью разум.

Ноги уверенно месили снег, неся тело вперед, к пожарищу.

Где же ты, Малика? Где?

Я стоял на краю пожарища, смотря на осевшие головешки – все то, что осталось от большого дома. Жар лизнул лицо, и я отшатнулся, чувствуя, что напрочь лишился бровей и ресниц. Отчаяние постепенно охватывало меня.

Я стал оглядываться по сторонам, только сейчас понимая произошедшую трагедию.

Звуки медленно нарастали. Частая стрельба сменялась дикими криками, звоном металла и ржанием лошадей. Где-то шел бой. На краю пожарища метнулось навстречу ко мне несколько теней, и я машинально разрядил в них револьвер.

– Демоны… – прошептал я, смотря, как тени, успокоившись, разметались кулями на почерневшем снегу, и тут же как можно громче позвал: – Малика!

Звук моего голоса потонул в скрипе падающих балок. Огненные искры снопом ударили в черное небо.

– Малика! – отчаянно крикнул я.

Нет. Надо не думать о плохом. Айдын-бей, верный десятник, должен был помочь и укрыть свою молодую госпожу. Где? Куда могла деться стайка перепуганных старух и женщин? Далеко бы они не ушли. Если только…

Я снова огляделся.

Точно. К доктору и отправились. Куда же еще? Не помня себя, кажется, вихрем долетел до темного дома, где только в одном окошке тускло горела свеча. Ставни прикрыты, ничего не видно. Стукнул в низкую дверь рукояткой револьвера, думал, заперто – оборону держат, пережидают опасное время, а она заскрипела, отворяясь, давая проход во мрак.

Вслушался в темноту. Тихо. Страшно так стало, даже передернуло.

Посмотрел на ставни со щелью, вычисляя направление – в какой комнате могут быть люди, и пошел в темный дом, шепча громко:

– Малика.

Нет, не так. Надо взять себя в руки. Пот – липкий, с копотью – стереть со лба. Негоже перед любимой в таком виде представать. Уверенным надо быть – слабость не показывать.

– Мадемуазель Малика! Где вы? Это я, граф Суздалев. Спасти вас вернулся.

Тишина. Даже половица нигде не скрипнет.

– Малика! – отчаянно закричал я. – Малика! – Я заметался по черному коридору, теряясь в ориентации, роняя вещи, звеня ведрами, путаясь в хламе. Тьма плотно сковывало тело, тисками сжимала голову, раздавливая виски.

– Малика!

– Да нет ее здесь, – раздался совсем рядом знакомый голос. Я стоял перед очередной дверью, из-под которой слабо выбивалась полоска света. Сердце учащенно билось.

– Как нет? – тихо спросил я, прислонясь головой к холодным доскам. Жар не уходил в щербатое дерево. Щеки горели. Не понятно – или опалило меня сильно, когда жар в лицо пыхнул, или совсем плохо стало. Ноги подкашивались.

Меня услышали, ответили:

– Так и нет.

Я толкнул дверь. Открылась она легко, без скрипа, плавно и до конца.

За грубым длинным столом сидел бледный доктор. Плешивый мужичок устало вздохнул и откинулся на стул, продолжая цепко держать стакан, наполненный коньяком. На столе, одетая в белое платье, фату и с венком на голове, лежала Иванка. И хоть скрыта полностью от глаз, я ее сразу узнал.

– Вот, Иванка, пришел все же проститься, а ты переживала. Заходите, шевалье. Налейте себе сами, стакан там. И раскурите мне папироску, очень прошу.

Я рукой с зажатым в ладони револьвером усиленно зачесал лицо, не веря в наваждение. Покосился глазами в сторону полки, где стояла початая бутылка бренди и стаканы. Выпить не мешало, но не хотелось.

– Где мадемуазель Малика? Я за ней.

– Знаешь, а я ведь тебя не прощу. Умирать стану – и не прощу.

– Да на что мне ваше прощение, сударь? Ответьте мне, где мадемуазель Малика?!

– Я ведь единственный, кто тебя не простит. Бабы – они не такие. Они простят. Жить будете дальше, граф, и не тревожиться.

– Где Малика? – прошептал я.

Доктор хмыкнул и тут же скривился, на губах запузырилась кровь. Болгарин поморщился, продолжая цепко держать стакан, другую руку сунул себе за сюртук. Достал большой окровавленный платок, поискал чистое место и обмакнул себе краешек рта. Скомкал тряпицу, бросил вперед, попал на лежащую Иванку, дернулся было снять с тела, но остался на месте. Вновь кровь появилась у краешка рта. Теперь уже не вытирал. Тоненькая струйка стекала по подбородку на грудь.

– Жизнь такая несправедливая. Я ведь выскочил, когда крики услышал. Даже ружьишко свое взял. Только патроны к нему забыл. А меня спрашивать никто не стал. Как дали вилами в бок, так и пригвоздили к забору. И, думаешь, кто? Малайкин сын. Я ведь у нее роды принимал. Пуповину ему перерезал. – Доктор опять хмыкнул. Посмотрел на стакан. Нахмурился. – Как бабочку прикололи. Болгары – меня, болгарина. Золото страны. Интеллектуальное богатство будущей свободной Болгарии. Да сколько я им добра сделал. Сколько от смерти спас! Судьба – злодейка. – Доктор закрыл глаза. Встрепенулся. Подобрался весь, лицо заострилось. – Чтоб не помешал кусок земли своим считать. Так висел и слушал, как Домла, Йамур, Малика вместе прислугой в огне сгорают, пока крики не затихли. Дергался. Не сдох. Слез как-то. Сюда добрел. А куда еще? Здесь Иванка, бренди мое. Здесь все мое.

Я взял стакан, прошелся на ватных ногах, сел рядом на стул.

– Им сейчас хорошо. – Доктор кивнул на Иванку. – Небось танцуют уже в райских кущах, кружатся в хороводе, смеются. Как думаешь, цветы там какие? Выше головы? Что ты все молчишь? – Доктор нахмурился и, не дождавшись ответа, продолжил: – Жаль, я к ним не попаду. Гореть мне в аду – грешил много. Шевалье, не слушайте меня, раскурите папироску. Я ведь со зла так говорил – у каждого свой крест, что вам мое прощение.

Я, не глядя на него, положил на стол револьвер. Железо звякнуло о стекло бутылки. Трясущимися руками достал папироску, с третьего раза раскурил ее и протянул доктору. Мужчина все так же, не выпуская стакан, смотрел перед собой.

Знал этот взгляд.

Холодом повеяло. Озноб побежал по коже, делая гусиной. Из угла на иконах темные образы святых смотрели укоризненно.

Рука с папиросой предательски дернулась, но совладал с собой, осторожно сунул конец в кровавый край рта.

Что же это? Как же так?

Я обхватил голову руками и затрясся, не в силах выдавить из себя слезинку.

Господи, одни трупы вокруг меня. Ни одну женщину счастливой сделать не смог. Все ушли. Проклятье на мне, что ли, какое? За что? Я же жил всегда праведно. Или демон вселился? Все дела мои сатанинские? Так не бывать этому. Недостойно.

Я покосился на веблей. Взял револьвер в руку, провел барабаном от плеча до обшлага. Смерть железом щелкала с каждым поворотом барабана. Звук успокаивал и придавал уверенность. Решительно взвел, приставив к виску, нажал на курок. Ничего. Вторая попытка далась труднее, но принесла тот же результат. Я раскрыл оружие и высыпал стреляные гильзы на стол. Посмотрел на пустой барабан – других патронов у меня не было, и швырнул револьвер на пол.

Ладно. Ничего. Мы, Суздалевы, настырные. Огонь очистит. Решение пришло само собой. Я успокоился. Покрутил шеей в тугом воротнике, поднимаясь. Огонь смоет все грехи. Очистит от скверны. Убьет беса.

Добрался до догорающего особняка. Опустился на колени и стал шептать молитву, прося прощения у Малики. Слезы не было. Очерствела вконец душа.

Поднялся. Взглядом определяя направление, вздохнул и сделал первый шаг в головешки. Сильный удар сбил меня с ног, заставив кубарем отлететь в сторону из полыхающего места. Я заревел, вытаскивая шашку, собираясь ураганом броситься на обидчика и выместить на нем всю злобу не потраченную. И замер, пораженный. У края горящего господского дома стоял невозмутимый Микола, скрестив руки на груди. А за его спиной в хороводе кружились две огненные девушки. Фигуры изгибались в пламени и смеялись, не смотря на меня, живя своей новой жизнью.

Без меня.

Рука с шашкой бессильно опустилась. Плечи поникли. Слезы полились ручьями, и я готов был опуститься на землю, но казак подхватил, не дал упасть, прижал к груди сильно.

– Поплачь, Ванятка, поплачь. Вот так. Да не стыдись. Но жить надо дальше, Ваня. Ты о матери подумал своей?

– У нее еще младшенький останется.

– Дурень ты, Ваня, хоть и граф. Дурень. Это от молодости все. От беззаботности. У тебя вся жизнь впереди. Цель поставь трудную, чтоб жизнь за нее положить не жалко было. Ну? Очнись же, поручик, война не закончилась! Кто воевать дальше будет? Тебя матушка, Прохор ждет, солдаты твои. Тебя в штабе ждут! Ты помнишь, кто ты? Ты офицер российской армии, недавно дважды спасший целый корпус! Разве любовь крутить тебя сюда император послал?! Как же долг твой дворянский. Отвечай мне, поручик?!

– Нет, – слабо ответил я.

– Нет, – назидательно сказал Микола, отрывая от своей груди, и похлопал по плечу, стряхивая грязь. – Нет! Пора. Уходить нам пора. Там кони, – казак кивнул в темноту, указывая направление.

– Погоди, – пробормотал я и снова посмотрел на огонь. Казак тоже с тоской посмотрел на догорающую усадьбу. Вздохнул. Отвернулся.

Ну почему Микола не видел этих танцующих девушек? Почему? Они ведь так прекрасны. Вот одна обернулась и взмахнула рукой. То ли к себе приглашая, то ли требуя что-то.

Я вложил шашку в ножны. Отстегнул с пояса. Золото сверкнуло в отсвете пламени. Каменья заиграли. Размахнулся и швырнул оружие в огонь. Казак покачал головой, не понять – осуждающе или не беда, мол, будет еще дорогое для тебя оружие. И любовь еще будет. Луг зеленый, река в утреннем тумане. Зима русская с тройками и ледяным шампанским. Сибирь и Кавказ. Огромная страна ждет изучения и благоустройства. Чем цель плоха. Благородна, целой жизни не хватит, чтоб исполнить.

Я снова перевел взгляд с него на огонь и не увидел огненных призраков. Вот пламя взметнулось у самой земли, словно в прощальном взмахе, и успокоилось.

– Пора, – сказал Микола и потряс за плечо.

– Пора, – прошептал я, закрывая глаза, – пора.

12. Генерал-адъютант Гурко

Я заглянул в светлую палату, в которую ранний дневной свет пробивался сквозь большие окна, и сразу определил койку, где, свернувшись калачиком под серым одеялом, лежал поручик. Надраенные до блеска сапоги его свешивались с краю жесткого лежака, а по локтю я догадался что граф в мундире. Другие койки аккуратно заправлены. По нехитрым пожиткам я определил еще двух соседей у поручика. Нет никого, может, на перевязке, завтракают или нашли себе иную забаву. Сам бы я сбежал из такой богадельни на второй день, а может, даже в первый. Хворь – она другими способами лечится: мне простор нужен, свобода, так, чтоб душа пела.

За большими мутными стеклами ветер играл с черными ветвями замерших деревьев. Колыхались они тенями неясными, придавая картине еще больше мрачности. На лепном подоконнике серая сорока тоже, как и я, интересовалась чужой жизнью. Заскучала быстро, вспорхнула, улетая, потревоженная гомоном людей на улице.

Я наполнился надеждой.

Может, не все потеряно? И вышел Ванятка из своей печали? Готов, что ли? Выбрит до синевы или опрятный по привычке? Я отогнал от себя последнюю мысль и так обрадовался, что невольно разулыбался.

Рядом вздохнул походный врач, задержавшийся в проеме дверей на секунду, сбивая разом весь настрой. Я был благодарен ему, что сопроводил меня до конца, и сейчас славный доктор, блестя стеклышками очков в серебряной оправе, словно читая мои мысли, сказал:

– Хандрит ваш поручик.

– Что за хворь такая? – нахмурился я, задавая вопрос. Оспу знаю. Чуму тоже. А хандрить, выходит, могут только графы. К ним и цепляется периодически.

– Самая мрачная. От нее, почитай, все беды.

– Какие беды? – не нравился мне такой разговор, чувствовал гневную волну. Взял себя в руки, успокаиваясь. Толковый полковой доктор точно ни при чем.

– Да какие? Вестимо, какие: пуля в висок – и весь разговор. – Мужчина вздохнул, разводя руками, охватывая тесный дворянский мирок.

– Ну это мы еще посмотрим.

– Да уж постарайтесь, жаль графа, – пробормотал доктор и, тряхнув головой в красной феске на прощанье, убежал к своим больным. Я, проводив его изучающим и прицельным взглядом, осторожно шагнул в большую комнату. На подоконнике синяя чашка с золотой каймой и блюдцем таким же, забытая. Тут же ложечка блестящая. Вот, значит, чем интересовалась сорока-воровка. Что ей чужие людские беды – насущное волнует, живет одним днем. В печи с кафелем резным, украшенным однотипными сценами из жизни Геракла, дрова потрескивали. Стало сразу жарко. Воздуха не хватает. Поручика же знобит, видно. Выскобленная половица тихо скрипнула, но граф и на этот звук не обратил никакого внимания, продолжая лежать под одеялом неподвижно.

– Иван Матвеевич! – как можно бодрее сказал я, сразу атакуя. – Готов ли ты? Ставка не может ждать!

Одеяло слегка сдвинулось, открывая бледное лицо Суздалева.

«Ну хоть выбрит, и то ладно». Улыбнулся ободряюще. Граф не смог сдержаться, но улыбка его была мимолетной. От такой кошки заскреблись на душе, выглядел Суздалев безжизненно и на мир смотрел потухшими глазами, словно в огне не шашка сгорела, а сам поручик. Черные круги под глазами особо выдавались на бледном лице.

– Я, сударь мой любезный, всегда готов. Для меня война – как бал. А бал – как война. Люблю визиты. – Граф тяжело сел, и койка под ним слегка прогнулась, одеяло съехало на пол. Поднимая байковую материю, Ванятка хмурился, тяжело дыша и натужно справляясь. Да, не танцор, но нрав упрямый. Поручик вздохнул, справившись с нелегким делом, спрашивая:

– Николай Иванович, а нет ли у тебя папироски? Уши пухнуть начали, так курить хочу. Табак быстро скурили. Соседи дымят как паровозы. Не успеваю в таких соревнованиях.

– На свежий воздух тебе надо для бодрости, друг мой. Там и папироску найдем. Пошли уже?

Нашли папироску. На крыльце стояли знакомцы из Гродненского гусарского полка. Штаб-ротмистр навещал своих и, кажется, рад был встрече, пригласил сразу в офицерское собрание, показывая на дом из красного кирпича с высоким цоколем, где расквартировались гвардейские офицеры. Граф оживился, и мне пришлось придержать чужой порыв, напомнив, что идем к генералу Гурко, а не в карты играть и книги читать. Хотя от гуляша бы не отказался – в животе тревожно заурчало, – да кто тут умеет готовить настоящий гуляш. О доброй еде придется забыть до поры до времени.

Услышав имя прославленного военачальника, штаб-ротмистр привычно вытянулся, машинально застегивая петлицу, кивнул, говоря, давая свою оценку:

– Славный генерал. Честь великая идти на такой прием. В войсках его высокопревосходительство обожают.

Мне стало интересно, и хоть знал, молва-то кругом ходит, попытался уточнить у гвардейца, в чем честь и слава полководца. Тот, не заметив подвоха и нисколько не оскорбившись чужим невежеством, с жаром говорил, продолжая:

– Во время похода через Балканы генерал Гурко всем подавал пример выносливости, деля наравне с рядовыми солдатами все трудности перехода. Лично руководил подъемом и спуском артиллерии по обледенелым горным тропам. А тех, кто роптал, отсылал назад. Вы представить себе такое можете? – При этом глаза его блестели, как у влюбленного гимназиста. Чужое обожание меня позабавило. – Представляете? – Гусар нервно ударил плеткой по голенищу. Был он готов умереть за командира и идти с ним хоть в преисподнюю к дьяволу.

Я не мог представить, хоть и имел богатое воображение, но генерала зауважал еще больше. Гвардеец заводился от своих речей, и было видно, что очень гордится своим командиром. Тряхнул золотым шнурком с узлами, спрашивая:

– А знаете ли вы, граф, – штаб-ротмистр словно игнорировал мое присутствие, обращаясь к другу как к более равному, – что назначение генерала Гурко командующим войсками гвардии и кавалерии вызвало большой переполох в главной квартире? Ведь там чины и фамилии были познатнее.

– Слышал, – равнодушно ответил поручик, пыхтя папироской и мрачно думая о своем. Не радовал его день, легкий морозец, общество и предстоящая встреча с генералом. Был он равнодушен к мирскому. Витал в другом мире, видя свои печальные видения. Штаб-ротмистр и этого не заметил, а я вздохнул. Гусарский офицер, приняв это за мою обиду, поспешно сказал:

– Вы с другом, граф, приходите к нам вечером гостями почетными. На собрании, почитай, все будут. Закатим пирушку! И барышни будут в конце. Цыган только не нашли. – Гвардеец искренне сожалел о проступке. – Знатное сражение выиграли. И вас заодно послушаем.

– Непременно заявимся.

– Хандру лечить, – многозначительно добавил я, и мы встретились глазами с штаб-ротмистром. Странно, что он не сказал и не передал смысл слов обращения Гурко к солдатам и офицерам. Ведь об этом в войсках много толку ходило. Я, имея цепкую память, вспомнил выдержку обращения к офицерам, которая меня так зацепила: «Господа, я должен вам сказать, что люблю страстно военное дело. На мою долю выпала такая честь и такое счастье, о которых я никогда не смел и мечтать: вести гвардию в бой. Для военного человека не может быть большего счастья как вести в бой войска с уверенностью в победе, а гвардия по своему составу и обучению, можно сказать, лучшее войско в мире…» С этим я мог поспорить, кто лучшее войско, да только никто не спрашивал меня. К солдатам обращение было проще, и главное заключалось в этом: «О вас, гвардейцы, заботятся больше, чем об остальной армии. Вот вам минута доказать, что вы достойны этих забот…» И видит бог, они доказывали в каждом бою.

Приглашение на приватную аудиенцию к генерал-адъютанту Гурко волновало кровь. Это даже не приятно, это как к чудодейственной иконе прикоснуться. Лихой конник, хоть не казак, а из гусар, пользовался у всех лошадников большим авторитетом. Даже просто встретиться и поговорить с вельможей такого уровня – успех, не снившийся кубанскому старшине.

И вот я, никому не известный сотник, приглашен поговорить «без чинов» с Иосифом Владимировичем. Конечно, доклады, что жизнь графа Суздалева, старинного рода, спас какой-то кубанский казак, который помог с небольшими потерями уничтожить турецкий эскадрон, сыграли свою роль. Но будем честны, господа, розданные гроши и подарки в этой пьеске были не менее полновесны: кому коня, кому седло, кому и пистоля американского хватило.

– Честь имею, господа, до вечера. А сейчас дела в эскадроне ждут неотложные, – откозырявши, штаб-ротмистр легко сбежал со ступенек и легким пружинистым шагом направился к конской привязи.

Надо и нам спешить – приглашение получено, приближается указанное время, пора предстать перед светлейшими очами. Я уже видел, как недобро шевелятся роскошные бакенбарды генерала, и чуть ускорил шаг, задавая темп. Суздалев поспешал, сопел, но не возражал. Такими и прошли через адъютантов. А когда стали представляться, граф учудил, то ли морозец сыграл свое дело, то ли папироска, но едва успев связать начало доклада, свалился поручик в припадке, и его уволокли к лекарям, а отдуваться пришлось самому.

– Черноморского казачьего войска сотник Билый Николай, Иванов сын, – вытянулся перед сохранившим стройность генерал-адъютантом. Иосиф Владимирович, машинально трогая горловину вазы почти в половину своего роста, причудливую от золотой росписи, улыбнулся:

– Как ты оказался здесь, Иванов сын, и имеешь ли отношение к Сидору Билому, сотник?

«Да как ваза ваша китайская, так и я тут оказался», – хотел было ответить, но сдержался, склоняясь в учтивом полупоклоне.

– На какой вопрос отвечать поперед, господин генерал-адъютант? – вздохнув, спросил я, путаясь в речи, думая, не перейти ли на французский для чистоты изложения. Генерал, видя мое смущение, тряхнул бакенбардами, скрывая улыбку:

– Молодца, не то что мои адъютанты.

Я вскинулся, ожидая продолжения.

– Эти заговорить и черта сумеют, – пояснил Гурко, – Порой забываю, какой вопрос задал. Давай, сотник, с начала, как оказался у генерала Столетова. Слышал я, что к двум сотням прикомандированных пластунов не относишься и положение у тебя особое, – тут генерал нахмурился, и я его понимал – не бывает особых положений у солдат в армии, даже у гвардейцев, тем более – у горстки казаков.

Не оробел, отвечая:

– Во исполнение обета, матушкой даденного, на святую гору Афон паломником со товарищи пластунами пошел. А там война за веру православную. Мы с товарищами учили единоверцев, создавали отряды из местного населения, обучая скрытому и открытому бою. Потом в Сербии, Македонии турок били, вот до Болгарии дошли. Под Плевной к казачьей полусотне присоединились. Вылазки учиняли и диверсии, делали то, что умели. В одной из таких вылазок поручик Суздалев был дважды ранен. Ввиду невозможности отойти к своим, пришлось просочиться через турецкие порядки, отабориться в болгарском селе, найти лекаря и при первых признаках выздоровления идти на соединение с регулярной армией.

– Из Сербии шли?

– Так точно, принимали участие в апрельском бунте.

– Похвально, казаки. Скажи мне, как вы приняли к себе поручика артиллерии? В ватагу вашу.

Я поморщился:

– В крест это называется. Да легко как-то. Незаметно граф втянулся.

– Продолжай. Для меня твои слова как песня. А казачьи песни слушать – что мед ложкой кушать.

Я задумался, кусая ус:

– Так это про песни. – Я улыбнулся. – Казаки свои песни не поют, они их играют. Это к тому, что манера исполнения казачьих песен – преобладание гласных, тем самым песня слышится протяжно и мелодично. Отсюда и «мед». И говор у нас кажется особым. Да ничего больше. Отвечу на второй вопрос: атаману Сидору Билому прихожусь внучатым племянником.

– Хорошо! Теперь подробнее, как греков, сербов учили, как «просочились», что за вылазка была с поручиком артиллерии. Любопытно мне.

Без особых подробностей рассказывал генералу не только о наших похождениях, но и о боевых приемах пластунов. Закурив дорогую ароматную папиросу, Иосиф Владимирович попросил на бумаге нарисовать несколько тактических приемов. Генерал, прославившийся организацией дерзких кавалерийских атак, схватывал на лету суть рассказа, иногда задавал уточняющие толковые вопросы. Заметив, что я жадно втягиваю дым его папиросы, достал портсигар и предложил закурить.

– Прошу без стеснений. Давай, казак, дыми.

Я отрицательно замотал головой, улыбнулся, вспоминая про уши графа:

– Отвыкаю, господин генерал-адъютант. – На вопросительно вздернутую бровь пояснил: – Табак нюх отбивает, а мне сейчас боевых сноровок терять нельзя. Трубку свою любимую забросил, табак же нюхаю иногда. Куда деться от запахов.

– Много ли на Кубани таких молодцов?

– Пока немного, и все при деле, но если бы государь император повелел учредить специальные учебные команды, через пару лет в каждый эскадрон можно включить до трех десятков пластунов. И это было бы только началом.

Гурко кивнул, ему мысль нравилась, вспомнил:

– Четырнадцать кубанских пластунов прекрасно показали себя в Крымской кампании при обороне Севастополя, только изменить Уложения и Уставы труднее, чем англичан, французов и османов одолеть. Самодостаточные воинские подразделения командованию не нужны, какую бы пользу они ни приносили. Для обучения офицеров манерам управления такими воинами придется изменить систему обучения от кадеток до Академии Генштаба. Сие не по силам и десятку таких генералов, как я. Все выгоды понимаю. Всему верю, что слышал, и понимаю, что не все, сынок, ты мне, старику, рассказал. Я даже наградить не смогу достойно, так как вы с графом Суздалевым не числитесь во вверенных мне частях, однако о спасении раненого офицера с поля боя и о вчерашнем изничтожении неприятельского эскадрона доложу по команде. Напишу крайне осторожно, чтоб в Петербурге не решили, что казаки на Кубани сами выбирают войну, где они воевать будут. – Последнее он сказал с теплотой, но подковырнул, и я понял, улыбаясь в усы.

– Благодарю, господин генерал-адъютант, стоит ли беспокоиться? – я замялся.

– Понимаю, сотник, что не о крестах думал, но император должен знать, какими подданными он владеет.

– Неужто доклад будет самому царю-батюшке? – изумился я.

– Не робей, сотник, именно на таких примерах государь и составит свое мнение об этом дерзновенном походе.

Я задумался на миг, холодея. О таком повороте, мы с батькой и не мечтали. Попасть в официальный рапорт или приватное донесение самому царю! Впрочем, не стоит обольщаться. Сегодня генерал искренне собирается написать, а завтра заботы о кампании, новые события отодвинут это желание на потом, затем еще дальше…

О казачьих успехах царские генералы обычно забывали, приписывая победы исключительно своей мудрости, так повелось издревле.

– Что делать собираешься, пластун?

– Сегодня на ужин гусары пригласили, а завтра буду думать, как к своим попасть. С вашими молодцами или в одиночку.

– От Пловдива на Софию идет свежая турецкая армия. Если еще развернется 3-я армия Анвара-паши из-под Плевны, наше положение станет незавидным. Отходить будем к перевалам.

– Может, передать что хотите генералу Столетову?

– А как перехватят?

– На тряпице напишите, я в постол зашью. Правоверному мусульманину даже прикасаться к обувке из свиньи – грех.

– По воинским делам мне писать ему нечего. Он должен получить приказ вывести свой корпус из пределов Османской Порты в Валахию. Для отвлечения Анвара послезавтра пошлю гусарский полк ударить по его тылам. Вот с ними и пойдешь, если непременно решил пробиться к Столетову. Однако письмо напишу. Иди с богом, орел степной. Передадут тебе тряпицу. Сегодня же.

– Господин генерал-адъютант, в горах у корпуса Столетова боевой припас почти весь вышел.

– А сможешь фуру к Столетову доставить? Мы взяли османские склады под Софией, все бы вам отдал. Покажи на карте, каким образом замыслил пройти.

– Если гусары ударят вот в этом направлении, – показал пером на карте, – здесь речка небольшая, у вас не обозначенная, тут почти всех лошадей кавалерийских Анвар держит с десятком казаков; вот здесь, – ткнул в другую точку, – попробуем проскочить. Если до этой точки дойдем, казаков отпущу, дальше столетовские помогут.

– Может, полусотню дать?

– На полусотню Анвар может эскадрон двинуть, а десяток казаков заслон супостатов собьет, мы и проскочить попробуем.

– Еще вопрос, Иванов сын. Признайся мне, как ты с поручиком артиллерийским задружил? И что с ним? Плохо отходит от ранения?

– Военная судьба и воля Божья, господин генерал-адъютант. А ранения обычные. На то и война. Духом поручик ослаб. Тяжко ему. Испытания выпало много.

– А как же ты справился?

– А мне нельзя. По-другому воспитан. Сызмальства научен дедами: крепость духа и храбрость – это умение справляться не только с конем, но и с самим собой. Если казак упал духом, то и конь не поскачет. Как-то так.

13. Награда

За тяжелой дверью кабинета раздался тихий детский плач. Неясный, он то пропадал, то нарастал. Я решил, что показалось: откуда взяться младенцу в военной ставке, скорее, может, коту лапу отдавили или еще что – допутался под ногами пушистый. Есть такие – противные, вечно голодные и о голенища сапог трутся, глянец стирая. Не знаешь, что и хуже. Иосиф Владимирович сначала нахмурился, но тоже, видно, решил, что показалось, и выяснять ничего не стал, продолжил, желая меня подловить и вывести на откровенность:

– Не знаю, кто хитрее из вас: ведь Суздалев – граф, а ты – казак. Абсолютные две противоположности. В чем выгода каждого? Ведь есть она? – По-отечески улыбнулся, приглашая развить тему. В руках он крутил луковицу золотых часов, перебирая толстые звенья. Сердце на миг замерло. Неужто подарок приготовил? Решил отметить наградой за старания в воинской службе. Батьке в коллекцию такие бы пригодились. Потом у самовара рассказывал бы внукам байки. А те хлебали бы чай вприкуску да слушали раскрыв рты, мечтая о подвигах. Сам таким был. И деда тоже слушал.

От такой картины представленной домой захотелось. Но пришлось вернуться из грез в действительность.

Я слегка покривился, вспоминая вкус незрелых зеленых яблок в соседском саду – пацаном думал, что у них слаще, и ответил сухо, так как не по нраву пришлось такая тема:

– Да нет никакой выгоды, и хитрости тут тоже нет.

Гурко покивал головой, делая вид, что согласился, потрогал себя за бакенбарды, но сам, кажется, остался при своем решении: один кресты зарабатывает да военную карьеру делает, другой дружбу водит со знатной фамилией и титулованной особой. Да только ошибается генерал, и мы сами не промах! Тоже фамилию имеем. И за графа обидно – за такие подвиги крест могут и на могилу поставить, а то и некуда будет ставить. И так из Суздалева пулю уже вытащили, а хандра так и вовсе осталась навсегда – угораздило же подцепить дурную болезнь. Теперь лечи, траться на лекарства заморские. А может, стоит к ведунье сходить?

В дверь тихо заскребли.

Я же говорил: кошка или кот, есть, видно, любимица или любимчик у генерала. Может, даже из Петербурга возит с собой. Может, и лысого? Из самого Египта. Кто знает. Здешних котов всегда не хватает.

– Чай принесли, – пояснил мне Гурко и зычно крикнул: – Войдите.

Молодой адъютант робко заглянул в проем. Тонкая ниточка усов топорщилась на утонченном холеном лице, делая его оттого еще более удивленным. Захлопал длинными ресницами сконфуженно.

– Заходи, голубчик. Давай-ка нам чая и чего покрепче. И чтоб лимон был! И баранок хочу!

– Ваше высокопревосходительство, прием начался, – адъютант виновато улыбнулся и кашлянул – видать, в горле от волнения запершило.

– Пускай подождут. Не закончили мы разговор, – властно сказал генерал-адъютант. – Поспешай с чаем, голубчик.

– Делегация это от местных.

– И что? Опять кого-то обидели мои неспокойные гусары? Ждут пускай. Сегодня день особый. Пускай все ждут!

– Так второй час ждут. Дите плакать стало, и преподобный старец Паисий V волнуется. Дело у них к вам необычное.

– Паисий пятый? – растерянно пробормотал Гурко, теряя генеральский накал и суровость в каждом слове, и мне уже с едва скрытой усмешкой: – Слыхал о таком?

Я медленно закачал головой:

– Не имел чести. Не разбираюсь в болгарском духовенстве. Одну церквушку видел, и то без колоколов. Непривычно как-то.

– Так им не дают звонить. А младенец при чем? – это уже адъютанту. Офицер замялся:

– Просят личной аудиенции. Но я, конечно, все узнал. Крестить хотят младенца. Герой им нужен в крестные. – И молодой подпоручик заикал от волнения, боясь быть осмеянным.

– Герой, – протянул Гурко и посмотрел на меня. Щелкнув крышкой на золотых карманных часах, посмотрел в циферблат, кивнул и, спрятав часы на длинной цепочке в карман, скрестил руки на груди. – Забавно. Вот ведь совпадение какое. Есть у меня один на примете. Пусть зайдут.

– Я, может, пойду? – привстал из-за стола, вспоминая о делах нерешенных, – проведаю поручика. Он уже, наверное, пришел в себя и беспокоиться начал – интересно ему знать, как все прошло.

– Сиди, сиди, – деловито начал генерал, – появилась у меня мысль, как наградить тебя. Довольным должен остаться.

– Да я и так доволен, и аудиенция у вас личная, – напомнил я, поднимаясь и расправляя старую латанную черкеску, подаренную сердобольными станичниками-казаками. Не могли они спокойно смотреть на мой турецкий мундир. А к своей одежде я еще не добрался. И, видно, не доберусь никогда. Гурко отмахнулся от меня, не оборачиваясь. В кабинет степенно вошла процессия. Возглавлял ее старец в черной рясе и в скромной такого же цвета скуфье – повседневном головном уборе. Складки мягкой шапочки образовывали вокруг головы знамение креста. Примечательный был и старинный черный посох, такой же древний, как и его обладатель. Перекладина с рожками напоминала перевернутый якорь. Преподобный мягко глянул на нас, и мы закрестились. В кабинете стало светлее, чище, хоть народу и прибавилось. В процессии старца было много женщин в расстегнутых верхних одеждах, они как бы напоказ демонстрировали свои расписные передники, добавляя своим образам еще больше торжественности и нарядности. Хотя их сукманы, которые имели много общего с сарафаном, были и так украшены красивыми вышивками и декорированы изысканной тесьмой. Пожилые женщины были одеты в яркие шерстяные юбки и имели по два фартука. Скромнее выглядели редкие мужчины, их наряды включали в себя рубаху, жилет, брюки, украшенные тесьмой, и пояс с яркой вышивкой.

Я в своей старой черкеске готов был сквозь землю провалиться и чувствовал себя лишним и ненужным, как та китайская ваза в обстановке кабинета. Наверное, поэтому они и разбиваются всегда.

После приветствий старик начал издалека. Говорил он чисто, и выяснилось, что в молодость свою, будучи обычным болгарским иноком, как и многие тогда, обучился в русской духовной академии. И уже с тридцать восьмого года по всей Болгарии стали появляться образованные монахи-болгары, среди которых и он был. И были гонения великие и расправы кровавые, но после крымской войны в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году султан Абдул-Меджид издал особую грамоту «Хатти-Хамаюн», предоставляющую христианам равные права с мусульманами в империи. И жить стало легче.

После изложения такого важного факта старец замолчал, вспоминая свою бурную молодость, а потом изрек:

– Все мы ждали «деда Ивана». Немногие дожили до чуда.

– Какого деда? – не понял сразу хозяин кабинета, переспросив. Старик посмотрел на него внимательно, вздохнул, почти обесцвеченные губы его мелко подрагивали:

– Братского русского народа. Только он мог помочь освобождению болгарской земли. Подвиг ваш будет воспет и не забыт никогда.

Генерал улыбнулся. Он верил и знал.

– Надеюсь, не забудете. Или не сразу. Сейчас-то вас к нам что привело, люди добрые? – Гурко посмотрел над головой преподобного старца на болгар, ожидая услышать ответ. Паисий пятый грозно пристукнул посохом, привлекая внимание к себе. Кустистые седые брови его шевелились, сходясь в прямую линию на переносице.

– Дело святое, с таинством и требами. Люди, что пришли со мной, крестить хотят своего первенца в старой церкви имени славного мученика святого Георгия Нового, который пострадал в болгарском городе Сердец в возрасте восемнадцати лет за дело правое. И чтоб крестным младенца был непременно русский богатырь, герой этой войны! – последние слова старец сказал так торжественно, что все шевеление прекратилось, и тишина задавила на перепонки. Генерал осторожно прокашлялся в кулак, портя момент величия.

– Да время вроде как неподходящее. Может, подождете немного? Когда победа будет полной. Тогда и праздники будем устраивать.

Старец вздохнул, опираясь на посох, но сесть по-прежнему отказывался.

– Да, – протянул он, – время сейчас такое. – И замолчал привычно.

– Вот и я говорю – неподходящее, – мягко заметил Гурко.

– Время убивать и время врачевать. Время разрушать и время строить. Время плакать и время смеяться. Время искать и время терять. Продолжать?

– Не надо, – Иосиф Владимирович улыбнулся. – Я понял мысль.

– Хорошо, – старец кивнул головой. – Так как с богатырем? Видел я ваших гвардейцев в нарядных мундирах, все двухметровые – русские богатыри! Думаю, среди них есть герой.

– Да зачем далеко ходить? Гоняться за гусарами? Рядом герой стоит.

Старец посмотрел на генерал-адъютанта, не веря, что такая честь выпала для обычной крестьянской семьи. Но кто их знает, русских? Может, и вправду герой у них один? Вот этот бравый генерал!

Гурко не мог сдержать улыбки.

– Нет. Не я. Есть у меня настоящий герой войны. Вот. Сотник Билый, казак.

– Казак? – протянул старец и чуть не выронил посох из рук. Младенец, стиснутый в руках наряженной молодухи, громко всплакнул. Успокоился, когда качать начали. Генерал усмехнулся:

– Самый настоящий казак и герой.

Несколько долгих секунд преподобный старец смотрел на меня, изучая. Лицо его, вначале сумрачное, подобрело. Морщины разгладились, а голос стал певуч, затянул слова, заговорил со мной, никого в кабинете больше не замечая:

– Вижу в уме твоем заложенный Символ веры. Испытание у тебя было дьявольское, когда сидел в каменном мешке, но не отрекся ты от веры. Сильнее только стал духом. – Задумался, выискивая нужные слова. – Такой, как ты, скорее умрет, чем откажется от веры. – Старец вновь замолчал. Тяжко ему было говорить. – Многое пережил, и это тоже вижу. – Ожил наконец. Посмотрел на генерала. – Хороший герой – чистый. Нам такой нужен. – Сделал под конец вывод, обращаясь уже ко всем. Люди отмерли, заулыбались, стали переговариваться да на меня поглядывать.

А я стоял и молчал, чувствуя, как холодный пот бодрит спину, покрываясь мурашками. Откуда он узнал про каменный мешок? Как мог увидеть наш схрон, где мы с поручиком дьявольщину пережили, видя сны вещие да страшные. Думал, от газов видения. Выходит – нет.

И теперь уже мир мне казаться простым не будет.

14. Крестины

В храме была отдельная крестильня. Маленькая комнатка тепло натоплена, не имела сквозняков, а людей набилось так много, что было непонятно, кто здесь посторонний, а кто родственник близкий. Легкое волнение и торжественность момента витали в воздухе и постепенно овладевали участниками предстоящего таинства. Все старались не шуметь и издавать как можно меньше звуков. Люди волновались и не скрывали своего беспокойства.

Маленький ребенок, в отличие от всех, вел себя на удивление спокойно, абсолютно не пугаясь моего присутствия и вполне комфортно чувствуя себя в огрубелых ладонях. Рассматривал на старинных иконах потемневшие лики святых. Радовался огонькам свечей. Пристально поглядывал на меня, задавая свои немые вопросы. Я же держал в руках маленький комочек жизни, с трепетом взирая на него в ответ и думая, какая у него сложится жизнь.

Обряд крещения начался чином оглашения, старец возложил руку на ребенка и произнес слова молитвы.

В жизни мне доводилось уже быть крестным, и сейчас душа моя отдыхала, будто в отпуске находилась дома, на родине. И ничего, что люди вокруг чужие и покрой одежды у них другой, всех нас объединяла вера в одного Бога.

Крещение – особый праздник, душа рождается опять, а от Господа дается ангел-хранитель, который всю жизнь крещеного человека будет оберегать от бед и несчастий.

Преподобный старец, осторожно взяв ребенка из моих рук, вознес его вверх к иконам, открывая новую дорогу. А я словно окончательно домой вернулся и переживал знакомые моменты, только тогда крестили не мальчика, а совсем крохотную девочку-казачку, сорока дней от роду. Крестные принимают на себя ответственность за духовное воспитание ребенка. И роль у них большая, немаловажная. По традиции воспитанием маленькой казачки занимается крестная мать и учит законам домостроя – своду семейных законов, показывающих отношение к родителям, детям, мужу, и общему порядку в доме.

Быстро сменялись молитвы.

А я все стоял зачарованный, как в сказке, как в детстве, потерянный во времени. И прав генерал, теперь я чувствовал мудрость в каждом слове, которое мне говорилось, действительно достойная награда – переключиться с войны и смерти на жизнь. И ты вроде дома, и нет больше ничего, не важно оно, не тревожит душу. Успокоилась она. Все осталось там, за дверьми.

Выходить за стены церкви не хотелось. Не сейчас, когда длилось таинство, волшебство и перенос в другую реалию.

После молитв было елеопомазание, окунание младенца в купель, традиционное укутывание в крыжму и надевание крохотного серебряного крестика.

Не было только привычного: не соединились шашки над головой крещеного младенца. Да не принесли каши отведать. А я ждал ее. Головой вертел. Не хватало законченности обряда. Бабкина каша особая: вроде простая – из варенного пшеничного зерна в горшке, но традиция сильная. С душой сварена и со смыслом. Отцу ребенка нужно было отведать кашу, сдобренную обильно горчицей, хреном, перцем и солью. Чтобы казак почувствовал всю тяжесть родов жены. Крестные родители ели ту же кашу, но смешанную с медом, чтобы жизнь крещеного ребенка сладкой была. Затем горшок, в котором варилась каша, разбивался, и осколки дарились всем гостям на память.

После крестин, отмерив от души растерявшимся родителям полную горсть золотых монет, я хотел поскорее уйти и заняться делами привычными, но меня насильно отвели в дом с накрытыми столами. Покрутив головой под внушения старца Паисия о том, что мой скорый уход сильно обидит как родителей, так и родственников, а вместе с ними и весь болгарский народ, я повесил на свободный деревянный гвоздик теплушку – стеганый кафтанчик на полчетверти ниже пояса – и сел за стол. Папаху рядом с собой на скамейку положил. Сызмальства был приучен, что шапку на стол, где трапезничают, а перед тем молитвы читают, класть нельзя. Начали пить за здравие ребенка. И после очередной рюмки кто-то из гостей задал вопрос, который я понял наполовину, а остальное мне святой человек досказал.

– Боятся они тебя. Смотришь ты сурово. Мира хотят.

Я немного опешил.

– Так мир у нас. Чего бояться? За вас воевали. Едины мы. Да и родня теперь я вам. Казаки никогда не отворачиваются от тех, кто протянул им руку. Если рука протянута с дружбой, казаки ее пожмут. Если то будет рука врага – отрубят. Так предки наши жили. Так и нам завещали. А мы чтим заветы и традиции.

Старец покивал.

– А если ребенок у вас рождается?

– Радость это большая, как для родителей, так и для родственников.

– Почему?

Я пожал плечом – понятно же, что за вопрос? Может, подловить меня хотят, степенно ответил:

– На родовом дереве появляется новая веточка – радость. В старину говорили: «Родился казак, воспитал его, значит, воспитал воина. Родилась казачка, воспитавши ее, ты воспитал нацию».

Старик тихо переводил, не все понимали, и болгары молчали, внимательно слушая. Лица слишком серьезные. Я поднял рюмку, решив разрядить обстановку.

– Давайте поднимем чарки за то, чтобы все, что будет плохого и сложного в жизни этого мальчика, не сломило бы его, а только сделало лучше – ведь страданиями возвышается душа человеческая.

Тост понравился. Ожили немного болгары, выпили, закусили, тихо загалдели, испуг в глазах мужчин сменился уважением, а женские увлажнились восторгом. Нравился им казак очень, чувствовалось.

Но спешить мне надо, а не отвечать взаимностью: други заждались.

Старец, чувствуя мой порыв, придержал за рукав.

– Не сейчас. Уважь людей. Благодарят они тебя за золото. Целое состояние подарил и людей сделал счастливыми. – Болгарский священник пожевал губами, осторожно спросил: – Не жалко? От души ли подарил?

– Так разве в золоте ценность?

– А в чем? Спроси любого здесь за столом, и они ответят тебе, что, имея золото, ты ни в чем нуждаться не будешь.

– Неужто все так мыслят?

– А ты разве нет? – неожиданно спросил подвыпивший болгар, уловив суть нашего тихого разговора.

Я закрутил головой. Дышать захотелось. Свободы вольной. Уйти поскорее. Что я здесь делаю? И пахнет кисло, протухло все вокруг: и тела, и души людей. Как достучаться до них? Да и смогу ли я?

Я наполнил рюмку молодым вином. Поиграл гранями, ловя свет. Вздохнул, начал неспешно:

– Жил один старик, казак, на берегу Черного моря, и было ему уже лет сто. – Люди за столом притихли. – Как-то раз кто-то постучался к нему в дверь хаты.

– Кто там? – спросил старик.

– Кто? – прошептала молодая девушка напротив, что не сводила с меня глаз, как только сели за стол. Старец грозно зыркнул на нее. И смешинки в глазах болгарки погасли.

– Это я, твое Богатство, открой мне, – ответили из-за двери.

– Я уже был богат, но деньги давно ушли от меня. Нет, не открою я тебе дверь, даже не проси, – сказал старик.

Болгары зашептались, осуждая чужой поступок из притчи. Преподобный старец опять грозно глянул.

– И Богатство ушло, – продолжил я сказ, сосредоточиваясь на рюмке, ни на кого не глядя. – Прошло некоторое время, и опять раздался стук в дверь. Старик вновь спросил, кто его беспокоит.

– Это я, твоя Любовь, открой мне, – ответили ему.

– У меня уже была любовь, я был женат. Но моя жена давно умерла – зачем мне любовь? Нет, не впущу тебя.

И Любовь ушла несолоно хлебавши. И в третий раз раздался стук в дверь. И снова старик подошел к двери, узнать, кому он понадобился. За дверью стояло Счастье и просилось в дом.

– Что ж, – сказал старик, – и счастье у меня было. Но и оно прошло. Уходи, мне не нужно счастье.

Счастье удалилось восвояси. Не успел старик отойти от двери, как вновь раздался стук.

– Кто же снова беспокоит меня?

– Это мы, твои друзья!

Старик ответил:

– Друзьям я всегда рад! Заходите.

Он открыл дверь, и вместе с друзьями в его дом вошли и Любовь, и Богатство, и Счастье.

Я замолчал. Молчали и болгары. Поняли ли они, в чем истинное богатство и в чем ценность золота? Сумел ли я передать своей историей цену дружбы? Да важен ли мне ваш ответ?

Я опрокинул в себя рюмку с кислым вином и, пригладив усы, подмигнул девушке напротив, начал подниматься из-за стола.

Засиделся. Други ждут.

15. Хандра

– Заискался я вас, голубчик, заискался! – приветствовал меня рыжий доктор, поправляя свою неизменную красную феску. Большие коричневые крапинки потемнели – поди-ка, никак сердится? Я с удивлением уставился на него. А доктор глубоко затянулся, пытаясь спрятать скрытую досаду за папироской.

– Да чего меня искать? Сам найдусь! – буркнул я, обивая о пороги крыльца мокрый снег с сапог. Налипли темные комки, тяжела стала подошва.

– Так и поручик мне ваш сказал, да только не поверил я и умотал дежурного санитара. По всей территории заставил бегать! А он в возрасте. – Кажется, меня желали пристыдить – не уважаю чужих седин. Доктор пыхнул сигареткой и помахал мне окурком, выписывая в наступающем сумраке замысловатые зигзаги.

– Так значит, санитар заискался, а не вы, – хмыкнул я. – А что с поста отпустили? Вдруг какому больному помощь нужна?

– Да какие больные? – начал доктор и снова замахал сигареткой в воздухе, то над головой у себя, то у моего носа. Я уловил тонкий запах – благодать, но не сдамся и не закурю больше. – Почитай всех выписал сегодня. Свободны палаты. Заселяйся и живи. Хоть бы кто животом замучился – тоска, а не жизнь – и помучить некого. Вот вас ждем и идем тоску разгонять! Сегодня гульнем так гульнем. Гусары в этом толк понимают! Вы небось и праздников никаких не знаете, кроме святого Рождества?

– Почему не знаю? Знаю. Святого Василя, например, – машинально ответил я, а потом вскрикнул, когда до меня дошло: – И поручика Суздалева?

– Василя? – кивнул доктор, переспрашивая равнодушно и позевывая. Не зачесался только ленивым котом, но феску сдвинул на ухо. – У нас такие праздники каждое воскресение. Да со стрельбой непременно. С барышнями и прочими куролесами. И поручика Суздалева вашего тоже. Он что, особенный? Всех в строй.

– Выписали? – не поверил я, вспоминая утренний припадок друга. Да куда его выписывать? И телом и духом слаб. Отлежался бы маленько. Поправился.

Только доктор, видно, по-другому рассуждал. И сейчас уже зевал откровенно.

– Так и до икоты недалеко! – спохватился он.

– Да выписали, выписали, – ответил граф, выходя на крыльцо, потягиваясь, пытаясь скрыть нервную дрожь, то ли к холоду не привык, то ли от ледяной тоски на душе, – так кричите, господа, что мертвого разбудите. – И застыл на месте с перекошенным лицом, глядя, как доктор сигареткой забавляется. Глаза его заскользили за красным огоньком, и видел он танец огненный, погружаясь в него все больше, как в трясину какую.

– Иван Матвеевич, – протяжно позвал я друга, пытаясь вернуть на крыльцо. Граф закрыл рот и с непониманием посмотрел на меня. Губы его мелко подрагивали. Тяжело он выходил из видения. Как такому жить дальше? А что если кошмары его дальше будут преследовать? Такая жизнь не сильно завидная.

– Что? – спросил он за секунду севшим голосом. Я покосился на доктора, тот, поймав мой взгляд, беззаботно махнул рукой и выкинул сигаретку, безмолвно говоря: «Абсолютно здоров!» Ваня, проследив красный росчерк полета, тяжело вздохнул и прикрыл глаза с последней искрой, желая раствориться в темноте.

– Да здоров я, Николай Иванович. Не переживай! – громким шепотом прошептал он и дернулся всем телом, то ли упасть готовый, то ли шагнуть за грань видений.

– Да, да! – тут же отозвался доктор. – Полный порядок – в седле сидеть будет! – И голос его звучал очень уверенно. – А так – от припадков рыбий жир прописал. Первое средство! Готовят тут на нем люди безграмотные. Не понимают всей пользы! Две бутылки из своего запаса отдаю, как от сердца отрываю, но что не сделаешь для героев.

– Какое седло?! – изумился я, – граф Суздалев из повозки вываливается!

– Скажешь тоже, – фыркнул Ванятка, но обиделся. Другого бы и стрельнул уже, а мне кисло улыбнулся. А что я такого сказал? Правду ведь.

– Сядет, сядет! – закивал уверенно доктор, раскуривая новую папироску. – У меня больных нет. Я уже и рапорт подал.

– Мне доктор корсет прописал. Мал, правда, на два размера.

– Да уж какой был! – огрызнулся сразу рыжий черт, зыркая зло из-под фески, видно, не по нраву пришлись слова. – Главное – результат! Польза от него весомая!

– И что это за корсет дивный, который даст тебе в седле сидеть? – не унимался я.

Поручик не ответил. Задумался о своем. Снова в мысли и видения погружаясь.

– Обычный корсет гусарский, – доктор ответил за друга и махнул рукой, поражаясь моему невежеству, хотя что взять с простого казака, у нас и лекарей-то нет, – или ты думаешь, когда они с коней падают и разбиваются почти насмерть, я их потом к себе в таратайку сажаю? Нет, сударь! В корсет – и в седло. Да и не удержать никого в таратайке, если только без сознания будет. Но на то у меня рыбий жир припасен! Большие дозы кого хочешь на ноги поставят! Очень полезный продукт! Я вам говорю, за ним будущее.

Я кивнул головой – похоже на правду, в сшибках и не так вылетали из седла, и никто не думал о таратайке. Я посмотрел на графа.

– Обычный корсет, – кивнул тот головой, подтверждая. Очнулся, значит. Пугает сильно выпадением из мира. – Только мал больно, не вздохнуть.

– Да зачем тебе дышать! – доктор покривился. – Подберем тебе лошадку смирную, две недельки в обозе покрутишься и привыкнешь.

– Действительно, зачем дышать, – печально пробормотал поручик Суздалев и потупился, плечи опуская. Ногами зашаркал, как пьяный, сбивая глянец с сапог.

– Так, голубчики! Что за уныние? Долой хандру! Шампанское стынет! Опаздываем и так! Мне срочно выпить надо, пока новых раненых не привезли! Да так выпить, чтоб будили потом из пушки! Да не смотри ты так на меня, казак, шучу я, проще лошадь свалить, чем меня перепить. Досадно даже порой.

– В самом деле, пошли уже. По пути расскажешь новости.

Их мало было. Я быстро управился.

Узнав о плане и распоряжениях его высокопревосходительства, поручик Суздалев тут же заявил, что поедет в повозке с огневым запасом и даже замечательный корсет ему не понадобится.

Я испуганно смотрел на него. Совсем не в себе Ванятка-то?

– Да зачем мне корсет? – успокаивал он нас с доктором. – Мне среди пороха привычней! Мягкая дорога будет!

– Без корсета нельзя! Живо в палату сейчас загремишь!

– Да не вздохнуть в нем, – горячился граф. – Ну, давайте ради вас я его по два часа в день стану носить.

– Ради меня! – негодующе вспыхнул доктор. – Ради меня?! Да кому он нужен больше, мне или вам, господин поручик?!

– Мне, – виновато согласился Иван Матвеевич. – Микола, сотник! Ну, скажи ты ему! Буду носить я его корсет. Даже спать в нем стану! Только возьмите меня в фуру! Я к своим хочу! К Прохору!

– Я скажу! Я вот что скажу. Был бы я тебе братом старшим, так дал бы тебе в лоб, шоб каганци из очей посыпались!

– Чего это, вы, Николай Иванович. Не заводитесь. Не с руки нам в дорогу ссориться, – нахмурился граф.

– А ничего! Оборонил Господь от смерти лютой, так ты опять в пекло лезешь? – Я в сердцах закрутил папаху, комкая ее и срывая злость. Идти дальше расхотелось.

– А сам-то что? Заговоренный? Бессмертный?! Смерти не боишься?! – вспыхнул граф. – Или, может, тебя никто не ждет?

Я немного оттаял. Натянул папаху на уши, надвинул на глаза. Зашагал, близко мы уже подошли к красному зданию офицерского собрания.

Ждут, конечно, мать, поди, все очи выплакала.

– Может, и заговоренный!

– Вот видишь?! Намедни сам меня убеждал, что ждут меня – и начальство, и солдаты, – голос графа перехватило, рванул горловину зипуна, срывая с петель, – и Прохор. Что всем я нужен в этих чертовых горах! Что не управятся они без меня! Что сегодня-то изменилось? Разве не спешить надо?

– Живого ждут, Иван Матвеевич. Живого! – напомнил я, резко выговаривая слова.

– Да зачем мне жизнь эта! Без Малики моей? Зачем? Ответь мне, казак.

Я промолчал. Некстати вспомнилось про турецкую госпожу. Нечего раны ворошить незажившие. Вчера только граф говорил, что ждет его Малика. А как может ждать, если мертва? Даже имение дотла спалили с астрами, будь они неладны, и хризантемами. Не отойдет никак. Живет не там. Как же не понимает разумом, что графские зазнобы есть препятствие на дорогах войны. А я, видит Бог, не желал им такой судьбы. И жалко девок было, или скорее досадно, совсем ведь молоденькими были. Только совсем я не верил, что на войне из этой любви чего-то получится. Баловство одно и плотские утехи одни были на уме у графа, вот и не привело ни к чему хорошему, разгневал Бога. А теперь мучается.

Но жалко барина до слез. Выходит, совсем жизни не видел и не успел сердцем очерстветь. А может, сам не хочет черстветь сердцем? Отсюда боль такая.

Встретили нас радостно и приветливо. Наспех верхнюю одежду поскидывали на руки вестовым. Сразу вино красное легкое по бокалам ручьями потекло. Попали в разгар застолья. Поздравляли Зделенского с победой и непременным повышением в чине. И каждый раз гвардеец со своим милым польским акцентом переадресовывал успех мне с графом.

За скромность его любили и хвалили еще больше.

Доктор рядом был, решив, что наша компания презанятная. В руках уже держал кубок хрустальный на полведра и заговорщически мне подмигивал, всячески принуждая к спаиванию. В жизни видел всего двух дипломированных лекарей, и оба выпить не дураки. Чему их в лекарских академиях учат? Может, их науку без вина не постигнешь? С другой стороны, ногу или руку орущему от боли человеку отпилить, это ж как сердцем нужно закаменеть!

Иван поддерживал компанию, но от вина все больше мрачнел, уходя в себя, и был тих по сравнению с другими.

У входа поднялся шум, видно, не мы одни опоздавшие были, среди красных ментиков гродненцев замелькали синие мундиры александрийцев, руководил вторжением корнет Шугаев с левой рукой на перевязи. Доктор с интересом поглядывал на его руку, что-то предвкушая и улыбаясь в бокал с вином.

Гусары друг друга знали, так что представляться пришлось только нам с графом Суздалевым. На фоне вспыхнувшего веселья командир александрийцев сообщил, что получил приказ через день идти в рейд по тылам Анвар-паши. Сегодня, мол, гуляем, а действия согласуем завтра. Тут предложили выпить за здравие единственного раненого во вчерашнем бою офицера – корнета Шугаева. Улучшив момент, я отвел гусара в сторонку и попросил рассказать, как это он так умудрился.

– Так вышло, не успел надежно закрыться и получил палашом, но не сильно, только погон перебила вражеская сталь, и ключица лопнула. Ерунда, в общем!

– Одеты вы не по сезону, корнет.

– Смешная история случилась: при переходе через горы сперва в ледяной реке промок, только успел переодеться, а через пару верст телега со всеми вещами с обрыва улетела, а ординарец еле успел спастись. Да я не мерзлявый. Это не зима. Курорт! Была бы компания, загорал бы уже!

– Корнет, – начал я, не уловив шутки, – тут другое, подумай, когда зимой в атаку скачешь, тело от ветра коченеет, былая легкость уходит. Купи бурку у казаков, как в печке будешь на лошади. Саблей махать она не мешает, а перерубить ее почти невозможно.

– Благодарю за совет, мон шер. А ты своего кабардинца не хочешь продать, я любые деньги заплачу, – неожиданно спросил корнет. Видно, по нраву ему пришлась моя восточная лошадка. Действительно хороший трофей.

– Эскузи муа, шевалье, пока к своим не доберусь, даже говорить об этом невместно.

– Понимаю, на всякий случай спросил. Господин сотник, боевую дружбу нашу мы кровью своей и османской скрепили, не пора ли перейти на ты. Выпьем на брудершафт?

– Почту за честь.

Наши церемониальные движения не укрылись от взглядов разгоряченных гусар, и предложения выпить чару с целованием посыпались со всех сторон. Пить нужно было до дна, и вскорости в голове непривычно захмелело. Да и доктор был рад такому движению, да знай только чокался своей чаркой. Мир закружился. Совсем издалека донесся голос поручика:

– Друг мой, Николай Иванович!

– Да, Иван Матвеевич! – бодро ответил я, хоть язык и не слушался. Граф перестал теребить меня за рукав, улыбнулся грустно.

– Рад, что нашел ты себе веселье. Я же нет.

– Отчего же? Гусары милые люди!

– Скучно мне. Пойду-ка в карты сыграю. Намечается интересная партия! – поручик Суздалев кивнул в сторону закрытых дверей, ведущих в другой зал.

– Иди, Иван Матвеевич. Может, азарт отгонит от тебя хандру!

– Пойду, – пробормотал граф, – пойду.

16. Кукушка

– Да как так можно играть! – вскричал бравый корнет, звонко хлопая картами по круглому столу, покрытому зеленым сукном, на синем доломане его возмущенно дернулись шнурки. Огоньки зажженных свеч вздрогнули в канделябрах, но не потухли. Порыв оказался не настолько силен. «Откуда такая ненависть в столь юном возрасте?» Суздалев безэмоционально посмотрел, как подпрыгнули золотые десятирублевки и денежная вершина начала рушиться – серые и синие банкноты стали сползать к основанию, и поправил золотую запонку с крупным аметистом в рукаве выглянувшей рубашки. «А ведь пару ходов назад хотел и эти безделушки поставить на кон. Не дошла очередь. Хорошие запонки. Такие и подарить можно».

– Дьявольское везение!

– Я бы сказал, нечеловеческое! – а этот голос полон восхищения. Нельзя верить. Не гимназисты это, гвардейцы, элита любой армии.

– Это как посмотреть! Мне так сильно не повезло!

– Не вам одному, сударь! Сегодня всем не повезло.

– А ведь могло случиться все по-другому! Я такие карты скинул в самом начале! Кто знал, что граф блефует!

– Рад за вас, Иван Матвеевич. Искренне рад. – Кто-то горячо пожимал артиллеристу его вялую ладонь.

– Так обчистить всех! Господа, я, кажется, ближайшее время буду столоваться только в этой столовой. Исключительно в ней! Граф, благодарю вас за игру – давно не получал такого удовольствия. А ведь я не азартный человек!

– Азартные игры в собрании запрещены! – подал голос кто-то из обер-офицеров, напоминая правила заведения. Но разве карты с наличными суммами запрещались? Как без них? Скукота. Самое безобидное развлечение у гусар.

– Видно, гостю нашему сильно не везет в любви, раз повезло так в картах, – выговаривал сквозь улыбку корнет-гвардеец, но в каждом слове его чувствовалась скрытая злоба и ненависть. Иван Матвеевич равнодушно посмотрел на горячего оппонента – гвардейцев он очень не любил, хоть сейчас и находился в окружении столь примечательных офицеров. Иногда выбора нет, выбирать компанию не приходится, а отказаться – дурной тон. Впрочем, не он один не любил гвардию. Исключение составляли женщины, их одни нити и бахрома уже сводили с ума, да и кураж гусарский, напускная бравада, мог затмить любые недостатки.

Холод, отчуждение и тоску – вот, что сейчас чувствовал граф. С каким бы удовольствием он погладил бы сейчас ствол пушки, прижался бы к орудию щекой, делясь мыслями о прежних победах. Она бы, родная, услышала.

– Да сколько можно проигрывать?! Я выхожу из игры!

– И я. К черту игру! Скукота!

– Иван Матвеевич, что же будете делать с такими деньгами? Расширите родовое имение? С такими деньжищами можно прикупить пару деревень!

– Здесь оставлю, – сухо ответил поручик, мельком глядя на ворох наличных на игральном столе перед собой. Новенькие карты блестели атласными рисунками скрещенных армейский пик и молний. – В вашу казну пойдут на обустройство библиотеки, столовой, танцевальных вечеров. Спектакли-то у вас ставят, господа?

– Браво, граф!

– Достойный поступок!

– Удивили, Иван Матвеевич.

– Надо срочно найти цыган. Поручик Суздалев платит за все. Давайте, как и в прошлый раз, споим медведя! А потом бороться с ним!!!

– Ага. А потом вы его зарубите, и снова нам скидываться на нового медведя для цыган.

– Может, поэтому их и нет?

– Думаешь, это всегда одни и те же цыгане?

– У них тоже есть язык, вот и боятся соваться в наш полк.

– Где наши барышни?!

– О, танцевальные вечера! Скоро барышень привезут!

– Похвально, Иван Матвеевич! Думаем о спектакле, вот Герман Афанасьевич пьесу пишет, – подпоручик Вяземский указал рукой на кудлатого молодого корнета и выпил до дна бокал красного вина. Пытаясь тошноту проигрыша залить алкоголем и уйти в забвение. Не получилось. Офицер помрачнел и снова наполнил свой бокал. Герман Афанасьевич кивнул, отсалютовал фужером, его нисколько не смущал случайный проигрыш обычного вечера, он оставался добродушно настроенным и сказал доверительно:

– Непременно напишу до конца. Драму хочу. Без веселья и озорства. Чтоб до слез. Чтоб как у Шекспира: с печальным концом и смыслом! Мы, русские, лучше можем написать! Не все же в войнах быть первыми! Может, что посоветуете, граф? Иван Матвеевич? Вы слышите меня? С вами все в порядке, голубчик?

– Знаем мы ваш конец, – буркнул подпоручик Вяземский и снова выпил до дна. – Видели!

Суздалев впервые за весь вечер дрогнул лицом. По телу прошлась волна содрогания. Быстро справился, беря себя в руки.

– А вы сожгите главных героев в конце, тогда настоящая драма получится, с болью и страданием.

– Сжечь?! Вы серьезно? Чтоб никто не выжил? – переспросил начинающий драматург и задумался, идея ему понравилась.

– Ну, пускай один кто-нибудь из героев выживет и мучается остаток лет, – подсказал Иван Матвеевич и поморщился, как от зубной боли.

– Интересная мысль! – полковой драматург заинтересовался. – Да такое и на подмостках Петербурга можно ставить! Шекспир от зависти перевернется.

Граф сумрачно кивнул головой, подтверждая.

Подпоручик Вяземский громко засмеялся:

– Вы бы так, Иван Матвеевич, в карты играли!

– Как – так? – Граф слегка нахмурился и в упор посмотрел на гусара. Тот выдержал взгляд, все так же вызывающе и с превосходством улыбался.

– Дрожали бы лицом! Тогда бы точно меньше выигрывали! Я уж грешным делом подумал, что нет у вас мимики! К нам пришел русский медведь!

– Вам не нравится мое лицо или как я играю в карты? – вкрадчиво спросил граф.

– Ну вы же не барышня, чтоб мне нравиться!

Поручик-артиллерист попытался резко подняться, но его придержал за рукав Герман Афанасьевич, усаживая на место.

– Господа, господа! Ну что вы как дети! У нас такая славная победа, а вы тут ссориться решили. Хотите, я вам сыграю?! Давайте устроим музыкальный вечер! Сейчас корнет Ивланский мандолину еще принесет, и устроим настоящий концерт.

– Я принесу! – сказал рослый гвардеец, в чьих руках не мандолина, а палаш смотрелся бы уместнее. – Мне бы только встать. Ноги не держат, помогите, господа.

– А вы на чем играете? – спросил Иван Матвеевич у кудлатого драматурга. Тот взъершил вихры.

– Да на всем. Но лучше всего на скрипке.

– С удовольствие послушал бы, – граф кивнул, – кажется, сто лет не слышал скрипки.

– Вот и славно! Сейчас принесем инструменты и сыграем! – Герман Афанасьевич подбодряюще улыбнулся.

– Господа! Ну какая скрипка! Тоска и печаль! Давайте уже с барышнями танцевать! – вскричал подпоручик Вяземский, пьяно поблескивая глазами.

– Да поехали за ними. В пути они.

– Вы бы успокоились, корнет, – посоветовал кто-то из гусар.

– Да я спокоен! Вы еще скажите, что я пьян! Есть у нас барышня. Повальсируем, граф?!

– Дуэль! – Поручик вскочил.

– Господа! Успокойтесь!

– Честь запятнана, вы свидетель, Герман Афанасьевич!

Полковой драматург обреченно кивнул, вмиг трезвея.

– Оружие?

– Сабли! – тут же отозвался Иван Матвеевич.

– Для слабаков! – тут же отозвался подпоручик Вяземский. – В рулетку давайте! Чтоб наверняка. Или трусите, поручик? Это вам не деньги у гусар выигрывать! За такое отвечать надо! С гусарами пьете, так и дуэль по-нашему!

– Хорошо! – Суздалев слегка кивнул и спокойно сел на место. Покосился на корнета-драматурга. Правила он знал, но, может, в этом полку по-другому? С тысяча восемьсот семьдесят первого года, когда в армии были введены револьверы Смит-Вессона, которые получили название 4,2-линейные, незаметно началась история русской рулетки, которая на самом деле пошла от гусар. По основным правилам в пустой барабан револьвера заряжался один патрон. Затем барабан крутился присутствующими офицерами, местоположение патрона становилось неизвестным, и игроки, поднося дуло револьвера к виску, нажимают на спусковой курок.

«Хорошая игра, со знатной бравадой, и смерть будет достойной», – подумал поручик, ловя взгляд Германа Афанасьевича. О чем он еще должен знать? Будут ли детали? Понятно, что смертельную игру превращают в фарс, чтоб лишний раз пощекотать всем нервы. Но, может, поручику Вяземскому просто не хочется надевать мантик, и он не желает выходить на мороз?

– В барабане два патрона, – шепнул полковой драматург, – крутить барабан можно до счета десять. Дуэль до первого выстрела. Стрелять можете куда хотите, только не в соседа.

– Как это? – подивился забаве Суздалев, глядя, как с сукна проворно сгребли карты и его выигрыш в железный ящик, и казначей что-то зашептал о расписке, но граф отмахнулся от него.

– В висок, себе в ногу или в руку, а хотите – в воздух или в сторону стрельните и спустите пар.

На середину стола положили револьвер. Седой обер-офицер внимательно посмотрел на дуэлянтов по очереди. Подпоручик Вяземский скалился, показывая крепкие зубы и кому-то подмигивал из толпы окруживших стол. Поручик Суздалев оставался холоден и строго смотрел прямо перед собой в улыбающееся лицо гвардейца.

Обер-офицер вздохнул и сказал:

– Господа, самое время примириться.

– Меня назвали барышней. О примирении не может быть и речи. Сатисфакция.

– Попросите прощение? – обер-офицер обернулся и посмотрел на подпоручика Вяземского.

– Я? – протянул тот, деланно удивляясь, и развел руки, слегка отодвигаясь назад, показывая всю неуместность вопроса.

– Хорошо. – Обер-офицер раскрутил пистолет, и дуло, повертевшись, указало на Суздалева. – Вам начинать, – сказал старик и поставил на зеленое сукно два патрона. Граф с секунду смотрел на медных «поросят», потом дернулся вперед, подхватил револьвер со стола. Щелчок – откинул барабан, вложил в гнезда смертоносные заряды.

– Раз, – начал отсчет обер-офицер. Граф Суздалев, глядя на подпоручика-гвардейца, закрутил барабан.

– Два! – прозвучал голос старшего секунданта. Барабан, щелкая, передвигался по кругу с новой скоростью. Гвардеец смотрел прямо в глаза и пьяно улыбался.

– Три! – сказал обер-офицер, и Иван Матвеевич резко поднес руку к виску и спустил курок.

16.1

Раздался холостой щелчок. Граф Суздалев удивленно посмотрел на револьвер, и это была единственная мимолетная реакция на произошедшее. Палец на спусковом крючке освободился и тяжело распрямился. Во как свело от напряжения, и заболел сразу. Офицеры за спиной восхищенно зашептались. Он вновь в упор смотрел на гвардейца, сидящего напротив, и на его бесстрастном лице читалось только холодное презрение к смерти и всему происходящему.

– Не повезло, – пробормотал граф, думая о своем.

– Ай да браво, Иван Матвеевич.

– Удивили.

– Я восхищен!!! Дайте пожму вам руку, поручик!

– Оказывается, есть еще порох у артиллеристов.

Граф осторожно положил револьвер на расчерченное сукно и решительно двинул оружие в центр, в середину стола, все так же не спуская глаз с подпоручика Вяземского.

Гусар улыбнулся еще шире.

– Ну зачем же в себя то, Иван Матвеевич? – спросил он с легкой издевкой.

– А надо было в вас? – вкрадчиво поинтересовался граф, нащупывая в кармане портсигар и коробок спичек. Страшно захотелось закурить.

– А в меня-то зачем? В меня турок попадет! Не хватало еще и от вас пулю получить.

– Да, поручик, – сказал обер-офицер, слегка нахмуриваясь, – что же вы, в самом деле? Слегка погорячились, можно было и в воздух выстрелить. Мы же в боях. Нельзя так рисковать. Сейчас каждая единица на счету.

– В воздух? – нахмурился Иван Матвеевич. – В воздух, значит. – Он слегка откинулся в обитом конским волосом черном кожаном кресле.

Подпоручик Вяземский подхватил револьвер. Крутанул барабан, задрал блестящий ствол к потолку.

– Да что вы, Иван Матвеевич, обиделись, что ли? Это же шутка была обычная! Мы так куражимся над гостями-новичками.

– Шутка, значит?

– Конечно! Вы извините меня, раз я вас обидел, давайте выстрелим по пуле каждый в воздух и салютом отметим примирение. А потом выпьем как следует! Как вам мое предложение? Настоящее гусарское веселье!

– Нет, – сухо сказал граф.

– Что «нет»? – удивленно переспросил гвардеец, словно преграду увидел перед собой или шлагбаум пограничный.

– Какой «в воздух»? Стреляйте в себя.

– Вы серьезно, Иван Матвеевич?

– Более чем. За слова надо отвечать. Мы можем продолжить на свежем воздухе и рубиться насмерть. Конечно, после того как вы в себя выстрелите.

– Господа! – Подпоручик Вяземский больше не улыбался и смотрел на присутствующих. – Поймите меня правильно! Я не боюсь! Но разве есть в этом смысл? Я же извинился! Иван Матвеевич, нам завтра в бой!

– Извинения не приняты, – сухо сказал граф.

Обер-офицер почесал нос, зажимая его между пальцами, и на правах старшего секунданта произнес:

– Боюсь, граф вам не засчитает выстрел в воздух.

– Почему?! Я же извинился!

– И если вы не выстрелите в себя, вам все равно придется драться на саблях. Так, граф?

– Верно, – поручик кивнул головой.

– Тогда, – обер-офицер повернулся к подпоручику Вяземскому, – вы можете дальше раскручивать барабан и на счет десять выстрелить себе в ногу или в руку. Ранение будет засчитано, и поединок будет проведен по всем правилам.

– Какая рука? Да как мне в седле сидеть с перебитой ногой?

– Выстрела может и не быть, – обер-офицер пожал плечом, – и револьвер перейдет графу Суздалеву. Тогда мы можем говорить о примирении? – вопрос был задан поручику. Иван Матвеевич медленно кивнул.

– Начинаем отсчет.

– Господа? – протянул Вяземский. Картежники молчали.

– Раз!

– Да господи! – гусар крутанул барабан, приставил револьвер к виску и прежде, чем кто-либо успел что-то, спустил курок.

Раздался характерный щелчок спускового механизма, и тут же грянул выстрел. Подпоручик Вяземский кулем свалился с венского стула, который так заботливо принес из соседнего кабинета, когда сидящих мест для партии в карты за столом не хватило.

– Доктора!

– Пригласите немедленно доктора!

Вокруг все засуетились, забегали, двери захлопали, впуская и выпуская людей. Иван Матвеевич достал из золотого портсигара папироску и медленно раскурил ароматную палочку. Прищурился от едкого дыма. Посмотрел на подсвечник на камине. На круговой жирандоли, мигнув, погасла одна. «Как символично».

Над подпоручиком Вяземским склонялись люди. Они громко шептались, украдкой посматривая на гостя. Иван Матвеевич не разбирал слова – ему было все равно. Полное равнодушие накатило волной и замерло у ног, обдав брызгами. Вот над противоположным краем стола склонилась знакомая красная феска. Граф затянулся. Доктор стянул с головы дурацкий колпак и, пьяно икнув, сказал:

– Доигрались, господа. Доктор вам не нужен.

Офицеры заговорили разом. Суздалев поймал несколько косых и злых взглядов. Пожал плечом равнодушно и снова затянулся – к чему так смотреть, все к этому шло.

Из-за спины раздался тихий шепот. Кто-то звал по имени. Граф даже не понял сразу кто, после поединка бурлила кровь, и сохранять напускную браваду и спокойствие стоило большого труда. Резко обернулся, хмурясь. Кто мог позволить себе такую фамильярность?

В проеме, освещенный светом большой залы, стоял сотник Билый. Вид у него был презабавный. Испуганный, что ли, казак явно чего-то не понимал.

– А, Николай Иванович! – сказал граф. – Идите сюда! Мы тут играем! У нас весело!

Пластун осуждающе покачал головой и молча отошел за дверь, пропадая из обзора. Иван Матвеевич разочарованно вздохнул. Посмотрел на гусар.

– А что, господа? Не сыграть ли нам еще в какую веселую игру? Вы же тут все затейники, как я посмотрю.

Кто-то из гусар дернулся, но его придержали за обшлаг доломана. Вперед выступил обер-офицер.

– Есть одна интересная игра. Предлагаю сыграть!

– И вы примете участие? – деланно изумился поручик.

– Конечно. Мы все примем участие.

– И во что мы будем играть?

– В кукушку, – спокойно сказал обер-офицер. Суздалев похолодел. Но улыбнулся.

– Хорошая игра. Было время, играли в нее юнкерами. Потом в училище запретили – трупов много. И кто будет кукушкой?

– Вы.

16.2

– Господа, а вы не находите, что это не очень благородно? – тихо подал голос Герман Афанасьевич, начинающий драматург. Вспотевшие ладони он быстро вытирал о синие рейтузы.

– Ах, увольте от ваших рассуждений! – вскрикнул молодой гусар рядом. Новенькая форма сидела на нем до педантичности четко и ладно, кантик к кантику. Бахрома пугала своей чистотой. А уже наградная сабля с «клюквой» на боку. Подумать только, у него есть, а у меня нет. Выходит, успел уже повоевать и подвиги совершить.

Я улыбнулся.

Вот бы Прохор сейчас негодовал.

Юношеское лицо корнета пылало румянцем от справедливого гнева.

– Подпоручик Вяземский был мне лучшим другом! Мы воевали с ним вместе с первого дня. Через Балканы прошли.

Несомненно, последняя фраза являлась ключевой. Среди офицеров началось оживление. Теперь на меня смотрело уже несколько лиц с исключительной злостью и негодованием. И мне казалось, что я сильно виноват перед всеми – пришел в гости, наследил – никакого уважения к гвардии.

Да, господа, представьте себе, никакого уважения.

Я снова затянулся. Попускал кольца в потолок. Хороший табак, надо попросить пластуна, чтобы еще раздобыл, где-то, видно, нашел место. Я вот лавок не видел, сколько ни спрашивал.

– Заметьте, и мне! – подал голос сосед по другую руку Германа Афанасьевича. Он был много старше своих товарищей, но тоже носил на шнурке узлы корнета. Уже не такой чистенький и новенький, и крестов больше, но наглый и дерзкий. По бакенбардам вижу. «Как много друзей!» – успел подумать я, чувствуя, как вскипаю от злости, прежде чем услышал:

– Да, скверный характер был у господина Вяземского, и не менее скверно он закончил, но человек был достойный и из знатной уважаемой фамилии. – Седой обер-офицер в упор строго посмотрел на меня. Укорял, значит, внушал чувство вины. Я кивнул, принимая к сведению, оставаясь бесстрастным. Нашел чем удивить – у нас у всех из присутствующих здесь родовитые и значимые фамилии – лейб-гвардия как-никак. А я просто обычный граф. Меньше слов, больше действий. Утомили вы меня, господа. Может, и здесь особые правила на кукушку, и стреляют холостыми, куражась? Гвардейцы ведь, что с них взять? Только пыль в глаза. Меня передернуло от брезгливости. Подумать только, а ведь сам мог попасть к гусарам, не настояв на артиллерии в свое время. Учли только потому, что училище с отличием закончил, да и маменька, написав письма старым друзьям отца, помогла, хоть и выбор не одобряла.

Герман Афанасьевич, внимательно наблюдавший за мной, истолковал такую дрожь по-своему, приняв, верно, за проявление страха, а может, и трусости. Зря он так. Его я почему-то считал порядочным человеком, уважал, может, в глубине души, драмы писать – это точно не для всех, вызов обществу. Фельетоны! Вот что сейчас в моде, да чтоб картинок побольше в тексте. Я внимательно и оценивающе посмотрел на драматурга – а как похож на арапчика Пушкина, те же кудри нечесаные, взгляд только менее уверенный, но это ничего – несколько разбитых женских сердец, и появится жесткость и величие. Гусар отвел глаза, продолжая настаивать:

– Но позвольте, господа. Давайте тянуть жребий. Так будет честно! Иван Матвеевич – гость, откуда он мог знать про наши правила и шутки?

– Не позволяю, – сказал обер-офицер.

– Проведем голосование? – голос Германа Афанасьевича задрожал от волнения. Я его зауважал: перечить старшему офицеру? Общество трещит по швам, готовое впустить в себя завтрашний день. Да, не вся гвардия прогнила. Может, на таких честных дворянах держится элита армии, и задатки в нем молодого Шекспира есть, пожалуй, с таким можно выпить и на брудершафт.

– Оставьте, Герман Афанасьевич, – пренебрежительно сказал я. – Что там за правила у вас?

Меня проигнорировали. Корнета-драматурга распекали:

– А вам, сударь, никто и не запрещает быть второй кукушкой! Но не советую! – Обер-офицер сердито свел брови. – Правила простые: к револьверам берем по коробке патронов и стреляем на голос, пока не кончатся заряды.

– К револьверам? – уточнил я. Может, ослышался.

– Именно.

– Я смотрю, вы все любите делать, увеличивая на два. – Признаться, съязвил я немного, произнося слова, не смог удержаться, но почему-то гвардейцы и так меня возненавидели и не обратили должного внимание на колкость.

– Магия числа, – вздохнув, выговорил молодой драматург. – Увлекаемся на досуге нумерологией. Книжки у нас тут интересные есть, целая полка в библиотеки.

– Между прочим, подпоручика Вяземского.

– Вот и будет память о нем.

– Традиции, – поддакнули ему. – Двойка, луна жизни, символизирует двойственность мира.

– Она таинственна и непостоянна!

– Господа! Это просто число полка! Не более того! – закончил разговоры седой обер, делая рукой полукруг. – Итак, господа! – Он обвел всех взглядом. – К игре!

Местом проведения выбрали старую конюшню. Раннее утро только задавалось, слабо освещая округу. Легкий туман струился по улочкам, обволакивая предметы и делая их более размытыми. Трухлявые доски ворот, изъеденные дорожками древесных червей, покачивались на ветру, протяжно поскрипывали, слабо держась на проржавевших скобах, открывая черный зов во мрачное помещение конюшни, где застояло попахивало прелым сеном, мышами и давно исчезнувшими благородными животными. Иногда доски постукивали о стены, качаемые легким ветерком, нарушая тишину утра.

Я мельком глянул вовнутрь конюшни, отмечая перевернутые бочки, разрушенные стойла и кучи пыльного хлама, и снова попытался подкурить сигаретку. Герман Афанасьевич услужливо поднес спичку, спрятанную в кулаках. Я прикурил и благодарно кивнул.

– Шикарное утро, – пробормотал гусар в восхищении, – конюшня в этом тумане, как из страшной сказки. Вы не находите, Иван Матвеевич? Я все жду, как сейчас оттуда, – он махнул в сторону черного зева, – белый единорог выскочит.

– Единорог? – хмыкнул я.

– Ну это когда у коня изо лба рог торчит.

– Я знаю, кто такой единорог, – пробормотал я, глядя вовнутрь зловещего помещения, – скорее, черти, которых согнали с насиженного места.

Раздался скрип снега под ногами быстро приближавшихся людей. Принесли пару ящиков с револьверами и патронами. Двое юнкеров под командой строгого вахмистра сноровисто зарядили револьверы. Хоть бы у кого патрон упал. Я вздохнул. Даже придраться не к чему. Компания наша обросла, пока мы шли к конюшне, другими офицерами. Охотников поразвлечься и пострелять друг в друга, пощекотать нервы и укрепить боевой дух набралось с десяток. Офицеры посмеивались, с нетерпением ожидая развлечения. Я думал, кукушка развита только в далеких гарнизонах, где нет никаких развлечений, и даже за барышень уже отстрелялись не по одному разу друг с другом, но никак не на передовой, и, видно, ошибался, совсем не зная нрава людей.

Вахмистр принялся раздавать смит-вессоны и прикладывать к ним бумажную пачку патронов. Деловито сунул и мне в руки по револьверу, когда я подошел. Пачку патронов пришлось придержать, прижимая к груди. Пыхнул сигареткой в знак благодарности.

– Не курили бы вы, господин поручик, у конюшни, – с укором в голосе сказал вахмистр, – подпалите ненароком.

– Прошу прощения, – привычно пробормотал я, сплевывая сигаретку в снег и заминая ее сапогом.

– Господа! – сказал обер-офицер. – Все ли готовы?!

Ему нестройно ответили. Один гусар громко и неестественно засмеялся и так же умолк, как и начал.

– Кукушка? – требовательно спросил пожилой офицер, приглаживая моржовые усы. Интересно, он тоже полезет? Не староват ли для подобных игр? Я отсалютовал револьвером – старость надо уважать.

– Кукушка готова. Господа! – Обер обвел всех взглядом. – У кого-то остались вопросы?

– Давайте уже начнем, пока не рассвело окончательно.

– Да разгоним тоску! – подхватили гвардейцы.

Молодой гусар снова засмеялся, потряхивая рыжим чубом. Вот никогда не испытывал к людям ничего подобного, но почему-то именно сейчас появилось чувство отвращения ко всем рыжим. Совершенно неуместный смех. Я уже знал, в какую сторону выстрелю в первую очередь.

– Напоминаю! Правила просты! – вскричал обер-офицер. – Стреляем до последнего патрона! Ну, – подумав, сказал он, – или пока не будет убита кукушка.

Я, услышав, что обращаются ко мне, снова отсалютовал, на этот раз приветствуя всех. Да-да, господа – запомните меня. Я тот, кто не считает, что каждую войну выигрываете только вы. Поверьте – нас много, но почему-то слава и все сливки всегда достаются вам одним.

– Ну, раз нет ни у кого вопросов, – будничным тоном сказал обер-офицер, – заходим, господа. Голубчики, закройте ворота за нами, спрячьтесь сами и никого не подпускайте! Не ровен час – зацепит шальная пуля.

– Да, ваше высокоблагородие! Не извольте беспокоиться, если, как в прошлый раз, будет канонада, никто сам и близко не подойдет! – Вахмистр лихо откозырял.

– Вот и славно, – сказал обер-офицер, кивая ветерану, заходя последним. Ворота за ним стали закрываться, погружая конюшню во мрак. Мимо меня заскользили тени – офицеры торопились, выбирали присмотренные тайные места.

Я оглянулся назад в тот самый миг, когда створки уже почти съехались, и туманный мир сузился до размеров узкой доски. Смешно прозвучит, но я все еще надеялся увидеть своего приятеля казака. Привык к нему за последнее время. Странно, что не присоединился к забаве. Это же весело – стрелять друг в друга. Вот у кого бы получилось обострить игру. Я думаю, гвардейцы бы непременно оценили навыки пластуна. Я вспомнил взгляд, которым он одарил меня на прощание: столько в нем было – нет, не сочувствия, пластун больше не жалел меня, и я не видел в его глазах сострадания. Столько в нем было грусти и жалости, словно это он потерял Малику, а не я. Кого он мог жалеть? Кого?

Створки ворот с глухим стуком закрылись.

Я вдруг понял, что стою один в темноте. Револьверы в руках дрогнули.

Неужели он жалел меня? Почему?

Я машинально сунул коробку с патронами в карман и резко присел, разводя руки в сторону.

– Начали, – крикнул откуда-то из глубины конюшни обер-офицер.

– Ку-ку, – крикнул я и нырнул в выбранный денник с кучей хлама, который заприметил с улицы, на ходу открывая огонь из двух револьверов, посылая пули веером в сторону говорившего.

17. Сау бул[48]

Пули огненными шмелями летали в воздухе, били в стены, дырявили доски, разбивая дерево в труху. Рикошетили, ударяясь в металлические скобы, подковы, хлам – старый хомут неоднократно подпрыгивал, кто в полумраке принимал упряжь за лежачую скрюченную фигуру человека. Иван еще несколько раз успел крикнуть «ку-ку», прежде чем приползти к бочке и спрятаться за нее. Два раза он перезаряжал револьверы и стрелял в ответ, но с каждым разом реже предыдущего. Накал злости и ненависти уходил, исчезая во мраке вместе с выпущенными пулями, и вскоре граф больше смотрел на завораживающий танец смеющейся Малики, крохотной феи, зная точно, что видит ее в последний раз, и абсолютно не интересовался происходящим вокруг, потеряв всяческий интерес к игре. Не заметил он и того, что находился в плотном кольце выстрелов. И когда радиус изменился на безнадежный круг, где центром являлся он, кто-то взял на себя роль кукушки и закричал «ку-ку» совершенно в противоположной стороне, сбив многих с толку, посеяв сомнения и приняв удар зарядов на себя.

– Малика! – шептал граф, видя, как танец девушки на огненных шмелях уходит от него все дальше и дальше. Турчанка обернулась на голос, посмотрела на Ивана и улыбнулась, взмахивая рукой. Иван отчетливо понял, что теперь с ним прощаются навсегда.

– Нет. Не уходи. Я не смогу без тебя!

Девушка улыбнулась в последний раз и выпорхнула в крохотную дырочку от пули, исчезая за стеной, в утреннем тумане.

– Малика! – крикнул граф, поднимая голову. Оглохнув от грохота выстрелов, он не сразу понял, что в конюшне больше никто не стреляет.

– Надо говорить «ку-ку», – раздался совсем рядом зловещий голос. Иван обернулся и непонимающе посмотрел на рыжего гусара. Молодой корнет скалился и смотрел на него сквозь прицел револьвера, взведенный курок щелкнул, но ударил уже по пробитому капсюлю – выстрела не произошло. Гусар нажал еще несколько раз на спусковой крючок, прокручивая барабан, но выстрела и на этот раз не произошло. На глазах он побледнел, а с ярко-оранжевых волос стал сходить холеный блеск. Глаза медленно потухали, потому что видели, как граф в ответ поднимает два револьвера. С такого расстояния трудно промазать. Корнет побледнел, не в силах пошевелиться.

Иван Матвеевич задрал чуть выше стволы и выпустил все оставшиеся пули в барабане над головой рыжего гвардейца. Доска над головой корнета разлетелась в мелкие щепы. Граф стрелял до тех пор, пока курок не защелкал вхолостую. С секунду они смотрели друг на друга, потом гусар отшатнулся, сделал шаг назад, споткнулся и растерянно опустился на пятую точку.

– Не люблю рыжих, – пробормотал Иван Матвеевич, отводя глаза, револьверы выскользнули из ладоней, падая на пол, покрытый старыми опилками и сечкой.

Прошло еще несколько томительных минут в полной тишине, прежде чем обер-офицер выкрикнул:

– Господа! Все ли закончили стрельбу?

Ему ответили разрознено, но, кажется, старшего офицера удовлетворили ответы.

– Тогда объявляю игру законченной! Кто ближе к воротам, господа? Сделайте милость, откройте ворота.

Граф посмотрел по сторонам, даже не понимая, в какой стороне находятся створки и в какой стороне он по отношению к ним. Расстояние казалось приличным, Иван принялся садиться, упираясь спиной в разбитую бочку. Совсем рядом скрипнули ворота, и створки стали расходиться в разные стороны. Поручик сощурился от, как ему показалось, яркого света, давая глазам привыкнуть.

Первое, что он увидел, это корнета-драматурга, лежавшего в луже собственной крови. От неожиданности граф вздрогнул и начал подниматься. Герман Афанасьевич смотрел в его сторону остекленевшими глазами, и на его лице навсегда застыло легкое удивление. Иван Матвеевич дернулся было вперед, но его опередили и несколько гусаров, подхватив корнета, понесли его на улицу. Граф молча проводил процессию. Потом пропустил еще пару человек. Старика обер-офицера, который поддерживал раненого, прыгавшего на одной ноге.

В конюшне больше никого не осталось. В помещение вошли вахмистр с юнкером и пустым ящиком под револьверы. В полной тишине они остановились и разошлись в стороны, давая выйти на свет Ивану. На пороге он замер, почувствовав внезапную слабость, остановился и ухватился рукой за врытое в землю бревно.

Снег заскрипел. Кто-то к нему стремительно приближался. Граф отвел взгляд от кровавых натоптанных следов и посмотрел прямо перед собой.

Казак. Кто же еще.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом пластун спросил:

– Не ранен?

Иван Матвеевич мотнул отрицательно головой и начал заваливаться.

– Лекаря! Где ты, черт рыжий?! – Казак резко распрямился, ища взглядом ночного собутыльника.

– Здесь! – Доктор дыхнул перегаром и засуетился. Вдвоем они усадили поручика на снег. Тот прижался спиной к столбу. Доктор провел быстрый осмотр, удовлетворенно хмыкнул, распрямляясь.

– Цел поручик. На-ка дыхни, – сказал он и сунул под нос открытую банку соли. – Жить будет. Я к следующему, господа. Двое раненых, один убитый. Жаль драматурга, – уже на ходу сказал он, оборачиваясь, – так драму и не написал! Не успел, голубчик. А планы-то строил, планы!!!

– Ну как ты? – тревожно спросил казак. Граф поднял голову. Кивнул.

– Мне легче, Николай Иванович. Легче! Словно отпустило что-то.

– Легче? – усомнился пластун, решив, что не расслышал, а поручик просто бредит.

– Легче, – кивнул головой граф и поник. – И Малика, кажется, ушла навсегда.

17.1

Две телеги и два десятка донских казаков ждали за взгорком. План был нехитрый. К восходу занять исходные позиции. Когда муэдзины созовут правоверных на молитву, два эскадрона гусар ударят по тылам османов. Не ввязываясь в серьезную рубку, главное – по возможности разогнать кавалерийские табуны. После этого плавно, не сбавляя галопа, поворачивают и ведут преследователей на спрятанный в балочке еще один эскадрон.

После поднявшейся стрельбы наши телеги разгоняются в сторону самой крайней с левой стороны турецкой заставы, стерегущей левую тропу к Шипке. Столетовцы ни разу не атаковали отсюда, и я надеялся на турецкое разгильдяйство. Воины любой армии за полгода спокойной жизни невольно расслабляются, а уж нападения с тыла совсем не ожидают. Захватить эту заставу нам не нужно, требуется только провести фуры через нее, и, желательно, без потерь.

Ящики с патронами и несколько бочонков пороха были плотно укрыты турецкими шинелями с завернутыми в них турецкими сапогами, мешками с мукой, ячменем и овсом. Случайной пули можно было не бояться. Три охотника из молодых казаков согласились идти с нами. Двое на одной фуре и один вместе с Суздалевым. Я должен был изображать турецкого верхового офицера.

Солнце еще не поднялось над горами, когда эскадроны подняли панику у османов. Редкая беспорядочная стрельба показывала – атаки тут не ждали. На заставе тоже задвигались. Несколько солдат, свернув молитвенные коврики, залезли на брустверы с обеих сторон от тропы. Старались рассмотреть, что там, у них в тылу, происходит. Мы с казачьим урядником по рыхлому снегу забрались на последнюю горку перед долиной и с вершины пригорка осторожно наблюдали за ними. Офицер приказал заседлать его скакуна, видно, хотел узнать, что случилось. Это нам на руку. Подождем. Пальба удалялась, особо не усиливаясь. Рассмотреть что-то из-за особенностей местности было невозможно. Полагаться можно было только на свой слух. Вон наконец офицер порысил куда-то в центр турецких позиций. Так, еще немного – и начнем. А лошадка у турка хороша. Арабской породы. Как такую красавицу на заставе держат, это же вызов пластунам. Если все пройдет удачно, обязательно лошадь нужно увести. Такую отцу подарить не стыдно. Себе-то я кабардинца оставлю и назову его Терик. Тут и намек на его происхождение, и риск, без которого пластуну не обойтись. И цвет его масти. Хорошее имя я придумал.

Спустились к своим, шепча молитвы.

– С Богом! Оборони, матерь Божья! Трогай.

Возничие в красных фесках начали разгонять фуры. Иван что-то крикнул, но я не расслышал, только перекрестил скрывающиеся за холмом повозки. Урядник скомандовал:

– По коням, станичники. – Два десятка лихих рубак взлетели в седла, горяча себя и своих коней, настраиваясь на боевой кураж. Фуры начали разгоняться, через мгновенье они скроются, но зато их увидят с заставы, а чтоб услышали, мы постараемся.

– Урядник, чтоб все натурально было. Только задницы нам не продырявь!

Тот только махнул рукой, мол, сам не подставься. Скомандовал казакам, те вразнобой стали палить из карабинов в воздух, свистеть, улюлюкать.

У турок должна сложиться картинка, что за повозками единоверцев гонятся казаки. Пока османы будут заняты казаками, фуры прорвутся под защиту столетовских постов.

– Ну, хлопцы, до побачинья, настал мой черед, – перекрестился я и поклонился казакам. Затем послал Терика вперед. Когда меня увидели противники, повозки были шагах в ста от меня и шагах в трехстах от заставы. Немного рановато. Развернув коня, я поднял его на дыбы и сделал несколько выстрелов назад в воображаемых преследователей. Теперь к повозкам. Обогнать, привлечь внимание. Казаки появились и вели себя как и должно в погоне за легкой добычей. Двое стояли в рост на седлах и рисовали круги своими шашками. Жалко, солнце еще не выглянуло. Под солнцем это выглядит очень устрашающе.

Турки, сгрудившиеся возле дороги, узрев грозных противников, стали разбегаться по обе стороны, прячась за мешки с песком и каменные глыбы. Им было неуютно, так как в такой диспозиции за их спинами были столетовцы. На Шипке, видно, сыграли тревогу, и ручейки стрелков спускались к своим позициям. Казаки стали забирать влево, уложили лошадей и открыли прицельный огонь. Я обогнал повозки, взмахнул руками, левую ногу сунул под седло, одновременно откидываясь на спину. Убит, а значит, и внимание можно не обращать. Застава позади, но начался крутой подъем, и скорость упала. Возничие вовсю хлестали бока лошадок.

Хватит придуриваться, пора воевать. Ожил, скинул чалму с красной феской. Достал из-за пазухи папаху – не хватало, чтоб свои подстрелили. Рванул револьвер. Спрыгнул наземь, разрядил в спины турок, отметив с удовлетворением пару попаданий. Выдернув винтовку, хлестнул кабардинца, схоронился за камнем. Нужно оглядеться. Фуры медленно, но поднимались. Двое наших донцов вели лошадей под уздцы, граф с молодым казаком залегли в камнях. Показал, чтоб поднимались поодиночке. Перезарядил все, что было, побежал вверх до следующего укрытия. От центра османских позиций споро приближалась колонна пехотинцев численностью примерно около полка. Донские казаки, не переставая вести огонь, по трое начали отходить на безопасное расстояние. Казалось, они перестраиваются для новой атаки.

Турки наконец поняли, куда спешили повозки. Попытались перенести огонь вверх, но несколько точных выстрелов пресекли эти попытки. Замертво падали только те, кто направлял винтовку в сторону горы, такая тактика сразу мне сказала, кто так старается.

Браты!

Ждали. Услышав стрельбу, выдвинулись к тропе. Если стреляют в одном месте, ищи пластуна в другом.

Столетовские солдаты уже разгружали повозки. Ящики и мешки расползались в стороны и вверх, под прикрытие завалов, а казаки выпрягали лошадей – телеги в гору не затянешь. Терика поймали и уводили под уздцы, теперь можно спокойно разрядить в турок все, что есть. Ветер снизу вверх, как всегда по утрам в горах, так что пороховой дым будет частично укрывать разгрузку.

Донские казаки уже скрылись, и перестрелка почти увяла. Смерть опять не смогла загрызть православных. Как бы окончательно ее прогоняя, тоненько запела дудочка. Не мерекается мне? Может, это в голове моей, как тогда в пещере, куда раненого графа затащил. Может, в моем воображении Сашко убили, а он, живой и веселый, направление мне указывает. Нет, неумело песню выдувает неведомый игрец.

Эх, Сашко, Сашко! Больше не растревожишь нам душу. Кто ж тогда? Гриц с Гамаюном только на огнестрельных дудках умели играть, батька Швырь на мандолине любую песню поддержит. Кто же тогда мне знак мне подает, мол, мы здесь?

Сейчас, браты, только отдышусь – и встретимся!

Глоссарий

КАЗАЧЬЯ БАЛАЧКА

Чапура – кружка (большая, около 600 мл). Чапурой еще камышовую цаплю называли. Отсюда начапуриться – принять гордую осанку. А вот белая цапля называлась леклек.

Чакалка – колотушка.

Кушири, лазлы – труднопроходимые, заросшие кусты. По куширям хамылять – шо байбаков по степу гонять. Т. е. заниматься бесполезным трудом.

Кугут – петух, обычно черной окраски перьев.

Саква – мешок, приторачиваемый к седлу лошади.

Раины – пирамидальные тополя.

Чакан – рогоз, которым покрывали крыши хат.

Стреха – крыша, крытая чаканом или соломкой.

Застреха – брус, который поддерживал крышу и чакан.

Каюк – лодка с плоским дном. Каюк еще употребляли в значении конец. Каюк ему пришел.

Катух – бараньи какашки.

Зыбка – подвесная люлька, в которой лежал маленький ребенок.

Бешик или ага – тоже люлька, но не подвесная. Люлька-качалка.

Мялка – хлебный мякиш, смоченный в молоке и завернутый в тряпицу. Использовали раньше как соску.

Сау бул – прощание, счастливого пути. Использовали казаки приграничных с горцами районов.

Баз – двор со скотными постройками.

Слега́ – брус, толстая жердь.

Сапетка – корзина для рыбы.

Крига – рыбная снасть. Кригой еще называли льдину.

Котлубань – котлован в степи, обычно заполненный талой или дождевой водой.

Карги – деревья, плавающие в реке.

Подсошка – подставка при стрельбе. Часто для этой цели использовали гусек шашки.

Натруска – небольшой сосуд с порохом. Натрусить. Часто использовали небольшие тыквы.

Пружок – ловушка.

Ве́нтирь или кубырь – секрет, ловушка, тактический ход конных казаков.

Хамылять – ходить, шататься.

Карбиж – лезвие ножа.

Ляк – испуг, ляка – пугало, лякаться – пугаться, бояться.

Журыться – печалиться.

Кубыть – как будто.

Хай им грэць – что то вроде чтоб им пусто было.

Крест – воинское подразделение.

Подсох – пика.

Красный кут – это угол в хате, где стоят иконы.

Гулебить – охотиться, если к человеку относится. Зверь же хищный или птица паливают (охотятся).

Теплушка – стеганый на вате кафтан.

Курпейная шуба – сшита на манер черкесок и покрыта или сукном, или какой-нибудь бумажной материей.

Подпарубки – юноши до 18 лет.

Толока – общее пастбище.

Громада – группа.

Названия некоторых растений на балачке

Шыпшына – шиповник или роза с мелкими цветами.

Красоля – настурция.

Айстра – астра.

Дубкы – хризантемы мелкоцветные. Росли в основном вдоль палисадников.

Рэзэнтэ – крупные хризантемы.

Пытушкы – ирисы.

Пирий – порей.

Бэрэстка – вьюнок, берестка.

Солонэць – портулак.

Глод или глот – боярышник.

Будяк – татарник. Еще его называли рипьях. (Прыйшов як вивця у рипьяхах.)

Кропыва – крапива. Из нее делали мешки – кропывьяни чувалы.

Сояшнык – подсолнух.

Квасоля – фасоль.

Басе́нь – колодец на базу для сбора дождевой воды.

Общая информация

Пушка Барановского – 63,5-миллиметровое скорострельное орудие для конной и горной артиллерии и для вооружения десантных отрядов кораблей. Боеприпасы: чугунная граната, шрапнель, вес замка – 8,4 кг.

Револьвер системы Смит-Вессона – экспортная модификация американского револьвера системы Смита-Вессона, состоявшая на вооружении Российской императорской армии в XIX веке. Введен в армии с 1871 года.

Винтовка Пибоди-Мартини – пибоди-мартини использовали турецкие пехотинцы, воевавшие на Балканах, некоторое количество было выдано запасным и иррегулярным войскам.

Низам – учрежденная султаном Селимом III и обновленная Махмудом II регулярная армия Османской империи.

Гайдук – служитель у вельмож, для прислуги при езде.

Конный казачий полк – шесть сотен.

Сотня – сто двадцать пять человек, отсюда, если считать, в полку было: семьсот пятьдесят человек рядового состава, девяносто четыре вахмистра и урядника, двадцать три офицера и др., всего 890 человек.

Пластунский батальон – почти в каждом казачьем подразделении были разрозненные группы пластунов, но в тысяча восемьсот семидесятом году их стали формировать в отдельные батальоны. С того времени пластунами становились не добровольцы-охотники, а выходцы из казачьих семей, не имеющих возможности купить коня.

Казачьи чины – казак, приказный, урядник (мл., ур., ст.), вахмистр (мл., вах., ст.), подхорунжий, хорунжий, сотник, подъесаул, есаул, войсковой старшина, казачий полковник, казачий генерал.

Доломан – короткая (до талии) однобортная куртка со стоячим воротником и шнурами, на которую накидывался ментик.

Кивер – головной убор с султаном, шнурами (этишкетами) и репейком.

Ментик – короткая куртка (со шнурами), обшитая мехом, надевалась поверх доломана.

Золото Сербии

1. Сотник Билый

Перевал где-то в Сербии или Македонии

Справа застрекотала птаха. Не удержался, посмотрел в небо. По голубому полотнищу в бешеном ритме кружили две точки: ястреб гонял свою жертву, сужая круги, готовился к решающей атаке. Невольно улыбнулся. А ведь сам чуть не поверил в первое мгновенье.

Нет, не птица божья это. Самый острый на ухо Сашко сигнал тревоги подает. Припав к камням горной гряды, принюхался. Порыв пряного от весенних трав ветра донес запах чего-то кислого. А вот и лошадиный дух. Сербы, греки или застава турецкая, про которые Вук Сречко предупреждал. Нашел глазами Сашка, показал, чтоб рассмотрел получше. Грицу дал знак выдвинуться вперед, остальным – замереть. Снял и надежно пристроил заплечный мешок-сидор. Лег на спину, упершись ногами в камень. Здесь склон был не такой крутой, так что отдышаться можно было спокойно, не боясь соскользнуть вниз. Синее небо почти без облаков, солнце приятно грело кожу и уже нагревало камни. Какой здесь воздух пахучий! У нас весной тоже свежая трава пахнет, и акация, когда цветет, голову дурманит. Каштановые рощи в горах за версту слышно, но здесь оливы, лавр, апельсины, кустарник неведомый, да каждая травинка старается своим запахом выделиться. Даже знакомые цветы здесь пахнут сильнее.

Разглядеть среди камней Грицко без привычки практически невозможно. Пластун, зная свое дело, двигался бесшумно, не тревожа веток. Гамаюн и сербы только угадывались. Батька Швырь, повинуясь команде, застыл черным камнем без движенья. Вот ведь две противоположности – две разные опасности. Для Швыря каждый бой мог стать последним, и умереть он на старость собирался героической смертью, «чтоб сынкам меньше досталось иродов-супостатов». Я и сейчас вижу, как он говорит эти слова с прибаутками, пряча улыбку в седые обвислые усы. А глаза так и зыркают по сторонам, внимательно оценивая обстановку. Слишком много шуток в речах пластуна над своими годами, но не хотелось бы оказаться под его прощальным обстрелом.

Грицко литературных журналов не читал, даже не знал, что такие существуют, а был строгим рационалистом. Все свои жизненные движения делал по кратчайшей прямой, не задумываясь, как он будет выглядеть со стороны. Сухой, как камыш. Стойким стеблем гнулся под любым ветром, но не ломался. И не собирался. Он просто воевал. Уползая ужом из любой засады, выбирал новую позицию, стрелял, рубил, а то и бросал нож или камень с неожиданной стороны.

Заполучить такого пластуна в ватагу мечтал каждый атаман, суля золото и славу. А что мог предложить друг детства, сотник Билый, известный только в пластунских станицах? Уйти в дальний поход, из которого можно не вернуться? Чем пронять и как достучаться до души? Хотя истина проста: пока не спросишь, не узнаешь.

…Сухой камыш шелестел под легким ветерком. Плавни. Безбрежное море камыша. Стоят, колышатся в выцветших стеблях темно-коричневые вытянутые шапки-папахи. Словно казаки застыли в вечном дозоре, наблюдая за тобой. Дальше за сухостоем сплошные ряды зелени. Тянутся к солнцу стебли, раскинуты в разные стороны. Сплетены – не пройти, кажется. Только утки, цапли и чайки видят с высоты, где лиманы соединяются с морем, где реки делятся на многочисленные гирла и протоки, заросшие камышом.

Замотал башлык так, что остались только глаза, тучи комаров уже ждут, жужжат:

– Давай к нам, казаче, поспешай! Ждем.

Сейчас мне нужно найти «заход» в этот особый мир, где теряешь ощущение времени и направления. Человек в плавнях слышит только шелест листьев и жужжанье миллионов комаров. Для человека, случайно попавшего сюда, здесь нет ориентиров, только пластуны неизвестно как находят нужные направления.

Забудь про прямые линии, про солнце и звезды. Только память, внимание и чувство времени и расстояния. Сверху лист у камыша шершавый, не продраться, а кромка, острая как бритва, режет открытые руки. Сотник замедляется, оглядывается. Все верно. Не подводит чутье. Вон и залом в стенке камыша. Все стебли в одну сторону небольшой наклон имеют, а в этом месте природный порядок нарушен. Значит, ему туда.

Через полсотни шагов сухой желто-коричневый камыш начал меняться на желто-зеленый, вот и обманчиво-жизнерадостный зеленый. С каждым шагом земля становилась все влажнее и влажнее. Поворот влево. Через час должна быть протока. Зелень, шелест, влажная жара. Потревоженные комары закрывают солнце. До вечера все затаилось. Только гадюки бесшумно шныряют в поисках птичьих гнезд, очень яйца они уважают.

Четверть часа по щиколотку в воде, теперь осторожней, иначе можно ухнуть с головой в протоку. Ныряй потом за винтовкой! Только по полосе пригнутых, как морская волна, камышей узнает пластун противоположную сторону протоки. Быстро раздевается и ныряет в прогретую воду. Распугивая серебряные стаи рыб, подныривает под волну камыша. Вода прозрачна, но его транспорта не видно. Проплыв метров пятьдесят, периодически ныряя, нашел и в несколько приемов вытащил четырехметровую тычку-шест и привязанный к нему плотик-лодку. Привязав на камышину тряпицу, чтоб на обратном пути быстро найти место схрона, поплыл с плотом к одежде.

Час по протоке, стоя на крошечной деревянной площадке, управляя шестом, четверть часа посуху (по колено в воде). Теперь плотик на плечах, час по другой протоке, еще волок. Узкая полоска чистой воды делится на две, ему вправо, и вот молибоговский балаган, стерегущий два конных прохода и водный путь по речке. Верстах в трех другой балаган, еще дальше – «крепостица» с пушкой. Такими сторожевыми линиями перекрыты все возможные тропинки и проходы, по которым немирные черкесы старались пробраться к стадам, отарам и табунам казаков.

Между балаганами хамыляли пешие и конные разъезды, станичники ходили на охоту и за рыбой, и все равно время от времени отчаянные абреки проскальзывали к станицам. Чаще бесследно пропадали в негостеприимных плавнях или нарывались на балаганы, и тогда пластуны, выбив их лошадей, загоняли незваных пришельцев в гиблые топи. Болотных трясин здесь нет, но проваливаешься по грудь в ил, а твердого дна нет. Чистой воды над илом на пару ладоней, причем, если ладони ставить параллельно поверхности, моментально выбиваешься из сил, без посторонней помощи чужак не выберется, а помогали не всем. Утонувших мусульман Аллах в рай не пускает.

Балаган – это две, три или четыре стены, высотой по шею, из двойных камышовых матов, заполненных глиной. Иногда отгороженное место для кострища, так, чтоб огня не особо видно было. Сторожевая вышка до пяти метров высотой. В случае опасности на вышке зажигался сигнальный костер.

Соседние балаганы шли на помощь. На молибоговском балагане вышки не было. Уж очень удобное место было для засады. Два пеших прохода и приличный участок реки как на ладони. Особые места службы заставили вырабатывать особые приемы ведения боевых действий, а казаков – особые качества и умения. Со временем из кубанских казаков выделился особый вид – пластуны. Пласта – это то, что под ногами в плавнях.

По довольно плотной пласте подходил к своему родовому балагану пластун Григорий Молибога. Задолго до выхода из камыша Грицко понял, что на островок прибыл гость: тянуло легким дымком и ароматной ухой. Скорее всего, одиночка, так как голосов не слышно, но стоило убедиться. Перед тем как выйти, казак замер, скрываемый шелестящими листьями, пристально рассматривая просеку. Сразу бросилось в глаза, что гость замазал трещины и отвалившиеся куски стенки балагана – свежая глина не успела высохнуть и жирно поблескивала в лучах солнца. Дрова в костерке догорали, превращаясь в белую труху углей. В подвешенном на перекладине котелке мирно булькала уха, благоухая ароматами трав и рыбы. Под навесом за грубо сколоченным столом сидел Микола. Разморенный от зноя, в одном исподнем, крутил в руках слабо тлеющую трубку, затягивался, пуская дым вверх.

Грицко поморщился, поправил тушу подсвинка на плече и, выходя из камыша, сказал:

– Да уж бросал бы ты табак. Совсем провонялся. За версту разит.

– И тебе не хворать, – оживился сотник, поворачиваясь на голос. Улыбнулся, оценив добычу: – Как раз на уху вышел. Тебя ждал, не хотел один снедать.

– Давно отаборился? – спросил Грицко, сбрасывая добычу в тень и проходя к воде. Скинул старенький бешмет, снял и прополоскал пропотевшую рубаху. Умывался казак шумно, с наслаждением.

– Из станицы на заре вышел, – ответил Билый, нарезая большие краюхи хлеба.

– Соскучился? – спросил Грицко, беря со стола чистую тряпицу и вытираясь.

– Ага. Пришел службу проверить – балаган пустой, наружная обмазка отвалилась.

– Местами.

– Где дядья?

Гриц снял котелок, аккуратно поставил на стол. Микола улыбнулся, оценивая чужой аппетит.

– На охоте был или гонял кого?

– Второго дня черкесы вышли на Малайкин балаган, – поморщился казак, шуруя деревянной ложкой. – Шумели знатно, стреляли. Батька с дядьями со стороны лимана вдарить решили, а меня на подмогу к Малайке послали. Там без потерь справились, без меня, но сказали, что двое самых отчаянных ушли.

Микола вскинул голову, а Молибога потупил глаза, несколько раз опустошил ложку.

– Хорошая уха. Вкусная.

– Не томи. И что?

– Ну как что? Вестимо, что. Не ушли. Тут же каждая камышинка за нас. На что только надеялись.

– От тебя сложно уйти, – усмехнулся сотник. Грицко добродушно хмыкнул:

– Забегался трошки. На обратном пути кабанчик попался. Пришлось схрон сделать, все не унести. Попозже сходим?

Билый кивнул.

Теперь ели молча. И только когда застучали о днище ложками, Микола первым не выдержал:

– В поход я собрался.

Грицко кивнул, мол, продолжай.

– Для всех иду в Грецию, выполнять материнский наказ. Тебе правду скажу – за славой иду. Что скажешь? Пойдешь со мной?

Грицко равнодушно пожал плечом:

– Мне слава не нужна.

У сотника душа оборвалась.

– А гроши? – тут же спросил он. Молибога положил ложку на стол, глянул на Билого. Покрутил головой, то ли комаров отгонял, то ли мысли чужие. Полез в карман шаровар, достал золотую монету, подкинул в руке. Поймал. Раскрыл ладонь. Заблестело золото.

– Так они и тут есть.

Сотник глотнул воды из баклажки, дернулся к трубке, но замер:

– Мне много золота нужно. Помнишь разговоры наши. Лагерь хочу пластунский завести. Чтоб в каждой кубанской сотне хоть пяток пластунов было приписано. Без лагеря столько не подготовишь. Грицко, пошли со мной, а? Батька с наказным атаманом переговорил. Третьего дня прискакал из Екатеринодара с приказом прибыть в штаб всей ватагой.

Долговязый казак усмехнулся, видя чужое смятение:

– С этого начинать нужно было, а то – слава, гроши, – передразнил он, – а про дружбу забыл?

– Не могу я тебя из-за дружбы в поход звать, – растерянно ответил сотник. – И приказом выписать не могу. Для всех паломниками в Грецию пойдем. Тут понимание должно быть и твое согласие.

– А ты позови, – предложил Грицко и улыбнулся, – может, не откажу?

Два друга детства смотрели глаза в глаза и только улыбались. Чего говорить, и так все понятно. Здесь как ни крутись, все равно будешь под присмотром, а за морями, за горами все станет ясно, прежде всего про себя. Сможет ли сотник стать хорошим атаманом. Заслужит ли авторитет и доверие больших ватаг. А верный Григорий из разведчика-«плеча» дорастет до есаула, правой руки атамана…

2. Тайная мечта Вука Сречко

Однако в этом походе одна была беда – денег не хватало. Денег не было у турок и у повстанцев. Прихватив полковую казну одного из турецких гарнизонов, пластуны удивились скудности кассы. Только серебряные ачхе. Деньги на войне – это патроны и оружие. Продовольствия хватало, а вот военный припас – только у турок. В лагеря повстанцев приезжали фургоны торговцев оружием. Попадались интересные новинки. Новые многозарядные американские винтовки Генри с малодымными патронами пластунам не понравились из-за малой убойной дальности и плохой кучности. Пятизарядки Спенсера были получше, но патронов у османов к ним почти не попадалось. Воевать ради патронов как-то скучно. Нужны деньги – много и сразу.

Вот тут сербы привели Вука Сречко. Вук – это волк. Сербы часто добавляют к детским именам приставку вук как оберег от лукавого. Но Сречко был настоящим волком. До войны он промышлял грабежом и не стеснялся пускать в дело нож и револьвер. Моментально они сошлись с Гамаюном, будто знали друг друга всю жизнь. Волчара сходил с нами пару раз. Особо не высовывался, но порученную ему боевую задачу выполнял старательно. Сотник понял – присматривается. Потом, видно, сделав выводы, поведал о своей тайной и недостижимой мечте. Раз в полгода из Порты военный корабль подходил к устью небольшой горной речки. Неширокий стремительный поток изобиловал порогами и водопадами. Вырываясь из теснины скал, размывал глинистые берега и, через версту упираясь в гранитную плиту, разделялся надвое, обтекал ее, образовывая мелководное озеро, соединяющееся с морем.

Со временем течение с одной стороны и зимние шторма с другой сотворили остров, окруженный водой. На островке построен османский форт с парой пушек. С военного корабля спускали плоскодонную фелюгу. На нее перегружали железный сундук с золотыми лирами для выплаты османскому войску на Балканах. В течение месяца хорошо вооруженные конвои развозили золото из форта по всем турецким гарнизонам. Как оповещались гарнизоны, что деньги прибыли, Вук не знал. Военных кораблей у сербов не было, а рыбацкую посудину без труда расстреляют пушки форта. Подобраться можно было только через горные кручи, другой пологий берег прочесывали конные и пешие патрули. Затаиться и ждать, может, месяц, а может, два там было совершенно невозможно. Но выйти на берег, дождаться «золотого» транспорта, взять форт – было полдела. Как вывезти деньги?! Вот вопрос. Какая-нибудь лодка на островке найдется, если не целиком, то по частям переправить на горный берег можно, а дальше? Дальше стали думать пластуны. Пройти по горам тяжело, но можно. Спускаться придется на веревках, а подниматься с грузом как? Да и опять же, турки. По хребту у них посты, значит, какая-никакая тропа есть. Быстро перебросить подкрепление смогут. Пока мы внизу, им нас не достать, а вот на веревках при подъеме перестреляют легко, еще и веселиться будут. Возможна лодочная атака с противоположного берега. Вся эта радость еще под пушечным огнем. Значит, и пушки сперва заткнуть придется. Всего делов – взять каменную крепость, ну не крепость – крепостицу. Заклепать пушки, незаметно вывезти тяжеленный сундук на берег моря и сбежать от погони всего османского войска, лишенного законной оплаты за полгода. Зато даже о неудачной попытке сложат песни и детям сказки рассказывать будут о русских богатырях-пластунах.

Нужна мелко сидящая фелюга, но идти по морю с тяжеленным ящиком опасно, может перевернуться. Кроме того, лодка должна прийти, когда золото будет у нас, а турецкий корабль уйдет. Обычный в таких случаях казачий прием – спрятать в воде – здесь тоже не годится. Найдут, да и не решает этот способ ничего. Будет лежать сундук в другом месте, но не у нас.

Сречко тогда только в усы ухмылялся, поддевая:

– Пустой мешок тяжелее полного?

– То не наш мешок.

– А что в вашем мешке, думаешь, не знаю? Дома тебе небось не пробиться, а здесь только и разговоров: «Чет казаков Билого – то, чет казаков Билого – се». Если голову не сложишь, домой со славой вернешься.

Много сил стоило, чтоб лицо сохранить. Челюсти сжал так, что Грицко кашлянул, уберегая от необдуманных поступков. Таких разговоров мы не вели между собой никогда, но опытный налетчик проник в потаенное, и от этого почему-то стало стыдно.

Когда отец отбирал казаков для отряда, то просил сопровождать до Афонского монастыря, чтоб сын исполнил обет, якобы матушкой даденный. Про восстание в Греции он уже прослышал.

– Собирайся, Миколка, в свой поход. Пока ты сотник, по нашим плавням грязь пластаешь, твою мечту в Петербурге никто не услышит, да и здесь продвигать тебя тяжеленько будет. Разговоры пойдут – Билый сынка тянет, а если героем из зарубежья вернешься… – тут мать рот ладонью зажала и вон из куреня, батька даже бровью не повел, – а ты героем вернешься! Ну если казаков всех не растеряешь и чего на шашку добудешь, то подъесаулом станешь. Это за год-полтора. Дальше моя забота, и ни одна собака не гавкнет. Батько Швырь с тобой пойдет, Гамаюн, Василь Довгий, остальных сам отберешь из молодежи. На советах всех слушай. Учти, каждый простую каменюку по-своему видит. В бою командуй без сомнений, ну да если б не был в тебе уверен, не послал бы. Нехай и в Европах про пластунов услышат.

Сказал просто, обычным голосом, как будто не в неизвестность посылал, а в родовой хутор. На улице чего-то делили куры, мукал теленок, требовал мамку. У казака в глазах мир крутился. Мимо хаты в поводу вели лошадей два оружных казака, начинался обычный день казачьей станицы. Через пару дней она останется только в памяти. Станица-то никуда не денется, а вот пластунского сотника Миколы Билого в ней не будет. Суждено ли вернуться. Исповедаться нужно на дорожку и благословения испросить у батюшки.

3. Дозорный Сашко Гулый

Станица

Сереет в предрассветном свете беленый потолок. В углах темные пятна от пучков чабреца. Подушка пахнет лавандой и Марфочкой. Хорошо-то как!

В полумраке Марфа потянулась. Обдала дыханием горячим, наградила поцелуем страстным. Перехватило всего, скрутило. Что за баба. Сердце учащенно забилось. Не открывая глаз, потянулся губами, но нашел пустоту. Марфа рассмеялась. Сидела уже в постели, скручивала волосы в узел, заколола деревянным гребнем. Глаза озорно блестели. В губах пухлых, расцелованных за ночь, еще один гребешок на два зубца, словно преграда какая-то. Сашко попытался притянуть к себе Марфу, но та ловко увернулась. Плечико ночной рубахи завлекательно соскользнуло. Однако без помощи его рук рубаха сама не оголит полную грудь с темными кругами и крупным соском. По ночам он иногда, теряя голову, слишком сильно прикусывал этот волшебный сосок, и после возмущенного стона старался зализать боль, еще больше теряя связь с окружающим миром. Женщина замерла, прислушиваясь к чему-то. Запели первые петухи.

– Пора тебе.

– Успею.

– Увидит кто, брехать будут лишнее.

– Та нехай, – Сашко пожал плечом и вытянулся на кровати во весь рост, давая понять, что никуда не собирается уходить.

– «Нехай», – передразнила Марфа, – ты парень молодой, женишься по осени, а я – вдова честная, мне лишних разговоров не надо.

– Тю, – протянул Сашко, – жениться по осени? Так невесту еще сосватать надо.

– Погоди, узнает Кириллыч, что ты по вдовам бегаешь – зараз сосватает.

– Не по вдовам, – насупился Сашко, – мне ты люба, Марфа. Краше тебя нет никого.

– Заладил. Брехло.

– А вот и не брехло, – загорячился Сашко. Щеки его заалели. Марфа от души расхохоталась. Не удержалась, запустила руки в волосы, подергала за волнистый чуб. Навалилась грудью, смотря в глаза.

– Не брехун?

Сашко отчаянно затряс головой, потом сказал виновато:

– Я ведь цветы тебе принес, только забыл их на лавке.

– Так цветы до того дарят, а не после. Всему тебя учить, что ли? Какие хоть?

– Белые. А пахнут-то как.

– «Белые», – передразнила Марфа. – Злодейски под чужими окнами добыл? Или ромашек в поле нарвал?

– В поле, – признался Сашко, – с вечернего водопоя ехали, а они стоят и так пахнут… Тобой пахнут.

Марфа не удержалась, тихонько стукнула по плечу, сказала громким шепотом:

– Ну, неси, а то дети проснутся, скажут, что леший снова приходил да на лавке цветы оставил. Низки сделают. Я же голову сухой ромашкой мою. Так что и приятно, и полезно.

«От бабы, чего только не придумают! Голову, и то не просто, а каким-нибудь кандибобером моют!» – подумал казак.

– Принести? – приподнялся на локте Сашко.

– Неси! Одевайся уже. Торопись.

Только Сашко не послушал, некогда ему было, в белых кальсонах и выскочил на улицу. Дверь хлопнула. Марфа покачала головой, улыбаясь: чумной, так и сгореть от любви может, впрочем, такая мысль грела женское сердце. А Сашко кинулся к покосившейся от времени старой лавке и вдруг замер истуканом. Переступил с ноги на ногу. Выпрямился. Высокий, худой. Гордый. Готовый ко всему. Черный кот, увидев его, выгнулся дугой на острой тычке плетня, принимая вызов, зашипел, царапая в щепу крепкую орешину, не удержался, сорвался и сиганул в лопухи с обиженным мяуканьем.

Под шелковицей на лавке с букетом цветов в руке сидел сотник Билый. Курил, прикрывая большим пальцем огонек трубки. Если бы не острый взгляд, с рождения Богом подаренный, и не заметил бы в тени человека. Размыт в предрассветных сумерках.

– А штаны где? – сотник, кажется, удивился. И Сашко был готов поклясться, что в сумраке утра увидел мимолетную улыбку пластуна. Воображение дорисовало, как гаснет она в пышных пшеничных усах.

– К Марфе? – задал свой вопрос молодой казак и на деревянных ногах прошел к скамейке, присел рядом, не глядя на сотника. Грудь стиснуло так, что дышать стало трудно – неужто не одного его в этом доме по ночам принимают? В голове молотом застучала кровь. Такому я не соперник. С таким и не порубишься. Страшно. Да и безнадежно.

– Не обмирай, к тебе я, – хмыкнул пластун, словно мысли читая.

– Ко мне? – удивился Сашко, поворачиваясь. Привстал даже. Потом грузно сел. – Шуткуете, господин сотник?

– Ага. Нет чтобы перину мять, пришел к чужому куреню трошки пошутковать. Нет, Сашко. Только мы пока не в строю, забудь про сотника.

– Да как же меня нашли-то, дядька Микола? Я ведь так ховался!

– Батька твой, дай Бог ему здоровья на многие годы, указал. Вечером к вам пришел, а батька твой прямо так и сказал, что искать тебя надо у вдовы Пидшморги – Марфы. Прямая дорога.

– Батька-а-а, – протянул Сашко, и спина его выпрямилась, как оглобля. Зоркие глаза остекленели. Колени мелко дрогнули. Но справился с волнением, спросил: – Думаете, и мамка знает?

– Так все в станице знают, – пыхнул трубкой Билый, – и я знаю, только думал, раньше уйдешь. Сейчас бабы на дойку вставать будут. Дети тоже все знают, прозвище тебе придумали ладное.

– Какое? – насторожился казачок.

– Леший, – пожал плечом Билый, – Сашко Леший.

– Гулые мы, – нахмурился паренек, – старая фамилия, знаменитая. Дедами прославленная еще на Днепре. Ляхов, турок, татар рубили. Батька с братовьями черкесам спуску не давали. Никакой я не Леший. Негоже мне по-другому зваться.

– А хоть бы и леший, все лукавому труднее найти тебя будет.

Сашко насупился, промолчал, зло прихлопнул комара на щеке. Глазами своими зыркнул.

– Не нравится мне, и все тут.

– Привыкнешь. Что станица дала, то уже не исправить.

– А я исправлю!

– Ишь как запыхтел. Я думал, ты знаешь, – пожал плечом пластун. – Так что без штанов? Решил и фамилию и прозвище оправдать?

Сашко опять вспыхнул, хорошо при таком свете не видно, промямлил:

– Так я за цветами.

– Ты ей бусы коралловые подари. Бабе без бус нельзя.

– Коралловые? Да где же я их возьму?

Замолчали. Сашко еще раз вздохнул, думая о бусах. Билый докурил. Неторопливо выбил о каблук трубку.

Внезапно захлопали десятки крыльев, раздался возмущенно-тревожный клекот кур. Из ветвей старой раскидистой яблони, где до зимы ночевали несушки, во все стороны полетели разноцветные комки, отчаянные усилия позволяли им пролетать пять-семь метров. Куры разбегались в панике по двору, бестолково квохча. Тотчас, рыча, заметалась под яблоней серая тень. – Проспал хорька кабыздох, хорошо, что тепло, в зимнем курятнике передушил бы большую часть знаменитых пидшморговских курей.

На голос хозяйского кабеля тут же откликнулись соседские собаки, и пошел по станице гулять тревожный собачий лай. От одного конца в другой. Уже вроде успокоятся, тут какая-нибудь сучка опять зальется, и пошло по новой от околицы до околицы.

– Когда покойный – казаки перекрестились – Васыль Пидшморга вез в клетке из персидского похода двух заморских птиц, как только над ним не потешались, а теперь вся станица яйца у Марфы Егоровны клянчит, а кто и по копейке готов заплатить, чтоб таких птенцов у себя завести. Так что, Сашок, ты уж силков тут поставь на этого разбойника. Помоги вдове хозяйство сберечь, и обчество тебе спасибо скажет. – Сашко состроил неопределенную мину – мол, дождешься от них.

Сотник снова набил трубку и закурил.

– Нифонта Косого тютюн брал? – поинтересовался Сашко.

– Почем знаешь? Сам куришь?

– Ни. У нифонтовского тютюна дух особый.

– Тогда не начинай, только так к зорким глазам нос добавится. Носом любую залогу почуешь. Кто чесноком пахнет, кто сыром и луком, или лошадиным потом, кто своим – на полверсты разит, и все пахнут дымом.

Сашко знал, но закивал, соглашаясь.

– Любишь вдову, что ли?

– Люблю, – прошептал Сашко.

– Осенью тебе батька сосватает Екатерину Елизарову. К моему батьке приходил за советом.

– Дядька Микола… Да как же так. Да не могу я! Да она же рыжая! Сбегу! Вот тебе крест, сбегу! Нет жизни мне без Марфы.

– Молчи. Супротив слова батьки не смей! – Сашко при таких словах поник головой.

Билый смягчился, продолжил: – В поход иду я. Дальний и опасный. За море.

Он замолчал, поднял голову, словно проверяя блеклое утреннее небо, все ли звезды на своих местах. Петухи стали перекликаться.

У Сашка даже ладони вспотели:

– Господин сотник, возьмите меня. Христом Богом прошу! Глаз острый, рука твердая, в джигитовке не последний. Только боевого опыта почти нет.

– Опыт появится, – улыбнулся Микола. – Про зоркость твою наслышан – стреляешь на хруст среди молодежи первый. Наслышан, как прошлым летом через Мархотский перевал к Кабардинке трое суток без воды шли.

– Лето сухое было, все речки-родники высохли.

– Если бы ты не настоял вперед идти, может, и не вышли бы. Тут ведь дело не в том, что воды ни сзади, ни впереди не было, а ты убедил всех продолжать идти, не зная, что встретите черкесов, да еще мирных. Это Сашок – чуйка, она в нашем деле ох как важна.

– Просто свезло, да чего об этом, дядька Микола… К осени не вернемся? Не хочу на Елизаровой жениться.

– Нет, – твердо ответил сотник, – возвернемся не скоро. Через год, а может, и два. В Грецию пойдем, на Афон. Так что навряд Катюша Елизарова тебя ждать будет. Девка пригожая, замуж по годам пора. Не засидится.

– Так что, на богомолье пойдем? – не справившись с разочарованием, протянул Сашко.

– Истинную веру защищать! Турки, говорят, сильно расшалились – на монастыри покушаются, святых людей режут. Нет управы на них! Надо заставить бояться и чтить людей божьих.

Греки уже поднялись, трошки подмогнуть треба.

– Так это другое дело, – воспрянул юный казачок. – «Хотя насколько он меня младше, года на три, четыре?» – подумалось сотнику.

– А что, дядько Микола, может, и бусы там где продаются?

– Обязательно добудем тебе бусы, самые лучшие. Жемчуговые! Ты же знаешь, если казак чего захотел, обязательно добудет! – протянул сотник, вспоминая разговор вечерний с батькой Сашка. Тот в поход благословил с радостью, лишь бы от вдовьей юбки сына отвадить. «А тут любовь, оказывается, неземная». – Сотник вздохнул, продолжил: – «Плечом» пойдешь?

– Почту за честь. Вы не пожалеете, господин сотник! Вы же знаете, не один десяток раз меня «плечом» брали. И в плавни, и в горы. Только серьезно рубиться не доводилось. Так… постреляем и разойдемся.

– Значит, «голова» у вас умная была. В горах делить особенно нечего, ну а если в наших плавнях на абреков наткнулись, так они тоже не дурни, коль обнаружены – домой пятками засверкают, понимают, пластуны пока всех не упокоят, не успокоятся. Там, казаче, куда пойдем, плечо креста весь крест бережет. Мало первым врага учуять, «голову» и «сердце» упредить и сберечь. Понять нужно, где супостат, как расположен, какими силами располагает, может, крест сдвинуть трэба. И тебе ближе будет и полезней правым плечом стать.

– Кто вторым «плечом» пойдет?

– Гриц Молибога.

– О, це гарно!

– Ну и добре, надевай штаны, босяк, да хоря излови. Пиду в ковальню, Швыря проведаю.

4. Подхорунжий Андрей Свырько по прозвищу Батька Швырь

И была дорога…

Через перевал к Новороссийску, где пешком, где на попутных фурах под сонные команды возничих «Цоб-цобе, бисова душа, чтоб тебя разорвало» и щелканье кнутов и батогов. Из Новороссийска на приказной фелюге до Крыма. Почти двое суток Билый с Сашком на бортах висели, нутро выплевывали под беззлобные шутки обеих команд, морской и сухопутной. Дальше морем с паломниками аж до Греции. То ли псалмы помогли, которые распевали паломники, или животы привыкли к качке, но все устроилось, и можно было спокойно пищу принимать. Встречи, знакомства, незнакомые блюда и растения, сшибки, раны, ароматные сеновалы, монастыри и древние храмы, харчевни и таверны. И вот мы здесь, перед турецким секретом на последнем перевале.

Сейчас Батька Швырь лежал, отвязав веревки, там, куда успел отползти от края пропасти, хватая воздух, и никак не мог надышаться после почти часового подъема по почти вертикальной стенке. Хотя пожилого казака, по правде, подняли на веревках два здоровенных серба, ему оставалось только отталкиваться от скалы руками и ногами. Но эти усилия отобрали все силы.

«Был бы железным, вся ржа обсыпалась бы от такого подъема», – думал он, рассматривая подранные на коленях шаровары. Микола понимал, что сейчас его не полностью поднявшийся отряд наиболее уязвим, только «плечи» могут прикрыть от внезапной атаки. После восхождения последних двух бойцов им нужно отдышаться и пробежать шагов сто по довольно крутому склону до густого кустарника. Там их взять будет уже непросто, ну а пока ждать и надеяться на лучшее. Выдержит ли старик такой бросок? Он опять нашел глазами Швыря, а мысленным взором как сейчас видел, как шел в предрассветной мути по родной станице на удары молота. Утро начиналось в кузне до рассвета. Не было больше мыслей о Сашко, надо было дальше собирать ватагу. Прислушался: часто и звонко застучал малый молот, видать, к концу работа подходит. Принюхался: белый дымок шел из трубы, видать, и горшок мяса с зеленью в печи томится.

– Здорово ночевали, Батько Швырь, – поздоровался пластун.

– Слава Богу.

– Слышу, не спите, молотом балуетесь, дай, думаю, зайду.

– Я и молодой не любил жизнь на сон тратить, а теперь покемарил час-другой – и как новый. А ты чего шастаешь? Думы о походе спать не дают?

Микола хмыкнул. Вот и весь Батько. Вопрос задал, сам и ответил. Нечего и сказать. Швырь подцепил клещами железку на наковальне, сунул в ведерко. Запахло маслом, словно хозяйка на огонь сковородку поставила, масла подсолнечного налила, да и забыла за другой работой. Продолжил:

– Имел беседу я с войсковым судьей, согласился крайний раз за море сходить. На вот, примерь, – он вытащил из ведра, обтер тряпкой и протянул заготовку ножа. Полоска шириной полтора пальца, только кончик чуть заострен. И ручки нет. Но черный металл с серыми волнами как врос в руку. Длинный черный палец. – Познакомься. Твой будет. Ладно ли?

– У-у-у! – только и смог промычать сотник. Сам аж прослезился. Тайком слезу вытер, будто ранняя мушка в глаз попала.

– Послезавтра будет готов. – Швырь забрал будущий пластунский нож и без замаха, неуловимым движением руки кинул в бревенчатую стену. Железо, воткнувшись, тоненько запело. – Центр вроде на месте, заострю, рукоятку склепаю, подправлю, чтоб сам летал. Каким порядком пойдем? – неожиданно перевел разговор о походе.

– Думаю, батька, не зря вас просил сходить, кто ж более опыта и сноровки боевой имеет? И языки вы знаете. Вам и атаманить.

– Негоже подхорунжему при сотнике атаманить, да и какой я охфицер, ни письма ни счета не разумею, за заслуги возвели в достоинство. Советом помогу, но по нраву мне, что ради дела ты за атаманство не держишься. Каким порядком «крест» видишь?

– Думаю, по обстановке будем менять, но основа такая: «плечи» – Молибога с Гулым. В голове сам пойду, вы – «сердце», Довгий – «низ». Гамаюн с вами, готовый усилить любую сторону, и подменяет меня каждые три версты.

– Вроде ладно. Когда идем?

– Седьмицы все дела здесь закончить, думаю, хватит.

Вот и весь разговор. Не думал сотник, что так коротко выйдет. В станице к Швырю нужно было на кривой козе подъезжать. А тут и говорить не пришлось. Сколько времени прошло? Микола Билый вздохнул. Время стерлось. Не было дня, ночи. Исчез отдых. Не стало границ. Память творит чудеса, картинки годичной давности иногда всплывают с невозможной четкостью, пугая сотника – неужели все это было, и только привычно-ободранный вид сотоварищей убеждал в реальности происходящего.

Что мы здесь делаем? Кому мы здесь нужны?! Что за глупая задумка.

Горстка пластунов может изменить судьбу целого края?! Целой страны или, скорее всего, нескольких стран. Много народов, разные религии. Только русский царь с вековым опытом управления разными племенами сможет примирить десяток разных разобщенных ветвей одного народа. Родная Кубань, Сибирь, Кавказ этому подтверждение. Далековато от России, конечно, и две враждебные империи на флангах, если бы мне предложили эти земли, я бы не взял. Полгода назад все казалось простым и легким. Станица. Ватага. Наказ отца. Словно как сон прошлогодний – остался в дымке, не растаяв до конца.

* * *

Сейчас Швырь лежал под кустом лавра в десяти шагах от края пропасти, хватал воздух и никак не мог надышаться. Кровь стучала в ушах кузнечными молотами, и сигнал тревоги казак не слышал. Среагировал только на сжатый кулак, поднятый «головой», инстинктивно выполняя команду «Замри, чужие».

Прислонил голову к прикладу, такому же потемневшему и затертому от времени, как и кожа. Проморгал пот, заливавший глаза. Прикрыл глаза. Веки мелко подрагивали.

Виделась горница чистая. Скамейки, выскобленные добела. По углам образа в рушниках цветастых. На столе самовар латунный, начищенный до зеркального блеска. В его отражении искаженные лики старых казаков: войсковой судья и он – батька для всех походных. Сидят после бани распаренные. Горячий чай душист. Пахнет травами. Парит так от кружки, что пот льется по лбу. Спокойно-то как. Молчат. Все сказано. Теперь ему думать. Эх, годков бы сбавить… Вернуть молодость, задышать жизнью. Если б не обращение по давно забытому имени, не согласился бы Швырь. Не то чтобы годы, просто запал пропал. Не видел он больше интереса в походах, отвоевался, наползался и настрелялся за двоих. Хотя недавний подъем в горы о годах не только напомнил, а ясно дал понять: «Все, крайний поход».

Пот струйками стекал по лицу, и вспомнил казак детство. Так же, как пот, текли по лицу слезы, когда увидел, как соседи выносили из кузни отца с завязанной какой-то тряпкой головой. Молодой здоровый кузнец, никогда ничем не болевший, вдруг упал головой в горн на раскаленные угли. Мать, обеспокоенная отсутствием привычных звуков из кузни, зашла и заголосила страшным голосом. Старшая сестренка побежала по соседям. Вспомнил, как тетка Дарья схватила его, накрыв голову мальчонки платком, бегом потащила его, пятилетнего, в свою хату – он помнил очень хорошо, а вот как через месяц хоронили маму, почти не помнил.

Всплыла в памяти картина: посыльный казак несет его на руках в атаманский курень, скользя по раскисшей и скользкой, как масло, земле. Станичный атаман с батюшкой в черной рясе чего-то объясняли ему про кузню и землю, дядька Кириченко молча сидит на лавке, трубочкой попыхивает. Станичный писарь, выпачкав сажей с печной заслонки ему большой пальчик, приложил к исписанному бумажному листу. Много позднее дядька Кириченко, взявший их с сестрой в свою семью, объяснил, что подписал он документ на владение кузни и земляного клина. Покойный кузнец был пришлым, прав на землю не имел, а вот Андрей, родившийся здесь, в станице Бриньковской, считался полноценным казаком, и при рождении ему был нарезан земляной пай. Отец до совершеннолетия распорядился его землей, сдавая ее в аренду войску. Теперь до совершеннолетия Андрея Свырько эта земля переходила во временное пользование Остапу Кириченко, как и доход от кузни, самостоятельно построенной отцом мальчишки.

Сестра через несколько лет вышла замуж и уехала к мужу в далекую предгорную станицу. Все мужчины в семье Кириченко были пластунами или готовились ими стать. Хлопчик, как все, с детства учился стрелять, рубил саблей воду, гонял верхом без седла, с одним недоуздком, в ночное и соседние станицы с мелкими поручениями. С десяти лет взрослые брали «держать линию» от черкесов. В двенадцать ему пробили уши и повесили серьги, что означало в правом – «последний в роду», в левом – «единственный сын в семье».

Тринадцатилетним участвовал в ответном набеге в чеченские горы. Угнанный табун отбили и еще прихватили для укорота, но нохчи собрали серьезные силы для преследования, тогда казаки решили рассыпаться. Пластуны оставляли по три – пять человек для залог-засад на пути злых и умелых черкесов. Табун тоже раздробили, и мальчонка повел десяток лошадей горными тропками, зная только направление к своим. Через неделю пригнал свой табун к месту сбора. Еще две недели ждали всех, кто смог выйти. Возвращали владельцам угнанных лошадей, делили добычу. С тех почти ветхозаветных пор участвовал во всех больших сшибках и походах. По шрамам на его теле можно было писать историю Кубанского войска. Наслушавшись рассказов и баек о казаках Запорожского войска при вступлении в совершеннолетие, отписал войску свой надел и кузню. Семью не заводил, своего дома не имел. По полгода жил в одиночку в плавнях. Бил кинжалом диких свиней, ловил нутрий и ондатр, икряных осетров, и с того дохода жил.

На зиму перебирался в станицу, ночевал в кузне, а в особо морозные ночи в любой хате. За его рассказы длинными зимними вечерами под злой вой завирухи ему открывались как курени простых казаков и вдов, так и атаманские хаты.

Была у Швыря одна, как тогда в станицах говорили, придурь. Любил он кузни, с любым ковалем в два счета, какой бы тот ни был нации, общий язык находил. Покойный отец успел приучить к огню и железу, а первые пять гвоздей для подков, самостоятельно сработанных, запомнил на всю жизнь. Возле горна и наковальни умел делать все, хотя сам ковал только ножи и кинжалы. Штучно ковал, не на продажу. Работал он нож только в одиночку и только со значением. Брехали, что в персидском походе под городом Дамаск тамошний кузнец открыл ему тайну ковки не тупящихся клинков. Дал тогда уже Швырь страшную клятву на лезвии, что ни одна живая душа не увидит, не узнает этого секрета. Ножи его были темные, ночью блеска не давали, точить их было не нужно, не тупились. Шкуру звериную снять – так запросто, а попадешь на «веселуху», так и против черкесской сабли выйти не страшно.

В станице у четверых были его ножи.

У войскового судьи Билого, у батьки Грица и его брата Георгия, хозяин четвертого недавно умер от старых ран. Гордились казаки таким оружием, почитали за честь. Специально хвастаться никто не любил, но если пускали в дело, обязательно уточняли: «Швыревым карбижом достал. Дывись, ни единой царапки на осталось». Нож извлекался и демонстрировался всем желающим, однако только из рук хозяина. Так ценность ножей понималась лучше. Молодые и зрелые станичники вздыхали, мечтали, но подступиться к кузнецу не могли – не делал старик на заказ оружия, и все тут. К ценностям же тяги никакой не имел, ибо равнодушие испытывал. Когда приходил кузнец – хозяин кузни, Швырь не умничал, работал подмастерьем, если кузнец не спрашивал, с советами не лез, заказы не брал, как и платы от коваля. Еда и лавка возле горна, ну и возможность ночью постучать.

Славно, что Батька решил в свой крайний поход именно с Билым сходить. В каждом селе, где есть кузня, коваль становился другом пластунов, а дружба с кузнецом снимала все бытовые вопросы с селянами. Были ли у казаков деньги или нет, голод им не грозил, и соломенный тюфяк под крышей тоже находился.

Сербия. Лагерь русских волонтеров.

Поперед пластуны в Греции османов били, теперь Сербия. Хотя границы очень условные. Завоевав эти земли, когда в России еще царь Горох был, османы нарезали захваченные земли на санджаки и пашалыки, как им удобно было. Греция, выгнав турок, пока согласилась признать границу по турецким картам. На соседних территориях вообще все запутано. Италийские князья еще сами не определились, где свое, где чужое. Австрияки готовы хоть все Балканы проглотить. В редких болгарских селах местные говорят, что до Порты здесь было Болгарское царство. Может, поэтому война идет лениво, неспешно. Русских волонтеров здесь было гораздо больше, чем в Греции. По слухам, формировалась Тимочко-Моревецкая армия. Командующим сербы пригласили русского генерала Черняева. Добравшись туда, нашли неуправляемый лагерь примерно из двух тысяч русских добровольцев, в основном – отставных военных. Генерал из России пока не прибыл. У сербов военных такого ранга не было. Кто-то, плюнув на воинских начальников, уходил в сербские отряды. Вот герой Туркестана полковник Раевский, набрав не пойми кого, вел с переменным успехом боевые действия. Однако языковые различия и привычка к дисциплине, армейскому ранжиру, для большинства русских вставали непреодолимым барьером.

Кубанская балачка во многом совпадала с сербским языком, сословных различий казаки не признавали. Походили по лагерю, послушали, определились. Тут ждать нечего и некого. Некоторые толковые офицеры, повоевавшие в горах Кавказа и Туркестана, пытались организовать обучение сербов, но чему могли обучить бывшие поручики и капитаны? Ходить строем в штыковую да строиться в каре для отражения кавалерийских атак. Для горной страны эти умения далеко не первостепенные. Да и учиться отважные наследники Александра Македонского не хотели.

В Греции каждый из пластунов набирал свою команду, учил всяким пластунским премудростям, потом со своей командой давал туркам жару. То есть сразу шесть ватаг выходили «зипуна добывать». Здесь же приходилось, брать три – пять человек в свой отряд, или, как здесь называют, чет. Натаскивать их по ходу жизни. Горячность и ненависть к османам приводили к срывам и ненужным потерям. Попросили коменданта лагеря, как же без него, присылать добровольцев только из охотников. Стало лучше получаться. Охотник – это почти полпластуна. Он умеет неслышно занимать удобную позицию, читает следы, с любовью относится к оружию. Через некоторое время эти ребята набирали свои команды и успешно пускали басурманам красную юшку. До пластунов им было, конечно, далеко, но делать засады и малыми силами беспокоить большие отряды они научились.

Слухи о налетах чета Билого (это и по-сербски Белый отряд) позволяли нам отбирать самых лучших. Иногда комендант приводил сербов и приказным тоном требовал взять их к себе для обучения. При этом он подмигивал, мол, не в службу, а в дружбу. Микола понимал, что комендант не может отказывать нескольким зажиточным крестьянам, привозившим бесплатные продукты. Казаки хоть не питались с общего кошта, а частенько подкидывали на кухню добытые у османов припасы, но ссориться с лагерным начальством не хотели. Бестолковых быстро передавали в другие четы. А вот двоих из тройки недавно приведенных комендантом взяли в горный поход, и пока не пожалели. Одного, Гроразда, привел Вук Сречко, мол, пастух бывал в тех краях.

Последние дни вокруг отряда начали происходить странные, непонятные для казаков происшествия. Однажды Сашко увел новичков в горы, стрелять на пределах дальности, учиться позиции выбирать. Пути отхода загодя намечать. После вечерней трапезы Сашко как бы ненароком оказался рядом с сотником и, подбрасывая в костер хворост, не глядя, сказал:

– Из новых ко мне в обучение трое досталось. Из охотника толк будет: сегодня заменил ему кремневое ружье на винтовку – к вечеру стал показывать результат.

– Не юли, Сашко, – попросил Микола, вертя в руках холодную трубку – отчаянно хотелось закурить, но отучался. – Что хочешь сказать?

Грицко и Швырь, внимательно наблюдавшие за сотником со своих войлочных попон, тихонько толкали друг друга локтями:

– Дывись, невтерпеж. Сейчас закурит.

– Да ни.

– А я тебе говорю – закурит. Спорим?

Сотник, услышав, свел брови, хмурясь, гася улыбку в пшеничных усах, и медленно спрятал трубку в карман, так и не достав кисет с душистым македонским табаком. Выбросить – да жалко. Хорошая трубка, резная. Такую и подарить можно за поступок.

– Да дядька Микола, и в мыслях у меня такого не было. Хотел все по порядку и основательно рассказать. – Дождавшись благодушного кивка, Сашко продолжил: – Два других селянина – здоровый дядька и племянник его, щупленький такой, шустрый. Чернобровенький, все глазами стреляет по сторонам. Но не переляканный. Все ему интересно.

Сотник вздохнул.

– Я тебя понимаю. Однако и ты пойми – не все сербы охотники, пришли селяне – будем учить их. Я думаю, совсем бестолковых к нам не пришлют.

– Какие бестолковые? Стреляют лучше, чем охотник. И с винтовкой знакомы, хоть и скрывают.

– Скрывают? Странно.

От людей, с детства привыкших к оружию, чужие навыки трудно утаить – все подмечается сразу и очень быстро.

– То не вся странность, – на этот раз вздохнул Сашко и поник взором. Словно застеснялся чего-то. Грицко не выдержал со своего места и кашлянул, призывая не затягивать паузу. Швырь также погрозил хворостиной, шепотом обещая отлупить.

– Увидел чего? – спросил Микола, внутренне напрягаясь, но внешне никак не показывая беспокойства.

– Увидел, – нехотя отозвался Сашко и снова зажурился. Грицко хлопнул себя по бедру, а Швырь угрюмо сломал хворостину в руках. Кажется, сухой треск привел в чувства молодого казака.

– Не знаю, с чего и начать…

– Да начинай уж с чего-нибудь! – подсказал сотник, сердясь. Иногда Сашко мог вывести из себя кого угодно.

– Я девок умею чувствовать! – радостно сообщил Сашко. Трое казаков переглянулись. Грицко медленно опустил голову к седлу, сдвигая папаху, собираясь поспать. Начиналось представление. Батька Швырь сразу оживился:

– Я тебе и не такое могу рассказать. Я их не только чувствую, я их…

– Погодь, – остановил его Микола. – Сашко, тебя что-то тревожит?

– Да. Чутье у меня на девок. Никогда не ошибаюсь. Даже различаю по запаху. Показался мне странным племянник. Не утерпел, перед ужином позвал к ручейку, да и прижал хлопчика.

– Ты прижал хлопчика? – округлил глаза Швырь.

– Ага. Только парубок девкой оказался. А целуется-то как! Голова кругом!

Швырь гоготнул:

– Хороший хлопчик.

– Нет, не хлопчик, – мотнул головой Сашко. – Девка. Согрешили мы у ручейка.

– Никто не видел? – озабоченно спросил сотник.

– Никто. Вот тебе крест, дядька Микола! Ты же меня знаешь!

– Знаю, – вздохнул сотник. Грицко снова сел.

– Что ж получается? Ряженая девка в отряде? – то ли спросил, то ли сделал вывод он.

– Насмехаться над нами решили? Зараз я этого майора-коменданта, отучу так шутковать. – Гамаюн, вскочив, прилаживал шашку к поясу.

– Погодь, Степа. Никто из нас не разглядел, и комендант их не раздевал.

– Да если узнают, нам проходу не дадут.

– В Отечественную войну у гусар воевала переодетая девица Дурова, когда после войны это открылось, государь император именным рескриптом утвердил ее в офицерском чине и награду заработанную оставил.

– Может, она мстит за кого, – сказал Сашко и сам вздохнул от такой мысли. Мстит. Зачем скрывать?

– Может, следит за нами? Что-то не то, – подозрения Грицко срабатывали на всех.

– Так попытать можно, – лениво сказал Швырь вполголоса. Микола нахмурился еще больше. Не хватало, чтобы местные прознали про пытки. А вдруг как ошибаются казаки?

– Ага. Мстит. Точно так. Просила не выдавать ее. Хочет прижиться в лагере. Ох и горячая девка, дюже я ее полюбил!

– Да ты всех любишь, – осерчал Микола.

– Тут настоящая любовь! Взаимная! Уж как она меня любит – голова до сих пор кругом. Это навсегда.

– И стреляет лучше, чем охотник, и винтовка знакома? – серьезно спросил Грицко, не разделяя юношеского напора. Волнение у Сашко немного улеглось.

– Научил, может, кто…

– Что думаете? – спросил Микола у казаков.

– Пытать, – резонно сказал батька Швырь, – узнаем все.

– Не дам пытать, – горячо возразил Сашко, – я же люблю ее.

– Ну-ка, замолчь! Не дам… Ты видишь ее с утра. Вечером она тебе уже у ручейка отдалась, чтоб тайну свою скрыть, когда поняла, что раскрыта. Гриць, ты что думаешь?

– Засланная. Только не пойму, кем и зачем.

– Так спросим, – пожал плечом Швырь. Губы у Сашко затряслись. Микола вздохнул.

– Ладно. Будем наблюдать. Спросить всегда успеем. Бабу в отряде не утаишь. В поход дальний точно не возьмем, раньше раскроем. Как, други?

– А може, визьмем, тильки недалече, – и Швырь пропел строчку из песни «Пидманули Галю, забрали з собою».

– Я с нее глаз не спущу! – заверил Сашко.

– Вот этого я больше всего боюсь, – пробормотал сотник и полез в карман за трубкой. Как быть? Если бы просто переодетая баба, сбагрили бы без шума, и вся недолга, но, зная Сашко, не верилось, что на одном разе он остановится, а это уже совсем другое дело. Серьезное. Мало того что отряд с девкой, неважно, сколько человек с ней спит, превращается в шайку. Тут скоро и дружбе казачьей конец. Провала всего похода нельзя допустить. Зачем она здесь, хлопцы выяснят, только это не главное. Изгнать, и как можно быстрее. В старые времена казаки постановили бы сегодня же Сашку зарезать девку. Теперь времена другие, французы это называют гуманизмом.

5. Тайное послание

Сашко торопился, то и дело погоняя жеребца. Ранним утром слабо стелился по земле туман. Между копыт коня неожиданно запрыгал заяц, хотел перебить его нагайкой – да недосуг. Живи, ушастый. Предчувствие не обмануло. Уже подъезжая к лагерю, увидел, как из секрета поднялся сотник. Вид его ничего хорошего не предвещал. В руках командир крутил трубку. Метров за пять Сашко спешился и к сотнику подошел, ведя коня под уздцы.

– Сашко! Ты где был?

От грозного окрика казак вжал голову, словно оплеуху получил.

– Так в селе. Вдову навестил, – честно признался Сашко.

– Что за вдова? – сразу понизил голос сотник, явно ничего не понимая. А казалось, что все знают и посмеиваются. Даже Вук Сречко, и тот лыбился всегда при встрече.

– Вестимо кто, вдова Фиалка. Ух и красивая, господин сотник, – блаженно зашептал Сашко, видя, что командир рядом шагает и как-то растерянно затылок шкрябает. Наверное, комар укусил.

– Вдова?

– Да, дядька Микола. Очень красивая вдова, – протянул казак, – не подумай чего. У нас по любви.

– Что?! Опять?

Сашко погладил морду жеребца, успокаивая животину, вздрогнувшего от рыка сотника.

– Почему опять? – растерянно спросил Гулый. Он искренне не понимал чужого возмущения.

– Ты же клялся, что Марфу любишь!

– Так и люблю! Только где она? В станице ждет, а эта под боком.

– Сашко! Ты же нам все дело провалишь со своей любовью. У тебя какой наказ был? Крутиться у переодетого мальчика, втираться в доверие. Ты там должен венки плести и правду узнать. А ты?

– Что я?

– Опять по вдовам бегаешь!

– Так только к одной. Истинный крест говорю, – Сашко перекрестился. – Я что, дядька Микола, не понимаю, какое у меня важное задание? Да и люблю я Беляну больше всех. Уж как она мне в душу запала. Все выела, только у Фиалки и забываю эту занозу, – казак закручинился и поник кудрявым чубом. – Аж слезы из глаз, как вспомню.

И Микола на самом деле увидел в чужих глазах слезы. Однако не удержался и недоверчиво спросил:

– Кто такая Беляна?

– Так мальчишка переодетый. Втерся к ней – ближе некуда. Любит меня сильно. За руку так держит! А пальчики нежные. Так и дрожат. Целовал бы и целовал. Как в глаза мои посмотрит…

– Сашко! Заканчивай ты с этими глазами! Выпорю! Ты же не нехристь басурманская, во Христе живешь, а заповеди не блюдешь.

– Заповеди все блюду, вот вам крест, господин сотник, – горячо закрестился молодой казак, – у меня все по любви. Да по какой! Я перед Богом чист.

– Ты перед всеми чист должен быть и голову всегда ясной иметь. Пока у тебя ничего не получается. Другая голова думает. Не хватало нам войну с селянами из-за тебя начать. Не разорвись на части. Одни вдовы на уме.

– Так ведь слаще вдовьей любви нет ничего, – искренне возразил Сашко.

Конь одобрительно фыркнул и мотнул мордой, отгоняя мошкару. С полуслова понимал хозяина. Казак потрепал друга, с опаской поглядывая на сотника – гроза еще не миновала.

– Беляну с похода привезу, – осторожно сказал он, – батька рад будет.

– А уж Марфа-то как обрадуется, – не удержался чтобы не съязвить Микола, хотя мысль о батьке ему понравилась – выходило, что один наказ выполнил. Забудет парень о чужом привороте. Появятся другие заботы. Или нет? Такой вряд ли забудет. Сотник вздохнул. Да и с лазутчиком не все так просто, в любой момент рука может дернуться к шашке, и не станет невесты у молодого казака.

– Марфа поймет! – поспешно возразил Сашко. – Она добрая и ласковая. Понятливее бабы я не встречал!

– Вся ее доброта враз закончится, как только ты жену с похода привезешь. Ладно, не о том я. Пока ты по вдовам шатаешься, проследили мы твоего хлопчика. Под утро лазутчица схрон сделала. Грицко и Швырь ждут гостя в засаде, но утро уже. Так что сегодня вряд ли кто появится. Побоится засветло у лагеря крутиться.

– Да как же так! Не может этого быть! Какой схрон?! Может, просто тряпицу какую женскую зарыла?! Как под утро? Она ж в селе собиралась переночевать. Я поэтому к вдове подался. Не дает мужское естество спать. Кручусь с бока на бок по полночи.

– Может, и тряпку. – Микола покрутил головой, не желая враз развеять чужие наивные догадки. – Только такие мысли у тебя возникли, и больше ни у кого. У остальных – веры к твоей зазнобе нет. А вот какой схрон и что в нем – узнаем. Ты же до завтрака займи Беляночку и глаз с нее теперь не спускай. Понял? Ни под каким предлогом. – Сотник остановился. Замер и казачок. Конь неуверенно переступил с ноги на ногу, топчась на месте. Встряхнул длинной шеей. «Нет. Показалось. Ведь не дошло до него еще. Прости, Господи, душу грешную. И воин удалой, а как дело баб касается, так совсем дуреет казаче. Может, перерастет, если не убьют?»

– За руку можешь держать, не отпуская ни на минуту, – сказал Микола, пожимая плечом, – Можешь сказать, что ревнуешь. Если будет спрашивать, куда пойдем и когда, говори, мол, только атаман и его есаулиц Гамаюн знают. А вдова твоя ненаглядная не интересовалась?

– Спытала как-то. Ну я ей, мол, мое дело казачье. Прикажут – мешок за спину, винтарь на плечо, короче «Я. Есть! И бегом». Больше таких разговоров не было.

Билый сдвинул папаху на глаза и зашагал по широкой тропе от лагеря. Даже засвистел что-то. Не разобрать.

– Какой этот новик актер?! Теля с причиндалами, – пронеслось у сотника, и, сам не зная почему, улыбнулся в усы. Надо было еще знаками обменяться со Швырем, а тот, в свою очередь, должен был известить Грицко об окончании сидения. Сашко же продолжал истуканом стоять, машинально оглаживая коня. Прикидывал и размышлял над словами командира и наконец ляпнул вдогонку:

– Да как же мне…

Сотник услышал. Обернулся. Развел руки в стороны, махнул. Мол, не знаю, сам решай, и зашагал дальше по делам.

Швырь огляделся по сторонам настороженно. В низине лагерь спал. Крохотные фигурки крючковато лежали возле потухших костров. Легкий дымок курился над углями, ветер слегка теребил пологи офицерских палаток. Девчонка больше тоже не двигалась со своего места. Появившийся Сашко разберется с жеребцом, устроится возле девицы. Хотя какая она девица, Швырь в сердцах сплюнул. Поднялся. Пошел к ведру напиться. Долго стоял, запрокинув голову, утоляя жажду. Пока черпак не опустел. Снял с головы папаху, вытер лицо. Грицко, принимая эстафету, хорошо видел знаки Швыря, но не торопился. Выжидал, тянул время, прекрасно понимая, что сегодня уже никто к схрону не подойдет. Скорее это будет завтра, к утру. А то и тогда, когда они свернутся с насиженного места.

Он находился к чужому схрону ближе всех. Видел потаенное место, размышляя, куда могла девчонка засунуть послание. Думал, что может быть в нем, и все больше склонялся к мысли, что Швырь прав, и пора серьезно браться за лазутчицу. Кубыть потом поздно будет. Беса надо убивать на корню, не давая возможности ему вырасти. «Чья она помощница? За кем стоит? За турками? Нельзя недооценивать хитрость врага. Так многие гибли. Неужто все-таки за османами? Захотели выдавить занозу из задницы, и где-то близко на подходе эскадрон регулярных войск. Возьмут на пики, и не уйти. А что. Вполне может быть. За золото купили отчаянную девчонку да заслали в лагерь. Таких, как она, по лесам много шастает. Хватай за руку и вешай на дереве или посылай на смерть. В любом случае турки в выигрыше – одним разбойничьим отрепьем меньше». «Разбойничьим?» – замер от мысли Грицко. Перестал дышать. Больно ему не по нраву Сречко был. И хоть смеялся тот, и лез в друзья, обнимаясь, и в вылазках старался на глаза попасть, но не лежала к нему душа. Пах, как мясо гнилое. При каждой встрече Григорий омерзение испытывал. И стрельнуть хотелось. Непонятно, зачем атаману разбойника так близко рядом держать. И Гамаюн с ним бражничает. По полночи в таверне вдвоем сидят. Бандит, он и есть бандит. Такого ничем не исправишь. «Так что? За Вуком Сречко? Из шайки одной? Смотрит и он за нами, как и мы за ними?» Не вязалось одно только: никак Волчара не обозначал знакомство такое. Да и зачем девке схрон делать, если он хоть и набегами, но постоянно бывает в лагере. Могут же общаться. Для чего раньше времени так рисковать собой? Кажется, настала пора разгадок.

Грицко, осторожно поднявшись, стал спускаться с горы к потаенному месту, стараясь лишний раз камень не потревожить. Подходил медленно. Тщательно запоминая каждую мелочь. Замер, осматривая землю вокруг кустов крапивы. Присел на корточки. Камни есть, но все одного цвета. Ничего пыль не потревожило. Каким бы легким девичье касанье ни было. Внимательно осмотрел высокие заросли крапивы. У одного стебелька листья немного опущены. То ли ветер примял, то ли движение чье очень осторожное. Грицко вытащил нож и лезвием тихонько раздвинул крапиву. За густыми мохнатыми сочными листьями в самой середине зарослей скрывалось птичье гнездышко. С ходу и не поймешь – искусственно подвесили или птицы построили. Вон и скорлупка в траве валяется. Все продумано. Грицко погладил пух в гнезде, и пальцы тотчас натолкнулись на тугой сверток. Небольшой подарок. Казак сжал в кулаке платочек. Резко поднялся и зашагал к месту сходки, где должны ждать Микола и Швырь.

Со стариком подошли с разных сторон чуть ли не одновременно. Сотник уже сидел у ветвистого дерева и лишь коротко кивнул. Грицко разжал ладонь, показывая сверток. Микола снял папаху, и стали бережно разворачивать, сохраняя полное молчание. Даже Швырь перестал тяжело дышать, затаив дыхание. Он и первым нарушил молчанье, тяжело выдохнув:

– Во зараза! Что это?!

– Тихо, – оборвал старого казака сотник. В развернутой тряпице лежало несколько вещей: гильза от русской винтовки, две пули от турецкой, обломок женского деревянного гребешка, где крайние два зубчика нарочно или случайно изменили – один надломан больше чем наполовину, другой опален в костре полностью, – и изломанный цветок с листьями уже пожухлыми.

– Це шо? – спросил Швырь, подслеповато щуря стариковские глаза.

– Фиалка, – ответил Грицко и равнодушно пожал плачами.

– Назад нужно вернуть, не то поймут, что мы знаем, придумают другое место.

– А может, попутаем малость. Гильзу русскую положим, а пулю одну османскую и цветок другой, – предложил Швырь. Микола покрутил головой, отгоняя мушку. Назойливая, она никак не хотела улетать.

– Вдову, у которой Сашко перину проверяет, Фиалкой зовут. Непонятно. Про пули ясно. Да, Грицко? Казак кивнул, соглашаясь:

– Тут и нечего думать. Наша гильза – русских боеприпасов мало, турецкая пуля, наоборот много. И так понятно. Давно в походе. Поистрепались. Пополняемся всегда турецким боеприпасом.

– Нет, тогда по одной хватило бы. Тут два к одному. А баба тут причем?

Швырь сдвинул папаху – упрел. Сел на траву, скрестив ноги по-турецки, рядом с сотником. Осторожно взял в руки обломок гребня.

– А це шо таке? Я с пулями тоже не все понял.

– Погодь, – остановил его Билый. – Давайте решим с фиалкой. Кто что знает.

– Цветок в горшках, – старик хлопнул по колену, – бабам радость!

– То так, – согласился Грицко, – но я видел и кусты в горах. И в селах под окнами. Пахуч очень. Махровые цветочки бывают, яркие. Разные. За это любят. Я слышал, что зовут его еще Анютины глазки.

– Глазки? – Микола задумался. Швырь покосился на папаху с предметами. У этой несчастной фиалки точно глазок не было.

– Не думал, что на старости лет очи у цветов искать буду. Так что? Девку Анютой зовут? – предположил старик.

– Беляной назвалась. Здесь легче царевну Несмеяну найти, чем Анюту. Сашко хочет ее увезти невестой в станицу.

– Сбрендил парень. Как бы она его на шашку не взяла. Положит ватагу. Ему бы телятам хвосты крутить, а не в походы ходить. Одни бабы на уме. Давайте у него про фиалку спросим или на дыбе у нее поспрашаем? Деревья подходящие есть, и веревка для такого дела найдется. Уведем подальше… Видит Бог, не люблю лазутчиков. Надо сразу кончать с ними! Только в этом деле спешка и важна! Уж поверьте опыту старика.

Микола задумался. Покарябал щеку – щетину сбрить надо. Не борода – одно расстройство. Несолидная борода, совсем не атаманская. Сбрить к чертовой матери.

– Господа казаки, число кандидатов на дыбу с каждым вздохом увеличивается, и пока все женского пола. Сашко ночью у вдовы ночевал, а зовут ее Фиалка.

– Вообще ничего не понятно. Если Сашко о золоте проболтался Фиалке, Беляне незачем кому-то об этом сообщать, да и знать об этом она не может.

– Сашка пытать не будем, но поспрошать надо.

Вот и помогли братьям сербам. Теперь среди своих ходи и оглядывайся. Старик-то правду унюхал, только не всю. Сашко – воин. Молодой и далеко пойдет. Сотник покосился на Грицко. Долговязый казак упрямо поджал губы – думал. Даже в этом суров.

– Ну что? – спросил у него.

– Уже решили – не пытаем, – ответил пластун, – булгачить надо.

– Как? Подменим клевером?

– А я что говорил? – оживился старик. – Клевер – оно самое то!

– Вы, господин подхорунжий, вообще-то, баб пытать хотели.

– Можно и пытать, – кивнул головой Швырь. – Быстро и надежно, вот Сашко пускай и учится. А я подскажу, пока жив.

Микола хотел ответить, но Грицко не дал разгореться спору:

– Клевер – хорошо. Пускай думают, что мы все конные и фуража много. Но это и так понятно. Слишком просто все.

– Так баба же лазутчица! У нее все просто.

Казаки задумались каждый о своем. Вспоминая свой опыт общения с женщинами. Кажется, и Швырь был не рад своему поспешному высказыванию.

– Нет, – сказал Грицко. Нахмурился. Подобрался весь. Сжал губы в тонкую полоску. Сухо сказал, но как отрезал от себя что-то лишнее.

– Просто, но не все, – согласился Микола. Старик поморщился, говоря:

– Ладно, поспешил я с догадами. Но, казаче, там мозга вот сколько! – Батько показал тонкую щель между большим и указательным пальцами. Все посмотрели, сколько Швырь отмерил женщинам ума.

– Тот еще знаток! – подумал Микола. – Сашко, желторотый, в два раза лучше баб понимает.

– То не мозг, одни хлопоты.

– Нехай, – на этот раз согласился Грицко.

– Тогда так, – сказал Микола и поднялся. Под вопросительные взгляды казаков сделал шагов пятьдесят к кусту шиповника. Вернулся с короткой веточкой. Шипастой. С розовым цветком.

– Это к чему? – опешил Швырь. Микола неопределенно пожал плечом:

– Не знаю.

Грицко улыбнулся. Понравилась ему мысль атамана.

– Фиалка с шиповником? И шипы есть? А что? Пускай голову ломают. Раз мы тоже не знаем, к чему цветок.

– Любо? – переспросил сотник и, дождавшись подтверждающих кивков, положил веточку в платочек. Швырь протянул ему обломок гребня, признаваясь:

– Чуть не сломал, пока крутил. Старый гребень. Почернел весь от времени. Может, про меня? Микола подержал в руках предмет и передал Грицко:

– Что думаешь?

Казак не спешил ответить. Жевал губы. Хмурился.

– И здесь батька Швырь прав наполовину.

– Да ну? – встрепенулся старик. – А чего только наполовину? Гребень словно жизнь мою показывает: и пожженный я, и поломанный. И старый. Да только откуда они все узнали?

– Вот-вот. Если бы батька не думал, что вокруг его персоны солнце крутится, а пересчитал зубья, – Грицко протянул сотнику обратно гребень. Тот выполнил наказ, поднял голову, ожидая продолжения. Казак не заставил себя долго ждать:

– То не только батька Швырь. То мы все. Число сходится. Тогда пули про попутчиков. Двое за турок, один за кого?

– А тогда почему один поломанный?

– А ты не понимаешь?

– Про меня? – предположил старик. – Я поломанный. С медведем по молодости сцепился. Пьяный был.

Грицко шутки не оценил.

– Да что ж вы сегодня не уйметесь, – сказал в сердцах казак. – Думаю, про Сашко. Половинчатый. И не туда и не сюда. И любит, и казак. Непонятный, в общем. Не знает девка, чего ожидать от такого суженого-ряженого.

– Тогда жженый, – начал сотник и замолчал, не в силах дальше продолжить.

– Кто жженый? – нахмурился Швырь, забыв про обиду.

– Я не знаю кто, – сказал Грицко. – Но вы сами мысль мою раскрыли.

– Ты хочешь сказать, что среди нас жженый?! – возмутился старик. – Да как такое возможно?! Я вас всех на руках бавил! Вы же выросли на глазах моих!

– Предатель? – тихо спросил сотник. Грицко, не глядя на него, кивнул.

– Запродавец!

– Кто? Сашко?

– Сашко? – вскричал Швырь и замолчал, прижимая руку к груди. Побелел лицом.

Грицко покрутил головой.

– Нет. Не Сашко. Не может быть он. Забыли? Сашко – половинчатый. Влюбленный казак. То ли веревки вить из него, то ли удавкой сам может стать. Проболтаться мог, похвалиться, перед вдовой или этой… Беляной.

– Перед ночной кукушкой похвастать – не велик грех, только где вдова, а где наша задумка?

– Тогда кто, и вдову эту ты знаешь? – настаивал старик. Сотник махнул головой, черствея на глазах:

– Знаю кто. Но пока не раскрою до конца – ничего не скажу.

– И я знаю, – кивнул головой Грицко.

– Молчи! – предостерег его Микола. – Думу свою держи в себе. Следи только. Даже я не уверен в своих думах.

Грицко кивнул. Жесткая правда не смутила. Старик тоже приходил в себя. Вздохнул:

– Тогда и я знаю. И тоже буду смотреть.

Сотник кивнул в ответ.

– Тогда все, казаки? Расходимся? Грицко обратно закладку положит и пост свой снимет, чтобы не спугнуть гостя. Нехай забирает. А сами за девкой смотрим и за… За тем, о ком думаем.

Грицко стал аккуратно сворачивать платок и вдруг замер.

– Это не все, – сказал он. Аккуратно встряхнул гильзу и показал на ладони кусочек золота. Крохотный. Маленький. Но частица была золотой, и или срезанная с монеты, или обломок от украшения.

– Золото, – пробормотал старик.

– Золото, – эхом отозвался Билый.

– Золото, – сквозь зубы выдохнул Грицко. Сотник задумался.

– Но это откуда могут знать?

– В лагере об этом никто не знает. Во всяком случае, не от нас. Если только не…

Микола рубанул ладонью воздух.

– Дальше лагеря оно не уйдет. Изымай. Грицко кивнул, деловито убрал капельку в кошель. Затянул кожаные ремешки.

– А я бы им грошик подкинул, – встрепенулся Швырь, – а шо? Пускай имают!

– Булгачить, так булгачить. Накарябать нужно что-нибудь, – задумался Микола. Казаки заулыбались в предвкушении. Старик полез в карман за грошиком. Казаки склонились над монеткой.

– Чего написать?

– Нацарапай, атаман, три простые русские буквы, всем славянам понятные.

– А если это туркам уйдет?

– Нехай бошки себе сломают, собачьи дети!

На том и порешили. На пути в лагерь приземлил сотник:

– Чего это вы, господа, раздулись, мы еще пока не победили и подлюку не наказали.

– Твоя правда, атаман, – погрустнели пластуны.

6. Беляна

Казак задремал, проваливаясь в сон – задышал, прерывисто всхрапывая. Вот он, прекрасный момент смерти, когда мужика можно резать. Самый лучший шанс из всех. И зло – не зло. Так, обыденность – совесть точно ничто мучить не будет. Другие убиенные даже в снах не приходили. Этот дурачок сам перенес свою лежку подальше от других, сам, хоронясь храпящих мужланов, много о себе думающих, перенес на руках к себе.

Беляна смотрела на кадык в короткой колючей щетине. Рыжие, черные, светлые волоски смешались, путаясь в непроходимые заросли. В трещинке кожи на шее, в легкой морщинке, испарина набухала. Мошка закружила, сдула ее, зажмурилась. Чик – и нет воина. Легко. Можно дальше идти. Бежать по дорожке жизни. Дел много. Успевай только подбирать, чего другие удержать не смогли. Только судьба-злодейка учудила и в этот раз – рука не поднималась. Отяжелела. Приросла к телу. Не давала сделать необходимое действие. В голове мысли наползали друг на друга, путая еще больше. Думала, нет другой жизни, а она – вон, рядом сопит. Что делать? Как дальше жить? Что выбрать?

Судьба в своих потоках, как могла крутила ее в последнее время. Лепестком при сильном ветре себя чувствовала. Беляна нервно закусила губу. Еще вчера бы чиркнула ножом по пульсирующей жилке, не думая и не упуская момента, а сегодня как подменили. И руки дрожат – не слушаются, и тело в горячке. Весь день смотрела на казака. Дышать забывала. Два раза промазала на стрельбище – такого давно уже не было, лучше стрелка за много верст не найти. С руссами не сравнишься, конечно, они с пеленок стреляют. Но среди сербов точно равных пока не попадалось. Стыдилась чего-то. Ходила пунцовой. Сама не своя. Места не могла себе найти. Все из рук валилось. Привлекла внимание – хотели к лекарю отправить, еле отговорилась.

А сама мечтала еще раз увидеть эти голубые глаза. Поймать на себе взгляд, так, чтобы опять обожгло всю. И утонуть, утонуть всей без остатка.

Когда слушать его начала? Не ушами, а сердцем? Поначалу, когда говорил, что с собой увезет на далекую родину – не верила, мало ли что мужики твердят в ночи да поутру. Но этот как будто слов других не знал. Все любит да любит. Про свадьбу так говорит, что заслушаешься. Глаза слезами наполняются. Сердце, черствый камень, размягчается, и в груди бьется легким молоточком так, что голова кружится. И уже в центре стола сидишь с любимым рядом, а не на овчине лежишь. И гости все радуются и поют.

Родня новая. Жизнь новая. Все по-другому.

Восходы, закаты, радости. Только здесь тоже родня держит. Корни крепкие. Связи нерушимые. И муж есть, Марко зовут, и дитятко малое – Урош.

Вспомнив о младенце своем первом, капнула горячей слезой Беляна, не удержалась. Марко свирепый и хитрый, свою ватагу имеет. Дерзкие разбойники, все дорогу уступают, не каждый рискнет связаться. А кто пробовал из братьев лесных, тех нет уже. Кого и она метким выстрелом выбила, кому и горло перерезала. Да и Марко не плошал. Дел всегда много – чутье у вожака звериное на золото чужое да власть единую в горах. Что скажет Марко, то и делала. Куда пошлет, туда и шла. Не задумываясь особо, что жизнь может измениться, оборвавшись. Быстро привыкла по грани ходить. Но за это и любил ее крепко, к себе приблизив. Любую прихоть мог выполнить, балуя. Ценил за бесстрашие. За то, где не каждый наказ выполнит, она ужом извернется и победу приблизит. Прознал Марко про Вука Серчко, про своего первого конкурента в делах разбойничьих, что тот к русским ходит. Можно было бы понять, если б к туркам зачистил. Продавать соперника – святое дело. Когда денег нет – самый легкий способ. И в доверие можно втереться, и убрать кого надо чужими руками. А к русским-то зачем? Что им-то продавать? Неспроста. Те за идею воюют, не за золото. Вук Серчко совсем же не патриот своего края. Ему горы ближе, да карман свой роднее. Марко не перехитришь – зубы сломаешь. И, зная про эту лживую собаку, как она, чужими руками и всех подставляя, злато себе добывает, быстро заслал жену свою к русским. Не веря больше никому. А чтобы ловкой была да сообразительной, еще и первенцем пугал. Торопись, мол. Разнюхивай все побыстрее, да возвращайся к дитятку, любимая женушка.

Любимая… Ведь и вправду любил. Да только надоела жизнь лесная. Другой не было. А сейчас могла появиться – казак с собой звал. Настойчиво. И слова свои горячей любовью подтверждал. Здесь Марко ему сильно проигрывал. Где сил взять, Господи? Как не сгореть в этом пламени. По крупицам знания собрала. В схрон, заранее уговоренный, вещицы подложила. Все так, как Марко видел – не зря Сречко трется у русских – болтал лишнее у костра, когда пьяным был. Намеком говорил. Казаки не отвечали, словно не понимали, только переглядывались неодобрительно. Она же внимательно слушала, холодея от правды и чужого коварства. Потому что жила так всегда и знала, как будет. Сречко шутки травил. Иногда в злобе своей волчьей скалился. Но только знала она, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Для Беляны достаточно и меньших сведений. Все поняла. Заложила тайник. Не удержалась, и уже от себя добавила про Фиалку, дуру деревенскую, что любимый навещает часто. Здесь оплошность была. Чувствовала. Сердце замирало, когда вкладку делала, но ничего поделать с собой не могла. Ревность в руку толкнула. Надо рубить концы так, чтобы русский казак только о ней думал. Марко тоже не глупый. Поймет все и выполнит беспрекословно. И хоть и любит безумно, но только спросит потом, зачем вдову Фиалку порешили. По какой прихоти? Что за случай такой, и была ли необходимость? Не избежать расспросов. Ответ найдется. Придумается по ситуации. Ночью надо уходить в горы. К Урошу возвращаться. Переждать драку. А там видно будет: или с Марко остаться, если золото к нему придет – заживут господами, сыночек, кровиночка ее, знать не будет, что такое жить в лесу, – или с любимым на новую родину уехать, надо только о встрече договориться, о месте тайном.

Марко и помешать не успеет: может в драке сгинуть, может с ножом в шее в болоте утонуть.

Да, нелегкий выбор: с золотом остаться или с любимым рассветы встречать. Хорошо бы и русский с деньгами был, да молод слишком. Откуда у такого золото может задержаться? Думать и думать. Не знаешь, куда судьба перетянет, к кому прислонит. Что сыночка Уроша казак полюбит как своего, даже не сомневалась. А вот золото еще добыть надо. Богатая жизнь манила к себе. Марко хитрый. Он сможет. Уж он-то настоящий волк. Хитрее, чем Сречко и русские. Но не хитрее ее. За что жизнь так пошутила с ней, откуда взялся этот красавчик из другого мира. Как будто с иконы старинной. Среди тех народов, что довелось узнать, такого не попадалось. Как бог красивый. Волосы светлые, в кудряшки смешные закручиваются. Глазища голубые, бездонные. Кость тонкая, легкая, не у каждой девушки такая, а тело как железное, но гибкое, ловкое. Просто смотреть, как ходит – удовольствие, а как на коне сидит! Чисто – бог! Про любовные забавы говорить нечего, иногда, когда любовная истома еще не прошла, а он уже своими длинными пальчиками начинал опять шарить в заветных местах, с досадой думала:

– Хоть бы у коровы своей деревенской пару ночей переспал, отдохну хоть немного, в себя приду, – и тут же пугалась, вдруг между сиськами, больше на вымя похожими, больше понравится, задницей необъятной прельстится. У нее, Беляны, и половины такой нет, и грудь… Но вот углядел он во мне что-то, рассмотрел, а терпеть, когда уже нет удовольствия, так бабам так на роду написано, худшее терпеть приходится. Уходить нужно.

Раскусили ее.

Очень быстро в этот раз. Ничего толком не узнала. Разговоры при ней прекращали. Старик этот железный так глазами зыркал, словно кожу живьем сдирал. И ведь снимет, только мигнет серым глазом красавчик атаман. Никто не спасет. Бежать! Немедленно.

Беляна медленно стала поднимать голову с плеча мужчины, пытаясь выползти из-под бурки, но была мгновенно схвачена за руку. Цепкие пальцы больно сдавили предплечье. Не удержала легкого вскрика. Сашко признал, очнувшись. Вынырнул из короткого сна. Заулыбался.

– Куда ты? – Хватку ослабил, но не отпустил. Потянул к себе. Беляна попыталась вырваться. Где там. Удрученно вздохнула. Болело уже все. Не до любовных утех.

– Пора мне. Хватятся.

– Да кто? Подожди. Жарко. – Сашко откинул полог бурки. В сумраке забелели голые тела. Казак усадил Беляну сверху. Любовно плечи огладил. Уж очень они нравились ему: тонкие, мальчишеские, и груди маленькие, как раз в ладошку умещаются. Страшно и сжимать такие в лапищах своих.

– Плечики у тебя – чисто как у мальчика. Ручки тоненькие. Кожа бархатная. Груди какие! Молоком пахнешь, – казак говорил, не переставая глупо улыбаться. Беляна быстро посмотрела на него, как не может понять очевидного? И прикрылась рукой. Не надолго получилось. Казак был настойчив.

– Любишь меня? – простонала Беляна, закрывая глаза, отдаваясь ласкам.

– Люблю, – зашептал Сашко в ответ, – вот тебе крест, люблю. Никого так не любил. Никогда! Ни одна с тобой не сравнится! С первого взгляда полюбил. Что делаешь со мной? Все думы только о тебе. До гроба любить буду.

Беляна застонала.

– Пора мне.

– Погодь трошки.

– Увидят же.

– Да что таиться? Зачем? Или тайна какая есть? Женой будешь мне, домой увезу! Не бойся ничего. Если тайна тебя тяготит и тянет в прошлое, то доверься мне, скажи. В силах моих решить любую беду твою. А сам не смогу, так товарищи помогут.

Беляна слабо улыбнулась, почувствовав, как казак задрожал, поймав ее томный взгляд. С таким жить просто будет. Разлюбишь, так веревки хоть вить будешь. Не то что с Марко.

– Прав, ты, Сашко. Есть прошлое у меня.

– Какое? – улыбаясь, спросил казак. А у самого глаза настороженные. Продолжает улыбаться, но натянуто и неестественно. Поразилась Беляна такой перемене, будто водой колодезной окатили. Охладела вмиг, трезвея, а Сашко продолжает:

– Все мы с прошлым. Не без греха. Пойму я. Хочешь, тебе откроюсь?

Пальчик приложила к его губам, запрещая говорить. Нет. Показалось. Ни о чем не догадывается казак. Верит каждому ее слову. Наивный и добрый. Как такого не любить? И прошлое его не смущает. И увезти с собой хочет. Женой сделать. По совести жить. Что ж так все непросто. Беляна вздохнула, зашептала быстро, обдавая ухо горячими словами:

– Спасибо тебе, любимый, спасибо. И за слова твои. И за то, что поддержать хочешь.

– Я завсегда! Скажи только, что делать надо.

– Не могу я. Но скоро все узнаешь. Первым и узнаешь. Тебе первому откроюсь.

– Зря от помощи отказываешься, – закручинился казак. – Ты ведь мне родная теперь. Может, кто обидел тебя, зоренька? Так скажи. Не жить супостату! Ей-богу, до корня обстругаю.

– Не гневи Бога. Сама я решу дела. Да и не дела то. Так, мелочи. Требуют моего вмешательства.

– Так ты уйти хочешь? – нахмурился Сашко.

– Не знаю я, – уклончиво ответила Беляна и выпорхнула из медвежьих объятий казака. Да так быстро, что тот удивился и не смог скрыть изумления.

– Нельзя тебе уходить, – хмурился дальше Сашко.

– Так надо…

– Нельзя! – категоричен казак. С себя скинул. Сел. Подозревают ее? Тогда точно немедленно бежать нужно Мужики суровые, не то что этот телок. Но и этого успокоить нужно. Беляна ноги поджала, сжалась в комок, посмотрела снизу собакой побитой. Сашко проняло. Оттаял. Погладил.

– Не бойся меня. Пойми, теперь ты со мной, и я без тебя не могу. Бери меня с собой. А? Вдвоем веселее. Беляна заскулила, сжимаясь еще больше.

– Ну чего ты? Чего? Ну, не плачь.

Девушка подняла зареванное лицо.

– Я с мамкой хочу попрощаться. Понимаешь?

– Понимаю, – примирительно сказал Сашко, кивая. – Хорошее дело. Я рядом буду. У хаты постерегу. Как тебе такое?

Беляна слабо мотнула головой, не соглашаясь и принимая что-то для себя. Сашко наклонился. Осторожно руками взял голову. Расцеловал. Посмотрел в очи черные. Не увидел в них слез.

– Пора, – прошептала Беляна, не решаясь вырваться. Сашко еще раз внимательно посмотрел на нее и тоже сказал:

– Ну пора так пора.

Что-то опять задумал, может, проследить хочет? Ускользну, дай только шагов на двадцать отойти.

7. По следам всю правду не узнаешь

Ночью Григорий Молибога толкнул в плечо сотника. Руку не убрал, смотря куда-то в темноту. Потом кивнул, предлагая подняться. Отошли от лежанок.

– Что? – спросил, чуть шевеля губами сотник.

– Ушел Сашко, – ответил казак и показал в сторону пустой лежанки, – и девка его переодетая ушла.

Билый сразу все понял, проснулся окончательно. Уши потер, сказал уверенно, без всяких вопросов:

– Догоним.

Грицко кивнул. Понятно, что догонят. Времени не много упустили, не должны далеко уйти.

Микола подхватил винтовку и заскользил вслед за товарищем. Шли волчьим скоком: два быстрых, один короткий. Так не устаешь и хоть до России можешь дойти. Стараясь не шуметь, поднимались в гору. Изредка останавливались, слушая ночь.

Беглецы определенно прошли сквозь секреты: никто не поднял тревоги.

– Не пойму, – Грицко сказал, опускаясь на колени, чтоб лучше рассмотреть следы. – Разделились, что ли? Сашко верхом ушел. По тропе ускакал. Она дальше в горы пошла. Ну что? Разделяться будем? Кому-то вниз идти. Кому-то дальше карабкаться. Что решаешь?

– Нет. Пойдем за Сашко. Они должны встретиться внизу. Место должно быть у них потаенное, – принял решение сотник. Грицко передернул плечами.

– Может быть.

– Конь один. Далеко не уйдут.

– Да зачем это Сашко надо, – в сердцах пробормотал казак. – Одна дурь в голове!

– Перехватим – узнаем!

– У речки встречаются. Их место. Там следы будем искать. Сашко напрямик пошел, через секреты. Девка через горы. Скоро достанем.

В этот раз они ошиблись. Никого не нашли, как ни рыскали. Ни конных, ни пеших следов на росистой траве не обнаружили, только сами до колен промокли. Сели у тропы на камень. Тяжело было говорить, но товарищ признался:

– До шляха след четкий, дальше идет в сторону села. Не могу понять. Что он, один ушел? Не останавливался даже нигде. Что думаешь?

Сотник пожал плечом.

– Отдышимся, пойдем вдоль реки дальше, а с утра ближние склоны прочешем.

Сложно спрятаться от тех, кто всю жизнь кого-то ищет. Даже если умеючи.

– Не вовремя, – вздохнул Грицко. Атаман кивнул, соглашаясь.

– Думаю, к реке она дальше вышла. Там и ждет ее Сашко.

И снова Грицко не понравилось, однако возражать не стал. Отдышались. Пошли неспешно, ища малейшие зацепки, читая следы, слушая ночь. Спуск, подъем, опять спуск.

– Что с ним делать, ума не приложу. Не пороть же его! Воин справный, в бою как на тебя могу положиться, не жадный, за дуван не трясется, но как только сшибка закончилась, мы еще сброю чистим-точим, а он уже у бабы какой в ближайшем селе, и всех любит! А главное, они его привечают – и молодые девчата, и бабы тертые. Я-то думал, оторву хлопчика от вдовьей юбки, мир увидит. А он кроме юбок не желает ничего видеть. Что скажешь, а?

– Не знаю, ты у нас батька-атаман, тебе решать, только если б не его чуйка, девку-засланку до сих пор бы не раскрыли.

– Раскрыли, а толк какой от этого есть? Кто за кем охотится? Чего хотят, а главное – кто? – в сердцах сказал Билый.

– Какая разница кто, если в лагере узнают про золото, думаешь, половина не попробует его достать? – резонно заметил Гриц.

– Кишка тонка, – усмехнулся сотник.

– Это другое дело, но помешать могут. И еще, сербы запросто туркам таких ухарей, как мы, продают. Мы для них товар. Ты разве не понял? Ценный товар и информация. – Гриц вздохнул.

– Скажешь тоже, – возразил запальчиво Микола. – Ну отличаются они от нас! Но не настолько же! Все во Христе живем.

Перекрестились.

– Так что? – спросил Гриц.

– Значит, нужно байку придумать, скажем, уходим к Раевскому.

– Хорошо. Так и порешим.

Забрезжил рассвет.

Вокруг посерело. Снова вышли к нижней петле лесной дороги. В предрассветной тишине, когда еще птицы не поют, послышался топот копыт. Странно, но он приближался. Нарастал. Переглянулись недоуменно. Не прятались. Судя по звуку – один всадник был. По казачьей посадке узнали Сашко. Он тоже признал своих. Неспеша вышли на середину тропы. Метрах в десяти Сашок поставил коня свечкой. Не соскочил, не слез, а как-то сполз из седла. Подошел на негнущихся ногах. Лицом белый-белый, словно покойник.

– Сашко?.. – неуверенно окликнул атаман.

– Дядька Микола, как же так? – говорил, а сам атаману нагайку протягивал, чтоб бил, значит. Ага. Билый скрутил хвост. Успею, мол, наказать. Посмотрел в лицо парня, но разума в нем нисколько не читалось.

– Сашко…

Грицко, не видя никакого эффекта, дал казаку ладонью в ухо. Хлопец стал приходить в себя. Захлопал длинными ресницами.

– Так мне и надо, – сказал уже более осмысленно. – Прости, атаман. Ослушался я тебя. К Фиалке сбежал. У костра как стали о ней говорить, так затряслось все у меня. Больше не мог ни о ком другом думать. Вот ведь что любовь окаянная делает. Думал, позабыл ее, ан нет! Сердцем, видно, меня звала! Не мог я сдержаться! Никак не мог! Внутри все свело.

– Это у тебя другое место свело, бывает, – Грицко был беспощаден. Сдерживался из последних сил. Микола тронул его за руку незаметно – уймись. Не проронив и полслова, продолжил слушать молодого казачка. Тот не таился. Выпаливал все как на духу.

– Дождался, когда все заснут, и погнал в деревню.

– А Беляна? – осторожно спросил я.

– Что Беляна? Не мог же я взять ее с собой?! Думал, к утру вернусь, еще все спать будут. Никто и не заметит. А вот раньше возвращаюсь…

– Чего так? – прищурил глаза я.

– А нет больше Фиалки. Любовь только моя и осталась…

– Как нет?

– Убили мое серденько. Да как-то зверски очень.

– Постой. Ты говоришь, Фиалку твою убили? – осторожно спросил Грицко и посмотрел на Билого, подчеркивая вопрос. Тот только головой дернул, мол, понял давно.

– Зверски. Изломали всю. Словно зверь какой. Только звери глаза не выкалывают. Может, бес, а? Господин сотник? То бес был? Глаза выколол, чтоб не видела.

– Я, кажется, знаю того беса. – Микола распустил нагайку. – Из-за тебя она погибла. По глупости твоей животной.

Стеганул Сашко. Другой раз. Тот даже не прикрылся.

– Бей меня, дядька Микола. Бей! Любил я ее очень! Как мне жить теперь?

– Да вся беда через твою любовь, – сунул ему за пояс нагайку. Разве сейчас слеза твоя поможет?! Всех баб любишь?! Кто такими словами разбрасывается?! Кто живет так? Бык при стаде!

Сотник сплюнул, развернулся и зашагал по тропинке к лагерю. Грицко церемониться не стал. Стукнул в зубы. Потом помог подняться из пыли. Сашко подобрал папаху. Зашмыгал носом, сплевывая красную юшку.

– Пошли.

– Грицко, я же ни-ни теперь. Вот тебе крест. За Беляной смотреть буду, как наказывали. Я ее любить теперь стану. Одну ее. Вот тебе крест. Домой невестой повезу. Кончится все – и повезу.

– Ну, дура, – Гриц растянул «дура» на два шага и отвесил полновесный подзатыльник. – Раньше смотреть надо было, – процедил Грицко. – Теперь поздно.

– Что поздно? – спросил, поднимая слетевшую папаху, Сашко.

– Ушла твоя Беляна.

– Как ушла? – Сашко остановился. Конь сзади ткнулся в его плечо. – Куда? – растеряно протянул он. – Не может быть! Шуткуете надо мной, тоже мне други!

– «Други», – передразнил сотник. – Так и ушла. В горы, может, к хозяевам своим, – пробормотал Грицко, сдвинул папаху на глаза и поспешил за сотником. – Может, и ее уже нет на этом свете.

– Мать проведать она пошла перед походом, ну и попрощаться.

Григорий резко развернулся.

– Ты знал, что уйдет, и не доложил?! – Он длинно выругался, попросил у Бога прощения, перекрестился. – Ты не дура, не придурок убогий, ты… Слова такого для тебя еще не придумали, но с хреном!

– Вернется она, к обеду, ей-богу, вернется!

Молибога резко развернулся, схватил за черкеску, приподнял так, что Сашку пришлось опираться только на носочки.

– Ты Бога благодари, что пережил эту ночь. – Побежал догонять атамана.

– Почему? – тянул Сашко. – За что Бога… Неужто… Да она бы не посмела! Она же любит меня!

Слушал его только верный конь, и то фыркал, прял ушами и отворачивался.

– Да брешут они, – простонал ему молодой казак. – Брешут!

Грицко догнал сотника и с ходу начал, рубя слова:

– Микола, рано мы наблюдение с схрона сняли, похоже, дошло оно до кого следовало.

– Да понятно, что дошло! О другом голова болит!

– Ну?! – выдохнул Гриц.

– Меня больше сейчас сломанный зубец волнует. Кто?

– Может, Сашко к Фиалке сбежал и жизнь свою сберег?

– Да кому этот перец мешает?! Любая юбка им вертеть может как захочет. Не защищай!

– Гамаюн?

– Точно. Эта цель поважнее будет.

8. Вахмистр Степан Гамаюн

Ближнее сербское село

Чудны дела твои, Господи.

Добрались мы сюда, в чужие горы, как будто в своих краях забот мало. Пришли крестьян местных пластунскому навыку обучать, а оказалось – самим обучаться приходится. Если наши ружья, заряжаемые с дула, за счет хорошей точности и большой дальности использовать можно, то два десятка новых моделей револьверов списали наши пистоли в историю. А значит, и сшибки проводить нужно совсем по-другому. Здесь все более или менее уважаемые воины носили по два револьвера и винтовку с саблей, что давало им возможность сначала выпустить двенадцать-тринадцать пуль, прежде чем взяться за холодное оружие. Если стреляют пятеро с разных точек, до шашки дело может и не дойти.

Сначала нужно было подобрать одну систему револьверов для всех. Потом научиться стрелять одновременно с двух рук. Выбрали смит-вессоны. Говорят, и в имперских войсках у офицеров уже появились. А значит, скоро на поток станут, и с боеприпасами вообще проблем не будет.

Сотник на выдумки богат. Все просчитывает и видит наперед.

Третьим этапом Билый стал нас муштровать, заставлял стрелять с такой очередностью, чтоб одни еще стреляли, а товарищи в это время перезаряжались. Казалось бы, чего проще, однако для этого нужно быстро выбросить стреляные гильзы, достать патроны – и это в безопасном положении, чтоб тебя самого не подстрелили. Мы – хлопцы тертые со всех сторон, но чтоб быстро стрелять из этих револьверов, нужно сильный большой палец иметь, чтоб после каждого выстрела взвести тугой курок, вот все какое время есть развиваем до судорог эти пальцы.

Билый – молодец, голова, хоть и молод сотник, но развит не по годам! Залоги продумывает так, что после пальбы нам только дуван собрать остается, ну и с ранеными разобраться, кого спытать или в полон, ну а кому помочь быстро к их богу добраться.

Война идет здесь, как у нас дома. Маневр, засада, сшибка, разбежались.

Жестокость и для нас удивительная, а ожесточенности воинской, настойчивости, – нет. Как будто ждут и те и другие чего-то. Ладно русские добровольцы ждут русского генерала, а турки чего ожидают? Недели две тому крупное соединение, при пушках разбило и рассеяло большой отряд Раевского. Могли бы и на лагерь двинуться – нет, остановились, табором стали, ну мы пушечки их вместе с огневым припасом – того… Лишили мы их артиллерии вместе с большинством обслуги. Османы ушли, а нам опять ученье.

Ночи теплые, хоть сделали несколько шалашей-холобуд на случай дождя, спим под открытым небом. Очень воздух здесь хорош. Фрукты всякие ранее не ведомые, только тоска накрывает по ночам. По дружине своей, детишкам четверым. Тоска смертная. Апельсины сочные, как картошку, ем, не чувствуя вкуса. Не радуют ни разносолы заморские, ни вина их фруктовые.

Давно, лет двадцать, еще не женат был, стали меня лихим казаком считать и любителем бражничать. Что говорить, люблю я вкус резкий, чтоб горло обжигало, и костер, в животе разгорающийся, и легкость, от земли отрывающую, а вот опьянение, разума лишающее, не люблю.

Когда Маричка мне первенца подарила, вообще интерес к горилке пропал, чего я только ни выдумывал, чтоб станичники не заметили перемен. Не так трудно оказалось. Непьющим казакам разговоров хватает, а любители после третьей чарки за собой-то следить перестают. Вот и слыл я лихим рубакой и записным выпивохой. Билый-старший на какой-то гулянке меня сразу раскусил и на разговор по душам вытащил. Ему одному признался. Он мне тогда рубль серебряный на гостинцы деткам дал, самому, мол, не с руки, и потом из Катеринодара часто подарки моим мальцам привозил. Счастье-то какое смотреть, как детишки радуются.

Я тут случайно с сербом познакомился. Возле местного шинка у него дом. Сад огромный. Вот через сад я как-то путь решил срезать, да и познакомились с Небойшей. Вдовец с двумя детьми. Так я к его деткам привязался, что все свободное время в этом доме пропадал. С детьми возился, игрушек настрогал. По хозяйству Небойше помогал, иногда учил детей казацкую еду готовить, играм нехитрым научил. Перед уходом обязательно стаканчик ракии, мол, в шинке сидел. Не хотел, чтоб про мою слабость языками чесали.

Вон Батько Швырь всю жизнь в походах, ни семьи, ни детей, один, как сокол в небе.

Сашко? Ну, у этого наоборот, только бабы на уме. Снесут башку когда-нибудь из-за этого племени. Нас бы всех не втравил в какую-нибудь историю. Нигде мужики не любят, когда с их женщинами тындыры-мындыры крутят. А он, как пес, без разбору на любую сучку кидается. Влипнет – никакие подвиги не спасут.

Григорий Молибога – он при атамане. Справный казак. Только в палатки русских офицеров одного Билого отпускает, и то старается быть поблизости, из виду не терять. Правильно. Семьи их издавна связаны, кровью пролитой склеены. Пришел черед детей новые истории казачьего братства писать. Хотя что за интерес у сотника к русским офицерам – совсем не понятно, и говорят, Молибога сказывал, они на непонятных языках. О чем?

Сербы эти непонятные. Сперва двоих из лагеря прислали, мол, охотники. Может, и охотники, только от крови человечьей даже не морщатся и с револьверами управляются – дай бог каждому. До чего они охотники, знать бы. Потом Сречко привел дядю с племянником-подростком. Хлопчик, который племянник, то пропадает, то опять объявляется. Кто-то у него из родни, мол, болеет. Так ты определись, с нами ты или с родней.

Нет, не по-нашенски тут воюют.

Опять же кошт у каждого свой. Утром еду готовить – одного нема. Появляется: «Я в село есть ходил, молочка с сыром захотелось». Другой: «Вечерять в шинок пойду. Мяса на сковородке захотелось». Какой вопрос, вон сковородка, добудь мясца и товарищей угости. Да и сам Вук Сречко – тот еще жук. Улыбается, по плечам хлопает, а сам глазищами так под бешметом и рыскает. Повел как-то меня в шинок, гляжу, а он все мои фокусы, чтоб не напиться, вытворяет, да еще как! Тут у них тяжелее вид сделать, каждому в стеклянной посудине с длинным горлышком наливают примерно по полчарки нашей. По глотку и пьют оттуда. Я сперва тоже, как он, только губы мочил да головой тряс, мол, ух какая водка забористая. Видя его интерес, нарочно выпил пару этих стеклянных чарочек, притворился сильно опьяневшим, он тут шуточки свои оставил и про Билого выпытывать начал. Как, где, что, чего. Ну я ему что еще в Греции было сговорено рассказал и вроде засыпать начал. Тут он меня и покинул, мол, отдыхай казаче, а в лагере нашем до утра не появлялся. Утром спросил, куда он делся. У вдовы такой-то ночевал. Не прочуял, что Сашко всех вдов тут знает. Давно та вдова с нашим волонтером живет. Опять соврал. Зачем? Одни вопросы.

Вчера отпросился, целый день у Небойши провел. С ребятишками играл, как будто дома побывал. Крутишь ребятенка, тискаешь, смех его запоминаешь, а от него пахнет, как от всех детей на земле, и сердце готово на сотни кусочков рассыпаться, и, главное, не поймешь отчего, то ли от тоски по своим, то ли от радости за этих. После обеда затеялись с Небойшей коника-качалку мастерить. Пилили, стругали, тесали. Сегодня, наверное, собрал. Сбегаю посмотрю, что завтра будет – только Богу ведомо, наше дело военное, пока тихо, сбегаю. Туда и назад. Только посмотрю, ну и послушаю, как детвора радовалась. Отполз от своих, чтоб не тревожить и глупым враньем дружбу казацкую не оскорблять, согнувшись в три погибели добежал до тени деревьев. Луна полная прямо над головой. Каждую травинку видно, да и не ночь еще, так, сумерки. Направление держал чуть правее шинка. Вон и хата темнеет.

Что-то беспокойно вдруг стало, сбавь-ка ход, казаче. С этого направления всегда огонек лампадки масляной под иконами виден был. Как на маяк по ночам на него шел. Почему сейчас не горит. Опять вопрос. Что за поход такой. Роса еще не выпала, следов не рассмотреть. Осторожно пошел вдоль стены, царапнул стекло, как условлено было с Небойшей. Если дети спят, он на улицу должен выйти. Подождал, послушал. Тишина, только вроде табаком пахнуло. Может, из шинка? Что-то хозяин не выходит. Еще пара шагов к двери. На крыше солома зашуршала, и тут же тень закрыла луну. Если на тебя прыгают сверху – сопротивляться глупо. Летящее тело набирает скорость, а значит, и силу, противостоять которой мало кто сможет, а значит, и я не буду. Как только головы, плеч коснулось что-то чужое, согнул ноги, заваливаясь на спину. Нападающий, ожидая упасть мне на плечи, пролетел до земли, чем-то хрустнул, застонал. В этот стон я отправил удар ногой через себя. Вроде попал, перекатился на живот, одновременно сгибая в колене ногу, второй ногой не теряя времени зарядил в голову человеку, пытавшемуся встать на четвереньки. Глядите, люди, упал, и гопака не пришлось танцуваты. Снаружи движения нет. В хате тихо. Ничего, сейчас заглянем. Поднял нападавшего за ворот и поясной ремень, не опасаясь шума, открыл дверь, втолкнул тело внутрь, шагая за ним следом. Пластунским ножом темному силуэту чуть выше плеч слева направо, рука поднимается выше, и теперь темной фигуре слева от дверей с шагом и хрустом в грудину. Оттолкнуть, чтоб легче нож вытащить. Присел возле первого, нащупал волосы, провел ножом по горлу, чтоб неожиданностей не было. На лавке связанный Небойша. Подожди, друг. Обошел хату снаружи, сделал еще кружок шагах в двадцати. В саду нашел три привязанные лошади. О, це гарно. Не зря хлопотал. И гости все в одном месте. Вернулся в хату, зажег огонь, развязал пострадавшего товарища со свежей гулей на лбу. Развязали перепуганных детишек, обыскали, раздели и вытащили гостей наружу. Погрузили на лошадей, вывезли до оврага, там и бросили. Вдруг как молнией: а как браты? И сразу неспокойно захлестнуло – не могу больше ни о чем думать. Заторопился сразу, стараясь сердце успокоить.

– Ты, Небойша, не бойся сам, ребятишек успокой. Потники у лошадей влажные, издалека ребята приехали, значит, обратно ждут их к утру. Прояснить, что случилось, человек только завтра к вечеру приедет. Еще сутки на доклад и принятие решения. Твое дело сторона, но если есть где с детьми неделю пожить, лучше погостить, чтоб детей еще раз не напугали, а я к своим побегу, что-то тревожно мне.

– Лошадь возьми.

– Да ну, переполошу кого не надо, на вопросы потом отвечай. Мне так сподручнее, – улыбаюсь, а у самого кошки на душе скребутся – быстрее назад.

На нашей поляне все было спокойно. Швырь посвистывал, Сашко причмокивал, Гриц почуял и сам проснулся, остальных тихонько растолкали, легли головами друг к другу, я рассказал, что произошло.

– У двоих нательные крестики православные, у третьего папский, – добавил, вздохнув, стараясь не упустить важную деталь.

– Хорват? И здесь хорват, не одна ли это команда? – напрягся Микола.

– Где еще? – удивился и не смог скрыть.

– Вдове тут одной глаза хорватским манером выкололи, – пояснил сотник.

– Бес его знает. Кроме оружия и патронов, никаких вещей нет, сброя справная, револьверы и ножи.

– Кому же мы так интересны, – протянул батька Швырь.

– Скоро узнаем, – хмуро сказал Билый, и Гриц кивнул, соглашаясь, а потом спросил:

– Ты лучше скажи, что делать.

– Уходить нужно. – Это батька Швырь опасность почуял, ему теперь всех спасти и вывести живыми, беспокоится.

– Может, этого только и ждут, – буркнул Микола.

– Ты, Степан, кое-чего не знаешь, вчера еще один засланец нарисовался, и похоже, он, вернее, она не одна, – в сердцах воскликнул батька Швырь. Гриц стеганул хворостиной Сашко и состроил злую гримасу. Молодой казак сразу зажурился, виновато голову повесив.

– Племянник? – попробовал я с ходу попытаться отгадать. Ну не нравилась мне эта парочка. Чувствовал, что с селянами не так.

– Точно, – Билый кивнул.

– И попытать не успели, – вздохнул батька Швырь, явно подначивая Сашко. Тот всхлипнул носом.

– Ну эту мог Сречко приставить, чтоб гроши точно к нему попали.

– Одна девка с нами не справится, если что, – бахнул фразой Сашко и голову чубатую поднял с вызовом.

– Дурында, – сказал Гриц.

Швырь почесал нос:

– Да ну? Кинет травку какую в котел – и полетят души в родные степи.

– Верно, только и она пропала, – сделал итог сотник.

– Дык что, уходить будем? А, браты?

– Куда? – вяло сказал Гриц и опять хворостиной стеганул Сашко – видно, что злится.

– Домой. Пошумели, и будет, растащат по одному во сне, – я высказал главную мысль, которая всех беспокоила.

– Сперва дело важное зробыть треба, а по ночам сторожить теперь будем по очереди, без сербов. Послезавтра выступаем з ранку. Сегодня продать что не нужно, купить необходимого. Батько, вы старший по коммерции, я схожу к русскому коменданту, попробую узнать, что за бесстрашные хлопцы на вахмистра напали. Всего трое на целого пластуна! Сербам ни слова, – сказал Билый.

– Может, ну их к бесу, сами пойдем.

– Впятером не сдюжим, и гор в тех местах мы не знаем. Заодно и к союзникам присмотримся. Степан, на тебе оружие и огневой припас. Сашко, перевезешь Небойшу с детьми куда скажет, лошадей пригонишь и поможешь Швырю с торговлей. Сербов возле себя держите, чтоб ни на секунду с глаз не пропадали. Григорий, это на тебе. Учения придумай, уведи их подальше. – Сотник подождал, пока все кивнут, принимая задачи.

За два дня, распродав лошадей и кое-что накопившееся, не прояснив ничего про ночных гостей, ушли путаным маршрутом. Животин было особенно жаль. У Сашко жеребец так привязался к хозяину, что плакал, как дитя малое. Слезы лошади Швырь по-своему объяснял, говорил про сбитые копыта и боль адскую, вот и не утерпела скотина, мол, Сашко доездился по ночам в чужие хутора, и кто-то в отместку засадил жеребцу лишний гвоздик под подкову. Брехня, конечно, все, и звучало как-то двояко, обвинительно даже, но очень правдиво. Молодой казачок лишился женщин, а теперь еще жеребца, чувствуя вину свою, старательно нес службу – так, что и придраться не к чему. Да только не из-за него все. Зря печалился. Гриц хмурился по другому поводу: тайна нераскрытая не давала ему покоя. Так что настроения ни у кого не было.

9. Перевал

Дней за десять дошли до вертикальной скалы и полезли от уступа до щели, от щели до полки. Навешивали веревки, постепенно поднимая в небо друг друга и свои пожитки. Жуткий, тяжелый подъем. Все тело одеревенело и ломило. Скала казалась неприступной, а одолели. На перевале, когда «плечи» вернулись, группа собралась в заросшей зеленью щели.

– Застава из трех османов, обжитая, – докладывали дозорные, – сейчас костер разводят, будут еду готовить, чтоб она у них в глотках застряла. Есть три лошади. На заход тропа на одного всадника, видно, по ней смена приходит. В сторону моря пешая тропинка. Непуганые. С собой только кинжалы, остальное в шалаше.

Горазд сразу дернулся, говоря:

– В ножи? – Кулаки сжал. Готов серб резать и кромсать оккупантов. Видно, жизнь довела.

– Погодь, – пробасил Гриц, сбивая накал.

– Да в ножи! – горячился серб.

– А когда смена придет, знаешь? Пока корабль не подойдет, дозор трогать нельзя, – резонно заметил Гриц.

– Погодь и ты, – остановил его взмахом руки Микола. – Сейчас другое. Батько, ты как? Живой?

– Чуть очи не повылазили на остатнем подъеме, – прохрипел старик.

– Отабориваетесь с Михайло здесь, как корабль придет, дозор убрать, только не спешите, может, они знак должны подать, – приказал сотник.

– Для сигнального костра у них все готово, – пояснил Гриц. – Только непонятно. Костер – чтоб тревогу поднять или о корабле сообщить?

– Нам нужно, чтоб сообщали? – усмехнулся Микола.

– Ни.

– А если на острове дым не увидят и тревогу сыграют?

– Тоди, Батько, лежи у них под боком и слухай, турецкий ты разумеешь, сам решишь, чего робыть.

– Уберем заставу без шума, сто чертей их батькам, гатей и самострелов на тропе устроим. На пешего и конного. Чучел наставим, нехай их сменщики или подкрепление, штурм Архипо-Осиповки творят. – Он то ли улыбнулся, то ли ощерился, показывая ряд крепких желтоватых зубов.

Микола беспокоился за него, человек все-таки немолодой – ровесник отца, а недавний подъем и меня вымотал до черных мушек в глазах. Щель, где мы расположились, тянулась больше снизу вверх, ватага располагалась на разной высоте, один над другим. Ветер сюда не проникал, и потревоженное комарье жужжало и вилось, как в наших плавнях.

– Кто по дому соскучился? – заматываясь башлыком, спросил Гамаюн. Кубанцы заулыбались. – Холера, пока говорил, три штуки в рот залетели.

Серб Горазд снова не удержался:

– Как вы там живете?

– Весело, но если подлюку какую спиймаем, лютую смерть заслужившую, голого в плавнях оставляем. Сперва комары, а потом зверье следов от него не оставят.

– Господа казаки, снедаем поплотнее, всухомятку, час на отдых, и будем искать место для спуска. До темноты нужно найти место для лагеря на берегу. Завтра начинаем наблюдение за островом, наметим два пути отхода, ночью промерим глубины.

К вечеру окончательно выбившись из сил, с ремнями и веревками спустились вниз на узкую, в два шага полоску возле озера. Силы совсем кончились. Спать попадали прямо в бурьян. Светает. Сквозь сон почувствовал, что-то сильно давило на лицо. При попытке повернуться, прямо в глаз потекла струйка воды. Поднимая голову, вызвал целый водопад холодных струек. На каждом листочке, в зависимости от размера, скопилось от ложки до стакана холодной росы. Бешмет насквозь промок. От холода и сырости зуб на зуб не попадал. Левая сторона лица занемела. Пошарив там, где лежала голова, нащупал револьвер. Как он из-за пазухи попал под голову? Утренняя серость еще не рассеялась, а нас от острова прикрыл туман. Плотным ровным слоем он лежал на пару локтей выше воды. Не клубился и не струился, белый пласт висел над озером, сливаясь с рассветным небом. Осмотрелся. Прислушался, принюхался. Тревоги ничего не вызывало. Народ сопел в узкой полоске бурьяна. Не хватало Гамаюна и Грица. Они обычно первые встают. Чтоб согреться, начал приседать. Три десятка приседаний. Потом прыжки из нижней точки с подтягиванием ног к груди. Сразу же показалась голова Сашка, револьвер смотрел в мою сторону. Молодец, сразу почуял. Показал, чтоб присоединялся. Прыгали, выгоняя холод, пока призывно не заухал филин. Звал нас Гамаюн.

– Поднимай народ, только тихесенько.

Звук над водой далеко разносится. Осторожно, стараясь меньше мять мокрую поросль, пошел вдоль озера на звук.

– Чш, – раздалось выше головы. Голова Грица, казалось, торчит прямо из скалы.

– Вон там, – он мотнул головой, – вроде ступенек. Щель на высоте рослого мужчины шагов на пятнадцать уходила в тело скалы, каменная складка прикрывала со стороны озера. Узкий проход завесили бешметом, и Гамаюн уже колдовал над костерком.

– Зараз треба усих за дровами послать, пока туман, ветра нет – дрова высушить надо. Кулеш зробим. Остатний раз перекусывали вчера до спуска. Сало с комарами. У меня кишка на кишку як кобыздох на волка рычит с голодухи. Бог знает сколько нам тут просидеть придется, и обогреться нужно, и обсушиться. Огня ниоткуда не видно будет, пока туман, сырыми подымить немного можно. В сторону моря, – он показал направление, – подъем божеский, туда за сушняком ходить будем, а по берегу топляка завались, так что про дрова не думай.

10. Табор на берегу

Вчерашний спуск так вымотал казаков, что, спустившись, просто попадали в кустарник, совсем не подумав о такой обильной росе. Утром мокрые пластуны, быстро натаскав плавника, разделись до подштанников, так было теплее.

Пока хлебали горячий кулеш, туман пропал, а с ним и роса. Пока Горазд варил кофе, атаман распределил обязанности на сегодня.

– Сегодня отдыхаем, наблюдаем, обследуем скудные окрестности, обживаем наше убежище.

Хвощи и папоротники даже днем спокойно позволяли передвигаться и наблюдать за островом. Солнце всходило за спиной из-за скал, склон был в тени, а остров освещен. Выходило, что, пока солнце не достанет, ходить можно было не скрываясь.

Определили два пункта наблюдения за островом и один за морем.

За пару часов наблюдений поняли, что ничего полезного с этого берега казаки не разглядят. На их сторону выходила глухая стена форта, сложенного из крупных камней с двумя бойницами для пушек. Противоположный берег устья-озера порос камышом. Глубину привычного для пластунов укрытия определить было невозможно. От полосы камышей до острова было на треть ближе, чем от их берега. Скорость течения увеличивалась, чем дальше от берега, но какова она у острова, предстояло промерить, как и глубины, а вода ледяная, и вряд ли будет теплее. Значит, какие задачи нужно решить? Первое: никто не должен бездельничать, так как в воде плескаться можно только ночью, безлунной ночью и по два человека, нет, по четыре, двое с одной стороны острова, двое с другой. Второе: охота и рыбалка. Третье: подготовить путь отхода для пешей группы и знак для Батьки.

Справа зашуршали кусты. Камень недолго застучал, прокатившись. Сербские ругательства сквозь зубы. Показался Горазд.

– Что ж ты, друже, как барсук шумишь, – застыдил его наблюдавший за островом сотник.

– Тут же чужих нет.

– Ты или можешь ходить неслышно, или нет. Сейчас вернись, найди тот камень, о который споткнулся, выкинь в воду, только тихо. И запомни, если двигаешься и думаешь, что больше никогда второй раз здесь не пройдешь, убирай все, что мешает, может, ноги уносить бегом придется тем же путем и по-тихому. Ложись рядом, рассказывай, что видел.

– В эту сторону коса сужается и упирается в скалу. Так что туда хода нет.

– Значит, и оттуда никто не пройдет?

– Только по воде.

– Сегодня, время будет, двадцать раз пройдешь туда-обратно. Сперва медленно, как будто подкрадываешься, так, чтоб сам себя не слышал. Плавать без шума умеешь?

– Конечно. Я ж моряк, – гордо заявил серб.

– А говорил – пастух.

– Каждый серб наполовину пастух, наполовину моряк. Мы такие! Сербы нигде не пропадут!

– А где по скалам так насобачился лазить, с веревками ловко управляться?

– С парусами во время шторма работать без веревок, ремней нельзя. Вот и насобачился.

Говорит, а сам в сторону смотрит. Глаз не показывает. Руками шарит вокруг. Вон что. Знать бы – это правда или голову мне дурит братушка.

– Ночью до того берега доплывешь?

Серб замялся. Мысль ему не понравилась:

– Не знаю. Вода сильно холодная.

– Ладно, разберемся. Ты мне вот что скажи, раньше времени не было для такого разговора, сейчас у меня есть время спросить, а у тебя подумать, да и ушей лишних нет. Почему греки один раз поднялись и выгнали османов. Государство свое объявили. Вы десять лет бьетесь, а толку нет. Народ вы храбрый, отчаянный, русские вам помогают. Ты не хмурься и не вздумай обижаться, ты ведь мне как кунак, побратим по-вашему. Понять причину – это больше вам нужно.

– Грекам деньги французы давали, англичане, русский флот турок отогнал, даже американцы два корабля подарили. Весь мир за них!

– Ну так и вам помогают.

– Теперь, атаман-четник, ты не обижайся. Какие русские к нам приезжают? Смелые да умелые, но все безденежные. Мы, конечно, никогда не забудем вашу помощь, но…

– Дык шо, мабуть, мы вам ще гроши платить должны? – опешил сотник, даже заикаться начал, так дыхание перехватило от сербской простоты и наглости.

– Негодовать нет нужды, ты пойми. У меня дружина есть, жонка, – я кивнул, что понял, – детишек двое. Их кормить кроме меня кто будет? Вот я два месяца четник, а десять – работник. Так и все у нас. Кроме таких неприкаянных, как Вук Сречко.

Он замолчал, сунул в рот травинку.

«Ох и усы у него. Черные, блестящие, густые. Не то что у меня, – некстати пронеслось у Билого. – Ладно бы чисто пшеничные, так черные волосины вылазят то там то сям. Несолидные у меня усы».

Солнце уже хорошо пригревало. От срезанной травы пахло домом, первым сенокосом. Речная вода легонько плюхала о камни. Из камышей на другом берегу несколько уток вывели утят на чистую воду. Вот у кого жир. Только сколько же взрослых уток нужно, чтоб одного казака измазать с ног до головы?! Тогда ледяная вода не так страшна.

– Горазд, добудем мы гроши – изгоните османов, как думаешь?

– Не знаю. Ты ведь, наверное, уже понял – сербы разные. Турки этим пользуются. Одни, как мы – православные, другие католическому папе в рот смотрят. Сербы мусульмане и мусульмане босняки вообще не сильно хотят перемен, а еще есть албанцы мусульмане. Сосед, австрийский император, за приличный кусок исконных наших земель предлагает помощь, италийские князьки только османов пока боятся. При турках мы единая провинция – пашалык. Так что не знаю… Намылит русский царь туркам шею, сразу православным сербам налоги уменьшают, католикам поднимают, те на нас волками смотрят. Австрийский император выиграет битву, католикам послабление, мы на них крысимся. Не знаю, атаман, не знаю.

– Верить нужно, молиться. Бог поможет, только верить истинно нужно. Храмы у вас есть, монастыри, на службы люди ходят, а крепости в людях не чувствуется. Нет, Горазд, я не о трусости говорю, народ ваш отважен, иногда безрассудно смел, но как-то – не знаю, как сказать словами. У вас Бог сам по себе, а вы сами по себе. Вот и ты – говоришь, не знаешь, доплывешь ли до берега, да разве Бог позволит тебе утонуть здесь, если для его славы здесь страдаешь. Конечно, доплывешь, и нырять будешь, глубину мерить, возможно ли ящик протащить способом Батьки Швыря. Когда совсем туго будет, молись, не бросят тебя ни Бог, ни ангел-хранитель, вся небесная рать тебе поможет. Даже когда ты забываешь о Боге, он всегда с тобой.

– Николо, правду скажи, успокой душу. Если с золотом все получится, отдадите его на борьбу?

– Десятую часть себе заберем, по нашим обычаям. Оттуда и твоя доля, и Михайло с Димитрием. Васыль Довгий в монастырской больнице лежит с простреленной грудью. На лечение и обратную дорогу ему денег нужно?

– Нужно.

– Войско кубанское в деньгах тоже нуждается, опять же, семьи и у нас имеются.

– Никто не против, лишь бы все не забрали.

– Вот, а ты проследить можешь, чтобы Сречко оружие купил, а не…

– Вук Сречко много лет на свои деньги покупает припасы и оружие, но я не отойду от него ни на шаг.

– Добыть – это одно, а сохранить – совсем другое, ты со своими поговори, Сречко дядька умный, но с таким грузом и ему охрана требуется.

– Жизни положим, если потребуется. Никола, расскажи про сад Богородицы.

– Сто раз рассказывал.

– Расскажи сто первый.

– Прослышал султан турецкий, что в монастырях греческих молятся за изгнание османов с балканских земель, и удумал, собака, хай черт забере его душу, попугать монахов, да заодно и пограбить. За сотни лет в храмах скопилось подношений великое множество. Направил целый корабль своих гвардейцев-янычар злато-серебро забрать, а монахов, если перечить будут, порубать. Начать порешил с главной – Афонской обители. Случилось это за месяц-полтора до нашего прибытия на Афон. Так что своими глазами я видел только икону простреленную и игумена живого и здорового.

– Про турок расскажи.

– Чего про них рассказывать, только язык свой поганить, высадилась эта бражка с корабля – и с оружием в Хиландарский монастырь. Христианам всем известно, на земли афонские нельзя оружным приходить, а собаки турецкие поперлись прямо в обитель. Игумен увещевать их стал, стыдить. Они в трапезную, еды, мол, давай и утварь дорогую собирайте. Братия молиться стала, а бусурмане, кальянов своих вонючих накурившись, вообще дуреть начали. Игумен зашел увещевать, начал, мол, Пречистая осерчает, накажет иродов. Главный турок за бороду его и по полу возить – «Сейчас, – говорит, – образ прострелю, и ничего мне не будет!» – хватает ружье и в лик Святой целится. Игумен кинулся, грудью закрыл икону. В эту грудь и всадил турок, сто чертей его батьке, пулю размером с добрую сливу. Дым, кровь, стенания, монахи истекающего игумена в келью унесли, а башибузук главный ружье перезарядил и в лик Пречистой Матери – бабах! Доска деревянная насквозь, штукатурка, кирпичная пыль, и вдруг, – здоровенный Горазд схватил меня за руку, словно в первый раз слышал эту историю, – ну? – Глаза у него сверкали. – Из отверстия луч зеленый прямо в лоб турку. Тот как заверещит, горю, мол, братцы янычары. Воды! Не помогла колодезная вода, побежал поганец в море, и там огонь испепеляющий изнутри потушить не смог, тогда развязал свой кушак и на оливе повесился. Оливу эту мы видели и икону Матери Божьей с дырой от пули.

– Прости, атаман, а дальше что было с турками и монахами?

– Убежали турки, вечером намаз свой сотворили, утром душу укрепили молитвой и опять с оружием к монахам. Навстречу живой и здоровый игумен выходит – и давай гнать их матюгами турецкими. Первого же поднявшего оружие стеганул зеленый луч и пошел гулять по туркам. Оставшиеся в живых османы доложили своему папе, чтоб он халвой подавился в Истамбуле, тот навечно запретил приближаться к саду Матери Иссы. Так мусульмане Матерь Божью называют. Сподобились мы благословения на борьбу с иноверцами у игумена того получить. Гриц не удержался, попросил показать место, куда пуля ударила.

– Не только того следа не осталось, но и шрамы, следы от ожогов, еще в детстве полученных, пропали. Ночью, когда в келье своей лежал, кровью захлебываясь, явилась Матерь Пречистая и сказала, что будет здоров, как новорожденный, и в щеку поцеловала. Я, Горазд, когда к руке его припал, такой благодатью в один миг пропитался, словами это не описать, а ты, братушка, воды холодной испугался. Иди в табор, через час сменишь меня, полежишь тут, подумаешь.

Тысячи зайчиков, отражая солнце, били по глазам. Мелкая рябь разливала серебро во все стороны. Наблюдать было незачем. Ничего не происходило. Что в форте кто-то есть, выдавала только узкая вертикальная полоса струящегося воздуха над трубой. Еду готовят басурмане. В голове неспешно крутились мысли о разговоре с Гораздом.

Вот и пойми этих четников, ты ему про веру, а он про золото.

Не ошалеют ли, когда увидят столько, сколько за жизнь не потратишь. Странные люди эти сербы. Веселиться любят, как греки, но в разгар гулянья с вином легко впадают в грусть. Запросто могут слезу пустить. В бою отважны, но похожи на наших черкесов, каждый за себя, и нет над ними командиров. Собираются в отряды без единого командования, без каких-либо планов. Повоюют, отпоют павших, поделят добро – и по домам.

Василь Довгий получил пулю в спину от раненого османа, проверить которого должен был сербский четник. Как тот потом объяснял, мол, благородному воину не пристало убивать раненого врага. Ладно, это понять можно, но обыскать ты его мог?! Да и какое благородство, когда с захваченных сербов живьем кожу сдирают, потом солью посыпают. Не сразу всего, а постепенно, пока пленник от боли не умрет. На кол сажают. Медленно. Постепенно поднимая заостренный столб, чтоб не менее суток православный мучился. Чего говорить, сотня злодейских способов у них в запасе имеется. Огнем, водой, железом, камнем и деревом. На Кавказе казаки быстро отбили охоту мучить пленных или похищенных. За каждого замученного ловили и жестоко казнили трех мужчин этого рода. Очень быстро захваченных в полон стали менять или выкупать целых и невредимых. Часто такие истории заканчивались куначеством или сватовством. Отцы приглянувшихся девиц не могли прилюдно одобрить такой брак, и тогда невесту воровали. Снаряжалась шумная, но безрезультатная погоня, и все были довольны.

11. Праздник Святой Троицы

Вот Горазд идет сменить атамана. Рука на кушаке. В глазах черти пляшут, в усах старательно скрываемая улыбка. Тульский пряник, да и только. Значит, какой-то сюрприз ждет.

То, что наш каменный табор принял вполне обжитой вид, Миколу не удивило, а вот настроение, царившее внутри, заставило удивленно посмотреть на кашеварившего Гамаюна. У него был такой торжественный вид, словно не похлебку грибную помешивал, а котелок со счастьем. Осталось только вместо пара радугу увидеть, да чтоб переливалась всеми цветами, глаз радуя и восхищая.

Кроме двух наблюдателей, все были здесь, и каждый при деле, занят важным.

Кто делал низки грибов, кто плел «морды» для ловли рыбы, кто острил колышки для капканов. Война войной, но голодный, ослабевший казак много не нахамыляет. На раскатанной кошме кроме обычных продуктов лежали две горки черемши – дикого чеснока, на листе лопуха краснели ягоды земляники.

– Это мы удачно устроились, – сотник улыбнулся.

Все казаки смотрели на Миколу словно с ожиданием, что дальше скажет.

– Что? – Гамаюн повернулся то ли к нему, то ли к пристроенной на восточной стене походной иконе. Сотник перехватил взгляд, тоже посмотрел на образ.

– Атаман, я тут посчитал, выходит, сегодня Троица. – Гамаюн вздохнул и, повернувшись к иконе, снял папаху, степенно перекрестился! – Прости, Господи, пропустили заутреню, не по злому умыслу.

Все дружно закрестились.

В походе казаки не считали грехом пропускать церковные обряды, но если противник позволял, все равно старались их исполнять, сегодня можно было. Горный переход был нелегким, до утра можно было отдохнуть.

– Значит, до утра празднуем, братья, по глотку разрешаю выпить.

Гамаюн забеспокоился, перестал мешать «радугу»:

– С кулешом да черемшой по три полагается. За Отца, Сына и Святого духа. Атаман, уважь людей!

– Завтра в воду полезем, чем греться будешь? – добродушно улыбнулся сотник.

– От дуни все равно никакого толка, только что вкус приятный, а завтра, кто здесь остается, костер у скалы разведут. Когда вернемся, угли отгорнем в сторонку, кошму вниз, кошму сверху, глоток внутрь – холод из костей вон. Заодно и баню устроим, а то вошки вот-вот заведутся.

– Вошек нам только не хватало для полного счастья, – деланно нахмурился Микола.

Он уже тряс невесть откуда взявшейся баклажкой с айвовым самогоном – дуней. Тряс и тряс возле уха, словно от встряхивания дуни прибавится. На взгляд Билого, напиток был крепким, хоть и мягким.

– Тебе, Гамаюн, кислота, что кузнецы железо травят, в самый раз будет.

– Доживешь до моих лет, тоже горло шерстью порастет.

– Так, пластуны, пока кулеш дойдет, быстро себя в порядок привести.

Через пятнадцать минут все, помолившись коленопреклоненно, сидели вокруг котла – умытые, побритые, одухотворенные. Дни, когда Иисус нас испытывал, закончились, и теперь, соединившись с Богом Отцом и Святым духом, снова прикроет нас от злых сил.

– Браты! Две недели мы лезли по горным кручам, никто не сорвался, камнепадом никого не накрыло. Первая часть задуманного выполнена. Проверку мы прошли. Бог с нами! За Бога Отца! – Глоток огненной жидкости побежал по жилам и зажег костер в животе. Густая грибная похлебка, казалось, впитывается уже в горле, добавляя живого огня внутри. Резкий вкус черемши стирал все вкусы, и следующая ложка шла как первая.

– О, це кулеш, не то что утром – горсть пшена на казан воды, – обжигаясь, изрек Сашко.

– Утром, когда в подштанниках трусился, после каждого глотка что говорил? «О, це гарно, дюже гарно».

– То не про вкус.

– Завтра ты кашеварить будешь.

Сашко не испугался, готовили все по очереди.

– С черемшой и подошву съесть можно, – поддержал кулинарную тему умеющий только рыбу хорошо жарить Гриц. – Лепешек завтра испеки, хлебца хочется.

Баклажка, сделав круг, опять оказалась у атамана.

– За Иисуса Христа – сына Божьего!

– За Бога Сына, – закрестились казаки. Второй глоток взорвался почему-то в голове. Напряжение последних дней пропало.

– Димитрий, ты все-таки поглядывай на остров, у турок праздника нет.

– Я вот вспомнил, – Гамаюн с шумом втянул ложку похлебки, – за неделю до Троицы, года два-три тому, повел есаул Кацуба четырех своих казаков в обход по плавням. Говорили ему, подожди, встретим Троицу, а он как скаженный: «Зараз пидэмо!» Через три дня вернулись казаки без Кацубы. Пропал, никто не видел как. А через сорок ден выяснилось, что у него на дальнем хуторе еще одна жонка с дитем имеется.

– Ты это к чему?

– Заманили бесы клятвоотступника да и в лиман уволокли.

– Ты его знал?

– Встречались, своеобразный был казак, как бы сказать помягче. Не круглый.

– А бесы что?

– Хай про бесов Микола расскажет, он один из нас ученый. Объясни, атаман.

– Тю, я ж не на попа учился. Да и тему вы нашли в великий праздник, давайте, братья, за Дух Святой по остатнему глотку.

Юшку выхлебали, и теперь ели мясистые грибы с черемшой. Ох, вкуснота! Закончив трапезничать, каждый занялся своими делами. Гриц сел доплетать вершу для рыбы, Билый с Гулым осматривали одежду, штопали что подралось.

– Бесы даже на святых землях есть, – опять завел разговор о нечисти Горазд. На Афоне, говорят, рыжий бес живет. По монахам работает. Шерсть на спине вся вытерта. Тяжело ему с монахами приходится, но и награда больше.

– Что ж, и священников бесы совращают?

– Батюшку-пьяницу на Лабинском Перевозе помнишь? Уже под бесами ходит, на своей спине их возит.

– Микола, ну объясни, чтоб всем понятно было, а кому и напомнить не мешает.

– Ангел-хранитель ваш где? На правом плече. – Тут он понял, и язык прикусил. Разговоры о бесах Горазд от страха заводит. Боится он ночью в воду лезть. Заранее себе оправданье ищет. Придется оставить, а то правда еще утопнет. Разговор лучше на святых перевести. Укрепить нужно воина. Мало ли кто чего боится. Главное – в нужный момент себя пересилить. А бес, он тоже у каждого свой, за левым плечом ждет и нашептывает. Когда праведные дела творим, бес, чтоб кошка у него в глотке сдохла, меньше становится, а когда беззакония себе позволяем, он крепчает. Когти свои глубже вонзает, и сопротивляться ему труднее становится.

– Зачем Бог Всемогущий позволяет чертям и бесам над рабами своими издеваться?

– Разве это Бог позволяет, это человек себе позволяет от заповедей Божьих отойти. Разве Господь многого требует? Вон Сашко по ночам к Фиалке бегал? – Сашко вскинулся, покраснел. – А ты думал, никто не видит. От братов, может, и скрыл, от Бога не скроешься.

– Она же вдова.

– За себя она сама ответит. Как ты, невенчанный, мог ложе с ней делить?! Молись, проси прощения, если более не будешь повторять, простит тебе Господь, а повторишь – бесы утащат.

– Если к девкам – пусть тащат! Не жалко! Я без девок – пропаду! Они же слаще меда!

– Окстись, Сашко. Ну как так можно?!

– Да ладно, Микола. Файная девка была. Одно имя чего стоит – Фиалка. Цветок пахучий! – заступился Гриц.

– Какая девка – баба.

– По годам-то девка. Месяц всего замужем была. Мужа ее турки забили. Упокой Господи души их грешные.

– Погодь, Микола, Фиалка от клятвы была свободна, и Сашко ни с кем не связан, – не унимался Гриц, и непонятно было, чего добивается – то гонял Сашко за этих вдов, то вроде как защищает.

– Ну так и женился бы, так по-людски и по-божески было бы, и живой, может, осталась бы.

Сашко отвернулся, сдвигая папаху на глаза. Решил соловья послушать.

– Кто же ее и за что?

Димитрий, устраиваясь поудобнее, лениво изрек:

– Бандиты хорватские, они глаза выкалывают, завели такую привычку.

– Или те, кто это знает и на хорватов свалить хотели.

«Стоп, откуда он знает, что Фиалку зрения лишили? – Микола напрягся. – Из нас никто не рассказывал, да и вообще про тайную зазнобу Сашка разговоров не было. Не одобряли, но и не обсуждали».

– Горазд, а ты что о Фиалке думаешь?

– Я Фиалок не знаю, но девок красивых у нас – как грязи, хочешь – вдовую, а можно и нетронутую. Вернемся, хочешь, Сашко, мы все сватами пойдем. Женишься, Сашко?

– Не, – Сашко задумчиво покрутил ус, – молодой я еще. У меня планы на жизнь!

– Вот скаженный! Планы у него! – Грицко опять деланно замахнулся, а Сашко понуро затылок подставил – бей, мол, не привыкать. На этот раз обошлось.

– Гляньте, хлопцы, – позвал всех Димитр.

Над островом переливалась радуга. Пластуны и сербы заулыбались. Все знают – радуга к добру, а на божий праздник – не примета, а знак. Все задуманное получится!

– Гамаюн, – подозвал атаман самого опытного пластуна. Лет ему было под сорок. Широк в плечах, но сухопар. Лицом и всей фигурой похож был на кинжал-карбриж. Среди сербов не выделялся ни ростом, ни чертами лица.

– Глянь, куда конец радуги упирается.

– В камыши.

– Без глаз мы на том берегу…

– Та понял, атаман. Нужно в камышах обосноваться.

– Не околеешь?

– Не впервой.

– Баклажку возьмешь полную, еды на пару дней. Пойдешь с Сашком. Его – течение и глубины, тебе сразу на другой берег. Численность гарнизона, режим. С какой стороны взять их можно. Выяснишь за день – возвращайся, нет – еще сутки посиди. Мы с Грицом от острова до моря пощупаем.

– Все высмотрю, будьте покойны. Пойду пока осмотрюсь, откуда лучше заходить и куда путь держать. Стемнеет, по звездам привяжусь.

– Горазд, возьми ружье, прогуляемся в сторону моря.

Пригнувшись ниже линии кустарников, дошли до развилки. Прямо к морю вела лишенная растительности гряда, влево в густо поросшую гору вела звериная тропа, еле заметная среди тонких деревьев и кустов лавра. Кто-то на водопой все-таки ходит, а значит, и пластун пройдет. Вот и засохший в глине след поросячьего копыта. Замечательно! Свежатиной все с удовольствием полакомятся. На крутом участке подъема у Горазда, первого взбирающегося по тропе, соскользнула нога. Серб поехал вниз, набирая скорость. Билому деваться было некуда, и как он ни упирался, рослый, широкий в кости Горазд его снес, и с пяток метров они скользили вниз, судорожно хватаясь за кусты и больно ударяясь о выступающие камни. Пока Горазд слезал с сотника, он перевернулся на спину. Озеро, остров и укрепление были как на ладони.

– Замри. Давай осторожно под кусты. Ничего не могу понять. Смотри на форт, вроде человек над крышей. Чего он, в воздухе висит?

В четыре глаза пытались рассмотреть.

«Ладно, скажу Гамаюну, чтоб из камышей рассмотрел, как там поганые по воздуху летают», – подумал пластун. Человек стал опускаться и скоро слился с плоской крышей. Через полчаса подъем закончился почти ровным «столом», густо поросшим разнокалиберным лесом, местами непроходимыми зарослями шиповника, со стороны моря круто обрывавшимся прямо в воду, с другой упирающимся в вертикальную скалу до перевала. Противоположный склон был такой же, как тот, по которому мы поднялись, но выходил на узкий пляж. А что дальше – из-за выступающей в море скалы было не видно. Можно ли здесь оторваться от возможных преследователей, было непонятно.

– Шалаш-холобуду на кромке у моря поставим, за морем наблюдать и мясо заготавливать. Следы чьи видел, Горазд?

– Есть зверье. Поросята со свиньей ходят, козы, ну и зайцы.

– Добре. Я уже приметил пару мест для ловушек. Гатями – острыми кольями тропу до ловушки обустроить – и мы со свежей дичиной. Почует свинья неладное, а гати не дадут обойти гиблое место.

«Завтра-послезавтра двоих пошлю на пляж, чтоб выяснили, можно ли уйти по берегу, а двоих загнать на стенку, чтоб навесили дорожку для Батьки с его напарником, здесь хоть и круто, но в два раза ближе, – планировал атаман. – Хорошо бы на стенку послать сербов, они с веревками лучше казаков управляются, только подняться и в нужных местах веревки оставить – одно дело, нужно еще Швыря найти и ему показать. Боюсь, что вместо Батьки на османов напорются. Значит, пойдут смешанными двойками. Одна вверх, одна вниз, на пляж».

Внезапно Николай понял, что не нравилось ему в этой вылазке. После истории с засланной девкой не мог он доверять балканским соратникам. Когда Горазд вдруг оскользнулся и вместе с ним пересчитывал ребрами камни как раз на том участке подъема, откуда виден был форт, а значит, и турки могли нас заметить, у атамана что-то в голове словно лопнуло. Гнал непривычные мысли, старался отложить, занять голову обычными пластунскими хлопотами, но теперь, когда все ближнее будущее было обдумано, выползла змея и укусила куда-то больно.

Наверное, в сердце.

Как на турецкие ятаганы идти, когда сзади, сбоку не пойми кто. Ладно бы неумелые, а эти к крови привычные. Появились вместе и вроде друг друга не знают, однако вспоминая пару совместных вылазок, восстанавливая в памяти все по порядку, до последних мелочей, осознал: как минимум Михайло и Димитрий прекрасно взаимодействуют без слов. Если бы не девка, никаких подозрений бы не возникло. Если бы не отрицали, что давно знакомы. Если бы не «горели» по мелочам. Скажем, Батьке Михайло рассказал какую-то историю, с ним и с Димитрием случившуюся осенью, то есть за полгода до их знакомства у нас. Как в бытовых мелочах достаточно взгляда, чтоб один недавно знакомый мужик понял другого. Нам же приходится им все растолковывать. Значит, цель у них есть. Какая? Османов эта троица не жалела, выдавать нас басурманам им вроде не с руки. Про предстоящий рейд никто не знал, кроме Вука Сречко! Может, болтанул где? Или специально подослал. Не доверяет? Так он Горазда привел. Это его человек.

Проследить, чтоб не исчезли вместе с золотом? Тогда сегодняшний разговор с Гораздом все объясняет. Второй путь еще хуже. Перерезать нас, и концы в воду. Распустят слух, что пластуны золото отбили и с ним сбежали. Турки побегают, побегают, да и искать перестанут. Но в любом случае задача этой команды – добыть золото, используя нас как отмычку. Может, напраслину навожу на славных сербских воинов, однако если не подготовиться к самому худшему исходу, грош мне цена как атаману. Мало ли историй таких, когда браты друг дружку резали, не поделив «зипун».

Еще один поворот неприятный нельзя забывать. А что, если кто из своих проговорился или похвастался. Тогда силы эти, совсем неизвестные, постараются перерезать ватажников, но только после вывоза денег.

Как проникнуть в замыслы союзников-попутчиков? Разговаривать нужно, между своих баек слушать их рассказы. Пока шли к острову, говорить было некогда, теперь же времени достаточно, послушаем, чего наплетут. А так все хорошо начиналось. Поездка в Екатеринодар. Напутствие атамана, нет, еще раньше, сбор ватаги. Тогда все казалось простым и легким. Сотник наклонился, вытащил из ножен на лодыжке черный клинок. Осторожно на ногте проверил остроту.

– Хороший ножик у тебя, атаман.

Нож был так удобен, что выпускать из руки не хотелось. Рукоятка обернута кожей катрана – черноморской акулы. Сверху заплетена узкой полоской толстой черной кожи, на месте гарды небольшой упор. Рука даже в крови не соскользнет. Упор не мешает быстро перехватить с прямого на обратный хват. Знатный нож – дорогой для тех, кто понимает.

– Да-а, – потянул, с сожалением убирая оружие в ножны. Неудачно он сейчас со своим мнением влез. Момент испортил. Хорошее оружие успокаивает, мысли оттачивает. – Скажи, Горазд, когда паруса увидим, как скоро корабль к берегу подойдет? Сколько времени у нас будет?

– Тут все от ветра зависит, если попутный, часа через четыре.

– Днем вроде с моря дует.

– Это здесь, на берегу. Днем с моря, ночью с гор. В море, может, по-другому, да еще кто знает, какие здесь течения.

– Что, в море тоже течения есть?

– Конечно. Есть теплые и холодные, Широкие медленные и стремительные узкие. А на дне горы и равнины.

– Сам видел?

– Верхушки видел, о них корабли разбиваются.

– Как же моряки разбираются, где и как плавать?

– Есть морские карты – лоции. Там подробно описаны течения, мели, господствующие ветра.

– Черемши нарви, а я пока земляники соберу, да спускаться будем. К ночи готовиться нужно.

12. Первый осмотр

Не поплыли ночью мерить скорость течения и глубину – на то причина веская – ночка лунной выдалась. А за ней вторая и третья.

Огромная луна шаром выкатывалась над морем и освещала округу.

Все смотрели на нее и терпеливо ждали.

Долго лунные ночи не продержались.

На третий день после полудня ветер нагнал облака, и как только солнце закатилось, наступила нужная нам тьма. Билый с Грицом заходили в воду по правому краю острова, Сашко с Гамаюном еще дальше, на самом крае нашего уступа.

– Спаси Христос!

– С Богом, – перекрестились, выдохнули весь воздух, чтоб дыхание не перехватило, и в воду. Холодная! Однако не такая ледяная, как в наших горных речках, текущих из ледников.

Медленно вдохнуть, теперь вперед, стараясь выдержать правильное направление. Течение чувствовалось, но силу без привязки хоть к какому-то предмету не определить. Билый жестом приказал Грицу замереть на месте, поплыл навстречу течению, потом по нему.

Сделал вывод: не сильное, но холодное.

Тело потихоньку деревенело. Поплыли как можно быстрее. Неожиданно минут через пятнадцать черной скалой проявился форт. Казаки выплыли к правому краю, значит, течение было гораздо слабее, чем мы рассчитывали. Теперь есть возможность определить длину и высоту укрепления. Гриц показал, что залезет на узкую полоску перед стеной.

Сотник помог ему забраться без звука. Один поплыл по течению, второй крался вдоль форта. Когда стена кончилась, Гриц осторожно завернул за угол, а Микола уцепился за камень. Вода толкала, желая сбить с места. Сотник подтянул ноги, принимая поустойчивее позицию, и терпеливо принялся ждать.

Вернувшись, Гриц показал, чтоб Билый выбирался из воды, мол, погреемся. Наружной охраны не обнаружено. Мужчины сняли белье и принялись приседать и махать руками. Когда кровь прогрела кожу, Гриц обследовал форт с другой стороны, а Билый пошел по острову в сторону моря и обнаружил отхожее место, огороженное с двух сторон камышовыми стенками по пояс.

Отлично! Ночью обязательно кто-нибудь выйдет, значит, если что, языка легко можно добыть. Осталось только промерить глубину вплоть до моря.

Пластуны опять опустились в воду и, ныряя, направились в сторону соленых волн. Постоянная глубина в два роста среднего человека позволяла осуществить задуманное. Там, где пресная соединялась с морской, чистой воды было по пояс. Крупные валуны образовывали под водой вал. Как казаки ни пыжились, сдвинуть ни одной глыбы не удалось.

– Возьмем колья, все равно проход сделаем, нам-то всего ничего нужно. Два валуна в одну сторону, два в другую, давай через море к своему берегу.

После озера в море вода была теплее, но все равно на берегу пришлось гопака плясать, чтоб ноги нормально заработали. Однако когда подходили к щели, где обретались, все равно зубами как волки щелкали. Сербы завесили проход, навесили над костром кошму, тепло хорошо прогрело камни, нагрели воды, когда костер прогорел, сдвинули угли, на горячие камни настелили еловых веток, на них, укрытый с головой бешметами и черкеской, уже лежал Сашко.

– Обсох?

– Ни, тильки возвернувся. Трошки заплутал.

С папахой на голове высунулся из тряпья Сашко с синими губами.

– Тогда вылазь, мыться будем, пока мокрые и горячая вода есть.

– Я уже скупнулся, зуб на зуб не попадает.

– Вылазь, за горный поход грязи на два пальца небось накопил.

Воду расходовали экономно, с азартом, прибаутками. Терлись папахами вместо мочалок так весело, что сербы не выдержали и тоже вовсю начали наводить чистоту, как мама учила. Потом, допив остатки дуни, улеглись на еловые ветки и начали потеть.

– Гамаюну небось сейчас не жарко.

– Не волнуйся, он с баклажкой самогона на шее поплыл, она ему милее бани будет.

– Будет, – пробормотал сотник, погружаясь в воспоминания и разом отдаляясь и от товарищей, и от берега, и от ночи.

13. Станица, четыре года назад

Только вернулся из Новочеркасска, где в юнкерском казачьем училище три месяца после окончания гимназии вместе с двумя десятками лучших выпускников с Кубани проходил специальную программу для получения первого офицерского звания – подхорунжий.

Изучали устройство Российской империи, основы законодательства и судопроизводства. Структуру российской армии. Уставы – строевой и сторожевой, дисциплинарный. Для инфантерии, кавалерии и артиллерии. Сдавали испытания по стрельбе, вольтижировке, джигитовке. Рубили лозу. Учились фехтовать на эспадронах, ходить и скакать строем, а также правильно подавать команды. Ученье длилось по шестнадцать часов в день. Практические занятия всем кубанцам были хорошо известны, а вот теорию приходилось зубрить во время практики. Во время конных упражнений или стрельбы в голос повторяли: «Направление, не перпендикулярное к линии фронта, а составляющее с нею угол в 45°, называется облическим направлением». «По команде “Трубач на место” он становится на шаг от задней шеренги, за четвертым рядом с левого фланга взвода». «Равняться следует так, чтобы каждый всадник видел грудь третьего от него человека, а стременем чувствовал товарища своего со стороны равнения».

И вот, вернувшись в родную станицу с офицерскими погонами с одной звездой, ну как звездой – звездочкой, расцеловал плачущую маму и ковырявшего ногтем звездочку младшего братишку.

– А что, мамо, может, друзей-братов в шинок повести?

– Да что ж, сынку, я вас в хате не накормлю? Виноградного вина на всю станицу хватит, да и хлебного пара глечеков в погребе. Пока всех соберешь, мы с Катериной наготовим, до утра закуски хватит. Мишка, беги кликни тетю Катю, да и Клавку пусть возьмет.

– Да удобно ли, мы же шуметь будем, песни спивать…

– А мы подпоем, ты не боись, когда надо, тогда и пидмогнем, что я, батьке твоему и его братам столы не накрывала?! На улице сядете возле летней печки, дерите глотки, нехай все соседи обзавидуются.

– Мишка, коня не расседлал?

– Шо я, нэ знаю, что зараз ухамыляешь?

– Правильно говорить «что», а не «шо».

– Слухаю, господин подхорунжий!

– Ладно, лети к соседке. Я быстро, мамо.

– Правильно говорить «мама», – влез братишка.

– А ну гэть к соседке, да и дядьке Апанасу шепни, чтоб пришел, стаканчик-другой перекинул.

– А не помешает он вам, сынок?

– Дык тетка Катерина быстро его домой наладит, хоть бы второй стакан успел выпить.

– Это вы всегда успеваете, моргнуть не успеешь. Ты уж, сынок…

– Знаю, мамо, офицер!

Тут на улице появился конный. Наметом летел. Просто так никто так пылить не будет, я вышел со двора, конник осадил лошадь, накрыв нас облаком дорожной пыли, мелкой, как женская пудра.

– Здорово, Билый, хорошо, что вернулся и конь у тебя под седлом. Зараз вооружайся, в шинке найдешь Гамаюна, бери его десяток и живо в Яшкину балку, залогу делать. Через час мы абреков туда загоним.

Посыльный казак развернул коня и вмиг оставил после себя лишь пыльный столб. Ватага абреков шла коробчить что плохо лежит через плавни, их обнаружили, но оттеснить в плавни не получилось. Теперь их гнали в сторону от станицы в густой лес. Яшкина балка и укроет, и выведет прямо в бурелом, а там разбегутся поодиночке – и поминай как звали. Знать бы, какими силами идут, хватит ли одного отделения.

– Готовьте стол, мамо, я быстро.

Шинок встретил запахами квашеной капусты, селедки, чего-то кислого, неприятного. Хорошо, что мама настояла дома отметить. Пятеро казаков сидели, видать, давно. Двое чужих, остальные станичники. Мое волнение, пыл, мол, «скорее, скорее», разбились об абсолютно пьяного Гамаюна. Он смотрел на меня какими-то стеклянными глазами и, кажется, не узнавал. Кончики пышных черных усов загнуты вверх, борода в колечках-завитушках, лицо неподвижное, как у покойника. Потом в его голове что-то случилось: – Билый, Микола, не рановато тебе по шинкам шастать? Але поручение какое имеешь? А чего такой парадный, праздник какой, а мы не знаем?

– Господин вахмистр, – начал я казенным голосом, – прошу выйти, имею поручение передать вам приказ.

Покачиваясь, Гамаюн вышел со мной на улицу.

– Сполох! Господин вахмистр, – в двух словах передал все, что знал.

– Не вышло, стало быть, в плавни оттеснить. Зараз исправим.

Я взлетел в седло, Гамаюн схватился за стремя, и мы двинулись, постепенно набирая скорость. Четверти часа не прошло, отделение мчалось к условному месту. За полверсты свернули с пыльного шляха и через редкий чигирь направились к середине балки, но в перпендикулярном направлении. Спустившись почти на дно балки, казаки передали лошадей двум коноводам, побежали занимать свои давно обжитые позиции. Протрезвевший Гамаюн, дыхнув густым перегаром, повел на свой командирский номер на другой стороне балки. Склоны заросли орешником, молодыми дубками и кизилом.

– Разведку пропускаем, как рукой махнешь, казаки палить зачнуть. Твой всадник третий, если в два ряда поскачуть – третий левый.

– Степан Никифорович, ваш десяток, вам и команду давать.

– Давай, подхорунжий, – разглядел погон все-таки. – Видишь, я сегодня негожий. Хорошо, что все заранее наладили.

– Чего гуляли-то, вроде праздника нет.

– Шапари вчера к ночи приехали на двух фурах, с утра кабана своего им продал. – Он крутнул себя за перебитый когда-то нос. – Им хорошо, и я доволен, ну и обмыли, конечно. Валун видишь круглый, как шапсугский сыр? Как передний поравняется – махнешь рукой и бей.

Лег поудобней, обмахнул папахой пыль с ружья, прицелился. Отличная позиция. Положил пистоль под правую руку. Я готов.

– Степан Никифорович, в Новочеркасске офицер новый пистоль показывал, револьвер называется. Пять пуль с медной гильзой вставляешь, капсюля надеваешь, и пять раз можно выстрелить.

– Слыхал. Патронов не накупишься. Дорого пока.

В сшибках я бывал не раз, но сейчас чего-то морозило. Руки не тряслись, но внутри немного потряхивало. Первый бой офицером. Опозориться нельзя. Пойдет сперва по станице, а там и по камышам: «У такого батьки сынок-то квелый».

14. Залога в Яшкиной балке

Сперва просигналили птицы, затем ухо услыхало топот копыт.

Первым чертом влетел заросший по глаза худой черкес, возле круглого валуна придержал лошадь, поднял ее на дыбы.

«Ты смотри, чертяка, хай бесы заберуть всю его родню, что творит». Не опуская передние копыта, повернул по кругу коня. Сам из-под густых бровей внимательно осмотрелся и зарысил дальше. А что он, собственно хотел увидеть? Стоящих в рост пластунов, отдающих ему честь?! Да тут в двух шагах пройдешь и никого не увидишь! Дальше балка поворачивала, и лихой абрек скрылся из виду, а вот и товарищи его появились.

Руку вверх, огонь. Схватил ружье, пальнул в третьего с ощущением, что промазал, как-то мой абрек быстро упал на спину своего коня. Схватил пистоль, хотел спуститься вниз через пороховое облако, тут раздался сдвоенный ружейный залп за поворотом.

– Коноводы отметились, – пояснил Гамаюн, перебивая перегаром кислый запах пороха. И еще один выстрел оттуда же. Здесь без меня разберутся, нужно бежать на лишний выстрел. Гамаюн понял.

– Вон там беги, – показал направление. Бежать, стрелять лучше, чем ждать. Я бежал на той же высоте, где была наша лежка, параллельно низине. Вспомнились строки из устава «параллельные ряды верховых воинов называются…» Пистолетный выстрел. Да там бой идет! Выскочил на пологую тропку, пробитую дождевыми потоками, по ней и помчался вниз, изредка гася скорость прыжками на две стопы наискось спуску. Метров на десять ниже открывается картина боя. Коноводы выгнали лошадей на тропу и полностью ее перекрыли. С одной стороны абрек-разведчик, не решается спешиться, орет чего-то, машет шашкой.

Один казак сидит, привалившись к дереву, видно, ранен. Шашка рядом, перезаряжает пистоль. Спиной к нему второй, рубится сразу с двумя. Наверное, один из них тот, в которого я не попал. Поднял пистоль, прицелился так, чтоб своих не задеть. Не попаду, хоть отвлеку. Нет, опасно. Рубящиеся все время двигаются, а горбоносый разведчик хоть не приближается, но криками своими отвлекает.

Вот в него и пальну. Выстрел. Папаха горца полетела на землю, а абрек, нырнув под брюхо, развернулся и был таков. Да что ж такое!

Два раза выстрелил и оба промазал. Один из черкесов уже бежал мне навстречу. Пистоль за пояс, шашку вон, и с казачьим посвистом тоже сбегаю вниз на противника. Ему удобнее атаковать меня снизу. Ноги или живот. Мне голову и плечи. Тут кто быстрее и смелее. Мой носатый соперник решил сперва защититься от удара сверху, я же не ударил, а кольнул в плечо. Зимой так атаковать я бы не решился, можно и не пробить кожушок, да и урон не велик, но теперь торопиться было некуда, вот-вот прибежит подмога.

Делать ставку на один победный удар не следовало, всегда есть риск нарваться на более опытного и быстрого фехтовальщика. Пользуясь набранной скоростью, я проскочил абреку за спину, попутно полоснув чуть выше тонкого горского сапога из козлиной кожи. Между делом отметил гримасу боли на остром, как топор, лице. Сейчас он рубанет с разворота сверху вниз, вложив все силы в удар, понимая, что обессилит через несколько секунд.

Свист шашки, гортанный крик, я отступил на шаг назад, и сразу шаг вперед, протыкая горло противнику. Шашку на себя, меняя кистью угол лезвия. Уклониться от падающего тела с одновременным поворотом к последнему врагу. Устали ребята. Просто бьют железку об железку, кто первый сомлеет.

– Эй, джигит, сдавайся, – а сзади топот ног, сейчас тут весь десяток будет.

– Сдавайся, ты один остался, никто из твоих не видит.

Горец крутнулся в одну сторону, в другую, а ведь Митька его подрезал! Припадает на одну ногу.

– Землякам расскажем, как ты тут героически бился, пока от потери крови не упал. Выкуп заплатят, и гуляй по своим горам.

Абрек бросил шашку, опустился на землю, вытянув раненую ногу. Плачет. От злости плачет, ну за дуваном ходить – дело такое. Хорошо, что жив остался, хотя, может, ему и не хорошо. Кто достаток имеет, в набеги не ходит. Хлопцы сняли пояс с кинжалом и сабельными ножнами, с моего убитого тоже, протянули мне – законная добыча. Пленному кто-то бросил чистую тряпицу – рану закрыть. Не из сострадания, он теперь станичное добро. Черкес что-то лепетал про бедность, мол, жениться пора, а денег нет. Его никто не слушал. Родственники скинутся, хоть пару добрых лошадок за него дадут. Честь рода не позволит самого захудалого, даже изгнанного из аула, в плену держать.

С шутками, поговорками подошел Гамаюн. Задержался у черкеса с порванным горлом. Глазами спросил:

– Кто? – Ему также указали на меня. – Ось, хлопцы, учитесь, як охфицеры рубятся. Два часа в станице, одного в полон, другого к Аллаху. А ты, Митяй, чего ж рубился, а в полон не уговорил?

– Верткий, зараза, весь дух на рубку ушел.

– Ничипор, чего в теньке отдыхаешь?

– Шкуру мне аспиды попортили.

– Перевязался?

– Не имел часу, пистоль перезаряжал.

– Гляньте, хлопцы, что там у него. Разбирай лошадей, грузите убитых, хоронить будем.

– Один ушел, самый первый.

– Нехай, быстрей родне расскажет, тогда хоронить пока не будем. Тела на лед, может, и их выкупят.

Вот как это было. Словно минуту назад, какая там вечность – по ощущениям, будто бы и не жил все это время.

Теперь замерзший Гамаюн в чужих камышах должен высмотреть то, чего с нашего берега не разглядишь.

Вернулся опытный пластун только на третью ночь, когда море к вечеру стало штормить. Вода в озере стала прибывать, и практически всю обжитую береговую полосу заливали частые волны. Всех, кроме Грица, я отправил наверх, с заданием заготавливать пропитание. Ежедневно утром и к ночи Гриц вытаскивал полные рыбы плетенки. Ее варили, жарили, запекали. Наверху сделали коптильню, стали коптить впрок, но хотелось и мяска, свежатины. После прихода корабля уходить придется по-скорому, возможно, будет не до охоты и рыбалки, а голодный человек слабеет быстро, еще эти засланцы из головы не выходят, что с ними робыть. Погано, что они, или он, точно знают, что им делать, а мы пока – нет.

Степана Гамаюна заметил только по узлу с одеждой на голове.

– Гриц, давай головню, Гамаюн плывет. То закрывая папахой головню, то открывая, показал казаку правильное направление. Когда до берега Гамаюну оставалось шагов десять, стало ясно, что сил доплыть и выбраться у него не осталось. Частая отбойная волна не давала ему приблизиться.

Сбросив черкеску, полез в воду, поскользнулся на скользких камнях, ухнул в воду с головой. Дыхание перехватило. То ли вода сегодня холоднее, то ли без подготовки, ну очень холодно! С трудом разглядел среди черных гребней волн узел Гамаюна, погреб к нему.

– Степа… Степан, хватай за шею.

От берега донесся всплеск, Грицко спешил на помощь. С большим трудом доплыли до берега, с еще бо́льшим вытащили одеревеневшего казака в наш прибрежный лагерь. Часа два отогревались, сушились, растирали овчинными папахами Гамаюна, кормили, в общем, приводили в нормальное человеческое достоинство. Когда закончил хрустеть жареной рыбой, доложил:

– На острове постоянно человек двадцать пять – тридцать.

– Что-то маловато.

– О тож. А на берегу метрах в ста казарма человек на сто, больше пятидесяти османов я там разглядел. Есть три большие лодки и две маленькие. Пристани деревянные с обоих берегов. Похоже, на острове дежурят по очереди.

– Ладно, давай спать, завтра всем расскажешь подробно.

– Добре, – пробормотал Гамаюн.

15. Думы

Сон не шел к атаману.

«Много янычар. Больше десятка на одного. Нужно что-то придумать. Увести лодки? Само собой. Если очистим форт, все равно будем под огнем полусотни винтовок с другого берега, один неудачный выстрел, и вся наша затея утонет. Штурмовать ночью? Без шума. Маловероятно, что получится каждому пятерых в запертом изнутри крепком сооружении вырезать. Для меня главное – братов не потерять, гроши – дело второе. Получится, не получится, в любом случае отходить придется с погоней. Два ложных пути подготовить нужно, “подарки” оставить. Носилки приготовить, вдруг зацепят кого. Пластуны ни мертвых, ни тем более живых не оставляют».

Так и крутился до утра, мысленно перескакивая с мест, где удобно ловушки на двуногих соорудить, на количество продуктов, которые дадут возможность оторваться от погони. Совсем некстати вспомнил, что после подъема на первый крутой хребет Михайло, поднимавшийся последним, шепнул, что после нашего восхождения внизу появились всадники.

«За нами шли или случайная группа? Если за нами, почему конные, или есть другой путь, где лошадь может пройти? А были ли всадники, почему больше никто не видел, может, пугал Михайло? Зачем?»

Утром поднялись на «стол», как стали называть ровную часть горы, заросшую лесом и кустарником, обнялись с Батькой Швырем и Михайло, вчера ближе к вечеру их сняли, оставив веревки в самых крутых местах. Когда придет корабль, за несколько часов можно будет подняться на хребет, убрать заставу. В случае неудачи можно было всем подняться и потеряться в горах.

С добычей этим путем не пройти. Во-первых, тяжело, во-вторых, османы перекроют все выходы, а их не так много, и противник знает эти горы лучше нас.

Гамаюн рассказал всем и на песке нарисовал примерный план острова, казармы и прибрежных камышей. Когда дошел до числа османов, я смотрел за лицами соратников. Разные эмоции, но безнадежности не было.

– Булгачить нужно – утвердительно произнес Швырь. Как же мне это не пришло в голову!

– Братья, – поинтересовался Горазд, – мы не знаем такого слова.

– Пугать, путать, приучить к шуму и потихоньку готовить штурм.

– Чем булгачить будем? – спросил, наверняка зная ответ.

– Самым страшным врагом мусульман – шайтаном.

– Троим нужно обосноваться в камышах.

– Есть заноза, – вступил Гамаюн. – На крыше форта столб с площадкой для сигнального костра. Я видел, как турок залазил туда и зеркалом сигналил куда-то в горы.

– Может, заставе, что над нами?

– Да нам все равно куда, главное, с этой площадки увидят заломы в камышах.

– А это что, – опять поинтересовался Горазд.

– Залом – это когда камыш сгибаешь по кругу к центру. Делаешь проплешину метров семь – десять. В заломе можно спать и обогреться. Без таких мест в камышах не продержаться. Я, Гамаюн и Гриц переправляемся, остальные делают ловушки и заготавливают припас, – поставил под конец общую задачу.

– А как же столб?

– С него и начнем.

– Еще, хлопцы, все следы наши с берега уберите.

16. Сотник Николай Билый, первое булгаченье

Первыми булгачить поплыли с Грицом и Гамаюном.

Из оружия по револьверу и ножу. Провизии по мешочку сушеного и вяленого мяса, жареная рыба, горсть сухарей.

Царство камыша разделяет очищенный участок шириной шагов пятьдесят. Со стороны берега до глубокой воды сделана деревянная пристань. С обеих сторон пристани привязаны две морские лодки на десять гребцов и одна речная, человека на четыре.

На острове тоже деревянный настил над водой на столбах, одна большая лодка и одна маленькая. Маленькую нужно увести, хватит упражняться в плаванье.

С правой стороны полоса камыша глубиной более ста шагов и выходит на сушу шагов на двадцать-тридцать. Тянется выше по течению примерно на версту. Хороший камыш, нетронутый. Османы речную рыбу не едят, делать им в этих зарослях нечего. По другую сторону пристани полоса зелени – несерьезная, глубиной не более десяти, местами пятнадцати шагов с заводями до берега. То есть преградой для стрелков она не будет, но ночью там тоже можно спрятаться.

Остров выше воды метра на полтора. Крепостица, или как британцы называют – форт, прямоугольной формы. В стенах, сложенных из крупных камней, орудийные амбразуры; две смотрели на наш берег, две – на противоположный. И по одной в боковых. Амбразуры закрывались плетенками из камыша. Двустворчатые ворота, обитые железом, на ночь закрывали изнутри единственный вход. Деревянную лестницу на крышу на ночь заносили внутрь.

Если поджечь плетенки, ночью внутри поднимется паника. Если человек истово верит в Бога, он и в нечистую силу верит без сомнений. Мы тоже верим, но казаки знают, что сила Бога многократно сильнее. Здесь мы должны внушить, что их Бог от них отвернулся. Три десятка солдат с одним офицером на острове явно маялись от безделья. Время от времени офицер с двумя солдатами переправлялся на маленькой лодке и шествовал в береговую казарму. Солдаты копались в небольшом огороде, сушили какое-то барахло. Возле береговой казармы солдаты маршировали, выполняли ружейные приемы, чистили винтовки. Офицер, один или в компании со своим приятелем с острова, в тени раскидистой шелковицы пил кофе, курили, резались в шеши-беши. Шла скучная жизнь изолированного гарнизона.

Когда от холода перестал чувствовать ноги ниже колена, решил, что узнал все, что хотел, дал сигнал собраться вместе в камышах на берегу. Обогрелись, перекусили, обменялись наблюдениями, наметили план на ночь. Легли спать, по очереди карауля.

Когда стемнело, устранили следы своей стоянки и, дождавшись, когда все успокоилось, поползли к береговой казарме. К ней примыкал загон для десятка лошадей. Дремлющего часового Гамаюн придушил. Для смеха его раздели догола, только саблю через плечо повесили. Пусть видят, что умер не от оружия, на мягких участках земли сделали отпечатки свиных копыт. Сняли две средние жерди загона, верхние снимет Гамаюн, когда мы начнем на острове. Пока он вплетал в гривы тряпочки, к которым древесным соком Швырь приклеил порох. Лошади, если эти запалы поджечь, разбегутся по всей Сербии. Запалы сгорят без следов, кроме подпаленных грив, наших следов и здесь не будет. В основе шайтана огонь, теперь ни один правоверный на лошадей, помеченных шайтаном, не сядет. Правда, сперва их поймать нужно.

Чуни наши пластунские сшиты из толстой шкуры кабана, щетиной наружу. Отпечаток ни на кого не похожий оставляют, а если наступать на ребро стопы, то определить направление движения невозможно. Вместе с кабаньими копытами нужный настрой сделают. Обнаружился еще один загон, с овцами. Просто прекрасно, люблю жареную на углях баранину, но это на потом. Жерди положили в маленькую лодку, аккуратно отвязали и на ней перебрались на остров.

Из двух открытых пушечных амбразур шли волны турецкого храпа. Пока все чудесно.

А вот еще Боженька послал пластунам подарок. На длинной веревке сушатся с десяток османских мундиров. Очень они нам пригодятся: чучела наделать и как горючий материал, пожечь чего. Пока сложили в лодку. Свою одежду тоже. Жердями подперли ворота форта, к длинным палкам привязали веревку. Конец протянули до воды, чтоб, не показываясь, утащить жердины в озеро. Пошептал в ухо Грицу, чтоб подсадил меня на крышу и отогнал лодку в тонкую полоску камышей слева от острова и ждал меня там. Ночью никто никого искать не будет, а как успокоится – уплывем.

– И следов, следов натыкай, хоть не козлиное, но все ж копыто. Как Гамаюн начнет, зови его к лодке.

Двигались неспешно, практически беззвучно, как будто и нет трех десятков головорезов в трех шагах. Забрался Григорию на плечи, забросил шнур с револьвером за спину, но когда он встал в полный рост, доверху я не достал. Спасибо турецким мастерам, камни по размеру не подбирали, было за что зацепиться, и Гриц снизу подставлял ладони под пятки. Наконец пальцы почувствовали край. Осторожно подтянулся, закинул ногу и замер. Батько Швырь предупреждал, что турки мастера делать крепости и такие вот небольшие укрепленные места. Крышу часто делают каменную, чтоб с нее тоже можно было стрелять. Так и здесь, плоскую крышу ограждал каменный барьер выше пояса. К ненавистному столбу с деревянными ступеньками-перекладинами натянута кисея. Под ней с комфортом, то есть на матрасе с подушками, возлежал человек в турецком исподнем. Наверное, офицер. А кисея – чтоб комары не тревожили. Как задушить стоящего или сидящего сзади, сбоку, спереди, я знал, но как-то самому не приходилось. Показал Грицу, чтоб не торопился. Осторожно откинул полог, отодвинул в сторону турецкий револьвер (так себе модель), одной ладонью закрыл рот и нос, предплечьем другой руки навалился на горло османа. Ну и не сильно-то он сопротивлялся. Передал Грицу тюфяк и подушки, затем и покойного офицера с его пугачом, показал, чтоб положил так, чтоб голова была в воде. Все, теперь самая трудная и шумная часть: сломать перекладины и поджечь сигнальный костер на площадке, венчающей столб. Или наоборот, как пойдет.

Как я ненавидел этот столб, ведь, когда с горы впервые увидел турка, поверил, что он летал, а не на столбе сидел. Что говорить, несмотря на восточную расслабленность, турки мастера прекрасные, строители хорошие и воины отважные, умелые и беспощадные. Сколько они кровушки казачьей пролили, а уж душ христианских по всему свету загубили – и не сосчитать! Никогда мира между нами не будет. Когда открытой войны нет, они Кавказ настропаляют, татар крымских, к степнякам постоянно с подарками подъезжают. «Русский царь – собака, чужой вам. Султана турецкого вы дети, он любит вас, не забывает, каждый намаз Аллаха за вас просит, вот денег вам передает». Ну и в таком духе. И те, как дурачки, забыв все милости царя-батюшки, опять скачут русскую кровь лить. Снова «Алла» над христианской землей летит. Только казаки тоже не за печкой растут, и у каждого свой счет к басурманам имеется. Мы его не забываем и прощать никого не будем. Перекладины в столб хитрым способом врезаны. Если наступать – не выскочат, а если сбоку – выбивать можно. От времени рассохлись – выбью без особого труда. Где ладонью, где ногой. Выбитые перекладины складывал на сигнальный костер. Конечно, ступеньки можно восстановить, но так мы обозначим запрет, наложенный нечистой силой. Для чего? Пока для страха, его нужно вырастить до ужаса, чтоб перед ночью начиналась трясучка. Слишком их много. Не одолеть без потерь. Своих мне терять нельзя, и сербы не дурачки, нас телами прикрывать не будут. Как не планируй, сшибка непредсказуема. Пуля – дура, как говорил не любивший казаков Александр Суворов. Лучший из русских генералов.

Когда сотня, ну пусть полсотни винтовок выстрелят, какая-нибудь да попадет. Здесь арифметика иная. Один против троих на саблях я могу победить, вдвоем против шести – с трудом, трое против девяти – вряд ли, семь против пятидесяти – верное поражение. С огнестрельным оружием шансы победить в три раза ниже, но это в открытом бою. Я должен построить дело так, чтоб до открытого боя вообще не дошло.

Отсыревшая от ночной влаги трава не хотела гореть. Раскаленные звездочки кремня рождали оранжевые полоски, не хотевшие бежать в гущу травы и веток, а опадавшие черными ниточками пепла. Пришлось оторвать кусок кисеи, такой нужной для Батьки Швыря. Прозрачная кисея – это не грубая толстая ткань. Из нее прекрасные запалы получатся. Убедившись, что теперь не погаснет, снаружи разгорающегося костра колодцем выставил бывшие перекладины. Отлично, сейчас запылает! Осторожно спустился по столбу, цепляясь за выемки от перекладин. Перед спуском с крыши вовсю завыл по-волчьи. Тут же в ответ донесся вой со стороны казармы и из камышей. Еще тишину ночи наполнили ржание и топот лошадиных копыт. Крики, несколько выстрелов. В форте глухая возня, панические удары изнутри в ворота. Били, по-моему, прикладами, но прочные ворота не поддавались. Выстрелы в никуда через открытые амбразуры. На хребте тоже загорелся огонь, значит, костры – сигнал тревоги. Пора в воду.

Цепляясь за берег, поплыл по течению мимо голого османа, лежавшего на берегу так, что голова скрывалась под водой. На его обнаженных ягодицах лежал револьвер. Гриц выбрал мягкий вариант, без ненужного пока унижения.

Лишение возможности дышать – излюбленный метод шайтана. Повешенные и утонувшие мусульмане в рай не попадут, они навсегда будут слугами дьявола.

Вот и веревка, привязанная к жердям. Костер пылает вовсю, горит и сама площадка. Крики со стороны казармы, подкрепление подошло довольно быстро. Сейчас приплывут. Лодок тоже нужно их лишить со временем. Упершись в берег, потянул за веревку. Жерди упали, из распахнувшихся ворот выскочили полуголые солдаты, на двоих горела одежда, они кинулись в воду, видать, с испугу что-то подпалили внутри. Жерди, которые словно сами по себе скользили к воде, привели османов в ужас. Они стали стрелять по жердям. Пороховой дым, подсвечиваемый огнем, мечущиеся тени рисовали причудливые картины, но, господа, прощайте, мне пора. Течение тащило меня вместе с жердями в темноту, дальше от криков и суеты. Вон Гриц высекает кресалом искры, подает знак, обозначает свое место. Веревку вокруг пояса – и к камышам. Переждем, пока успокоится, и к своим.

Перед рассветом, когда туман накрыл озеро, вернулись. Хлопцы ждали, увидев всех троих, развеселились.

– Может, колыбельную, чтоб слаще спалось?

Восемь глоток исполнили вой волчьей стаи. В зыбком таинственном предрассветном мире вой действительно не сулил ничего хорошего. С другой стороны пару раз выстрелили.

– Вот, теперь они по каждому шороху палить будут, а днем следы копыт увидят, начнут верить, что оружие не поможет.

– Лодку на руки – и в гору, Батько с Михайлом, следы подчистить и еще вот, – передал Батьке веревку, – вот две дровиняки притащили, жалко бросать было. Приспособишь?

– Це по-нашему, атаман. Все в хату.

– В щели ничего не осталось?

– Даже копоть с камней затерли, где кострище было, песком засыпали, следов птичьих начертали.

– Добре.

Побежал хлопцам помочь с лодкой. Можно было ее притопить, но так надежнее. Наверху нас ждала горячая уха, но перед едой и последующим отдыхом следовало помолиться. Поблагодарить Бога за успешное выполнение задуманного. Молитва – это не набор слов. Это как бы самая короткая дорога к Богу. Она позволяет не плутать, не отвлекаться. Подумать и сказать о самом главном, сверить свои действия с божьими заветами. Прочитав про себя пару молитв, я понял, что меня отвлекало. Сегодня я впервые убил голыми руками. А это оказалось совсем по-другому. Впервые я испытывал, нет, не жалость, скорее досаду, что случилось так, а не иначе, а может, и не досаду… Что-то было не так. Если б я перерезал этому осману горло и с ног до головы был залит его кровью – обмылся бы и забыл, а вот такая легкая, бескровная смерть сидела, как шип акации, в голове. Я спрашивал, можно ли мне жалеть иноверца, ведь он тоже творение Божие. Эх, с батюшкой поговорить бы. Батюшки это лучше знают.

17. Жизнь в прибрежном лагере. Мысли и планы

Утром полтора десятка османов на большой лодке вышли на веслах в озеро.

Походили возле густой части камышей, залпом пальнули куда-то. Потом направились к нашей стороне. Часть высадилась на берег. Дошли до косого креста, выставленного в воде Швырем из жердин конского загона. Быстро погрузились в лодку и с хорошей скоростью погребли до дома.

Пару дней беспокоить не будем, зато в следующий раз жестко побулгачим. Языка нужно добыть. Расспросить требуется. Не все пока понятно.

Утром прибежали с вестью, что в одну из ловушек кабанчик попался. Не секач, так, крупный подсвинок. В голове сразу сложился план. Рассказал хлопцам, посмеялись. Стали думать, кто пойдет.

– Пастухи, по вашей части работенка, и чтоб тихо.

Вызвался Горазд, Гриц, само собой. Рвался Сашко, но Гриц его осадил:

– С грузом бежать придется, а ты того, малость тонковат.

Димитрий с Михайло отпали.

– Вы, хлопцы, следов человечьих наделаете, Горазда-то мы в Батькины чуни обуем. Нельзя нам пока объявляться.

– Четвертым я пойду, – не отрываясь от пришивания новой заплатки на черкеску, отозвался Гамаюн. Не понравилось мне, как он это сказал, без задора.

Поймав момент, когда оказались вдвоем, спросил:

– Степ, ты чего?

– Скучаю я. Детей повидать хочу, жену. Сколько мы еще по чужбине хамылять будем.

– Казну добудем, и айда, здесь все равно оставаться нельзя, все турки нас искать будут.

– При любом результате уходить нужно. Добудем или нет. Пора домой. Да и не очень мы здесь вообще нужны. Единоверцы об освобождении страны, по-моему, меньше всего думают. Мы постараемся дать возможность по-настоящему войну вести, а там уже не с нас спрос.

– Давай об этом потом, нам свое отменно сделать нужно. А нужно нам вторую лодку забрать, и осторожней завтра, наверняка скрытые посты выставят. Я думаю, к береговой казарме с тыла нужно подползать.

– Так и сделаем. Ты, атаман, скажи, мы в спину по пуле не получим?

– Пока нет. А дальше во все стороны смотреть придется, у меня тоже им веры нет.

– Паскудно это, в жизни такого не было.

Неладно в отряде. Дело даже не в сербах, заскучали хлопцы. Посидеть бы у костерка, песни казачьи попеть, слезу вышибающие. Горилки по паре глотков выпить. Гопака сплясать, казачью лезгинку. Показать друг другу удаль и уменье казачье. Прочь тоска, с утра все как новые. Только здесь нельзя. Увлекутся хлопцы волшебством напевов, унесутся в родные степи, не заметят перемены ветра, выдадут нехристям наше присутствие – прощай красивая задумка. Тогда бесславно бежать, карабкаясь по незнакомым горам. Отстреливаясь, считать каждый патрон, терять друзей и выть на луну от досады на себя. Нет, не мог я рисковать удачей всего похода. Ночь, день переживем, следующей ночью повеселимся. Самое тяжелое Гамаюну поручу. Утром с Григорием мараковали о предстоящей вылазке. Договаривались о сигналах, две группы должны действовать согласованно, а расстояние с места высадки придется пройти разное. Ничего трудного не ожидалось. Нужно найти часовых, трупы загрузить в большую лодку, потом все утопить в море. Языка взять, на малой лодке привезти на наш берег. Тут подошел Горазд.

– Кабана в яме кормить?

– Хочешь, чтоб он тебя обделал, когда тащить будешь?

– А как ему пасть заткнуть, чтоб не верещал?

– Гриц покажет перед выходом, а как козла угомонить – знаешь?

– Привычные животины, разберусь.

– Смотри, какая картина. Подменить козла на хряка смешно, но не страшно. Нужно осквернить всю отару.

– Ты намекаешь…

– Нужно, Горазд.

– Вытащить внутренности через…

– Именно так, по исламским легендам, шайтан объявляет, что теперь это его овцы.

– Потом не отмоешься.

– Турецкое наденешь, в него завернешь все, что добудешь, – тут мы с Грицом не удержались, хихикнули, на Горазда смотреть было больно.

– Не журись, четник, большое дело сделаешь. – Тут опять не сдержали смеха от двух смыслов «большого дела».

– Не обижайся, зато представь, как туркам будет на одних овощах сидеть.

– Горазд, а ты Михайло с Димитро хорошо знаешь? – срочно перевел разговор, пока он в печали.

– Видел пару раз в харчевне.

– Что о них думаешь?

– Воины хорошие, сам видел, почему спрашиваешь?

– Задание хочу вам троим дать.

– А племянник Димитра? – поддержал Гриц. – Который пропал?

– Не знаю, только не племянник он, может, дальний родственник или односельчанин, но не племянник. На словах в бой рвался, а перед серьезным делом пропал, а Димитрий не побеспокоился, может, заранее знал.

– И что ты думаешь?

– Как вы называете, дисциплина? У нас ее нет. Мне дисциплина нравится, потому что в вашем чете она для победы и сохранения наших жизней. Я ходил с русскими офицерами. Они смелые. Им все равно, убьют их или нет, а дисциплина у них ради дисциплины.

– Просто они привыкли к большим битвам, а там целым полкам, это тысяча четов, суждено погибнуть, чтоб не погибло войско. Без дисциплины людей не заставишь молча умирать.

– Мы, сербы, не хотим умирать молча.

– Тогда не победите.

– Вы же своих мусульман победили.

– Честно? Если бы не русская армия, мы в своих станицах, как в крепостях, до сих пор сидели бы. Деньги войску нужны, чтоб молодежь воинским наукам обучалась и не думала, что хозяйство захиреет. Два раза в год казачата должны проходить обучение в казачьих лагерях. За еду для людей и лошадей, огневой припас платит войско. Я хочу, чтоб и пластунский лагерь был.

– Но вашей доли надолго не хватит, может, на год, ну два.

– Важно показать пользу, тогда казаки у атаманов будут требовать и дальше по команде. Может и до царя дойдет… – Вдруг показалось, что нашел нужный тон для главного вопроса.

– Ну это все мечты, ты вот говоришь, что дисциплина наша нравится, – заморозил голос, как унтер Давыдов в юнкерском училище. – Тогда отвечай атаману, как духовнику, зачем с нами пошел?

Не отвел глаза Горазд.

– Вук Сречко послал. Я думал, ты знаешь.

– Почему одного?

– Может, это смешно, но он вам верит.

– Какая поставлена задача?

– Помогать. Если, добыв золото, постараетесь скрыться, следить, куда спрячете.

– Потом?

– Выйти на берег, ждать Сречко.

– Хорошо, иди готовься. Придумай, как кабана связать, тебе его на горбу тащить придется.

Снял этот разговор груз недоверия с моей души? Если бы поверил – снял, но события, да и прекрасные отношения сербов между собой в походе, не внушали полного доверия. Глянул на Гришку, тот только бровь вздернул, тоже не верит. За ужином, приготовленным Михайло, он удивил не только густой мясной похлебкой на черногорский манер, но и вопросом:

– В храме священник говорил, что в России есть святой Александр. Это вы не нашего Александра Великого в сан святого возвели? Так он христианином не был.

– Нет, брат, это русский князь. Он в Новгороде княжил, – сербы оживились. – В Новиграде?

– Нет, у нас на севере тоже новый город есть, Господин Великий Новгород. Князь Александр малыми силами военный тевтонский рыцарский Орден разбил и из русских земель изгнал. Больше на Руси про этот Орден не слышали. Потом Александра Невского монголы-ордынцы отравили.

– А наши князья сразу разбежались, кто в Британию, кто во Францию, кто в Россию.

– Нам бы вашего Александра!

– Царя – Александра Второго?

– На это и мусульмане согласятся. Все знают, что в России все религии равны. Как думаешь, господин сотник, возьмет царь нас под свою руку?

– Господа четники, ну где мы – и где государь российский?! Однако я знаю, что на наших землях, на родной Кубани, села болгарские, немецкие, чешские, греческие есть, и мы их так же охраняем, как свои.

Не знаю их замыслов, но решил еще раз напомнить о нашем бескорыстии.

– Хлопцы, если после закупки оружия что-то не получится, давайте к нам. Землю дадим, курени поставим, примем как родных. Если нам придется голову сложить, имена наши откроют вам все двери на нашей родной Кубани.

Михайло прочистил горло, Горазд резко тиранул глаз. В общем, кажется, попал. А вот Димитрий и ухом не повел. Говорит ли это о чем? Нет. Он из них менее чувствительный.

– Кто ночью идет – отдыхать, выходим после полуночи.

18. Вторая вылазка

Пробившись через стену камыша, лодка наконец почти всем своим телом засела на мелководье. Ноги по щиколотку погрузились в воду и ил. Шагов десять – и вот твердый берег.

Чужой берег, а впрочем, здесь для нас все чужое. Изредка над головой стремительно пролетали летучие мыши.

Разделились без слов, все обговорено. Гамаюн с Гораздом поволокли кабана, связанного ремнями. Они по прямой уходят от берега до дороги, ведущей к казарме, снимая попавшиеся посты. Мы с Грицем идем вдоль берега до пристани с той же целью.

Все так легко на словах.

Двое двигающихся человек должны первыми рассмотреть в ночной темноте неподвижного часового, незаметно подобраться к нему, ну… и там видно будет. Вся надежда на зрение, нюх и годами полученные навыки. У каждого по паре револьверов и нож, все остальное только помешает.

Григорий движется вдоль камыша, я – шагах в десяти дальше. Сперва шли в рост, потом пригнувшись. Почувствовав чуждый природе запах, поползли. Вот и супостат. Что-то почувствовал и приподнялся. Молодец, хорошо спрятался. Ничего, подождем. Ночь, как назло, тихая, безветренная, даже лягушки молчат. Через полчаса я пополз, забирая вправо, потом влево, за спину часового.

Гриц, подергал камыши. Часовой опять приподнял голову, больше мне и не нужно. Бросок, удар ручкой ножа. Негромко хрустнула какая-то кость в его затылке.

Лежа верхом на турке, поднял руку, привлекая внимание друга. Знаками показал, что нужно ползти дальше. Возможно, пост двойной, нужно найти второго. Обследовав слева и справа от пристани, никого не обнаружив, загрузили тело часового в большую лодку. Привычные звуки ночи нарушил крик дневной птицы – сойки, это Горазд, как умеет, нас ищет. Чего ему нужно? Отозвался, обозначив наше место. Нет, так он и не научился ходить по-пластунски. Топает, как тот кабан, которого тащил. На плечах тело османа.

– Куда? – прошептал, отдышавшись. Сотник помог уложить тело в лодку.

– Сейчас еще одного притащу, живого. – Серб скрылся во тьме.

– Микола, на крыше форта часовой. Лодку не уведем, пока он там.

– Покажи. Не вижу.

– Смотри, он изредка выглядывает.

– Вон, увидел! Как его достать?

– Выманить.

– Он с крыши не слезет.

– Давай я переплыву…

– И что? Снизу ты его никак не достанешь.

– Сам говорил, стена неровная забраться можно.

– Под пулю?

– Не успеет.

– А если успеет?!

– Значит, отвлечь нужно. И еще, весел нет. Для большой лодки.

– Большую возьмем на буксир. Давай так. Зараз Горазд языка притащит, я его волоку в нашу лодку, ждем сигнал от Горазда, как он с овцой закончит, плыву сюда, ты уже на стене. Завою волком, он обязательно попытается рассмотреть, прицелится. Успеешь? Да не волнуйся, попасть в темноте испуганному по качающейся лодке… Тело сбросишь на землю, потом столкнешь в воду. Я тебя подберу.

Что-то теплое будто коснулось сердца казака – товарищу грозит большая опасность, а он за меня волнуется.

– Храни тебя Господь!

Гриц разделся, связал ремешком одежду в узел. Тут Горазд приволок здоровенного турка.

– Е-мае, поменьше не было? – запыхавшийся Горазд только рукой махнул, мол, прости, атаман, маленьких разобрали, и вместе с извинением передал две винтовки. Загрузившись, как ишак в ауле, пластун побежал вдоль камышей искать оставленную лодку. Пробежав полпути, споткнулся, полетел, сбрасывая турка, откидывая винтовки. Связанный турок очнулся от падения и теперь вращал глазами, силясь понять, что с ним и где он. Ну а атаман лежал и дышал, дышал, обливаясь потом. Однако нужно поспешать. Дотащил поклажу, столкнул лодку на чистую воду, загрузил. Окунул голову в прохладную воду, смыть пот и немного остыть.

По течению, чуть подправляя шестом, поплыл пластун вдоль камыша к острову. А чего, собственно, на глаза показываться? Упершись в дно, остановил лодку в тени камыша, дождался условного клекота и негромко завыл. Порядок! Гриц с крыши подает знаки, теперь быстро за ним. Когда привязали к маленькой лодке большую, прибежали Гамаюн с Гораздом. Один тащил на плечах козла, второй – барана.

– Тикаем, а то сейчас турки по запаху нас найдут.

– Ну, хлопцы! Меня и так чуть пару раз не вывернуло. – Голый по пояс Горазд, весь перемазан черт-те чем, выгрузил свою поклажу в большую лодку и сам туда забрался. У береговой казармы начался переполох, замелькали факелы, закричали люди. Дополнил выстрел из винтовки. Ему ответили выстрелы с острова. Мы уже спрятались в небольшой заводи и выли в четыре глотки, направляя звук ладонями в разные стороны. На острове суета, загорелся сигнальный костер, теперь, правда, на земле. Ему ответил огонь на скале. Вот и славненько!

Скоро примчится конная сотня. Теперь и нам пора.

Волчий вой раздался с нашего берега, вернее, это мы знали, что с берега. Он отражался от скалы, и казалось, что идет из самой воды. В ответ загремели беспорядочные выстрелы.

Вы спросите, зачем выть волком? Все мусульмане знают, когда шайтан заканчивает свои шутки, он уходит верхом на волке. А вот пули его не берут, только холодным оружием его можно одолеть, и то только тогда, когда у него человеческий образ.

Сейчас османы обнаружат в загоне вместо вожака-козла кабана и выпотрошенную овцу без следов разрезов. Вся отара осквернена. Овец придется забить и выкинуть. Вот ракам будет удача, потому что закапывать в землю оскверненных овец тоже нельзя… Харам! Скоро узнаем, как с дисциплиной у османов. Или половина по ночам будет сторожить другую половину, или все дружно будут сидеть за запорами.

Офицер там один остался. Сможет ли он перебить первобытный страх? Я лично сомневаюсь.

Из-под косого креста замахали пока неясные фигуры. Кому крест на страх, нам на радость. Пленного вытащили. Швырь погнал его в гору, нагрузив ему на плечи козла. Вонючие внутренности овцы, завернутые в турецкую форменную куртку, Горазд передал Сашко.

– Заряди вершу, раками полакомимся. Он с ожесточением стал смывать, овечью кровь, слизь, дерьмо.

– Откуда в ней столько дерьма, никогда столько не видел. Одна овечка, а дерьма, как от отары.

– Тебе просто повезло. Отмоешься, помоги Батьке допросить языка. Просто садись сзади османа, если, по-твоему, врет, хватай за ухо, мол, зараз отрежу! Они этого жуть как боятся. Верят, будто Аллах их в рай за уши вытягивает.

– Сашко, брось пока эту гадость, бери шест и с хлопцами выводи большую лодку в море. Насыпьте мертвякам гальки в шаровары и притопите метрах на трех – трех с половиной, чтоб как дозорные под водой стояли. Большими камнями пробейте дно лодки, чтоб не залатать, потом в море, пусть болтается, как волны распорядят.

На острове мелькали огни, доносились голоса, но разобрать было невозможно.

С утра обе большие лодки бестолково плавали по озеру, но в море так и не вышли. Еще через день подбросили на остров козлиную голову с отрезанным языком. Каждую ночь то на вражеском берегу, то на острове по ночам стреляли.

Однажды зажгли сигнальный костер и бегали с факелами. Казаки искренне веселились и даже спускались вниз, чтоб исполнить песню волчьей стаи.

19. Сашко Гулый. Зачем лягушки?

«Неужели дядька Микола был прав, и Беляна подлюгой оказалась? Да как такое может быть?»

Глаза у Сашко предательски подернулись слезой. Поспешно сморгнул и рукой отмахнулся, словно под веко мушка залетела. Затряс чубатой головой и побрел дальше к берегу, таща плетеную ловушку, полную рыбы. Под ивой на сухом беленом бревнышке сидел такой же старый Швырь, наблюдал, как один из сербов выбивает соль из утром замоченной в море кошмы, кивал, давая изредка ценные указания. Соли добывали немного, но на день на семерых хватало и еще чуть-чуть для нужд Швыря.

Дед, перетирал ее в порошок вместе с углями, мешал с белыми комками из турецкого матраса. Сушил, опять перетирал, добавлял порох. Часть забивал в полые камышинки разной длины, часть смешивал с соком чистотела, пропитывал полоски кисеи. Расплетал куски веревки, опять заплетая уже с кисеей.

Узнав, что на крыше форта есть дымовая труба, сказал, что, когда нужно будет, все турки из форта сами вылетят, как пчелы из улики, когда хозяин их дымом окуривает.

– Нет, еще быстрее. Такую вонючку сотворю, мир не видел.

Изредка уходил подальше, испытывал свои запалы и вонючки, по новой тер, перемешивал.

– Батько, а соль вам зачем? Она ж не горит.

– И хорошо, замедлитель тоже нужен.

Сейчас пожилой казак находился в благостном состоянии, видно, все получалось как нужно. Первые звезды через тонкие облака как бы мигали. С озера потянуло влажной прохладой.

«Ну, как же она могла-то, а?! Ведь так смотрела на меня! В любви клялась. Сыскать да спросить. Да так прижать, чтоб ответила!» Сашко вновь не удержался и снова шмыгнул носом. «И как глаза под звездами сияли. Нет, невозможно! Как же жить теперь с этим? Уволокла чертовка с собой сердце».

– Сашко! – раздался голос Швыря.

– Ась? – озабоченно спросил парень, с трудом вынимая из воды вторую «морду» с рыбой. Ноги по колено в грязи, пот крупными каплями со лба стекает.

– Трясь! – передразнил старик и незлобно добавил:

– Я тебя уже третий раз окликаю, а ты все молчишь! И не: «Ась?», а «Слухаю, господин подхорунжий». Дисциплина! – Швырь покачал головой осуждающе. Сашко вытащил подальше на берег плетеную снасть, посмотрел, как темная, шевелящаяся масса начинает блестеть живым серебром, когда из облаков выглядывает луна, и заметил: – Ну, тогда «не слухаю», а «слушаюсь, господин подхорунжий».

– Учи меня. Вечно вы, молодежь, больше знаете. Всегда говорили «слухаю». И не спорь! Молод еще спорить!

– Да не спорю я, – Сашко махнул рукой, отошел на шаг и сел, вздохнул, думая о своем. Чужая забота не укрылась от Швыря. Нахмурил седые кустистые брови. К ним уже спешили два серба, они несли плетенку с крышкой, крякали периодически от натуги. Старик оживился, приподнялся с места, грозно спросил:

– Наловили?

– Так.

– В воду пока опускайте. Да крышку вяжите! И чтоб ни одна не ушла!

Из корзины протяжно заквакали. Сашко смотрел на полную корзину лягушек круглыми глазами.

– Слухаю, господин подхорунжий! – рявкнул бравый серб. Швырь быстро обернулся в сторону молодого казака и указал на говорившего ученика раскрытой дланью, потрясая скрюченными от артрита пальцами:

– Вот! – старик вытаращил глаза. – Вот как надо! Понимаешь? А ты вечно споришь!

– Так ведь так и теля можно научить, – попытался оправдаться Сашко.

– «Теля», – передразнил Швырь. – А ты научи. Ишь, грамотей.

– И научу! – огрызнулся Сашко.

– И научи!

– Чего расшумелись? – Вместе с ручейком мелких камешков спустился Гамаюн.

– Рыбу не потрошим. Жабаков заготавливаем. Зачем?

– Лягушки зачем, – старый казак еще обижался, кряхтел, когда садился на бревнышко, – булгачить сегодня пойдем. С собой молодого возьму. Буду учить уму-разуму…

– Пока жив, – подсказал Сашко. – И лягух возьмем?

– Возьмем. А шо? Вон еще Димитра прихватим. – Швырь повернулся к Гамаюну. – А он все огрызается да скалится.

– Так то со страху. К кому «швыдка Настя» приходит, а малек забыл, как с офицером разговаривать должно. А мы его зараз вылечим, руки по кантику – и под шашку до полуночи.

– Прошу прощения, господин подхорунжий, только я не со страху, а с досады. Неужто девка меня обмануть смогла.

– И вправду ты еще теля. В воинских делах мы о-го-го, а в любовных – девке, у которой только титьки начали расти, в подметки не годимся. У них ум особый, оттого и беды наши и радости неземные. Ты бед-то еще даже не зачерпнул, так, рядышком прошелся, а уже губу отклячил.

Разрядил обстановку Михайло:

– Кто такая «швыдка Настя»?

– Ну, это когда быстро, – Гамаюн жестами показал, откуда быстро.

– «Понос» по-русски называется.

Сербы перебросились парой фраз и засмеялись в кулаки, повторяя себе под нос, чтоб запомнить, «швыдка настя», «швыдка настя». Они стояли в высокой траве, мялись. Один разглядывал улов, другой спросить хотел, да не решался. Швырь изогнул бровь. Здоровенный мужик снял шапку.

– Дозвольте?

– Не топчись уже! А то голова кружится! Чего хотел?

– А правда, что в России казаки все герои?

Старик крякнул. Потрогал мясистый нос. Поглядел пронзительно на сурового Сашка, тот ожесточенно вспарывал рыбинам брюхо, полоскал в воде и кидал на берег, сказал:

– Правда. Но не все в ратном деле. Некоторые – герои-любовники.

– Чего это? – набычился Сашко.

– При французском дворе такие были, – пожал плечом Швырь. – Из гвардии тамошней. Мне бабка одна рассказывала.

Сербы, опять прыснули в кулаки.

– Я не француз. Я – казак. – И дальше себе под нос: – У дядьки Миколы попрошу самое опасное задание, посмотрим, кто из нас француз.

– Красивей умирать в поле, чем в бабьем подоле, – согласился Батька Швырь и улыбнулся. Сотник Билый на задание не поскупился: велел под конец вылазки пристань взорвать, что со стороны береговой казармы.

20. Водяной шайтан

Ночью, пока перебирались к форту, Сашко все боялся порох подмочить или пулю в мешок поймать, но плыли тихо, без всплесков.

Батько управлялся с шестом, выдав сотоварищам по соломинке, велел надувать лягушек. Глянув на Михайло сурово прошептал:

– Нехрен морщиться, просто вставляешь соломинку, дуешь, вынимаешь, берешь следующую жабу. Главное, у соломинки концы не перепутай, а потом вместе посмеемся.

Никого не потревожив, выгрузили корзину. Выбрались на берег, оставив Сашка удерживать лодку. Ночь наполнилась кваканьем. Одна тень с пустой корзиной метнулась к лодке, другая возилась у одной бойницы, потом у другой. Два удара кресала, уже у лодки. Шипящий, брызгающий во все стороны огонек стал медленно приближаться к каменным стенам.

– Посунься, – Батько по-молодецки бесшумно спрыгнул в лодку.

– Туда, – показал на густую часть камышей.

– Быстрее, у пристани басурманский пост. Хорошо, что костер запалили. Ничего вокруг не видят.

Сердце учащенно билось. В ночи это казалось набатом. Швырь махнул рукой: – Сюда.

Врезались в камыши.

– Еще нажми. Хорош. Ждать здесь. – Он соскользнул по грудь в воду. – Порох давай.

– А запалы?

– Здесь. – Батька коснулся папахи. – С богом!

Через мгновенье растворился в темной чаще камыша. Еще через мгновенье, кроме шелеста камыша под ветром, ничего нельзя было услышать. Сашка потряхивало, не от страха – от возбуждения. Ничего поделать с собой не мог – нервы выкручивали тело так, что руки от возбуждения дрожали. Враг рядом, а он здесь.

Сил столько прибавилось, что хотелось взлететь над речными зарослями, а дальше будь что будет. Михайло, словно чувствуя что-то, за руку придержал, пальцем потыкал вниз. Мол, ждать приказано.

«Нужно было мне идти, – думалось ему, – он же старый», – но в тот же момент одумался, вспомнив, что равным на ножах мог против Швыря выйти только Гриц, а с пороховыми делами вообще, может, только Билый.

Вдруг Сашко понял, что в своем первом походе он был только обузой, не в сшибках, а именно в походе. Действительно, как ребенок, как барчук капризный. Нужно доказать. Он пластун. Родовой. Ах, как поступок нужен. Совсем ватажники его не уважают, и сербы тоже посмеиваются. Словно что-то почувствовав, в спину прохрипел сдавленный голос Михайло:

– Дождись Швыря. Слышишь?

– Да слышу я, понял.

Вдруг скинул черкеску, рубаху. Прижал палец к губам – молчи, мол.

– Подстрахую.

Скользнул за борт. Выбрался на чистую воду. Поплыл по течению вдоль камыша. Увидел огонек костра, осторожно стал пробираться к берегу. Беззвучно пробираясь сквозь камыш, наблюдал за пристанью. Небольшие волны с характерным хлюпаньем разбивались о сваи. У костерка двое караульных. Греются. Варят в котелке кашу. Говор тихий. Настороженный. Обсуждают дела свои служивые. Потянуло гарью со стороны острова.

Сотник приказал зажечь камышовые маты, которыми османы ночью закрывали бойницы. Сашко насторожился, сломал полую камышинку, зажал в зубах, глубже уходя в воду. Запалил маты Швырь так, чтобы загорелись одновременно на всех шести бойницах. Сейчас начнется потеха. Только караульные на берегу не реагировали, увлеченные разговором, а из-за костра своего не видели ничего.

Сашко держался так, что только глаза были над водой. Поднырнул под пучок гнилой тины, листьев камыша и еще чего-то гнилого, вонючего. Этот маневр наклонил дыхательную камышинку, и казак хлебнул водицы. Без паники, поднял лицо, выплюнув воду, потихоньку продул камышинку и опять погрузился по глаза. Все он проделал без звука, но сердце чуть не оборвалось. Теперь он начал сомневаться, правильно ли он поступил.

Лягушачий концерт слышно было даже под водой, а эти горе-часовые не чухаются.

Сашко забеспокоился: «Надо делать что-то! Время теряется». Сейчас на острове начнется. Турки у костра замолчали. Заозирались. Старший караульный за ремень винтовки взялся. Решился сделать шаг к воде, всматриваясь в камыши. Другой солдат вытянулся в сторону горящих амбразур, не понимая очевидного злодейства, залепетал что-то тревожно.

И тогда казачок, не помня себя, решился на безрассудство и резко поплыл к берегу. Турки вскинули винтовки, привлеченные всплесками. Загорланили тревожно, готовые открыть огонь. Один из солдат потянул горящую головню с огнем, и открылась им картина невиданная: по пояс в воде стоял белесый водяной, изгибаясь под ему слышимую музыку, из головы его росли водоросли, он призывно манил и громко шептал слова сладкие:

– Машалла! Машалла! – Воздавая славу Аллаху, обещал, что все будет очень хорошо, твердил не переставая: – Чок гюзель, чок гюзель.

– Машалла, – шептал неземной голос. – Машалла!

Винтовка у напарника предательски дрогнула, готовая выпасть из рук. Безумные глаза с расширенными от гашиша зрачками смотрели с ужасом, не желая воспринимать действительность ночи. Ахмед предостерегающе крикнул, глядя сурово на товарища, повелевая взять себя в руки. Махнул факелом, освещая цель. Щегольские усы ниточкой затопорщились каждым волоском, подчеркивая тонкие алые губы. И вдруг разом они побелели. Из уголка рта потекла струйка крови. Ахмед выронил винтовку и судорожно пытался рукой нащупать что-то в спине. Другая рука продолжала цепко удерживать головешку, освещая немую сцену. Он пытался что-то сказать, но вместо слов фонтаном хлынула струя крови. Ноги его надломились. Внезапный порыв ветра вмиг затушил головню.

Второй турок закричал:

– Ибрис! – выронил винтовку, развернулся, бросился вдоль берега к воротам казармы. – Шайтан! Ибрис!

И что-то про Аллаха неслось в ночи. Рассекая воду, в три прыжка рядом со Швырем оказался Сашко, на ходу скидывая на песок с головы дурно пахнущий клубок, срывающимся шепотом бросил:

– Догоню!

– Нехай бежит! Так даже лучше. Теперь быстро. Винтовки их воткни стволами в дно.

В форте закричали, и вдруг – пушечный выстрел, шрапнель с визгом полетела по воде.

– Ложись! – Хорошо, что в другую сторону. Батько распластался на пристани, пихая мешок куда-то под настил. Сверкнуло огниво.

– Берем дохлого турка – и бегом к лодке, а дальше – иншалла.

– Чего?

– Тащи, говорю. Вот чювяк адыгейский! – на бегу бормотал старик, явно отзываясь о казачке поучительно-назидательно, – а еще учит меня постоянно. Иншалла – как угодно Аллаху. Ложись! Язык врага знать надо. Учись у меня, черт водяной!

«Крики, выстрелы, топот, а он поучать не перестает», – пронеслось в голове молодого пластуна. Взрыв, свист обломков, стоны, крики.

– Ползком давай.

Медленно, но казаки оставляли очаг паники. Из форта опять выстрелила пушка.

– И в кого они там палят?!

На горе опять заполыхал огонь.

– Я останусь, нужно узнать, когда и какое подкрепление они вызывают.

– Батько, давай я. Потом сам доплыву.

– Ну, казаче, Бог на помощь. Будем ждать.

– Вы, Батько, про водяного не рассказывайте никому! – попросил Сашко.

– Ну что ты. Не скажу никому, – заверил искренне старик, в голове которого уже рождалась очередная история-байка для зимнего вечера под самовар. – Здесь никому. Никогда.

Сашко благодарно кивнул головой, скрываясь в темноте. В той же темноте, но на другой стороне, Грицко укоризненно покачал головой, видя, как Микола в волнении крутит трубку.

– Ну хочешь, я ее утоплю, – в сердцах предложил казак, – она же тебе душу выматывает, как ты сам не чувствуешь?

– Тревожусь я, – признался сотник. – Староват Швырь для всего этого, а Сашко слишком горяч.

– Это тебе никак его бабы доложили? – усмехнулся Грицко. Микола махнул рукой, не принимая шутки.

– Успокойся. Справятся. Вон уже и амбразуры зашлись. Видишь?

Сотник кивнул:

– Ну хоть так. Теперь главное, чтоб живыми вернулись.

Из форта выстрелила пушка. Трехметровый факел разорвал ночь. Картечины не долетели до берега два десятка шагов. Казаки залегли за валуны. В ночи грохнул взрыв. Красное пламя зализало небо. Зачадило. Потянуло дымом.

– Нет больше пристани, – сказал Грицко, пожимая плечом. – Все. Пошли досыпать?

– Ты иди. Я дождусь.

Казак кивнул:

– Недолго тебе ждать. Споро лодка к нам движется.

Микола прищурился, стараясь что-то разглядеть в темноте, но только цокнул языком – таким зрением Господь не наградил. Однако чутье подсказывало, что и на этот раз булгачинье прошло успешно. Улыбнулся радостно, пряча трубку в карман. Маты – это ерунда, завтра новые сплетут, но то, что шайтан и внутри достанет, пусть не забывают. Лягушачий концерт до утра мужества тоже не добавит. Лишение береговой пристани заставит ежедневно раздражаться и терять доброе расположение духа в бытовом сношении с крепостью.

21. Конец сидения

Еще через два дня, как и показал язык, на остров начали возить продукты в корзинах и мешках.

На днях нужно ждать корабль.

Пленный, которому пообещали смерть, позволяющую узреть райские кущи с бесчисленными толпами девственниц, рассказал все, что знал. Про корабль, офицера, трясущегося от страха, о тревожной сотне, которой надоело по ночам десяток верст скакать впустую, а другой полусотне мчаться в горы, перекрывать тропы. Почему пара сотен кавалеристов находятся так далеко, словоохотливый язык объяснил, что их задача патрулировать долину. Еще турок искренне радовался, что попал в руки людей, а не шайтана. Не скулил, в ноги не бросался, умер достойно, как воину и положено.

Вот наконец над бескрайним сине-лазоревым простором в пелене белой дымки тумана темным пятном возвышался турецкий корабль со спущенными парусами. На корме ветер слабо трепетал большой выцветший красный военно-морской флаг. Микола смотрел на разноцветные гюйсы и вымпелы, силясь разобраться в морских сигналах, и задумчиво теребил подбородок. Грицко, крутившийся с утра рядом, бегло оценил обстановку, каким-то своим звериным чутьем понял, что нет никакой опасности, и ушел готовиться дальше к заданию – скоро ему выходить. Ему проще. Есть чему завидовать. Четко отыграл за шестеренку в запущенном механизме – и все.

Сотник вздохнул. Переступил с ноги на ногу, снимая напряжение мышц.

А тут попробуй упустить что-то, сразу не оберешься неприятностей, которые могут и к гибели товарищей привести. Легко и приятно атаманить за пасхальным столом, ну Бог даст, и там посидим!

Почти целый день наблюдали казаки, как серая фелюга, спущенная с корабля, и большая островная весельная лодка сновали от корабля к единственному уцелевшему островному причалу. Старательно обходили обгоревшие пеньки, держа дистанцию, и не подходили к более неудачливому разгрузочному пирсу. Суеверно боялись заговоренного места, зная, что с шайтаном шутки плохи. Лодки маячили в волнах, соревнуясь в скорости разгрузки. Видно, что команды стремились к премиальным.

Сперва, конечно, береговой офицер поплыл к кораблю. И долго ничего не происходило.

Утро потянулось томительно и неспешно, отсчитывая напряженные минуты. Солнце успело выйти из-за туч и снова спрятаться. Потом с корабля спустили большую лодку с парусом – фелюгу. И в турок не иначе как вселился шайтан – забегали, засуетились. Офицеры контролировали каждый миг, надрывно свистя в свитки, отдавая резкие команды гортанными выкриками. Фелюга два или три рейса к острову сделала, наверное, продукты перегружали на корабль, прежде чем на нее загрузили большой сундук – цель пластунов. И она медленно поплыла к форту, сопровождаемая охраной, усиленной дополнительными солдатами и матросами.

Никто на турок с воды и не напал.

Хотел бы Микола посмотреть на таких смертников, сунувшихся под стволы корабельных пушек. Ближе к вечеру, выбрав якорь, корабль стал медленно удаляться.

Казаки заволновались, радостно хлопая друг друга по спинам, сбрасывая накопившиеся за много дней переживания. Но сотник не торопился разделить общего ликования, зная, что все еще впереди – и волнения, и действия. С крыши форта озорно замигало зеркало. Серебряная вспышка, пауза. Блынь, блынь – и затяжная пауза. Так и ушло сообщение на горный пост, искусно спрятанный среди камней. Именно оттуда дальше передают сигнал тревоги для резервной конной сотни. Теперь для нас такой пост не нужен.

Грицко с Михайло утром полезли на кручу убрать верхний пост и до темноты должны управиться и вернуться обратно. Все, кроме меня, на морские маневры смотрели вполглаза. Снаряжались. Кто молча, а кто в сердцах иногда поругивался. Каждый по-своему готовился к главному событию, которое, возможно, изменит жизнь целой страны. Лишней беготни и мельтешения не было, и то хорошо. Время томления на медленном огне закончилось. Лучше крутиться детским волчком. Весь накал уходил в работу на берегу. Боялись не успеть. Надували меха, проверяли ремни по десятому разу. Спорили. Сдували и снова надували, проверяя надежность. По задумке – к ним привяжем сундук, если Бог даст.

Меха к такому весу подобрали заранее, еще когда были в лагере волонтеров. Возились с неделю, пока ящик с камнями, который с трудом поднимали четверо крепких казаков, не погружался глубже полутора-двух метров. При такой чудной механике со стороны, кроме медленно плывущей лодки, ничего не разглядеть.

Выйдем в море, притопим в первой подходящей бухточке. Сербы останутся ждать фелюгу с Вуком Сречко, а мы займемся погоней. Уведем в горы, переполовиним, а там видно будет.

Такой план был объявлен всем и, кажется, вполне устроил наших союзников. Истину знали только казаки. Настоящая правда ненамного отличалась от озвученного.

Только сундук нужно еще добыть. Легко на словах, а дело может и не заладиться. Турки в поддавки играть не будут, когда поймут, что против них люди, а не дьявол. А весь план строился как раз на страшилке. На людском страхе перед необъяснимыми явлениями. На том, что могло подвести в самый неподходящий момент. Как только поймут, что перед ними отряд малый да дерзкий, могут и мокрого места от него не оставить. Давись тогда кровью перед смертью. Наматывай сопли на кулак да гадай, что не предвидел и чего не предугадал.

А пока все спокойно. Тихо. Спадает летний зной к вечеру. Даже чайки, отъевшиеся за день, затихают, мирно покачиваясь на волнах.

Гимназистом довелось побывать в театре. Искусство людей, проживающих на сцене чужие жизни, восхищало. Красота и помпезность зала заставляли чувствовать свою малость. Сияющая золотом лепка на белоснежных колоннах навсегда врезалась в память. Сейчас каждому досталась роль, и казаки готовы отыграть ее до конца. Один раз и без возможности повторить.

– «Актеры заезжей труппы». Похоже. – Микола кивнул головой, соглашаясь сам с собой. Одну из главных скрипок играл Швырь. Старик возился со своими «подарунками». Сопел. Никого к себе не подпускал.

– Геть отсюда, опрокинешь мне чего – шаровар не останется!

Вытирал пот со лба и часто задумчиво смотрел в небо, шевеля губами, то ли пропорции высчитывая, то ли читая молитву. Делились мины на два типа: на те, которые возьмем с собой, и те, что для погони зароют.

А она будет. Непременно будет. Жестокая и беспощадная.

Турки вряд ли станут договариваться и предлагать варианты обмена, имея одну четкую мысль: отбить золото и извести обидчиков. Если все пройдет, как задумано, Батька с Гораздом вернутся в лагерь. Зарядив мины, пешком пойдут к бухте, оставляя позади себя новые неприятности.

Швырь понимал, какая ему досталось роль, и искоса поглядывал на атамана. Иногда их взгляды встречались, и Микола дергал себя за правый ус. Нет, такой не должен подвести – работа для старика привычная. Однако ужасно хотелось закурить трубку и не смотреть в эти глаза. Скорее бы ночь наступила. Сашко сосредоточенно собирал, смазывал, заряжал ручную картечницу, что-то среднее между ружьем с раструбом и маленькой пушкой. Страшное оружие, выбрасывающее горсть крупных свинцовых горошин на полсотни шагов. Молодой казак должен был начать представление. Ну как тут снова не первая скрипка? От начала зависит многое, если не все. Сашко понимал. Скалился под взглядом, тряс чубом. Отчаянность молодости. Не хоронил друзей, не крошил зубы от боли рубленых ран. Еще не ощутил ужаса, наблюдая, как из маленькой дырочки в его красивом теле вытекает жизнь вместе с кровью. Не наломал бы дров.

Остальные после проверки мехов готовили личное оружие. Смазывали все движущие части. Здесь пыли, грязи нет, зато воды хватает, и лишняя смазка не повредит. Вострили сабли и шашки, подгоняли ремни, укладывали заплечные сидора.

Сел в сторонке, закрыл глаза, представил все на пять дней вперед. Вроде все продумано, все есть, все заготовили. Вроде ладно. А вот и Грицко возвращается со связкой веревок через плечо, за ним улыбающийся Михайло, тоже весь в веревках. Довольные. Можно не спрашивать, как прошло.

– Последнюю веревку оставили? – не удержался Микола все-таки от банального вопроса. Немногословный Гриц, глянул, как на ребенка, мол, чего спрашиваешь, конечно. Пусть на полчаса, но преследователи задержатся, проверить же нужно, может, мы этим путем ушли. Только за полчаса не управятся, следов там полно, будут делить отряд преследователей. Веревки, конечно лишний груз, но без них никак, вдруг загонят в горы. Если выбирать – еда или веревки, я лучше от провизии откажусь. Еды-то всегда в горах добыть можно, а где достанешь хорошую веревку?

– Батько!

Старик вскинулся. Мотнул головой. Чего, мол.

– Вы в лагере потом не задерживайтесь. Зарядишь свои горшки, и, тикайте.

– Не волнуйся, атаман. Полетим как ветер. Дурней нема. – Все заулыбались, это хорошо, что кураж есть. Смотрю на лица, за поход как родные стали. Нет страха. Нет упрека. Верят атаману. Не потерять бы никого. Сашко все скалится. Тоже мне девку нашел – никак сотник.

Свел Билый сердито брови – казак быстрее тряпицей заработал.

– Сейчас поснедаем плотненько, Грицу и Михайло спать до самого выхода, остальным собираться. Швырь, вонючка твоя не подведет?

– Микола, ты такой материал добыл, – это Швырь про кисею. – Такие запалы получились, хоть женись на них!

– Это как моя Маричка? – чего-то приплел Гамаюн и пояснил тут же, видя на лицах растерянность и непонимание: – Молчит баба, молчит, да рванет иногда так, что куда там чугунной пушке. В ушах потом три дня звенит.

– Твоя Маричка только пахнет получше. – Все засмеялись.

– Это да, – вдруг погрустнел Степан, не разделяя общего веселья. Поник головой. – Это правда.

– Не журись, друже, на веселое дело идем, – Горазд обнял его за плечи. – Еще кто песню сложит про наши подвиги.

– Да как бы головы черт-те где не сложить.

– Тю, испугал казака смертью.

– Доставай, браты, ложки! Языком молоть – не мешки таскать. Пошли к костру. Каша с мясом попрела. Аромат голову кружит. Готово блюдо.

Только сейчас поняли, как голодны.

– Отче наш… – начал Швырь как старший, и уже ложки скребут по дну, быстро управились, хотя торопиться опять было некуда. Сроду такого неспешного похода не было.

22. К острову

Вот и сумерки опустились.

Заскрипели цикады, подул прохладный ветер с гор. Вытащили из кустов лодку, стали спускаться, стараясь не задеть вешки. Осторожно, надо не попасть в свою же ловушку. Вот шест с нанизанным черепом козла – нашли в лесу, настоящий оберег, муслимам, наоборот, устрашение.

Вот наконец берег, две жердины, что у турок уволокли, поставлены косым Андреевским крестом, мол, сюда не суйтесь – запретное для вас место, если что, мы предупреждали. А не поймете, так самострелы, взрывающиеся горшки, ямы с острыми кольями доскажут. Тихо лодку на воду поставили, сбегали за оружием и мешками. Перекрестились на дорожку. Швырь загрузил всех острыми камнями для своей пакостной мины. Сам же тащил завернутый в турецкий мундир самодельный глиняный горшок с крышкой, набитый углями.

– Батька, – Сашко оступился и несколько метров проехал по склону на спине, но камни, тоже завернутые в трофейную курточку, не выпустил. – На кой черт мы еще и булыганы с собой тащим. Горшков каких-то уродливых налепил. Зачем, расскажи.

– Меньше по округе хамылять нужно, побольше с мудрыми товарищами сидеть, ума-разума набираться.

– Ну чего вы, как поп-батюшка, опять поучаете, просто расскажите, чего да как.

– Дело не сложное, если, конечно, знаешь, что к чему.

– Опять за рыбу гроши…

– Не, Сашко, нельзя тебя к пороховым делам подпускать. Терпения у тебя нет, правда, атаман?

– Господин сотник, ну чего он, я для науки пытаю, а он смешки строит.

– Терпи, казак, а вы, Батько, не мытарьте человека.

– Зараз спустимся, все расскажу.

На берегу, отдышавшись, Швырь достал мешочек жменьки на четыре пороха.

– Дывись, козаче, кладем ряд камней под цей мишок, Пробиваешь ножом, вот с этого края. Сюда кладешь запал. Все плотненько обкладываешь острыми каменьями – заместо шрапнели. Теперь горшок. Кулеш с него куштовать несподручно, дырочки те для воздуха, чтоб угли не потухли. Затыкая дырочки, можно удлинять время тления угольков. Крышка тонкая. Вообще весь фокус в горшке. Можно сделать, что он завалится, подожжет запал, можно установить так, что крышка лопнет, ну если наступить. Сегодня поставим, чтоб завалился, как лодку качнут. В другой раз приходи камни в порошок тереть, запалы научу делать, о то наука так наука! Ошибся – и кишки на деревьях!

– Батько, сколько времени нужно зарядить вашу штуку небесную?

– Минуту за глаза, только чтоб не мешали.

– Ночью они боятся посты выставлять, но Димитр с Михайло тебя прикроют, заодно гатей наставят у казармы. А когда рванет?

– В аккурат как лодку тронут.

– Как мы на остров высадимся, быстро к бывшей пристани. Когда закончите, три раза селезнем крякнешь, и гребите быстро к нам. Причаливайте с тыльной стороны острова.

– Понял.

Груженая лодка сидела в воде по самые борта – лишний раз не пошевелишься. Ничего, мы потихонечку. Торопиться некуда – вся ночь впереди. За время, проведенное здесь, прекрасно изучили, какие участки озера с острова видны, а какие даже лунной ночью остаются в тени скал. Гамаюн уверенно орудовал шестом, толкая лодку в нужном направлении.

Меха скользили за лодкой, постоянно сбивали ее с нужного направления, так что Гамаюн постоянно перекидывал шест с борта на борт. На острове светилась, мигая, точка. Пост? Накаркал. Это меняло немного план. Похоже, правда костер. В этом месте я как раз собирался высаживаться. Ладно, зайдем с другой стороны. Завернем пока в камыши.

– Гляди, атаман, часовые по острову ходят, двоих вижу, – доложил шепотом глазастый Грицко. – Усилили охрану. Никак бдеть стали?

– Теперь у них есть что сторожить.

– Давай в камыши, подождем, пока умаются. Турки еще те часовые. Бдительности через край.

23. Гибель форта

Над рекой комаров сдувал ветер, но в камышах они брали свое. Ну, может, и хорошо. Отвлекают ватагу от черных дум. Казаки опустили обшлага рукавов на своих черкесках, замотали лица башлыками.

– Гриц, что там?

– Один присел, угли ворошит. Кукурузу печет. Чуешь?

– Тогда скоро и второй присоседится.

Османы воины хорошие, старые достойные враги, но с караульной службой у них беда. Нам на радость. Наши черкесы, хоть тоже мусульмане, часами могут лежать неподвижно, выжидая удобный момент для нападения. Турки слишком горячи. Страшны в атаке. Может, просто здесь османов никогда по ночам не резали. Ну да нам и это на руку.

– Сашко, расскажи, как турки по надутым жабам палили.

– Я тогда чуть не потоп со смеху. Когда горящие маты на спящих османов упали, они наружу из форта выскакивать начали, а весь берег в лягухах – земля с песком шевелится. Они руками брать боятся, что-то про шайтана кричат. Верещат дико. Прикладами в воду сбрасывают, а надутые квакухи поверху плавают, нырнуть не могут, и знай заливаются в своих трелях. Такой гвалт стоял – волосы дыбом. Турки со страху из пушки пальнули, из ружей стреляют, кричат, суетятся. Да толку мало. И тут пристань как бабахнет! – Сашко машет рукой, показывая высоту пламени. – Из-за туч огромная луна вываливается, и Батька волком как завоет, подливая масла в огонь. Переполох, как при конце света. Жуть, да и только. Сам, думал, поседею.

Горазд, делая большие глаза, прошептал:

– И тут на них напала швыдка Настя!

Казаки прыснули со смеху.

Хорошо, пусть побалагурят, лишнее напряжение только мешает. Ветер с гор, камыш шелестит, хлопцы голос не повышают, однако побалакали – и хорош.

– На часовых мы с Грицом сходим, остальные как сговорено.

Каждый знал, что ему делать, кто куда стреляет, кто перезаряжает. Ковш Медведицы показывал часа два после полуночи, пора.

– С богом, браты!

Минута – и лодка в тени острова. Два часовых, два резких взмаха пластунских ножей, и тела еще не успевают осесть на песок, а тени казаков уже побежали по острову, разбегаясь в разные стороны. У одного из часовых позаимствовали мундир – пригодится. Сашко рысьим манером направился на островную пристань, прилаживать ручную картечницу. Горазд с Гамаюном уже на крыше, сбрасывают веревки, машут, помогают беззвучно взобраться к ним. Достаю из-за пазухи вонючку дымовуху. Готов. Все, теперь ждать остальных.

Сербы между казармой и берегом ставят гати – заостренные колышки. Бегущий неприятель спотыкается на первом и летит на второй. В основном не смертельно, но бежать в темноте охоту отбивают. Заостренные кончики зачернены углем, и в темноте рассмотреть их невозможно.

Ждать.

Время кровью отстукивает в голове.

Ждать.

Как же медленно тянется время. Ожидание – непременный спутник пластуна. Кто ждать не умеет, тому в пластунах делать нечего.

Долгожданный заветный знак от Швыря, и его лодка скользит в тень острова. Еще пара мгновений. Пора.

– Поджигай, атаман. Сейчас пойдет потеха.

Запалил, бросил в трубу, свернутым турецким мундиром заткнул, чтоб наружу дым не выходил. Когда внутри началось движение и крики, вытащил на мгновение затычку и завыл в трубу по-волчьи, захохотал сатанински. Шайтан нам в помощь – нехай еще и швыдка Настя нападет.

Хлопцы залегли за каменным огражденьем. Загремел засов, и три десятка неодетых усатых мужиков, кашляя, давясь соплями, не понимая ничего, вывалились кучей на свежий воздух, прямо под выстрел Сашкиной картечницы. Жахнуло так, что в ушах заложило. Картечницу в руках не удержишь, обязательно упереть во что-то требуется.

Сразу крик со стоном по двору. Редкая стрельба в разные стороны. Засвистели пули. Забили рикошетом о камень. Теперь по плану Сашко должен отстреливать тех, кто попробует добежать до лодки или кинется спасаться вплавь.

Страшно в полусонном состоянии, практически без оружия, попасть под безжалостный огонь. Тех, кто отстреливался, подавляли в первую очередь. Когда Горазд с Григорием присели перезарядиться, для меня не осталось достойных целей. Смотрел, как раненые турки кулями шевелятся. Мычат. Увидел, как скользнули две тени за каменный колодец, разрядился по ним. И дух перевел. Ночной ветер сдувал пороховой дым к морю. Площадка перед воротами хорошо просматривалась. Среди тел шевелений не было. Однако проверить нужно было, выстрелы в спину никого не обрадуют. Тут же молнией прилетела мысль о сербах, а когда от этих ждать, и от кого именно.

Пока менял стреляные патроны на новые, Гриц с сербами, замотав носы, уже крутились внутри форта, орудуя ножами ловко и быстро.

– Атаман! – окликнули снизу, призывно свистнув. Свесился с края крыши. Внизу стояли Швырь с сербами.

– Я уже здесь, – сказал старик, тяжело переводя дух и поправляя торбу.

– Остров чист – никто не ушел.

– Хорошо. Готов сундук вскрывать? Без тебя вряд ли управимся.

– Нет, – Швырь тряханул головой, – не сейчас. Беру Горазда с собой, заминирую форт напоследок. Пусть взлетит к чертям.

– Мы зачем, старый ты черт, сюда приперлись? Ради этой каменной развалюхи? Быстро к сундуку!

– Сашко, бери сербов, весла, перегоните большую лодку к малой, под защиту стен.

Сам вытащил из трубы мундирчик, и вонючий, не дай господи, дым сразу повалил, крылом накрывая реку. Теперь пора внутрь, искать сундук. Спустившись, осторожно ступая между голых окровавленных тел, вошел в форт. Глаза сразу заслезились, в горле запершило. Ох и знатную вонючку Батько смастерил.

24. Сундук

Хлопцы готовили пушки, уже подкатили к бойницам и сняли деревянные щиты с амбразур, обращенных к береговой казарме. Я был прав, все-таки османы – серьезные противники: сгоревшие камышовые заменили более прочными деревянными и влажными, видно, на ночь водой поливали.

– Господин сотник, – докладывал Грицко, – пушки заряжены картечью, турки постарались, сейчас наведем на пристань, и можно палить.

– Готовьтесь. Зажигай фитили. Сундук видели?

– Да куда ему деться? Вон там стоит. Одному с места не сдвинуть. Закрыт. Швырь где?

Сундук нашел сразу. Действительно тяжел – попытался с места сдвинуть, не получилось. Прав оказался Грицко. Любовно погладил замок и кованые защитные листки. За этим атамана и застали казаки.

– Да что ты его, как дивчину, оглаживаешь! – отодвинул его в сторону Швырь, сразу взяв инициативу на себя. Завозился с замком, закряхтел. Кажется, от этих звуков не только сотник обеспокоился.

– Шо там, Батько? Старик махнул рукой, мол, давай своими делами занимайся, и вытащил не пойми откуда кривую железяку. Швырь ковырял своей железкой в заветной скважине, одновременно постукивая рукояткой ножа по сундуку и к чему-то прислушиваясь. Наконец усмехнулся, оборачиваясь.

– Я такие замки в детстве сам ковал, – сказал он и приподнял крышку сундука. – Извольте.

В ящике ровным слоем лежали золотые лиры. Монеты благородно блестели. Не доверху, даже не до половины, однако денег было много. Никто из казаков никогда столько не видел. Да и где они могли видеть много денег. Там, где им удавалась «добыть зипуна», сотня лир считалась счастьем. Здесь были тысячи. Неплохо султан платит своим воинам. Забежали сербы.

– Со стороны казармы крики, – осекся Михайло, увидев раскрытый сундук. И встал колом, не в силах больше слова сказать. Микола вздохнул, принимая решение.

– Браты! Гляди! Берем десятую часть, то наше по закону, – шашкой отмерил, сколько брать. – Больше-меньше – считать недосуг. Остальное ваше. Принимается?

Мужики переглянулись, пожали плечами. Конечно, принимается, кто бы сомневался.

– Отсыпай.

Золота после такой дележки, кажется, не убыло. Тут на берегу взорвалась батькина бомба. Один из камней, которые Швырь использовал как шрапнель, влетел в форт и гулко разбился о каменную стенку. На берегу крики, стоны. Пришли, значит, гости. Пока идет, как задумано.

– Лодки теперь у них нет. Гнаться не на чем, – сказал Грицко, выглядывающий в бойницу, и усмехнулся недобро: – А скоро и некому будет.

– Все равно швыдче, хлопцы.

Упаковав золотые, Батька, повозившись, закрыл замок. Сербы под его присмотром прилаживали меха.

– А ну, Гриц, пальни из пушки, чтоб неожиданностей не было. Закрой слух, казаки!

Выстрел оглушил и ослепил, мало того, все помещение заполнилось кислым пороховым дымом.

– Тикаем, братцы. Швырь, Горазд! Не задерживайтесь в форте!

– Не сомневайся, атаман, уходите, – похлопал меня по плечу старик и улыбнулся на прощанье. Подхватив сундук, потащили за форт к лодкам.

Осторожно спихнули конструкцию в воду. Выбрав веревку покороче, привязали к сидению. Нос лодки начал подниматься. Атаман отдал команду:

– Кидай наперед что потяжелее.

Веревки и винтовки, сидора уже лежали там, туда же пристроили мешок с лирами. Разобрали весла.

– И раз, и-и раз.

Лодка стоит на месте. Еще пушечный выстрел, а мы едва стронулись с места.

– И раз, и раз.

Упрели, насилу сдвигаясь с каждым метром. Вскоре показались на берегу две фигуры казаков. Горазд с Батькой быстро догнали нас на маленькой лодке.

– Швыдче, хлопцы, сейчас в форте рванет, я им крюйт-камеру подпалил, – закричал Швырь.

– Давай, браты! Давай!

Браты старались изо всех сил. Лодка постепенно набирала ход. Сзади опять громыхнуло. Из бойниц вырвались потоки пламени, а сама крепостица как бы приподнялась и осела, став значительно ниже. Редкие грудки зашлепали по воде. Одной такой бомбочки, попавшей в один из воздушных мешков, хватило бы, чтоб утопить все наши надежды. Похерить наши труды. Однако Матерь-заступница уберегла, и впервые я поверил, что все получится. Чтоб такие мысли не спугнули удачу, нужно быстро переключиться на другой объект. Обернувшись, похвалил басурман:

– Глянь, как хорошо османы умеют строить. Швырь подорвал весь запас пороха, который был в форте, а он не рассыпался-таки на отдельные камешки.

– Это из-за бойниц и открытых ворот, сила пороха через них вышла, хотя крыша наверняка рухнула.

– Значит, пока завал не разберут, сундука не хватятся.

– Похоже, пара лишних часов у нас есть.

По нам не стреляли. Никто не преследовал. Скоро и не увидят, выпадем из поля зрения. Течение и дружные гребки приближали к морю. Я позволил себе улыбнуться. Первая часть плана выполнена. Но ведь так же хорошо не бывает? Боясь спугнуть удачу, я подналег на весло, скрывая эмоции.

– И-и раз! И-и раз!

Выйдя в море, на некоторое время слаженная работа гребцов нарушилась. Волны были повыше, чем в озере, и их частота была совсем другой. Непривычные к морской гребле казаки, частенько загребали воздух. Тогда лодка рыскала, направляясь то к берегу, то от него, однако вскоре все наладилось, а главное, настроение было чудесное. К третьей бухточке подошли, когда рассвет окрасил небо и море серым.

Первыми сдали дюжие сербы. Ритмичная работа постоянно нарушалась, весла все чаще загребали воздух. Хоть время было дороже золота, но спина, руки одеревенели. Боевой кураж прошел, пустота вытесняла все мысли, только спать, и никаких желаний. Рассвет почему-то не наступал. Кажется, стало еще темнее.

– Всем спать полчаса, – скомандовал сотник. Он прекрасно понимал, что началась самая опасная, подлая часть похода. Однако сербы сейчас были не опасны. Рослые мужчины устают быстрее, и времени восстановиться им требовалось больше.

Оружие у каждого в лодке было под рукой, но делать резкие выверенные движения сейчас никто просто не сможет. Сотник знал, что Гриц, пока не удостоверится, что союзники крепко спят, не позволит себе даже прикрыть глаза. Сашко незаметно сунул в рукав кинжал. Атаман тоже, привалившись к борту шлюпки, нащупал за пазухой револьвер и осторожно взвел курок. Так и провалился в забытье.

25. Гроза

Разбудила яркая вспышка.

Пока осматривал спящих товарищей, долетел раскатистый гром. Следующая молния разрезала темное небо параллельно морю от края до края. По привычке казак начал считать: – Один – и, два – и. Гром раздался, когда счет дошел до двадцати.

– Далеко, где-то в Турции, наверное.

Горизонтальные молнии сверкали, гром гремел, волны стали реже, но выше, пока вроде не опасные, но иногда вода попадала в лодку, а вот берег оказался дальше, чем раньше.

– Подъем, господа казаки!

Гром после молнии долетал за восемнадцать счетов, гроза приближалась, но не стремительно. Весла разобраны, говорить не о чем, все все понимают.

– И-и – раз. И-и – раз.

Казалось, лодка стоит на месте, а может, так и было. Через час берег приблизился, но и воды в лодке прибавилось, пришлось всем вычерпывать воду.

– Если здесь утопим сундук, никогда не найдем.

– Давай, хлопцы, за весла. И-и – раз! И-и – раз!

Когда силуэты людей на берегу можно было различить, сил совсем не осталось. Воздух из мешков, видимо, потихоньку выходил, и тяжесть золота задирала нос лодки все выше. Еще немного, но сил нет.

– Никак Сречко? – Гриц первым увидел застывшие фигуры на берегу. Молчаливые, размытые, какие-то нереальные в своей неподвижности. Сербы скорее угадывались на фоне скал и крупных валунов, рассматривая еле приближавшуюся лодку. Сербы в лодке странно повели себя. Один обрадовался, снял с головы шапчонку, замахал, громко стал приветствовать товарищей. Другой сник еще больше, ссутулился весь, посерел лицом, то ли от усталости, то ли от только ему ведомых мыслей. Грицко бегло посмотрел в сторону разбойников и не удержался, грязно выругавшись, сплюнул в воду, опуская весло.

– Принесло же их. Вот чуйка у людей.

– Я позову их, сами не выгребем, – предложил Михайло.

– Давай, – согласился Билый. Через минуту четверо плыли к лодке. Со свежими гребцами дело пошло веселей, но метрах в двадцати от берега лодка остановилась, и на каждый взмах весел только задирала нос.

– Все! Груз на дне.

Микола потянул и начал выбирать веревку. Когда шлюпка остановилась над грузом, ее отвязали от лодки, привязали к ней еще одну веревку и погребли к берегу.

– Два-три метра.

На такой глубине мы и собирались притопить ящик. Вук Сречко по пояс вошел в воду. Нерешительно заулыбался.

– Золото у нас! Много золота! – громко кричал Михайло, хрипя от волнения. Сречко недоверчиво обшарил глазами лодку, но, цепко ухватившись за выщербленный борт побелевшими руками, не сводил глаз с Билого.

– Получилось?

Вместо ответа Микола кинул ему веревку.

– На, владей!

– То-то турки так всполошились. Мы ели оторвались от полуэскадрона, нарвавшись на разъезд. Золото… все наше?

– Все. Теперь будет у вас своя армия, хорошее оружие, грошей для начала хватит. Где видел турок?

– Опережаем на пару верст. Скоро здесь будут. Четко по следу идут. Уходить надо.

Микола кивнул. Посмотрел на Грица, тот поджал губы.

– Слышь, Вук, мы какого сербского бога через кручи лезли, если сюда верхом можно добраться.

– Когда фелюгу у рыбаков искал – нашел проводника. Он проход показал. Да и не от лагеря нашего, а тут по побережью.

– Так одолжи нам его, а мы османов притормозить попробуем.

– Лука, пойдешь с господами?

– Если у них деньги есть, да и тебе расплатиться пора. Я не воин. Я мирный пастух.

– Возьми, за нас и за них. – Он передал здоровенному мужику объемистый кошель, немедленно исчезнувший в кармане. Молнии сверкали одна за одной, и гром гремел беспрерывно, отражаясь от скал, эхо накладывалось на новые раскаты. Людям приходилось кричать, чтобы их услышали.

– Сречко, – отвел в сторону бандита атаман пластунов. – Можете вытащить сундук, ребята у тебя крепкие, только вряд ли вы с ним уйдете. Привяжи надежно веревку, хорошо спрячь и тикайте по пляжу, если преследовать не будут, завтра-послезавтра возвращайтесь. Еще с лодкой нужно разобраться, если не нужна, подальше от этой бухты в море бросить. В общем – это теперь твой мешок.

– А Швырь и Горазд?

– Живы, другой дорогой идут.

– Никола… Вы настоящие богатыри, как в старых сказках.

– Все, друже, давай прощаться. Теперь все в твоих руках. Можешь освободить свой народ, и двести лет про тебя песни слагать будут, а можешь с деньгами забиться куда подальше, халву с финиками кушать. Всю жизнь бояться и жалеть, что обокрал целый народ, что у всех православных надежду украл.

Тут же его посетила мысль: для бандита обокрасть целый народ – повод гордиться.

– Все, Волчара, я свой мешок наполнил, домой пойдем, в Россию.

Если попросит не уходить, хочет в историю войти.

– Тогда прощай, казак, легкой дороги.

– Уводи своих людей. Мы задержим.

– Так и мы можем помочь, – сказал осторожно Вук и посмотрел куда-то в сторону. Микола улыбнулся. Слишком они понимали друг друга. Лучше момента перестрелять друг друга и не придумаешь.

– Нет. Мешать будешь, крутясь под ногами. Уцелейте, берегите гроши – иначе все зря.

Сречко поклонился казаку. Не низко, но и не как равному, оценивая поступок. Потом повернулся к своим, коротко свистнул. Казаки, навьючив на лошадь проводника свою поклажу, как бы случайно оказались под прикрытием крупных валунов, ждали атамана, готовые к новой схватке.

26. Пустые хлопоты

Поднимаясь по узкой тропинке над пляжем, пластуны наблюдали, как шестерка сербов дружно выгребала к открытому морю, уводя единственное доказательство присутствия казаков в этой бухте.

Небо по-прежнему было чернее моря, такой грозы казаки не видали. Три часа непрерывно гремело и сверкало. К чему это? Что за знак?

– Часа через четыре здесь будет дождь, скорее всего, на целый день, – пояснил Лука.

Последним шел Гриц, подчищая тропу от следов, оставленных ватагой Сречко. На камнях следов не оставалось, а вот кучки навоза никто не потрудился убрать. Дождь, конечно, смоет, но когда он будет. С османами же столкнуться можно было в любую минуту. Резко повернув, Лука повел вниз. Тут тропинок не было, просто поросший травой и кустарником склон. Лошадь оскальзывалась, припадала на задние ноги.

– После дождя здесь не залезешь.

– Можно другим, более пологим путем. Что у вас в мешке, кобыла что-то быстро устала.

– Свинец, патроны.

– Привал. Разгружай лошадь, нам уставшая животина не нужна, а ты, Лука, расскажи, что нас ждет. Где с османами можем встретиться.

– Проход из котловины, по которой я привел Сречко, очень узкий, не проход – щель. Лошадь с трудом может протиснуться. Случайно нашел, когда овцу искал.

– Какую овцу?

– Отару я в котловине пас, года три тому. Проход лавром зарос, если не знаешь, где искать, мимо пройдешь, только люди Сречко как лесорубы шли, как будто специально след оставляли.

– Понятно. Птицей свистеть умеешь?

– Какой?

– Все равно. Ну-ка посвисти. Добре. Пойдешь последним, как нужно будет изменить направление – свистнешь мне, а рукой покажешь куда идти. Дальше крестом пойдем. Сторожась. Проверить сброю.

– Господин атаман, на кой нам эти турки. Похоже, их специально на нас выводили.

– Удивил, Сашко. Я думал, ты только о девках грезишь. Прав ты, господин казак, но не совсем. Проход нам нужен – раз, лошади – два. Турки за бандитами идут, про нас пока не знают – это три. Если до сих пор на простор не вышли, то мы их сколько нам нужно держать сможем, это – четыре.

Дождь пошел, когда спустились к заросшему проходу между двумя скалами. Точнее, для наблюдателя одинокий невооруженный странник неторопливо вел навьюченную лошадь. Пластуны быстро скользили от куста к кусту по мокрой траве. В полутьме, освещаемой только молниями, при постоянном треске и грохоте раскатов грома, незаметно подобраться к проходу было делом плевым. Казаки хорошо представляли ход мыслей кавалерийского командира.

Пройдя по проходу, увидев довольно крутой подъем, он решил дать лошадям отдохнуть в широкой котловине, выставив охрану на обоих концах горной щели. Когда начался дождь, идею о восхождении можно было вообще оставить. Шипастые горные подковы по мокрой траве позволят лошади в поводу кое-как подниматься, но идти пешком более часа в гору кавалерист вряд ли захочет, к тому же цель не очень очевидна. Подумаешь, какая-то вооруженная группа, неизвестно, за кого они, может даже союзники. Приказа о розыске грабителей казны самого султана этот отряд, несомненно, не успел получить.

Первый часовой сидел на корточках, укрывшись какой-то накидкой, и только резкий запах конского пота позволил сотнику присмотреться к одному из валунов повнимательней.

Второго дозорного тоже без труда снял Гриц.

Пока он «замещал» часового, сотник помог Сашко разгрузить лошадь, отослал Луку в сторонку, якобы для безопасности, спрятал в камнях мешок с монетами. Проводника он не боялся, пастуху и во сне не могло присниться, что его кляча тащит мешок с золотом, да и откуда у этих оборванцев золото. Его услуги оплатили другие.

Увиденная в котловине картина пластунов не обрадовала. Полусотня организованно скоблила лошадей. Командир не погнал усталых конников на крутой склон, а дождем разумно воспользовался для обязательной процедуры. Лошади довольно пофыркивали под скребками наездников. Седла, оружие, амуниция продуманно разложены и охранялись. Ночью можно было бы попробовать увести пяток лошадок, но сейчас не стоило и пытаться.

– Час спускались, три часа на подъем, еще час – спуститься до моря, полтора-два до места встречи с Батькой, и это если никто не помешает.

– Да, похоже, удача от нас отвернулась. Дождь потушит все «подарунки» Швыря.

Полсотни хороших конников в тылу, сколько впереди – неизвестно. Одежда насквозь, голод напоминает о себе. Пока самая грустная часть похода. Нужно было быстро уходить, но просто уйти пластуны не могли. В самой узкой части прохода установили два турецких карабина. По подобию самострелов, устанавливаемых на кабанов-секачей в плавнях. Такие ловушки срабатывали только под тяжестью взрослого хряка.

Здесь же выстрелы будут, когда лошадь сдвинет камень-противовес. Туша лошади перекроет проход, и османам придется повозиться, чтоб его откупорить. Неудача в самом начале может вообще отбить охоту гнать не пойми кого.

– Лука, есть другой путь к морю, скажем, в соседнюю бухту? – спросил Григорий, снова прилаживая мешок с монетами.

– Можно пройти вон туда, не поднимаясь, до небольшой речки, спуститься по ней до самого берега моря, только спуск там крутой.

– Давай туда, только бегом, не то турки разбираться не будут, башку и тебе снесут.

Заросший черной бородой флегматичный Лука проникся, бежал сам и стегал плетью свою пожилую кобылку. В два приема добежали до большого ромашкового поля.

– Стой! Лука, обойти это поле можно? Не пройти нам здесь, обязательно следы оставим.

– Вроде левее ущелье есть, не помню.

Отряд повернул влево. Вскоре казаки стояли на краю ущелья в двух десятках метров над вершинами елей. Деревья так плотно жались друг к другу, что казались одним зеленым ковром. Спустились, стараясь не оставлять следов, быстро двинулись по пружинистым прошлогодним иголкам. Запах хвои, смолы, окружил отряд, напомнил родину. Казаки повеселели.

Сделали привал, подкрепились рыбой. Удивленного Луку тоже пригласили отведать копченой рыбы, он же достал краюху хлеба, показавшуюся соскучившимся по хлебу пластунам несусветным лакомством. Гроза закончилась, и дождь перестал. На несколько минут группа остановилась выкрутить одежду. Лука беспокоился за лошадь.

– Скоро будет река и спуск, как бы моя кобылка ноги не поломала.

– Ладно, разгрузим.

Подобрали походящую дровиняку, подвесили мешок и потащили парами на плечах. Начался нормальный сосняк, идти стало значительно легче. Сашко залез на дерево, преследователей не обнаружил. Разожгли костер, поели и на почти сухих иглах под нижними лапами елок часок поспали. Отдохнувший отряд снова накрыл заряд густого теплого дождя, но тут пятерка вышла к небольшой горной речке и по ней стала спускаться к морю. Теперь вода была со всех сторон.

Течение било под коленки. Каменистое дно с постоянным уклоном не позволяло получить удовольствие от путешествия. Через десяток метров с двумя десятками падений решили спускаться туркестанским способом. Встали в круг, держась за руки, вот так, постоянно кружась, постепенно спускались. Мешали только лошадь и мешок с монетами. Крупные скользкие валуны тоже счастья не добавляли. Где возможно, выбирались из каменного желоба, проходили по берегу. Местами высота каменных стенок доходила до пяти метров. Видимо, иногда тут вполне серьезные потоки бывают.

Сегодняшний дождь через несколько часов поднимет уровень реки и скорость потока. Это все понимали и торопились, как могли.

Гриц, тащивший мешок, поскользнулся, и поклажа утащила его вниз по узкому желобу. Пролетев десяток метров, распорол лодыжку почти до колена. Остановить кровь просто было негде. Море уже иногда было видно сквозь деревья. Помучившись на последнем крутом спуске, русло расширялось, и один берег был вполне пологий, туда и выбрались для отдыха. Рана Грица глубокая, с рваными краями, такие заживают быстрее. Кровь не хлестала, а вытекала ровно без толчков.

– Прижигать бесполезно.

– Да брось, перевяжем тряпицей, ничего страшного.

– Сашко, знаешь, где мы?

– Чего тут хитрого, конечно.

– Тогда давай за Швырем, веди их сюда, да следов побольше оставляйте, пусть нас по этой речке ищут.

– Лука, лошадь поводи по этому берегу, там, где следы остаются.

Разжечь костер под дождем в мокром лесу не сложная задача, но требует некоторых усилий. Через несколько минут мокрый сушняк сперва дымил, потом желтые язычки становились шире, цвет стал меняться на оранжевый, от подвешенной над костром кошмы тепло, отражаясь, быстро высушило площадку возле костра.

Завесив еще и с трех сторон, получилась отличная сушилка, а кипяток согрел отряд изнутри. Вместе с окончанием дождя появились наши товарищи.

– Как там дела, Батько?

– Почти никак. Мы ждали немедленной погони и к ней подготовились. Эти лентяи часа четыре назад приплыли на лодке, попробовали подняться, поскользили, плюнули и уплыли. И всего-то их было с десяток.

– Значит, надеются прижать нас в другом месте. Пока доложат самому главному, план разработают, доведут до исполнителей, дня два, а то и три у нас есть.

Гриц, отложив выстругивать костыль:

– Лука, будь ласка, сделай с кобылой петлю, метров двести вверх по течению, обратно по воде пройдешь – и к нам сушиться.

Он исподлобья смотрел на атамана.

– Знаю, о чем думаешь, – сотник достал икону. – Кувырком все пошло, как только сундук отдали.

– Во, и я про то. Что несправедливо малую часть взяли, вывел ты нас из-под ножей, не рискнули разбойники за часть жизнями рисковать. Но отдали не тем.

– Кому же тогда?

– Не знаю! Помолимся, может, Господь надоумит.

Не принесла облегчения молитва.

– Горазд, что Сречко делать будет?

– Возле сундука крутиться будет, пока фелюга не придет.

– А турки настигнут?

– Откупится, наплетет сорок бочек арестантов и откупится.

– Чего нам Сречко?! Как самим выбираться, думать нужно.

– По речке спустимся, пойдем по пляжу в соседнюю бухту, где сундук передали. Следов на камнях не будет. Когда эту стоянку найдут, вверх по течению искать будут, там мы везде наследили.

– Выходит, с утра мы сделали круг, что дальше?

– Самый короткий и легкий путь по пляжам, но там и зажать нас проще всего. С гор османы будут пытаться нас туда выдавить.

Тут подошел Лука, разговоры о дальнейших планах пришлось оставить. Серб достал трубку, из кожаного кисета табак. Не торопясь набил, выпустил целое облако дыма. Сотника аж передернуло. Дернулся в одну сторону, в другую, оглядел всех, махнул рукой в сердцах, видно, на что-то решился. Достал свою трубку, протянул Луке:

– Держи на память.

Лука повертел, понюхал, поковырял ногтем узор.

– Хорошая трубка, из корня вишни. Из такой совсем другой вкус. Спасибо. Сам-то как?

– Все, зарок дал. Больше не курю.

– Уважаемые господари, говорите вы по-нашему чудно, откуда будете, если не секрет?

– Русские паломники, с Афона возвращаемся.

– Я русских видел. Одеты по-другому, язык смешной.

– Казаки мы, с Кубани.

– Не слыхал. Ну как там у вас на… Кубани?

– Как и у вас. Море, горы, небо синее. Олив нет и апельсинов.

– А море какое?

– Черное и Азовское. Домой вот возвращаемся.

Брови Луки поползли вверх.

«Даже пастух не верит», – с досадой подумал Микола.

– Товарищ наш заболел, пришлось вернуться, в монастырскую больницу его пристроить. Ну и неспокойно у вас, то одно, то другое.

– Я слыхал, муж сестры торговать плавал в Болгарию, там тоже турок воевать начали. Тодор народ поднял. Вот смеху будет, если болгары, как греки, турок скинут.

– Так может, твой баджанах нас в Болгарию доставит?

– У него семья, детишек трое. Бесплатно не повезет.

– Пока мы до твоего родственника доберемся, у тебя новая кобыла будет, а у нас гроши. Мы не разбойники, но у турок кое-чего попросим, – вступил Гамаюн.

Лука с прищуром глянул на Степана, наверняка про себя говоря: «Такой попросит, последние порты снимешь».

– Обсыхаем, едим горячее, отдыхаем. Двигаться будем по ночам.

Дождь то начинал накрапывать, то переставал.

27. Петля судьбы

К вечеру со стороны соседней бухты, там, где мы встретились со Сречко, донеслась ружейная стрельба.

Дважды выстрелили из чего-то вроде небольшой пушки или картечницы. Скоротечность перестрелки похожа на неожиданность атаки для одной из сторон, то есть – засада!

Казаки пропустить такую историю не могли. Когда грозовая сумрачность стала переходить в сумерки вечерние, пластуны сперва по реке, потом по полосе прибоя вернулись на место утренней высадки. Сашко с Грицом углядели парус, удалявшийся в открытое море, а все остальные осматривали полтора десятка убиенных сподвижников Вука Сречко. Самого Вука опознали только по расшитой безрукавке и большому нательному кресту. Между двух валунов лежал умирающий Димитрий.

– Бросил меня Марко, – хрипел, увидев Миколу, – ты бы не бросил. Прости, русский. Мы с Михайло должны были вас всех закопать, только полюбили вас сильно. Горазд тоже хороший человек. Могли бы друзьями стать. Золото проклятое! Можешь не верить, только за это ослушание наш главарь жизни нас лишил. Гореть теперь в аду. Хотели ведь с вами в Россию уйти. Не допустил Господь. Страшно-то как, Микола! За десяток лет сладкой жизни вечными муками расплачиваться.

– Ты сам свой путь выбрал, но что нас не попытался убить, зачтется. Скажи, куда поплыли бандиты, глядишь, еще простит Господь какое-нибудь беззаконие. Лука, живо сюда. Вот ему расскажи.

– Пробална башта – знаешь?

– Я до Болгарского санджака все побережье знаю.

– Еще, атаман. Под скалой лошади. Теперь ничьи.

– Батька уже нашел. Давай мы тебя к лекарю доставим.

– Спаси тебя Христос, мне только помолиться время Господь отпустил, торопитесь, тут еще османы рыщут. Забери сундук у бандитов, сотник. Прощайте и, как у вас говорят, слава Кубани.

– Героям слава. Прощай.

– Помолись за души наши, может, услышит тебя Господь.

– Прими, Господь, душу грешную раба твоего Димитрия, прости ему все прегрешения вольные и невольные. Великий грешник, но ведь раскаялся.

А если б не умирал, а плыл сейчас с сундуком? Каялся или радовался бы? Как это справедливо, что в конце пути нас судит Бог.

– Прими, Господи, их души грешные. Святый Боже, святый правый бессмертный, помилуй нас!

Как разобрались с лошадьми, как поднялись по знакомой тропке вверх, как проскользнули мимо спящих турецких кавалеристов, обмотав тряпьем конские копыта, как пришли к селу Прибрежный Сад почти одновременно с бандой, перегрузившей сундук на широкую телегу – отдельная история, когда-нибудь вы познакомитесь и с ней. Пока же отряд уверенно нагонял бандитов, хоть осторожничали обе стороны, но сшибка все-таки произошла внезапно.

28. Григорий Молибога

Отставание на полдня сыграло с нами шутку.

Оставив Луку в небольшом, на десяток куреней, утопающих во фруктовых деревьях, селе, зарысили вдогонку за телегой и десятком верховых.

Кто ж знал, что у бандитской повозки колесо слетит, и они окажутся гораздо ближе. Со здоровой ногой я бы успел спешиться, но сейчас быстро не получится, и я окажусь под огнем, как вся наша ватага. Нужно дать хлопцам время найти укрытие.

Зараз отвлеку бандитов!

Пришпорив коня, засвистел что есть мочи. Рванул шашку и поскакал вперед по лесной дороге, обходя колонну слева. Бандиты с похвальной скоростью рванули в разные стороны, сразу же стали стрелять. Двоих не самых шустрых зарубил. Нырнул под брюхо лошади, увлекая за собой брошенных бандитских коней.

– Ну вот эти таинственные злодеи, не жалеющие ни своих, ни чужих, выкалывающие глаза невиновным бабочкам, плюющие на веру, свой край. Не должны такие ходить по земле.

Вложив шашку в ножны, несколько раз выстрелил из револьвера, просто для привлечения внимания. Ничего так не нервирует, как выстрелы за спиной. Пора возвращаться, чтобы прицельно пострелять, а то нешуточная перестрелка затеялась.

29. Сашко Гулый

Лес с густым подлеском равнодушно накрывал пологом спокойствия вооруженных людей, убаюкивая легким покачиванием зеленых папоротников.

Панически разлетевшиеся от первых выстрелов пичуги робко пытались пересвистываться, сетуя, что резкие, чужие в этом лесу звуки помешали вести затяжной призывный свист брачной песни. Свежий ветер принес новые запахи.

Сашко замер в сочной траве, настороженно зыркнул глазами из-под папахи, пригнул стволом винтовки ветку с резными листьями, готовый встретить любую неожиданность. В «серпе» он оказался в самой нижней малоподвижной точке. Здесь возможность добыть славу и как-то выделиться среди товарищей самая реальная.

Не мог побороть Сашко юношеского запала и удержаться от того, чтобы не быть первым среди лучших. Он должен стрелять, крутиться, выманивать бандитов на себя, пока сотоварищи вырежут всех бандитов.

Тут главное – самому не попасть под прицельный выстрел. Без звука присел, позволяя телу плавно опуститься. Вытянул винтовку, лаская спусковой курок, внюхался в воздух – ноздри затрепетали – и зло улыбнулся, почуяв врага. Разбойник, еле различимый в тени, не выдержав томительного напряжения, осторожно выступил из-за дерева, вскинул винтовку к плечу и, почти не целясь, выстрелил. Рослый, широкоплечий, он ловко укрывался за темным стволом до поры до времени, выжидая своей минуты, и думал, что выскочил неожиданно, чертом из табакерки.

Не получилось.

Громом грянули два выстрела, сливаясь в один. То ли в последнюю секунду рука разбойника дрогнула, но пуля угодила в папаху, сбив ее на землю. Сашко в изумлении сунул папаху за отворот черкески. Близкая смерть пригладила волосы, лизнув в лицо, заставив дрогнуть на миг, разозлиться на себя за этот миг и тут же расслабиться, поверив в свою удачу. Разбойник от тяжелой пули отлетел от дерева, с шумом и хрустом падая в кустарник. «Готов», – подумал Сашко, уверенный в выстреле, и уже отшагнув в сторону и приседая, закинул винтовку на плечо и, вынимая револьверы, привлеченный новым легким смазанным движением, дважды выстрелил, с удовлетворением увидел падающий силуэт, вдруг, пораженный, остановился, замирая, услышав знакомый вскрик. Нахмурившись, двинулся на голос, не понимая, что могло встревожить и кого напомнить.

«Леший, что ли, шутит? Так ведь я и сам леший, вспомнил станичное прозвище. Еще чего не хватало!» Мало ли что может показаться в лесу, в спешке боя, где нервы натянуты.

Тело разбойника оседало в высокую траву и в зеленый ребристый папоротник, с хрустом ломая полые стебли. Шапчонка с мужичка слетела, и из сплетенного узла взметнулось такое знакомое облако волос цвета вороньего крыла.

Шумы леса, выстрелов исчезли. Пропали запахи. Ветер беззвучно качал кроны деревьев, создавая короткие тени. Они волнами накатывались, скользили по земле, теряясь в траве. Возрождались, замыкая круговорот. Зеленые листья падали вниз, срезанные шальными пулями. Бой накалился, казалось, стреляет весь лес. Только Сашко не слышал ничего, словно пуля не папаху сбила, а угодила в голову.

Девушка захрипела. Сашко в два рывка оказался возле тела. Руки его мелко затряслись, когда он увидел, кого подстрелил, осторожно положил винтовку, не зная, за что браться и как справиться с волнением. Губы заплясали, живя отдельной жизнью, не желая подчиняться. В уголке глаза стала наворачиваться огромная слеза. Кап. Первая жгучая слеза упала на когда-то красивое лицо женщины. Сербка зашевелилась, застонала. Длинные ресницы мелко задрожали, пряча глаза от режущего света.

На побелевших губах, запузырившись, выступила алая кровь. Сашко засуетился, подсунул руки под спину и бережно приподнял Беляну, ловя каждый вздох. Заскрежетал, кроша зубы.

– Как же так, Беляночка? Как же так? Чем тебе помочь?

Девушка хотела поднять руку, но бессильно опустила, не справившись. Оттолкнуть хотела или прижать к себе, привлечь из последних сил? Признала или нет?

– Беляночка? – неуверенно прошептал казак. – Не молчи, прошу тебя.

Девушка вновь попыталась поднять руку, и новая кровь толчком вышла из краешка губ. Сашко, видя чужой порыв, схватил холодеющий кулачок и бережно прижал к груди. Закачал девушку в сильных руках, завыл тоскливо и одиноко, поднял голову к небесам, приглашая в свидетели к своему горю, и поперхнулся, услышав тихий смех. Не веря, посмотрел на девушку. Та улыбнулась в ответ:

– Хорошо…

– Беляна! – вскрикнул Сашко. На какой-то миг ему показалось, что пуля не причинила особого вреда любимой. – Правда хорошо?

Сербка тяжело вздохнула, сглатывая кровь, ответила:

– Правда, милый. Чего ты испугался? Мы никак в море вышли, Марко? Плыви назад к берегу, худо мне. Силы утекают. В глазах темнеет.

– Марко? – прошептал Сашко, и новые слезы начали набухать в глазах. Сил их остановить не было. – Какое море? В лесу ты, Беляночка, а это я, Сашко.

Кажется, его горячие слезы обжигают лицо Беляны, она снова часто моргает, и в глазах ее мелькает разум. Осторожно девушка вытаскивает руку. Пальцами хватается за газыри на груди казака. Делает вынужденную паузу. Собирается с силами и медленно поднимает руку к его лицу. Усилие требует огромных затрат. Беляна морщится, улыбается и слегка касается небритой щеки, а потом запускает тонкие дрожащие пальчики в чуб мужчины.

– Ты? – тихо шепчет девушка.

– Я! Я, Беляночка, я. Никак признала? Потерпи, сейчас легче станет.

– Марко, худо мне. Что со мной, Марко?

– Это я, Сашко… Сашко Гулый! В станицу хотел тебя отвезти. В жены взять… – казак говорил быстро, стараясь не терять времени.

– Сашко? – захрипела девушка и крепко схватила за рубаху на груди. – Сашко?! Ты?

– Я, Беляночка.

Девушка расслабляется в объятиях, обмякает телом, шепчет:

– Что же ты наделал?

– Убил тебя, Беляна. Убил. Но, видит Бог, не хотел.

«Еще как хотел!» – шепчет бес, и его кривляния отражаются на лице девушки: она растягивает губы в дьявольской улыбке, видя, как мужчина мучается, выдавливая из себя слова жуткого признания. Хватка на груди ослабла, рука скользнула по телу.

– Скажи, что…

– Да, да, очень люблю тебя, Беляна.

Девушка морщится, Сашко, не видя, продолжает:

– Боже, как же я хочу чуда, чтоб ты жила.

Беляна отворачивается, хмурится, кривится от нового приступа боли, от крови своей и холодеющего тела, от горячих мужских слез.

Сашко не унимается:

– Боже, сотвори знак. Она не должна умереть, ведь я так люблю ее. Сделай что-нибудь! Убей меня вместо нее! Убей. Убей! Убей! Словно в подтверждение пуля срезает ветку, и она больно бьет по щеке, сдирая кожу. – Значит, не пришло мое время, Беляночка.

Девушка поморщилась, отгоняя чужую мысль. Собралась с силами. Слова давались нелегко:

– Скажи, что… – казак наклонил голову, чтобы лучше слышать горячий шепот, – у тебя есть золото…

– Золото? – опешил Сашко, невольно отстраняясь. По лицу прошла волной гамма чувств. Сашко размазал слезы по щекам. – Какое золото? О чем ты?

– Золото… монеты… – Девушка оживает, глаза ее расширяются. Она дергается в руках, смотрит умоляюще, и не понятно в этом порыве ничего. До Сашка медленно доходит.

– Есть у меня, Беляна, золото. Думаешь, оно поможет?

– Поможет… – девушка сглотнула, давясь кровью.

– Но как? – не верил Сашко в чудо.

– Как? – В голове у казака вихрем носились мысли о сказочном обряде, который можно купить и чудесным образом исцелить девушку, продлить ей жизнь, на год, на неделю, на час. Сейчас он хватался за любую соломинку, лишь бы исцелить любимую.

– Дай мне его… Дай!!! – заходится девушка. В глазах Беляны вспыхнула жизнь. Пальцы снова крепко держали материю рубахи. – На губах выступила кровавая пена. – Дай…

Сашко заторопился. Сунулся к кошелю за пазухой, вытащил горсть монеток, сунул в дрожащую руку. Девушка изогнулась. Теперь кулачок крепко держал монеты в руке. Ноздри хищно затрепетали на обострившемся лице.

– Еще, – слабеющим голосом умоляюще попросила она. – Еще, – еле слышно прошептали губы.

Теперь и у Сашко задрожали руки. Полез к кошелю, но пальцы не слушались и то застревали в скрещенных ремнях, то путались в материи. А когда он снова вытащил монетки и посмотрел на Беляну, глаза ее смотрели в одну точку, куда-то поверх его головы.

Сашко медленно положил девушку в мягкую траву. Бережно разжал пальцы и осторожно вложил в ладонь монетки. Попытался закрыть кулачок. Такой крохотный. Не получилось.

Золотой и серебряный дождик, ручейком покатился по телу, растворяясь в траве. Казак обмяк телом, закачался в отчаянии и, не удержавшись, упал рядом, не сводя глаз с бледного лица Беляны. Черты ее необычно заострились. На кровавую нижнюю губу девушки села мелкая муха, зашевелила лапками, умываясь. Покосилась на Сашко и недовольно слетела, согнанная одеревеневшей рукой.

– Беляна, – тихо прошептал казак, – Беляна.

Вот еще одну любовь убил. Теперь своею собственной рукой. Погоди, неотразимый любимец женщин. Не тебя звала умирающая женщина, а какого-то Марко. Его любила. Тобой пользовалась. Ведь ловил ее взгляды, слишком трезвые в пьяные моменты любви. Вопросы невместные. Хотел верить в любовные клятвы и убедил сам себя. Братов не слушал. Люблю, увезу, твердил. Гриц зуб выбил, лучше башку отбил бы. Ума все равно не добавилось. Как жить!? Прав атаман, не может счастья быть в грехе. Если человек Заветы Божьи приспосабливает, как ему, человеку, лучше, тогда тьма и бездна.

– Марко! – закричал во всю глотку. – Марко!

Казак встал в полный рост, двинулся на вспышки выстрелов и клубы порохового дыма. Опустошив оба барабана, невредимый, рыдая, упал возле какого-то пенька.

– Живой? – Швырь стоял рядом. – Хватит страдать, не маем часу для этого.

Отряхиваясь, встал уже другой Сашко, что-то детское сломалось в нем или лопнуло. Швырь, уже набравший воздуха для очередной шутки, взглянув ему в глаза, только головой покачал.

– Яму нужно выкопать. Иди, атаман покажет.

30. Подхорунжий Андрей Свырько

(Батька Швырь)

Сшибка началась не по нашим правилам.

Такое тоже случается. Ребята нам попались непростые. К лесу привычные. Как Гриц засвистел соловьем-разбойником и пролетел ветром в голову колонны, рассыпались по лесу кто влево, кто в другую сторону дороги.

Как и пластуны.

Мы с Сашко оказались вместе. «Серп» – скомандовал Билый. Маловато нас, бандитов раза в два больше. Будем ровнять. Одного снял из винтаря, еще двоих из револьверов. Все время смещался вперед и влево. Стрельба притихла, понятно, противника нужно было найти, занять удобную позицию, прицелиться… Ребята шустрые, но ползать не приучены. Еще одного подстрелил, когда тот решил перебежать. Куда его понесло? В тылу бандитов постреливал Грицко.

Тут Сашко заблажил. Из-за деревьев я видел не очень хорошо, но, по-моему, он шел в полный рост и чего-то кричал. Четверо начали палить по нему, явственно показывая, где они обосновались. Через минуту стрельба закончилась, осталось только добить подранков и собрать дуван.

Удивительно, но у Сашка, кроме разорванной души, только на щеке царапина. Блаженным везет. Да и меня бережет Господь. Как пули ни свистели, ни одна старым телом не прельстилась. Надоело все. Домой пора.

Пойду Билому скажу, если золото не захочет все брать, то доля все равно нам положена. Десять раз сундук отобьем – десять раз нужно долю брать. Такой казачий закон, от века заведенный. И домой, домой.

Сколько баек новых у меня есть. За стаканчиком горилки, под борщ, да с раковыми шейками, со свежей капустой и щавелем. С пампушками начесноченными. Под огурчик соленый да песню старинную. И огурец такой соленый, чтоб Москву было видно, как откусишь.

Нет, домой, домой!

31. Сотник Николай Билый

Больше всего сейчас хотелось упасть в зеленые заросли, полежать полчаса.

Просто лежать и смотреть, как между ветвями по голубому небу плывут облака. Самая важная сшибка прошла без моего участия как атамана. Когда Гриц вдруг помчался вперед, рисуя шашкой в воздухе серебряные круги и восьмерки, понял – догнали! Прыгая в кустарник, услышал чужой крик: «Марко убили!»

Гриц отметился. Дальше, как все, стрелял, переползал. Накинув черкеску на куст, как на живца поймал троих. Хорошо ребята стреляете, а вот как воевать ватагой в лесу – не знаете, а «серп», подрезая фланги, перекосил всю шайку.

Такого «зипуна» мы еще не добывали. Хорошие лошади и упряжь, приличное оружие, фураж и запас продуктов и, конечно, знакомый сундук.

Отберем столько, сколько унести сможем, не до потери подвижности, конечно. Остальное закопаем в сербской земле.

Подарки обратно не забирают. Смогут ли братушки распорядиться, теперь пусть Горазд отвечает. А если в этом чудесном краю ничего не изменится, так мы и вернуться можем. Место хорошо запомнили.

Эпилог

Болгария. На склонах Шипки.

Остатки русского корпуса втягивались в заросшие шиповником горы Шипки.

– Единственный правильный приказ ентого генерала, как его там? – уточняя, спросил Швырь, покручивая седой ус.

– Столетова, – подсказал Микола и укоризненно покачал головой. – Негоже подхорунжему целого генерала собачить. Старый казак сразу возразил:

– Как же мне, воину, относиться к командиру, который после горного перехода без роздыха и разведки на целый укрепленный город попер?

– Откуда знаешь, что отдыха не было? – недоверчиво спросил сотник.

– С донцами из полусотни Никифорова побалакал.

– Когда только вы, Батька, успели везде побывать? А место для табора присмотрели?

– Присмотрел, и золотишко надежно пристроил, вон Гамаюн помог. А может, проскочить успеем, пока османы плотно не обложили.

– Без золота просочились бы, как бы нехристи, холера им в бок, ни лютовали. Бачишь, как вышло, думали, по русским тылам с обозами на Родину вернемся, а видно, опять на чужбине задержаться придется.

– Погоди, дай отдышаться. Глянь, Микола, чего канониры робят!

Трехпушечная батарея новейших пушек разворачивалась в боевой порядок. Артиллеристы были хорошо вышколены, двигались сноровисто, без лишних движений, офицер, не вмешиваясь, курил возле перевернутой бочки, мол, чему нужно научил, теперь лучше не мешать.

– Чего робят?!

Чего тут понимать: умирать готовятся. Пушки тяжелые, на эти кручи не затащишь. Просто бросить, видать не захотели, последний бой дать желают. Весьма похвально и благородно: и отход корпуса прикроют, и сами героями умрут. Что может быть лучше для воинов на войне?

– Пока еще не умерли, – сказал Грицко, – может, поможем, атаман?

– Чего не помочь православным, – сказал Билый, пожимая плечом. – Так, браты, слушай диспозицию: мы с Грицом вон за теми валунами заляжем, Сашко с Гамаюном – вон в тех кустах, на другой стороне прохода. Вы, Батько, чуть ниже этого места наш отход прикрывать будете. Скажем, вон с того уступа, ну да сами определитесь, чай, не в первый раз. Вопросы?

Казаки пожали плечами. Швырь улыбнулся, но сдержался от шутки. Горы были наполнены суетой. Солдаты скатывали крупные валуны в редуты, перекрывали и так узкие проходы. Потные офицеры метались между рядовыми и штабными палатками.

– Бойся! – закричали чуть выше и левее. Каменюка с лошадь катилась по склону, увлекая валуны поменьше в каменный поток.

– Ладно лапотники проход перекрывают. Кавалерия не пройдет, да и пехоте в ниточку вытягиваться придется.

Казаки одновременно посмотрели на одинокую батарею у подножья прохода. Швырь вмиг стал серьезным, с досадой взмахнул рукой, выругался сквозь зубы.

– Прости господи, пошли, атаман.

Многие солдаты были в лаптях вместо разбитых вдрызг сапог. Решение брать Плевну, где размещались военные склады Порты, принималось отчасти желанием возместить материальные потери, понесенные при горном переходе. Только турецкий генерал, сидевший в Плевне, располагал превосходящими силами, он хладнокровно дал Столетову понести большие потери при штурме, а теперь надеялся уничтожить остатки русского корпуса.

– Господин сотник! – откуда-то сверху кричал Сашко. – Тут до вас ходок, станичники привели. Говорит, по важному делу.

– Отабориться не успели, уже ходоки пошли, всем пластуны помочь должны, – заворчал Швырь. Микола кивнул, верно, мол, не любил, когда дело перебивают, но суровый Грицко вдруг остановил тронувшуюся ватагу:

– Погодь! Там дид старый. Надо уважить.

Все обернулись. Спешить надо было, помочь артиллеристам, а то и не успеть можно. Волна османской пехоты неудержимо приближалась. Швырь хотел высказать общую мысль, но промолчал, глядя на старого солдата. Тот бухнулся на колени и пополз к ним, растирая выцветшей кепи слезы по морщинистому лицу. Все ошеломленно замолчали, словно заглотнули языки. Старик избрал почему-то старшим Грицко.

Стал неистово креститься, кланяться, не сбавляя хода, пополз к своей цели.

– Христом Богом прошу, помогите!!! – и столько отчаяния было в чужом голосе, столько надрыва и хрипоты, что все невольно поежились. – Помогите! – Старик попытался обнять ноги Грица.

– Ни, диду, то мне не любо.

– Спасите!

– Да что случилось, старик? – подал голос Билый. – Обидел кто, кого спасать?

Надо отдать должное старому солдату – сориентировался он сразу, не вставая с колен, изменил направление и подполз к сотнику.

– Да хватит уже ползать! Вставай! Говори, старче. Нет времени.

Старик тяжело поднялся. Губы его тряслись.

– Не за себя хочу просить! – Он полез за пазуху. – Не за себя. – Достал из мешочка на витой веревочке массивный золотой перстень, стал совать в руки. – Отдам. Графский перстень. Семейная реликвия! Только спасите поручика!

– Твоей семьи, что ли, реликвия? – сказал Швырь, рассматривая из-за плеча перстень.

– Нет, – отчаянно затряс головой старик, – графской семьи. Маменька-графиня на крайний случай дала. Как чувствовала, что с сыном беда может приключиться!

– В полон, что ли, взяли? – равнодушно спросил Грицко.

– Нет, – старик снова затряс головой. – Там он, – кивнул вниз, указывая на батарею. – Командует последним боем!

Казаки как-то расслабились.

– И что? Перстня не жалко? – подначил Швырь. – Не мало ли даешь за барина своего, вестовой? Поди, графская жизнь дороже стоит?

– Дороже, – прошептал старый солдат, – только нет больше ничего. – И глаза прикрыл.

– Дело-то не простое, – задумчиво протянул Швырь, – сам понимаешь. Да и странно все это, чтоб так холоп по барину своему убивался. Не слышал я про такое. Может, ну его?

Старик резко открыл глаза, посмотрел на казака и неожиданно выпалил:

– То больше, чем барин! То сын мне!

Швырь отшатнулся.

– Как сын?

– А вот так! То грех мой смертный. Думаешь, легко растить сына, всю жизнь рядом быть с ним дядькой верным, а теперь видеть, как его убивают?

Казаки помолчали, переваривая чужое горе. Сотник кивнул. Все тронулись. Сам же положил руку на плечо солдата, уходя последним.

– Поможем. Тайна твоя с нами останется. Не печалься, не болтуны мы. Ты вот что. – Он снял сидор, в момент развязал узел. Достал новенькую белую папаху.

– Орлом лети к сыну, пусть папаху наденет, так мы его в свалке не потеряем, но, диду, вы воин старый, должны понимать, поручик не баран – силком не уведешь, а от пули случайной мы укрыть не можем…

Уже на бегу старый солдат крикнул:

– Слыхал я про вас. Надежа моя последняя!

Тут батарея отметилась тройным залпом, окутав свои позиции сизым дымом.

Уже лежа за обросшим мохом камнем, Грицко, перезаряжая винтовку, не вытерпел и спросил:

– Сын?

– Так говорит, – пробормотал Микола и выстрелил. Набегающий турок выронил винтовку, свалился под ноги поручику.

– И дядькой и вестовым при сыне?! – Гриц снова удачно выстрелил. Поручик потерял папаху, но продолжал отчаянно вертеться на позиции, заваленной трупами. – А как это – дядькой?

– Сызмальства, значит.

– Поди ты! – подивился Гриц и снова выстрелил. – Значит, верно думал.

С батареи на гору бежало человек двадцать. Офицер все еще не уходил с позиции.

– Да. Наверное, еще та пытка – быть рядом с сыном и не сметь признаться в этом, и видом никак не показать.

– И зачем такие мучения?

– Наверное, чтобы рядом всегда быть. По-другому ему отцом и не получилось бы. – Сотник поднялся из-за валуна и закричал:

– Поручик! Господин поручик! Сюда.

Артиллерийский офицер словно и не слышал. Склонился над телом ловко срезанного турецкого офицера. Резко выпрямился и стал снова палить из револьвера в кучу турок. Быстро она развалилась. Из свалки выбрался окровавленный солдат, и уже вдвоем они стали взбираться в гору.

– Поди ты, – удивился чужому поступку Гриц и снова выстрелил, – сам не ушел, пока последнего своего солдата не вытащил?!

– Истинно так, – сказал сотник. – Хороший офицер. Достоин уважения.

– Горяч больно, – покривился верный друг. – Точно убили бы, не подоспей вовремя. Папаху такую потерял!

– Молодой, вот и горяч. Папаху новую дома справим. Давай поднимай коней.

Спасенный поручик смотрел на казаков в седлах расширенными глазами, не веря такому чудесному исходу – смерть его еще обнимала, игриво заглядывая в глаза.

– За стремя держись, – сказал Гриц, и кони легко потрусили в гору. Микола повернулся, задорно улыбнулся, зная, что все страхи позади:

– Прости, ваше благородие, седло не предлагаю, конь тебя не подпустит, а времени в обрез. Дядька ваш нас нанял оборонить, золотом обещал расплатиться.

Поручик захватал воздух ртом, взмолился:

– Погоди, дай отдышаться, да и канонира моего перевязать нужно.

Сбавили ход, а потом и вовсе остановились. Гриц занялся фейерверком, доставая чистые тряпицы. Микола же продолжал смотреть на молодого графа, пытаясь увидеть в нем черты старого солдата. Не увидел. Держался поручик с большим достоинством. Истолковав казачий интерес по-своему, спросил:

– Так что тебе дядька обещал?

– Перстнем золотым прельстил.

Поручик плечом дернул. Брови сдвинул, что-то внутренне высчитывая, потом решительно полез в карман, достал золотой портсигар:

– Может, это подойдет, – и пояснил: – Подарок отца в день получения офицерских эполет. Он только с надписью.

Казак взвесил на ладони массивный прямоугольник.

– Не жалко? Видать, дареный.

– Отец с рождением русского офицера поздравлял, а сегодня я как заново народился.

– Отец жив?

– Два года как… – Оба перекрестились.

– Тогда не возьму. Беречь такие подарки полагается, память об отце священна. Ты, поручик, уразумей, не за золото мы пошли. Не каждый холоп так за своего барина просит. Интересно стало! Да и ты не плошал: один был в белой папахе, вертелся чертом, геройствовал, терял тебя не раз. Рад, что вышел из рубки целым. Вот папаху твою взял бы! Где она?

– Нет. Утерял, – растерянно пробормотал поручик. Пластун усмехнулся в усы, но вернуться не предложил. Граф посмотрел на его поношенный головной убор. – А давай так, я у тебя папаху куплю – и нравится мне она, и память о тебе будет. Да и негоже мне, офицеру, без головного убора, не ровен час на доклад вызовут.

Сказал и принялся вытаскивать все ассигнации, которые были в кармане, протянул ухмыляющемуся казаку.

– На память, господин поручик, я утерянную ночью добуду, если турки не утащат, а пока эту носи, – снял свою, протянул и снова как-то по-свойски улыбнулся. Тут с горы стал сбегать старый солдат, крича:

– Барин, Иван Матвеевич. Живой!

Поручик при голосе знакомом дернул усом, начал половчее пристраивать непривычный головной убор. Сделал несколько шагов вперед. Казаки переглянулись. Микола подмигнул. Гриц пожал плечом. Все решилось молча, пока здесь – и присмотрят, и на ноги помогут встать – люди хорошие, и тайна у них одна на двоих. Ну а кто не знает про нее, так на то она и тайна.

– Змейкой, змейкой беги, – крикнул Микола и добавил тихо: – А то до Плевны не остановишься.

Примечания

1

Корпус – общевойсковое соединение. Может состоять из дивизий, полков, как пехотных, так кавалерийских. Также к корпусу могут быть прикомандированы артиллерийские парки.

2

Резервисты – ополчение.

3

Арьергард – тыловая охрана, термин, означающий в военном деле войска прикрытия.

4

Георгиевская медаль – медаль «За храбрость», учреждена в 1807-м.

5

Вестовой – рядовой, назначавшийся к командиру для выполнения поручений, главным образом для связи и передачи приказаний.

6

Орудийный замок – смысл в том, что пушка без него стрелять не будет.

7

Старший фейерверкер – фейерверкеры артиллерии были основательно подготовлены и теоретически, и в особенности практически для исполнения обязанностей непосредственного начальника орудия и для замещения взводного командира.

8

Бебут – кавказский кинжал, авторский ляп, шашки были у артиллеристов того времени.

9

Карабин Бердана – однозарядная винтовка под унитарный патрон центрального воспламенения с металлической гильзой и дымным порохом, состоявшая на вооружении в Российской империи в конце XIX века.

10

Револьвер Смит-Вессон – в 1871 году в русской армии были введены револьверы Смита-Вессона образца 1869 года, официально именовавшиеся 4,2-линейным револьвером системы Смит-Вессона. Это была весьма совершенная для тех лет модель.

11

Кушири – труднопроходимые, заросшие кусты.

12

Пластуны – казаки, привыкшие к пограничной службе сызмальства, лучшие стрелки, выносливые люди, часто непрезентабельной, малозаметной внешности, способные целые дни проводить в тяжелых условиях. Аналог современных подразделений специального назначения.

13

Сатисфакция – удовлетворение за оскорбление чести и достоинства, осуществляемое в виде поединка, дуэли.

14

Молодые раины – пирамидальные тополя.

15

Репей – имеет колючие или цепляющиеся соплодия.

16

«Клюква» – самый распространенный боевой крест в армии. Анна четвертой степени предназначалась для награждения только за боевые заслуги (самый младший офицерский орден). Крест на эфесе холодного оружия и темляк из орденской ленты («клюква»).

17

Морковали – обсуждали.

18

Кавун – в данном случае размер арбуза.

19

Хвилины – минуты.

20

Плавни – длительно затапливаемые поймы рек и озер и дельты, покрытые зарослями кустарника, тростника, рогоза или осоки.

21

Шрапнель – вид артиллерийского снаряда, предназначенного для поражения живой силы противника, как правило начинен пулями.

22

Швидче – быстрее.

23

Здоровеньки булы – здравствуйте.

24

Кринолин – жесткая структура, предназначенная для придания юбке требуемой формы.

25

Ляк – испуг.

26

Пружок – ловушка, засада.

27

Журиться – жаловаться, печалиться.

28

Крест – тактическое боевое формирование малой группы.

29

Гирло – в данное случае ущелье.

30

Джигитовка – скачка на лошади, во время которой наездник выполняет гимнастические и акробатические трюки, военно-прикладной вид конного спорта.

31

Соянышник – подсолнух.

32

Баклажка – деревянный сосуд для жидкостей с крышкой или пробкой.

33

Зараз – сейчас.

34

Шуткуешь – шутишь.

35

Червено – красное.

36

Пирий – порей.

37

Скаженный – злой.

38

Зипун – верхняя одежда у крестьян. Представляет собой кафтан без воротника, изготовленный из грубого самодельного сукна ярких цветов со швами, отделанными контрастными шнурами.

39

Гладен – голоден.

40

Саква – мешок, притороченный к седлу.

41

Кожушок (кожух) – кафтан, подбитый мехом, традиционная славянская одежда, сшитая из овечьих и телячьих шкур.

42

Не бачилы – не видели.

43

Ятаган – клинковое колюще-режущее и рубяще-режущее холодное оружие с длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб; нечто среднее между саблей и тесаком.

44

Онбаши – начальник стражи.

45

Айстр – астры.

46

Розэтэ – хризантемы.

47

Казачьи линии – полоса укрепления и казачьи станицы.

48

Сау бул – прощание, счастливого пути.

Content

Николай Зайцев, Евгений Колобов
Пластуны: Золото Плевны. Золото Сербии

Золото Плевны

1. Шашка

2. Сатисфакция

3. Конвой

4. Обмен

5. Рождение притчи

6. Пароль Тодор

7. Ведунья

8. Хитрое лекарство

9. Зарево

10. Огонь

11. Пепел

12. Генерал-адъютант Гурко

13. Награда

14. Крестины

15. Хандра

16. Кукушка

17. Сау бул

Глоссарий

Золото Сербии

1. Сотник Билый

2. Тайная мечта Вука Сречко

3. Дозорный Сашко Гулый

4. Подхорунжий Андрей Свырько по прозвищу Батька Швырь

5. Тайное послание

6. Беляна

7. По следам всю правду не узнаешь

8. Вахмистр Степан Гамаюн

9. Перевал

10. Табор на берегу

11. Праздник Святой Троицы

12. Первый осмотр

13. Станица, четыре года назад

14. Залога в Яшкиной балке

15. Думы

16. Сотник Николай Билый, первое булгаченье

17. Жизнь в прибрежном лагере. Мысли и планы

18. Вторая вылазка

19. Сашко Гулый. Зачем лягушки?

20. Водяной шайтан

21. Конец сидения

22. К острову

23. Гибель форта

24. Сундук

25. Гроза

26. Пустые хлопоты

27. Петля судьбы

28. Григорий Молибога

29. Сашко Гулый

30. Подхорунжий Андрей Свырько (Батька Швырь)

31. Сотник Николай Билый

Эпилог

Примечания