Николай Зайцев, Вадим Ревин (Колбаса)

Пластуны. Золото плавней

© Николай Зайцев, 2024

© Вадим Ревин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Памяти черноморских казаков, потомков казаков запорожских и в частности казачьих родов Ревиных (Рева), Сусловых и Колбаса посвящается.

По пластам хамылять не впервой,

Схроны в плавнях тайком паковать

И гулебить в ночи под луной —

Пластунам не к лицу горевать.

Глава 1

Сполох

1.1

– И куда вырядился? – спросил старый казак, глядя, как молодые парубки, лихо свистя и удало вертясь, загоняют табун в реку, спасая коней от полуденного зноя. Две девки на мостках, что простировали белье, смеясь, подначивали молодых юношей. Казак прищурил глаза и узнал Марфу, дочку куркуля Емельяна, и помощницу ее хохлушку Марийку. Обе красавицы, похожи, как сестры, чернобровые, веселые, любят поскалиться, а сейчас еще белыми ноженьками сверкают. Такие кого хочешь с панталыку собьют.

Старый казак помахал в их сторону плеткой, больше для приличия, чем с угрозой, чем вызвал новую волну смеха у девок, и спрыгнул с коня, отпуская жеребца к водопою, а сам, прячась в тени дерева, пристально по привычке оценил обстановку. Парубки на веселые шутки реагировали слабо, четко выполняя наказ, но пройдет время, и они своего не упустят – дело-то молодое. Да и хохлушка Марийка такого шанса не упустит и уж покрасуется лишний раз.

– Да дядько Михайло! – воскликнул Василь и стукнул по луке седла кулаком то ли в досаде, то ли назойливую муху прогоняя. – Да я понимаю, что наряд, и провинился я знатно – гульнул, не подумав, и говорил много, и кулаками махал, но и вы поймите – мне такой шанс грех упускать!

– Ишь ты, как запел! Когут, да и только! Прямо так и грех?

– Да сам сотник Билый сегодня джигитовку принимает. Как удаль не показать? Он же лучших в чет отберет.

– А ты свою удаль вон Марийке покажи! – предложил старый казак. – Смотри, как девка старается.

– Да вечером и покажу, – отмахнулся Василь, – а сейчас отпусти на джигитовку. Ну что я – хуже других? Дело-то плевое, парубки дывись как справляются!

Старик отхлебнул из баклажки; прав Василь, табун уже весь загнали, самому делать нечего, без его команды управились, а приказному такое наказание хуже смерти, когда все на джигитовке, а ты тут…

– Ладно, двигай давай, заверни только в крепостицу, подхорунжему Гамаюну доложишь, что я отпустил. И чтоб дид Трохим ко мне сегодня вечером пришел, у меня вишневка готова! Ох и заспиваем! – Казак возбужденно потер руки. – До утра! А то пока и не охрипнем.

– Дядька Михайло! Век не забуду! – Конь под казаком сразу и разворот начал делать. – И дидык с радостью к вам придет! Все передам!

– И чтоб первое место занял! – уже крикнул в спину. – Не посрами фамилию!

– Я мигом! Обернусь – и не заметишь! – прокричал Василь, оборачиваясь и расплываясь в широкой улыбке. И пыль столбом, а когда осядет – и след исчезнет. Жарко этим летом. Спасу нет.

Дядько Михайло покачал головой, потом еще раз, когда на мостки посмотрел, где молодые девки продолжали белье полоскать и зубоскалить с парубками, и присел в примятую траву, тоже решив от зноя схорониться под раскидистыми раинами[1].

Затих стук копыт. Пронесся овод, жужжа у лица, и казак лениво отмахнулся от него. Даже голоса молодежи стали приглушенными, разморило на сон. Глотнуть еще водицы кирницы[2] Трех святых, что дольше всех холод сохраняет, да вздремнуть полчасика, а то и часик – без него не уедут. Зной забирал последние силы.

Рука потянулась, но не нашла баклажку.

Странно.

Дядько Михайло зашарил вокруг себя руками, изогнулся, дивясь, куда мог по старости баклаху сунуть и забыть, и замер в полусогнутом состоянии. Из кустов на него лицо смотрело – темное, смазанное, тряпицей обмотанное. Казак дернулся к оружию, набирая в грудь воздуха для крика тревожного, но чья-то жесткая рука сзади обхватила, рот пережимая. По горлу чиркнула сталь острая, и рубаху стало горячим заливать. Дядько Михайло еще трепыхался в крепких руках, как из кустов, где лицо страшное привиделось, горец быстро появился и, резко взмахнув кинжалом, всадил его в грудь старого казака по самую рукоятку.

Тело сразу обмякло. Абреки, уложив казака в траву, переглянулись. Один коротко свистнул, и из кустов стали выходить вооруженные горцы.

– Да шо ты скалишься, скаженный! – Марийка замахнулась выжатым бельем в сторону молодого вертлявого казачка, что вертелся на крупе рослого жеребца. Остер малый на язык оказался, вон и Марфа покраснела. – Я зараз тебе так дам! Вот выберешься из воды!

Сухой выстрел разнес забияке белую голову. Конь дико всхрапнул, когда тело мертвого мальчишки упало рядом, разбрызгивая воду.

Раздалось еще несколько выстрелов. Марийка от испуга побледнела, опустила в руках белье и выронила его в воду. Наволочка развернулась и поплыла по поверхности белым квадратом. Привел в чувство истошный крик Марфы, обернулась посмотреть и обмерла еще больше – по подмосткам к ним бежали два черкеса.

– Прыгай! – закричала Марийка, ныряя в реку. Хозяйская дочь обернулась к ней, испуганно руки заламывая и поднося к лицу, и вспомнилось сразу, что плавать не умеет. «Лучше утопнуть, чем к черкесам», – вихрем пронеслось в голове, и Марийка нырнула поглубже. Горная ледяная вода, прогретая хорошо только сверху и на мелководье, обожгла холодом глубины.

Видно, такая мысль посетила не только ее, но не успела Марфа, дернулась – и схвачена оказалась. Абрек вдогонку Марийке разрядил револьвер, подождал для приличия, когда тело всплывет, или воздуха не хватит, и сама появится.

Не всплыла. Такой результат тоже устраивал. Попал, значит, а там девчонка, может, за корягу зацепилась или водяной шайтан[3] утащил – их здесь много водится. Старший брат закинул казачку на плечо и гортанно прикрикнул, на табун указывая, где уже остальные управлялись, но помощь все равно нужна была. Аллах послал большую добычу! Уйти теперь надо с ней! И они оба заторопились на берег, обратно к своим.

Марийка плыла под водой, подальше от страшного места. Грудь огнем полыхала, но девушка не решалась всплыть. Руки стали рвать осоку, вот и камыши. Осторожно всплыла для глотка чистого воздуха и дальше поплыла под водой. Сердце билось набатом. Все казалось, что схватит сейчас абрек за пятку да вытащит на берег. Всплывала еще два раза, прежде чем на третий наконец решила вынырнуть полностью. В камышах заходилась, не в силах надышаться, смотрела сквозь острые листья, как табун угоняли и Марфушку в полон забрали, и губы тряслись в немом крике: «Беда. Ой беда!» Как же проворонили бандитов? Как пройти они сумели? Или вырезали ближайший пост?

Ей казалось, в воде просидела вечность. Боялась пошевелиться. Икру правую огнем жгло и тысячу иголок кололи. Растирала и внимательно смотрела по сторонам. Солнце стало опускаться и не так жарить. Мимо ужик проплыл, комары начали заедать, стрекозы запорхали – успокоился мир вокруг.

– Беда, ой беда, – всхлипнула Марийка. Насколько хватило сил быстро проплыла, потом устремилась к берегу, теперь уже не таясь, помощи искать.

Ноги скользили по глиняному обрывчику, когда выбиралась. Помогала руками, цепляясь за длинные стебли травы. Сердце бешенное колотилось от нахлынувшей тревоги.

Марийка выбежала на тракт. Заметалась у развилки: куда бежать? В станицу или в крепостицу? На заставу страшно – там брод, и туда черкессы погнали табун, по-другому им никак. Но вдруг мимо прошли? И тогда срочно сигнал надо подать, без нее же не справятся и не увидят опасность.

Не зная, что делать, Марийка, слабость почувствовав, села у дороги и громко заплакала навзрыд. Страх сковал тело, колени с трудом согнулись. На голые белые ноги пыль и соринки налипли. Теперь из-за них и не увидеть красоту, от такой горькой мысли Марийка разрыдалась еще больше. Что же день такой невезучий и пакостный!

Со звонким щебетанием низко пронеслась стайка ласточек. Встревоженные и возбужденные, они закрутились рядом и унеслись в высь голубого неба. Легкий ветерок принес запах дыма.

Девушка встрепенулась, голову поднимая. Над плавнями поднимались темные столбы. Сначала в одном месте, потом в другом, и вот уже по цепочке передались всем.

– Увидели, увидели! – зашептала Марийка, резко поднимаясь. Колени тут же согнулись от слабости, но она устояла.

Ломая кусты, на тракт к развилке вылетел всадник. Девушка попятилась, вскрикивая от неожиданности, но бежать и хорониться было уже поздно.

«Вот и поймали!» – пронеслась отчаянная мысль в голове. Она подняла руки ко рту, душа в себе крик отчаяния.

Но всадник, увидев ее, поднял коня свечкой и загарцевал.

– Марийка! – закричал казак. Девушка узнала его по голосу, в глазах туманилось, и образ расплывался, не поверила:

– Василий?!

– Где дядько Михайло? – приказной усмирял разгоряченного коня.

– Нэма. – И хоть и не видела смерти старого казака, не сомневалась в словах. Казак понял с полуслова:

– И парубки? – голос Василя сразу охрип.

Девушка снова кивнула и разрыдалась.

– Ой беда!

– Я к сотне, на джигитовку! Подхорунжий Гамаюн с бончуком послал, сам оборону занимает, так посыльный сказал, мне бончук передал, а сам обратно на заставу в крепостицу поскакал! Говорит, не может бросить братов. Как же так, Марийка? А я… я… бросил!

– Ой беда, беда.

Казак встряхнул головой, женские причитания только в чувства привели. Потом ответит за проступки. Кровью искупит. Сказал уже быстро:

– Через Гамаюна, видно, табун погонят, Там брод и к аулу прямая дорога! Беги в станицу. Хоронись! Пора мне.

– Василь, не бросай меня! Я не хочу, как Марфа, в полоне оказаться! Вдруг еще рыщут абреки рядом!

– Марфа?! Жива?! Так ее не убили? Ее взяли?!

Марийка закрутилась возле коня, и тот недобро всхрапнул, скалясь, и тут же попятился, сдерживаемый хозяином.

– Марфушку, родненькую, схватили и увезли! Забери меня с собой!

– Не до тебя, дуреха. Прости. – Казак стеганул коня и сразу послал в галоп.

Девушка провожала его взглядом, не ведая, что дядь-ко Михайло, послав приказного к Гамаюну с докладом, тем самым спас казака от верной и неминуемой гибели.

Не знал об этом и Василь, скача во весь опор, выполняя следующий наказ подхорунжего, но в душу его нет-нет да и закрадывались мысли, долго ли в крепостице казаки будут держать оборону. К ним наверняка уже спешат и одиночки пластунов-охотников, и тройки – взаимовыручка всегда на первом месте, но основную подмогу может только он привести.

Надо торопиться.

1.2

Билый проснулся, когда первые солнечные лучи выглянули из-за зубчатой гряды дальних гор. В хате еще царил полумрак. Сотник перекрестился на образа, аккуратно стоявшие в красном куте, освещаемые тусклым светом небольшой лампады.

На ум пришли стишки деда Трохима, которыми тот старость свою украшал и делал жизнь другим интересней:

В хату медленно входи,

Шапку с головы сними.

Образам ты поклонись,

На красный кут перекрестись.

И скажи прям у порога:

Спаси Христос и Слава Богу.

Мягкой кошачьей поступью он прошел к двери и вышел наружу. Крутило всего, давно так душу не свербило. Старый кобель на привязи вылез из будки, вытянулся, приветливо замахал куцым хвостом, заскулил щенком.

Микола свел брови – не до него. Пес сел и отчаянно зашкрябал ухо задней лапой, все так же преданно поглядывая на хозяина, ловя хоть намек на приветствие.

– Не до тебя, старый. Прости.

Пристально посмотрел на дальнюю гряду гор, где располагались черкесские аулы. Неспокойно было на душе. Необъяснимое чувство волнения, понять которое возможно лишь казачьей чуйкой, закралось в сознание. Что же так тревожит? Неясно, нет ответа. Тишина какая-то странная.

Взмахнув рукой, как будто нанося рубящий удар шашкой, Билый втянул громко прохладный утренний воздух, наполнив легкие свежестью. Домом пахнет. Спокойно все вроде, может, показалось?

Скрипнула дверь.

– Микола! Яичницу будешь? – Брательник смотрит из-под чуба вопросительно, стоя в проеме двери.

– Ни.

– Точно не оставлять?

– Ни, кажу.

– Дэвись. – Мишка пожимает плечом – ему больше достанется – и скрывается в кухоньке.

Умывшись холодной водой, сотник наскоро поутреневал стаканом айрана[4] и куском каймака[5]. Младший брат Мишка встал раньше, уже на ногах, и сейчас уплетал аппетитно яичницу. Для него еды много не бывает. Хороший возраст. Уже парубок. Со своими братами на кабанчика собрался идти охотиться.

Миколе же не до развлечения, предстояло сегодня принимать своего рода экзамен. Те месяцы, которые он потратил на обучение молодых казаков мастерству джигитовки, дали свои результаты. Какими они будут, предстояло выяснить сегодня. Билый надел шаровары и бешмет[6], поверх бешмета черную черкесску. Затянул кавказский пояс, закрепив на нем кинжал и шашку, отороченные серебром. Обул мягкие ичиги[7] и вышел на баз седлать своего коня.

Раннее утро в станице наполнилось стуком конских копыт, оставляющих четкие сакмы[8] по шляху, ведущему к реке. Около сотни молодых казаков, смешивая дорожную пыль с утренним туманным воздухом, с гиком проскакали к окраине станицы. Там, у берега реки Марты, притока Кубани-матушки, была оборудована площадка, где регулярно проходили занятия по джигитовке.

Любовь к лошадям у казаков, как и у их соседей черкесов, передавалась из поколения в поколение. Ведь конь для казака был и остается не просто средством передвижения, а как союзник, боевой товарищ. С малых лет батька приучал казачонка как будущего воина к коню. В три года, приняв обряд посажения на коня, казачонок постоянно следовал за отцом, помогая ему в уходе за лошадью и ее седловке. И не было времени радостнее для любого молодого казака, когда ему разрешалось принять участие в джигитовке. Скачка, во время которой, всадник демонстрирует свою ловкость, смелость, отвагу, высокое мастерство владения лошадью, рождало не сравнимое ни с чем чувство свободы, полета, которое досталось казакам от их далеких предков и жило в них на генном уровне.

Казаки-черноморцы, которыми была заселена станица Мартанская, – прямые потомки запорожцев – сильно отличались от казаков других войск. Как и их предки, черноморцы являлись одновременно пластунами и верховыми, моряками и артиллеристами. Им часто приходилось нести два или даже три вида военной службы, исходя из требований местности или обстоятельств. Поэтому обучение военному делу велось многопланово.

Сегодняшний день обещал быть интересным и праздничным. Молодым казакам, освоившим мастерство джигитовки, не терпелось показать свою удаль. Присутствие станичного атамана и стариков добавляло торжественности в действо.

Смысл джигитовки состоит в самом ее названии, происходящем от тюркского «джигит» – лихой и квалифицированный всадник (наездник). Джигитовка всегда практиковалась как боевое искусство и казаками, и их соседями – черкесами. Несмотря на кавказское происхождение слова «джигитовка», практическое его наполнение сугубо казачье. Именно казаки, отличаясь высоким индивидуальным боевым мастерством, перенимали и развивали самые лихие и эффективные боевые приемы у народов, с которыми они дружили или воевали. И для молодых казаков джигитовка была и остается обязательной.

Традиционно джигитовку разделяли на обязательную для всех казаков, исполняемую с оружием и походным вьюком, и на вольную, которая может быть без оружия и вьюка.

Площадка была разделена соответственно. Справа, ближе к реке, была оборудована полоса по обязательной джигитовки, в программу которой входили стрельба с коня и рубка чучел, поднимание предметов с земли, подъем на коня пешего товарища, увоз раненого одним или двумя всадниками, соскакивание и вскакивание на коня на карьере. Левая полоса была предназначена для вольной джигитовки, упражнения которой делились на джигитовку с пикой, умение положить коня на карьере, скачку одвуконь и триконь с пересадкой с одной лошади на другую, скачку группами, скачку стоя, скачку вниз головою, переворачивание на карьере лицом назад и скачку сидя задом наперед, расседлывание коня на скаку.

После разделения казаков на две полусотни и построения сотник Билый на своем ахалтекинце подъехал к станичному атаману, восседавшему на рыжеватом дончаке, и отрапортовал о готовности. Атаман, поздравив казаков, дал команду, и соревнования по джигитовке начались.

По причине раннего часа из зрителей присутствовали старики. Они сидели, как и водится у казаков, на почетных местах, откуда просматривалась вся территория. Бывалые вояки. Седоволосые с длинными бородами, в потертых черкесках, которые украшали «Георгии», они оценивающими взглядами сопровождали проносящихся перед их ликами в карьерном галопе наметом казаков. По их лицам читалось, как тот или иной парубок справился с поставленной задачей.

У плетня, что огораживал участок территории, на котором джигитовали казаки, стояли три человека. Это были мугари, как их называли казаки, – работники, в основном из хохлов, нанимавшиеся на летне-осенний период к казакам. Эта троица с нескрываемым восторгом наблюдала за тем, как молодые казаки ловко рубили лозу, пролетая наметом, склонялись до земли, стреляли на ходу из лука. Для них, иногородних чужаков, все это было в диковинку.

– Лихо-то как!

– Добре!

– От гарные хлопчики! – то и дело восхищенно раздавалось среди хохлов.

Казаки с легкой надменностью относились к чужакам, считая их людьми зависимыми. Это качество характера они унаследовали от своих предков – запорожских казаков, для которых свобода и честь были превыше всего.

Старики, сидя рядком, довольно бойко обсуждали то, как молодежь справляется с элементами джигитовки. Вспоминали годы своей былой воинской славы, когда рубили черкесов и турок, не страшась смерти.

Самый молодой из них, дед Трохим, разменявший на Покров свой седьмой десяток, заметив у плетня трех работников, улыбнувшись, довольно громко произнес:

– Гамсэл, гамсэл. Прывязан до ясэл. Яслы усохли, уси гамсэлы здохлы. – Старики, довольные шуткой деда Трохима, улыбнулись, поглаживая седые бороды: «Добрэ. Цэ так наши диды шутковалы. Ну и мы трохи пошуткуемо».

– Ну кто так стреляет? – спрашивал дед Трохим, когда началась стрельба с коня. – Эх, Василя моего нет. Я своего внука сам учил!

Старики и здесь посмеивались, не веря печали товарища, потому что все молодые казаки на джигитовке стреляли отменно.

Сотник Билый, сидя в седле как влитой, с легкой улыбкой удовлетворения цокал языком на черкесский лад.

– Молодцы! Орлами смотритесь! – Он был доволен тем, как подготовил молодежь. Был доволен и станичный атаман, показав жестом Билому – добрые хлопци.

Солнце заняло место в зените. Было жарко. Легкая прохлада долетала с реки. Казакам оставалось пройти последние препятствия вольной джигитовки. Билый прислушался. Ему показалось, что на дальней залоге стреляли. Он осмотрелся. Над пикетом, что ниже по течению Марты, поднималась тонкая струйка черного дыма.

– Вот и первый знак, – пробормотал Микола и скрипнул зубами – не подвела чуйка сотника.

«Тревога. Черкесы!» – мелькнула мысль. И почти сразу навстречу ему галопом выскочил казак из охранения с бунчуком в руках.

– Да то ж Василь, внук мой! – выдохнул дед Трохим, привставая со своего почетного места. – Никак случилось что-то.

Подскакав к сотнику, приказной выдохнул:

– Черкесы. Верховые. Человек около ста. Увели косяк лошадей и направляются в аул. Если пойти через горы, успеем нагнать.

– Скачи в станицу, – приказал Билый. – Сполох![9]

1.3

– Гонят! – закричал дозорный с вышки.

Подхорунжий Гамаян кивнул, сам слышал нарастающий шум – стук сотни копыт и гортанные крики горцев; урядник, тут же поняв посыл, закричал:

– Занять оборону!

Семь казаков, вооруженные винтовками и личным холодным оружием – шашками и кинжалами, залегли в амбразурах двойного плетня. У землянки копошился прикомандированный канонир, колдовал над старой горной мортирой – единственный сигнальный заряд он собирался использовать с максимальной выгодой. Посмотрел на подхорунжего, кивнул – все в порядке, готов и ждет команды.

Гамаюн улыбнулся, не время горевать о нехватке зарядов, надо черкесов не просто остановить, но и сковать, навязав бой. Не дать им пройти наскоком и увести табун. Зная горцев, подхорунжий был уверен, что те не упустят такого шанса, как снести пограничную крепостицу: разрушить до основания землянку, снести плетни, порубить заставщиков. Обладая численным превосходством, передовые отряда непременно атакуют, пока остальные попытаются провести через брод табун.

Гамаюн не сомневался в составе казаков: молодежь вся обстрелянная, урядник опытный, даже канонир не выглядел сильно испуганным, а ведь сейчас будет сеча, и кровь непременно прольется. Добрался ли вестовой до места? Смог передать бончук с наказом? Сейчас бы как пригодился – стрелял всегда отменно, первым был в залогах, таясь с винтовкой, и зря патроны не переводил, меняя их на чужую жизнь со счетом один – один.

Теперь самое главное.

Смогут ли они продержаться до прихода станичных? Должны и обязаны.

Подхорунжий быстро проверил свою английскую винтовку, добытую на Балканской войне, засылая патрон в ствол. Безукоризненная, она никогда не подводила, вытерпит и сейчас.

– Видишь те три раины?

– Так точно, господин подхорунжий.

– Мортира когда-то до них была пристреляна. Как только поравняются, пли. И ховайся в землянке, из нее будешь стрелять.

– Есть!

– Добре. – Гамаюн кивнул, снял папаху и вытер вспотевший лоб. Дозорный с вышки проворно спустился на землю и занял свое место у амбразуры в плетне.

Земля под ногами начинала дрожать под далеким конским топытом.

– Добре, – еще раз сказал казак и захотел испить студеной воды, такой, чтоб зубы свело и горло заболело. Урядник тихо и внятно стал проговаривать молитву пред боем, и все стали креститься, глядя, как на них в клубах пыли приближается группа черкесов. Улюлюкая и завывая дикими собаками, они подбадривали друг друга, потрясая длинными пиками для разбора плетней.

– В руце твои, Иисусе Христе, передаю дух мой, ты же мя благослови, ты мя помилуй и живот вечный даруй ми.

Глава 2

Джигитовка

Приказный, а это был Василь Рудь, внук деда Трохима, держа в руках бунчук с прикрепленным к нему красным флажком, наметом поскакал к станице. Копыта его коня кабардинской породы, называемой горцами адыгэш, казалось, зависали в воздухе, не касаясь земли. Облако густой пыли потянулось за всадником, словно тень. Коня этого, как и основное оружие, Василь получил в подарок от своего деда Трохима – по святой традиции казачьего рода на добрую службу. А служба – это жизнь, значит, на всю жизнь.

– Не посрами хфамилию, внук! Тебе самое лучшее!

– Ой спасибо, диду! – растроганный молодой казак обнимал старика и целовал троекратно. В глазах стояли слезы радости, волнения и торжества. Спроси его, что именно он испытывает в ту секунду, не ответил бы.

– Остальное добудешь на шашку, – хитро шептал старик на ухо, обдавая добрым чесночным запахом, и в по-прежнему молодых глазах, обрамленных сеткой морщин, стояли смешинки. Словно в зеркало, они смотрели друг на друга, видя каждый свое – будущее и прошлое. И вечная то была связь, не рушимая временем.

Казак Василь всеми силами старался оправдать доверие старика, быстро стал приказным, стремясь быть первым везде, и очень сильно переживал, что не попал на джигитовку из-за своего глупого проступка. Теперь пришло время восстановить имя и выполнить наказ самого сотника Билого.

Дед Трохим, стоявший рядом с другими стариками, чуя неладное, смотрел вслед удаляющемуся в сторону станицы внуку. С тревогой в сердце он перекрестил его двуперстным крестным знамением и прошептал сухими от жары и волнения губами:

– Господи, сохрани. – В станице еще хранили «веру отцов, веру истинную», следуя законам старообрядческим. Так повелось, что при переселении на Кубань больше половины казаков стали прихожанами греко-российской церкви. Однако другая часть не придерживалась таких правил. Старообрядческая половина казаков, в основном это были черноморцы, не удовлетворилась исполнением треб собственных наставников и обратилась через поверенного в Астраханскую духовную консисторию с просьбой о рукоположении для них собственных священников, которые исполняли бы требы по старопечатным книгам и старому обряду. И вот тут произошел казус: старообрядческие священники, перед которыми изначально ставилась задача постепенного обращения старообрядцев в православие, сталкивались с трудностями в деле своей миссии, и старообрядчество в станицах держалось крепко, а заповеди блюлись строго.

Время, как вода в Кубани, протекло незаметно. Когда внук успел вырасти? Вспомнилось деду Трохиму, как Василю исполнился годик.

Первый день рождения отмечали по обычаю, установленному предками, и придавали этому особое значение. Собралась на базу у хаты в тени кустов калины красной вся родня и крестные родители внука. Шли всей процессией к станичной церкви.

После литургии и причастия все вновь вернулись к куреню Рудей. Выносила сноха Нона, первая красавица станицы, из хаты кожух. Сажали по традиции на тот кожух Василя. Выстригали малому Василю крестом светлые волосики на головке, чтобы защитить будущего воина от происков лукавого.

Брал затем Федор, прозванный в станице Вареником за страсть свою к этому блюду, которое мог съесть неограниченно, – отец Василя, сын деда Трохима, сына на руки и нес на баз, где стоял на привязи боевой конь. Все смотрели с замиранием сердца на обряд, затаив дыхание, боясь шумом растревожить душевность мига.

Сажал Федор Вареник-Рудь малэнького Васыля на коня, надевал на него свою шашку, брал коня под узцы и проводил по базу. Медленно вел, с достоинством – показывая миру появление нового казака. Несмотря на свой возраст, держался внук в седле крепко. В глазах его светилась гордость. На коне верхом, да все одобрительно смотрят, улыбаясь, – чего бояться. Весело ему! Так и поскачет по жизни – сразу видно – удало и легко.

– Отразу выдно, природный ты – казак! Добрый казак! – сказал тогда Иван Ковбаса – крестный отец Василя, казак из прославленного рода, пластун и рубака известный. Не раз хамылявший с Вареником по плавням, друг первый и односум. Да что там друг! Брат названый! Кому как не ему стать крестным? Лучше и не найти, воспитает как сына, не стань Федора.

Мать украдкой вытирала слезы белым платком, умиляясь и радуясь торжественности момента.

– Сыночек мой, – шептала женщина, окрыленная гордостью.

Опосля собирались все мужчины рода, вели мальца на коне на священное место своей станицы, называемое у черноморцев кругликом. Там крестный отец осторожно брал Василя на руки, поднимал высоко над головой, повертался лицом на восток и произносил:

– Будь добрым казаком и славным воином, как и предки наши.

Традиция эта, возникшая в седой древности, кочевала из поколения в поколение и позволяла передать на духовном уровне силу и знания рода новому поколению.

Быстро рос внук. Шустрым и жизнерадостным парубком. Так же время пролетало: то метелями и сугробами, то знойным пеклом. Запах цветения акации сменялся запахами меда, да незаметно всегда приходила осень со своей грязью и проливными дождями.

Вспомнилось деду Трохиму, и как провожали Василя на службу. Как ставила мать призывника на колени, умывала святой водой и читала молитвы, обращаясь к Спасителю, Матери Божией, ангелу-хранителю с просьбой спасти и сохранить сына. Умыв Василя, вытирала его подолом, вывернутым наизнанку.

И снова шептала мать тайком:

– Сыночек мой… – И сердце ее сжимала тревога, которая вселилась туда навсегда.

Отец же его готовил в это время коня на базу. Подводил затем коня Ноне, супруге своей, клала та поводья в свой подол. Брал Василь поводья из подола матери, садился в седло и правил коня к месту сбора, туда, где сегодня джигитовали молодые казаки. Читал священник молитву, кропил святой водой воинов да коней. Рапортовал сотник Микола Билый станичному атаману о готовности, отдавал команду, и строй с песней уходил из станицы.

Как один миг пролетели года с того времени.

Возмужал Василь, превращаясь из парубка в славного мужа и воина. И даже в каждом движении молодого казака старик видел себя.

– Справный, добрый казак стал. Гарный хлопец! – кусая седой ус, чуть слышно сказал дед Трохим, провожая взглядом облако пыли, оставленное Василем.

Василь же, чувствуя важность момента, ублажая своего коня нагайкой, уже влетал в станичные пределы, громким голосом возвещая: «Сполох! Сполох!»

Не было лишних расспросов.

Казаки, услышав сигнал тревоги, не раздумывая бросали свои дела, наскоро седлали коней, крепили на поясах у черкесок шашки и кинжалы, приторачивали свои рушницы и так же наметом правили коней к окраине станицы, где на своем ахалтекинце горцевал Билый.

От быстроты действий каждого зависел исход: чьи-то жизни, потери. Поэтому никого не нужно было подгонять.

Сотник говорил со станичным атаманом, обсуждая план действий, наблюдая, как стекаются с разных сторон станицы казаки. Оба сошлись на том, что единственный путь, по которому имелась возможность нагнать горцев, был путь через перевал. Чтобы попасть в свой аул с косяком украденных лошадей, черкесам нужно было пройти долиной и обогнуть горный уступ по излучине реки. Это займет некоторое время. Кроме того – есть еще одно препятствие, заноза для черкесов – малая крепостица с горсткой казаков.

– Говори. – Атаман, перед тем как отдать приказ, всегда слушал подчиненных, ведь одну и ту же каменюку каждый видит по-разному. Такая воинская наука познается через бой.

– Если идти за ними по пятам, то можем не успеть и упустим абреков, – сказал Билый. – Если же идти напрямки, по горным тропам, шансы настичь их врасплох и атаковать с ходу повышаются в разы.

– Согласен. – Атаман кивнул. Сотник вздохнул.

Не удержался старый казак, спрашивая:

– Что тревожит еще тебя? Почему хмур?

– Крепостица там стоит подхорунжего Гамаюна.

– То так! И что? – Атаман нахмурился, сведя густые седые брови.

– Зная нрав казака, могу точно сказать – не отойдет и не укроется, примет бой и станет биться до последнего. Не покинут крепостицу. Черкесы сметут заставу числом. Надо спешить. Не хочу терять ни одного казака, а Гамаюн вообще братом названым приходится – иконами менялись. Тяжело мне и представить такие потери, но чую я неладное! Сердце не обманешь.

– Добро! – коротко ответил атаман. – Действуй! Тебе вести сотню.

На территории для джигитовки, являвшейся и местом сбора, уже стояли все станичные казаки, в основном верхом.

– Станишные, стройся! – зычно отдал команду сотник Билый.

Казаки выровняли своих коней в линию и замерли как литые в ожидании дальнейших распоряжений своего командира. Среди них выделялся своим высоким ростом Василь Рудь, внук деда Трохима, принесший тревожную весть. Его черная длинношерстная папаха с красным тумаком, расшитым галуном крестом, покрылась слоем дорожной пыли. Лицо сурово, как у всех. Собраны казаки в пружины, готовые к бою.

Пылью были покрыты и черкеска и лицо Василя. Конь его, в мыле, переминался с ноги на ногу, находясь все еще в азарте скачки.

Строевые казаки были в основном все женаты и имели опыт в боевых стычках с черкесами. Парубки, те, что держали сегодня экзамен по джигитовке, пороха еще не нюхали, хотя отваги и смелости им было не занимать. В предстоящей погоне каждый из них мог показать то, чему научился в занятиях по военному делу. Но необстрелянных, не видевших врага вблизи, было опасно и неразумно вести с основной группой.

Поэтому сотник решил поделить казаков на два отряда. В первый в основном вошли казаки бывалые, знающие тактику ведения боя не только по учебникам. Этот отряд должен был пройти по горной узкой тропе ускоренным маршем и выйти на опережение черкесов, чтобы с ходу принять бой. Второй, засадный, отряд Билый сформировал из молодых казаков, приставив к ним в руководство с десяток бывалых и опытных станичников. Среди них был Димитрий Рева – опытный пластун, не один раз бывавший в переделках, хамыляя[10] по пластам, ходивший за зипунами в черкесские аулы. Чин младшего урядника он получил еще на Русско-турецкой войне, когда привел в расположение русских войск ясыра – турецкого офицера, командира табура из низама. Очевидцы того короткого боя говорили, что казак уничтожил турецкое капральство, а это, почитай, десять рядовых. Но сам же Рева скромно отмалчивался, отвечая на все расспросы: «Воля Божья». Приходилось сотнику сталкиваться с турецким низаном, что в стране далекой считались регулярными войсками, и было в ней больше отчаянных храбрецов, чем трусов. С таким врагом всегда считались и уважали. Геройство пластуна не осталось незамеченным – чин младшего урядника и «георгий» на грудь. Именно ему сейчас и поручил Микола Билый присматривать за парубками, отдавая на попечение самое ценное станицы, дабы их горячность и стремление показать себя не испортили все дело.

Идти предполагалось по раздельности. Пройдя пикет и последнюю залогу, отряды должны были разделиться. Засадный отряд выдвигался по долине, вслед черкесам. Основному же отряду предстояло подняться по горной тропе к перевалу и, перевалив за него, спуститься в ущелье, где и предполагалось атаковать черкесов в лоб.

Сотник Билый махнул рукой:

– Гайда! Пошли! – И казаки в боевом порядке двинулись за своим командиром.

За полчаса вышли к пикету. На вышке, упирающейся острой крышей в голубое небо, нес службу Иван Колбаса – крестный отец Василя Рудя, потомок славного запорожского казака Андрия Колбасы, состоявший куренным атаманом у Чапеги. Иван молчаливо приветствовал станичников взглядом. Как бы и ему хотелось впрыгнуть в седло и бок о бок со своими боевыми товарищами развернутой лавой опрокинуть черкесов в стычке. Но служба есть служба. Ее не выбирают. Самовольство у казаков каралось строго. Иван прошептал «Царю небесный…» и «В руце твои…», перекрестил станичников и еще долго сопровождал их взглядом, пока они не скрылись за грядой валунов.

Проезжая мимо валунов, этого природного нагромождения камней, Билый на мгновение обернулся назад. Окинул взором плавни, знакомые ему с детства; высоченные раины[11], словно великаны подпиравшие небо над станицей; излучину Марты, у которой стоял казачий пикет; одинокую фигуру Ивана Колбасы на вышке, смотревшего пристально вдаль и готового при любой опасности не только дать сигнал, но и до последнего дыхания стоять насмерть, каким бы грозным ни был враг; колтычок[12], на котором стояла вышка. Все это родное и близкое для сотника Билого оставалось за его спиной, а он с сотней верных казаков уходил вперед, в неизвестность, чтобы наказать извечных врагов – черкесов.

Чуть позади Билого ехал Василь Рудь. Сотник распорядился, чтобы Василь держался рядом, к тому же Рудь держал в руках дзюбу[13] с сигнальным флажком. Это накладывало на него обязанности вестового, готового по первому приказу своего командира передать этот приказ дальше по сотне.

– Василь, Реву ко мне живо. Пускай рядом будет.

– Есть!

Сотня двигалась шагом. Лошади осторожно ступали по мелким круглым камням, которыми был покрыт берег реки. Билый намеренно не пускал коней рысью. Одно неловкое движение, и конь мог подвернуть или, что еще хуже, сломать ногу. И тогда пиши пропало. Коня пришлось бы застрелить, а казак из верхового становился пешим, что в их ситуации, когда важна каждая минута, недопустимо.

Солнце вошло в зенит. Полуденный зной от безветрия разливался в воздухе, делая его недвижимым. Лишь горная река, бегущая слева говорливо, словно балакачка, освежала временами своим прохладным дыханием крупы коней и лица всадников.

Горный орел парил у вершины. Гордая, свободолюбивая птица высматривала себе добычу среди вековых скал кавказского хребта. Где-то там, вверху, был перевал, к которому вела узкая тропа, известная лишь казакам. По ней, ширина которой была достаточной лишь для одной лошади, и должна была подняться сотня Билого. Спуск с противоположной стороны был более пологим и выводил почти к окраине черкесского аула, куда гнали украденных у казаков коней черкесы.

Сотник поднял голову, провожая орла взглядом.

«Красиво парит. Словно души готов принимать убиенные, – подумал Микола. – Такой же, как и Кавказ. Гордый, непокорный, бесстрашный».

Вот и последняя залога – небольшой форпост, наблюдательный пункт, с которого при появлении черкесов подавался первый сигнал. Залога была устроена так, что холобуда[14], в которой хоронились два казака, была видна лишь с реки. Да и то было необходимо пристально всмотреться, чтобы различить ее на фоне зарослей ивняка, густо произраставшего по берегам реки. Билый сложил ладони вместе и прокричал сычом. На условный знак на мгновение показалась голова станичника в черной, похожей на пирамиду скуфье с клобуком на запорожский лад. Это был Платон Сусло. Опытный пластун, знавший все плавни по реке и умеющий хамылять[15] по ним даже ночью, ориентируясь на Чумацкий шлях[16] и на собственную казачью чуйку. Кивком головы Платон дал понять, что все спокойно, и вновь скрылся в холобуде. Так, нозирком[17], наблюдали казаки в залоге за тем, что происходит вокруг. При малейшей опасности подавался сигнал на пикет, и на пикете запаляли огонь, чтобы дымом сигнализировать в станицу о приближающейся беде.

Здесь, у залоги[18], сотня разделилась на два отряда.

Один, во главе с младшим урядником Ревой, состоявший в основном из молодых, необстрелянных казаков, должен был идти долиной. Тем путем, по которому прошли черкесы с косяком казачьих лошадей. Задача была выполнимая. Идти на достаточном расстоянии от черкесов, избегать боя и следить за ними. Вступить в бой лишь только в случае крайней необходимости, когда силы основного отряда, на долю которого выпадает отбить у черкесов лошадей, будут на исходе.

Второй отряд, ведомый самим Билым, должен был пройти козьей тропой через перевал и, спустившись по пологому склону в ущелье, встретить черкесов в лоб и завязать бой. Нахрапом, не давая варнакам[19] опомниться.

Сотник знаком показал младшему уряднику сблизиться. Димитрий подъехал. Микола уточнил еще раз детали поставленной задачи.

– Вопросы?

– Все понятно, господин сотник!

– Добре. Береги хлопцев, Димитрий, – сказал на прощание Билый. – Не допусти лишнего, а то останемся без молодежи!

И не приказ то был, а наказ, к которому пластун отнесся с пониманием:

– Гарные парубки, або не стреляные. Горячие. Лякаться[20] не будут, но и коныкы вэкэдать[21] могут. Этого нэ трэба. Все сделаю. Добре, Микола, – ответил Рева. – Не сваландим[22]. Улагодым[23] с Богом.

– С Ним и поезжайте. С Богом! – напутствовал Билый и перекрестил отряд.

Сотня разделилась.

Рева повел своих по следам черкесов через долину. А Билый с основной частью отряда взял направление на перевал. Через несколько минут казаки, ведомые младшим урядником, скрылись из виду меж скал ущелья.

Билый дал команду спешиться двум казакам и разведать тропу, ведущую на перевал. Казаки Карабут Осип и Деркач Степан спешились, отдав поводья своих коней товарищам, и, сливаясь с камнями, скользнули к подножию горы. В своих черных черкесках и папахах они были похожи на двух черных ящерок, ползущих по камням, освещенным яркими солнечными лучами. Прошло минут десять. Казаки вернулись с докладом.

– Тропа свободна. Могем идтить. – Разведка прошла успешно, без происшествий.

– Добре, – сотник кивнул, – нет засады впереди, пластуны бы обнаружили.

Билый направил коня к подножию горы, и вскоре уже вся сотня подымалась шагом по тропе, ведущей к перевалу. Шли тихо, не балакая[24]. Было слышно, как внизу шумит река, перекатывая своим течением небольшие камни. По сторонам тропы фиолетовой краской отливал горный чабрец. Аромат его мелких цветков приятно щекотал нос. Далеко впереди скакнула и скрылась за камнями горная коза. Высоко в небе все еще парил орел, сопровождая казаков, словно символ предстоящей победы. Природа жила своей жизнью. Что ей до людей. Они лишь щепки в море мироздания.

Глава 3

Деды

3.1

В светлой горнице, где все окна занавешены белыми короткими шторками, мирно тикали ходики. Живые черные глаза нарисованного кота косили в разные в стороны под ритм отбивания каждой секунды. Сонная муха сидела на подвесной гире, имея твердое намерение начать ползти по длинной цепочке, но отвлеклась и занялась умыванием лапок.

В комнате прохладно, умиротворенно и непривычно тихо.

Марийка, уже переодетая и чистая, неслышно вошла в хозяйский дом, ступая босыми ступнями на чистые выскобленные дубовые половицы, стараясь не наступить на плетеные разноцветные половички-дорожки. Перекрестилась на красный угол. Встала, не смея очи поднять.

За столом, у большого позолоченного самовара с перекинутой по корпусу небрежной ниткой свежих баранок восседал безногий Федор Кузьмич. Крепкий казак для своих лет не считал себя инвалидом или стариком, и хоть и кудри поредели и на затылке появилась плешь – натренированное тело оставалось по-прежнему молодым, а дух бодрым. Кузьмич молча вертел баранку в руке и строго смотрел из-под седеющего чуба. Глазированная сдоба блекла, теряя блеск в пальцах-клещах.

Тишину нарушали ходики.

И хоть и прохладно было в горнице, Марийка сразу взмокла, тревожась с каждой секундой все больше: сердце заходило ходуном, а горло словно пальцы-клещи сдавили – дышать стало трудно до невозможности.

Баранка в руке Федора Кузьмича замерла, и сердце девушки остановилось. Хозяин имел суровый норов и строго наказывал и за менее важные проступки. Марийка бы заплакала, если бы оставались слезы.

В опаленное солнцем окно, оттого горячее до невозможности, ударилась муха и тихо зажужжала, путаясь в горшках с зелеными мясистыми и колючими листьями алое.

– Иди, – тихо сказал Федор Кузьмич.

Марийка встрепенулась, поднимая голову.

– Что? – еле слышно спросила.

– Ступай, – сказал казак и как-то сразу сдулся, старея на глазах. Баранка в его кулаке хрустнула, стираясь в порошок. Марийка кинулась вперед к лавке, упала на колени и уткнулась головой в культи ног. Поднял руку старый казак, но, видя, как содрогаются плечи девушки, осторожно погладил по голове, поправил съехавший платок.

– Ступай, – прошептал хозяин. – Скажи, чтобы бричку готовили. Съездить надо. Помочь людям да посмотреть на место убиения.

3.2

Дед Трохим со стариками, проводив станичников, не торопясь направились к станичному майдану[25]. Было о чем побалакать по-стариковски и вспомнить свою боевую молодость.

– Воны ж усе рослы на глазах станицы. Старики и начальство бачили, як пацаны и верхами управляются, як учатся с рушници[26] палить. Як шашкой кострычат[27], – сказал первый балагур станицы и любитель побрэхэнек[28] дед Трохим. За веселый и неунывающий характер были рады ему в каждом доме, и редкое застолье обходилось без столь именитого казака – каждый считал своим долгом усадить дорогого гостя в центр стола и, чего греха таить, перепить. Только не родился еще в станице достойный соперник для деда. Пил он много, но пьянел редко. Такую особенность легко объяснял:

– Надо знать, что дьяволу продавать.

– Душу? – выдыхал кто-то из слушателей.

– Ага, душу, – передразнивал его тогда дед Трохим. – Печенку, сынку! Печенку!

– Погодь, деда, так ты и дьявола видел?

– Да как тебя, хлопчик!

– Ну, расскажи, расскажи! – И начиналась бесконечная байка. У всех глаза горели, а дед Трохим знай посмеивался в усы.

– Да брешишь ты все, диду! – не выдерживал кто-то из сильно захмелевших гостей за столом. На него шикали, били локтями, наступали на ноги, пытаясь всячески заставить умолкнуть и не обидеть старика. Но тот не сердился, наоборот, смеялся еще больше, приговаривая:

– Брешут собаки у калитки. А я правду балакую. Не веришь? Поди да проверь!

Шагая к майдану, некоторые из стариков держали в руках резные батоги, опираясь на них при ходьбе. Солнце разогрело воздух, щедро заливая своими лучами станицу Мартанскую и ее окрестности. Отяжелевшие от нектара пчелы, жужжа, летели к ульям, возвращаясь от луговых цветов. Пахло медом и разнотравьем.

– А вот ты внуков своих считал, Трохим?

– Внуков-то? А зачем? – Казак даже сбился с неспешного шага.

– А я считал! Восемь у меня их! То-то! Важнее меня, выходит, никого нет. Буду я вами верховодить в новом году.

– Тю, дывись, какой важный, – протянул дед Трохим, – да я внуками считаю всех в станице, кто меня дедом кличет. Вот то количество так количество!

– Так уж и всех?

– А чего? Может, яка стара бабка открыла правду своим детям, а те своим. Так вот внуками и обрастаешь, – назидательно проговорил старик, пряча очередную лукавую улыбку в усах и бороде.

Против такого и возразить нечего. Вздыхали спорщики. Снова уделал их Трохим.

Несмотря на духоту, никто из стариков не снял черкески или папахи. Уважению к одежде казаки учились с детства. Как повелось по традиции и передавалось поколениями.

Одежду они воспринимали как вторую кожу тела и всегда содержали в чистоте, не позволяя себе никогда носить чужую одежду. Папаху же снимали вообще в редких случаях: в церкви, дома и перед сватовством, когда молодой казак бросал папаху в палисад своей суженой. И если казачка выносила папаху и отдавала в руки казаку, то свадьбе быть.

Взбивая подошвами своих мягких ичиг дорожную пыль, старики размеренным шагом, как и подобает людям их возраста, приближались к станице. Пыль оседала на передах и холявах их сапог. Батоги негромко, в такт шагам, стукали по станичному шляху. Вот и первые хаты. Старики остановились для небольшой передышки. Несмотря на почтенный возраст, они были еще достаточно крепки. Их глаза все еще по-молодецки искрились, а во взглядах таились честь и отвага. Со стороны они были похожи на те несгибаемые, крепкие раины, что росли вдоль красного шляха – центральной улицы станицы.

– Туман яром, туман долыною… – донеслось до слуха стариков. Мимо них на длинной арбе, запряженной двойкой лошадей, проехали несколько казачек. Их головы и лица покрывали кутолки. Платок этот казачки повязывали специально для полевых работ, закрывая голову и лицо, так что оставалась лишь узкая полоска для глаз. Тем самым уберегая себя от обилия южного солнца и пыльного ветра. Через свободную, узкую полоску ку-толки можно было разглядеть искрящийся, с нотками строгости, дерзкий и колющий взгляд. Как говорили казаки, жоглый погляд.

«А глаза казачек. Что это за глаза! Они словно большие вишни, с жарким огоньком бездонной души. – Дед Трохим зажмурился, вихрем уносясь в беспокойную молодость. – Такие женщины поистине могли остановить не только коня на ходу, но и добрую сотню басурман, что случалось в истории казачьего народа не раз».

На плечах казачек, пока казаки были заняты военным походом, лежало все хозяйство. Не только свое личное, но и общее, станичное. Вот и сейчас, трясясь в арбе и тихо напевая старинную казачью песню, казачки держали путь к станичной бахче[29]. На летней жаре арбузы быстро наливались спелостью. Нужно было прибирать, чтобы урожай не пропал.

– Прыхыльно спивають, – заметил дед Трохим под одобрительное кивание остальных стариков, крутя по-молодецки седые усы. Даже батог захотелось в высокий бурьян закинуть, но лишь распрямился, расправив плечи.

– Внученьки, – зацокал Егорыч одобрительно языком. И куда сонливость девалась? Ведь два дня молчал! И не вздыхал даже, а тут расцвел и отмер. Старик-балагурщик посмотрел на долговязого друга детства и хмыкнул, увидев, как тот утирает скупую слезу радости.

– Здорово живете, бабоньки! Кудысь поспешаете? – поприветствовал Трохим казачек.

– Слава богу, дидо! И вам того же! До бахчи идэмо. Кавуны поспели. Трэба збирати, – ответила правящая конями Аксинья Шелест.

– Вот то дило!

– Бог в помощь, красавицы! – дед Трохим по-молодецки подмигнул Аксинии – оно и понятно, война войной, а про бабонек забывать нельзя. Шелест, не удержавшись, прыснула от смеха, покачала головой и крутанула конец длинных вожжей, пугая лошадь, а заодно и шальные мысли деда.

– И вам не хворать, дидочки.

– Аж кровь забурлила, – признался старик-балагур сотоварищам, когда подвода отъехала, скрипя колесами. – Полвека скинул сразу.

– Да шо там полвека! Как заново родился! – Егорыч попытался присеть, но передумал. Снова тяжело вздохнул. Трохим не дал скучать, застучал батогом, привлекая внимание:

– Сейчас еще заспиваем в теньке, забудешь все печали.

– Казачек наших краше нэма, поэтому и забурлила. Кудыть там хохлошкам! И вытрындыкувать горазды, и работать добре, – подхватил сосед деда Трохима по улице Гаврило Кушнаренко, худой старик с окладистой бородой по пояс. На солнце под длинными выбеленными волосами на груди поблескивали серебряные старинные медали. Первый герой станицы – никто такого количества больше не имел.

– То так, – важно согласился Егорыч, степенно дубовой палкой ковыряясь в пыли шляха. – Но, кажись, бабка твоя, первая жена Филимона, турчанкой была? Ась?!

Кушаренко грозно глянул из-под ветвистых бровей:

– Не турчанкой! С Персии ее дед привез, с похода дальнего. Любил сильно.

– Мабудь, от той любви она и умерла? – подсказал дед Трохим, скрывая хитрую улыбку и ладошкой оглаживая бороду.

– То дело прошлое и нам скрытое. Девки же наши станичные не чураются мантулыть[30], работая и за себя, и за нас, казаков. И, даже ухайдакавшись, не помышлют сваландать[31]. Крепкий тыл нам, казакам. Вот про шо я. Храни их Бог.

– Добрэ гутаришь, шабэр[32]. Без казачки казак – сирота, – согласился дед Трохим, кивая, в мыслях уже режа кавун сладкий, принесенный с погреба. Вздохнул печально.

И остальные старики, думая также каждый о своем, смотря вслед удаляющейся арбе с казачками, одобрительно закивали седыми головами, покрытыми черными длинношерстными папахами.

Егорыч внимательно посмотрел на Кушаренко:

– А я слыхал, что дед твой тайком отвез ее обратно в Турляндию.

– Да с Персии она была! – в сердцах выкрикнул дед Гаврило.

– Что дед твой так ее любил, что сердце его сжималось, когда он смотрел, как она мучается, тоскуя по Турляндии своей. Вот и отвез. Так старики в то время гутарили.

– Так с Персии ж, – задохнулся в негодовании Кушаренко. Дед Трохим похлопал его по рукаву успокаивающе.

– Глуховат наш Егорыч на ухо, не злись, Гаврило. Бомбардиром же был. Забыл, что ли?

– Кто глуховат? О ком вы? – вскинулся Егорыч, весь подбираясь и беспокоясь. – Никак ты, Трохим, заплохел?

– Хай им грэць[33]! Не дождетесь!

Передохнув, старики потепали дальше. Летний зной одолевал, а на майдане, усаженном тополями, было где укрыться от полуденного солнца. Высоченные раины давали обильную тень, и под ними, на завалинках, можно было отдохнуть и вдоволь наговориться, благо новостей хватало.

Майдан[34] пустовал. Казаки были в походе, казачки работали. Ватага малых казачат, сгуртовавшись[35], играли в чижа. Водил Сашко Молибога – внук Трохимова баджанаха[36] Парфентия Молибога. Он ловко подбрасывал оцупок[37] и ударял по нему батогом[38], не оставляя шанса своим товарищам поймать деревянный брусок. Улочка наполнялась звонкими криками ребятни.

Старики расселись на завалинке, утирая влажные от пота лбы.

– Сашко! – позвал внука Молибога дед Трохим. – Иди сюда. Драголюбчик[39], будь ласка[40], принеси холодного квасу.

Сашко без тени сожаления побежал домой выполнять просьбу деда Трохима. Бросив по пути игравшим товарищам:

– Грайтэ покамэст без мэнэ. Я швыдко[41].

Старики ж тем временем завели разговор о событии, всколыхнувшем мирную жизнь станицы.

– Як там хлопцы наши? Чи дошлы, чи ни? – задумчиво произнес Гаврило Кушнаренко, оглаживая бороду.

– Гарны казаки повырастали. Добрые, – вставился Егорыч.

– Воны ж усе рослы на глазах станицы – не посрамят, – протянул дед Трохим.

– То так. Хотя и всэ у них и думкы и отвага и булгачить добре могут, и в плавнях як в хате ридной, або молодые еще, не стреляные. Вот и турбуюсь за них, – продолжал дед Кушнаренко и запечалился, глаза заслезились.

– Нелякайся[42], шабэр[43], – глубоко вздохнув, ответил дед Трохим. —Конь не выдаст, варнак[44] не съест.

– То так, – согласился Гаврило, – но тревожно мне на душе. Ноет подлюга.

Слово за слово, разговорились старики.

Вспомнили свою лихую молодость. Как хамыляли[45] по пластам в плавнях, как били черкеса, наказывая за безграничную наглость, как несли нелегкую службу на чужбине, как дневали и ночевали в залогах и на пикетах, охраняя покой родной земли. У каждого из них было что вспомнить. Не торопясь, гутарили видавшие виды, но все еще крепкие воины. Казаки рождались на седлах, на них же и уходили в мир иной. У каждого из стариков среди ушедших в поход казаков был родственник. Сын, внук, брат. Да что там мудрствовать лукаво. Каждый из станичников был другому побратимом. Не один пуд соли съели они в делах ратных. И радость, и печаль делили поровну на всех. И если журились-сумувались[46], то всем миром, станишно. Ну а если уж вытрындыкувать[47], то также всей станицей.

Сашко принес ведро холодного квасу и пиньдюрку[48]. Разговор пошел веселее. Вспомнили за старину.

Дед Трохим, осушив пиньдюрку освежающего домашнего кваса, отер усы и привычно запел тихим зычным голосом:

Ой, тысяча семьсот девяносто першому року,

Ой, прийшов указ вид нашей царыцы

с Петрограду городу,

Ой, шоб пан Чапыга, ще пан Головатый

Збирав свое вийско, вийско Запорижьско

тай пидвинув на Кубаню,

Ой, буватэ здоровы вы, Днепривство наше,

Ой, бувайтэ здоровы вы, курэни наши,

вам тут без нас развалывся,

А мы будэм пыти, пыти ще гуляти.

Распроклятых басурманив

По горам-скалам гонять,

по горам-скалам гоняти.

Гордо звучала старинная песня, которую пели пращуры черноморцев – запорожские казаки, была она своеобразным напоминанием о лыхых годынах, выпавших на долю славных запорожцев, которых насильственно лишили родной земли. Но не лишили природной гордости, чести, свободы. Эта свобода вольных детей Запорижьского степу словно искра поселялась в душе каждого новорожденного черноморского казака и разгоралась ярким огнем в ту пору, когда подпарубки становились казаками.

– Добрая писня. Правда в ей. Козакы, шо мы, шо диды-прадеды наши, як та кость у горле царям тай владе их поперед булы, – сказал с нотками недовольства в голосе дед Гаврило.

– Правда, – согласился Егорыч. – Так у козакив по паланкам зэмлю ж Катырына одибрала тай роздарыла своим фаворитам, колонистам немцям, сербам. Черноморському вийску далы зэмли на Бугу. Там им було мало. Ну и рышылы идты у Чорноморию.

– Та хай ей грэць, тий Катьке з ее фаворитами! Да и усим иншим правителям! Козакы лишь Богу кланялись та атаманов слухали. Добрый козаче баче, где атаман скаче, – в сердцах выпалил дед Трохим, хмурясь.

– Правда твоя, Трохим. Плакать не смею, сльоз не мае, а журиться не велено, – заметил шабэр Трохима Кушнаренко.

– Не сумувайтесь, козакы. Собором черта наши предки бороли, да и мы поборем. По правде и сила. А правда на нашей стороне, – сказал молчавший доселе Иван Тонконог, самый старший из всех станичных стариков. В спор он до этого не вступал, наблюдая, как тешатся «молодые», но тут разговор тронул за живое.

– Оттож, Иванко. Бог не без милости, казак не без щастя, – вставил свое слово дед Трохим и подытожил: – Куда казака доля ни закине, все будэ казак. Ежели за правду горой, то и люди за ним. Коли все громадою дохнути, то и панятко сдохне. А кто от товариства отстане, нехай от того шкура отстане.

Повздыхали старики за старое, за Днипривство дидовское да за указы царыцы москальской. Выпили еще кваску, передавая друг другу пиньдюрку, да и замолчали в своих думах.

Жила еще в сегодняшних черноморцах душа запорожская, душа вольная. Суховеем гретая, ковылем седым ласканная, в котлубанях степных купанная. Душа свободная. Не покорившаяся ни бусурманам, ни царям. Служили лишь Богу да Сечи родной.

Сечь была основана на днепровском острове Хортица волынским князем Байда Вишневецким в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году и стала мощной военной организацией, настоящей казацкой республикой во главе с Сече-вой Радой и своим уставом – Уставом Запорожской Сечи.

Сечь защищала южные рубежи Российской империи и особенно нужна была из-за набегов опасных соседей – крымских татар и польско-литовских шляхтичей.

«Облачусь пеленой Христа, кожа моя – панцирь железный, кровь – руда крепкая, кость – меч булатный, быстрее стрелы, зорче сокола, броня на меня, Господь во мне. Аминь!» – молитва запорожских казаков, которую они читали перед тяжелыми битвами.

Когда крымским татарам был дан достойный отпор, их набеги прекратились. Крымское ханство было полностью разгромлено, Екатерина II решила переселить казаков на Кубань. Это было одной из трагических страниц в истории казачества. Третьего июня тысяча семьсот семьдесят пятого года указом императрицы Запорожское войско было ликвидировано.

Кошевой атаман Петр Калнышевский был заточен в монастырь, судья Павел Головатый и есаул Сутыка взяты под стражу и отправлены в ссылку. Началось насильственное переселение казаков. Судьба Сечи была предрешена. Часть запорожцев после уничтожения Сечи бежала в Турцию, создав там Задунайскую Сечь, просуществовавшую до тысяча восемьсот двадцать восьмого года.

Территориальная политика Российской империи приобрела ярко выраженную тенденцию к закреплению приобретенных земель путем создания на них мощных опорных пунктов, крепостей и укрепленных линий. После присоединения Правобережной Кубани к России началось планомерное заселение края казаками.

Военная казачья колонизация была испытанным средством, применявшимся имперским правительством при занятии и освоении новых территорий. Российская империя без особого стеснения использовала казаков в своих целях. Формирование Кубанского казачьего войска после ликвидации колыбели запорожских казаков – Сечи, шло не только насильственным переселением запорожцев на новые земли, но и оказачиванием малороссийских и русских крестьян.

Чего не могли не только понять, но и принять казаки, к тому же всегда негативно относившиеся к иногородним, называя их мугарями, гамсэлами, кацапами. «Казака мати родила, мужика – женка, а чернеца – паниматка».

Исходными этноопределяющими кубанского казачества выступили два компонента: русский и украинский. Но черноморцы, бывшие запорожцы, говорили: «Мы пэрэвэртни. И не совсэм русские, и не совсэм украинцы, но и то и другое вместе».

Черноморцы, как и их славные предки запорожцы, часто переживали одну пору невзгод за другой. И пережили они только благодаря духу единства, проникавшего в казачью среду. И как ни тяжело казакам было бросать уже насиженные забугские места, но они предпочитали лучше совсем переселиться на Кубань, лишь бы сохранить свой старинный казачий уряд. «Что будет, то будет, а будет то, что Бог даст», – порешила войсковая рада. Но и на новых землях черноморцы старались соблюдать уклад сечевой жизни. Это виделось во всем – и в облике станиц, и в облике самих черноморцев.

– «Казаку не втекти вид Сичи. Наш Луг – батько, а Сичь – мати. От де трэба помирати», поговаривали в старину деды наши, – поправляя папаху, сказал дед Трохим. Сказал и запел медленно, протяжно:

Казак полыночку рвал да в огоне чек он клал.

В огоне чек он клал да все растапливал.

Свои раны с молитвой да перевязывал.

«Уж вы, раны мои, да раны порванные,

Раны кровью залиты да на земле турецкой».

Перед смертью он и коню наказывал:

«Уж конь мой, конь, товарищ мой,

Ты беги ей-ка, мой конь, ой да не стрелой, а домой.

Ты скажи-ка, мой конь, да что остался с другой.

Поженила меня да пуля быстрая.

Повенчала меня да сабля вострая.

А постель-ка – да мать сыра земля.

А подушка у меня – да зеленая трава.

Одеяло мое – да небо синее».

Петь дед Трохим умел очень красиво. Окромя этого одарил Господь его талантом стихи да байки складывать. Но не до них было сейчас. Слушали старики песню да за станичников, в поход на басурман[49] ушедших, думали. Неспокойно было на сердцах у славных вояк. Хотя и привычным делом было черкеса воевать, но каждый раз, провожая казаков, прощались, кубыть в последний раз виделись.

Такая уж традиция зародилась у этих вольных воинов в незапамятные времена. «Станичники казаков снаряжают, что в могилу провожают». Казачья служба полна неожиданностей и реальной опасности. Никто не знал, вернется ли казак из похода или душа его к Господу отлетит в станицы небесные.

– Сашко, – снова позвал дед Трохим казачонка, – слетай-ка, драголюбчик, до мамки, хай нас, стариков, чихирьком[50] побалует. Зажурылысь[51] мы часом.

Сашко не стал кондрычиться[52], а как кубаристый байбак[53] побежал до хаты и уже через минуту принес небольшую макитэрку[54], наполенную светло-красным молодым вином.

– Мамка вам, дидо, «на здравие!» передала, – весело крикнул Сашко и умчался вновь гонять чижа с другими казачатами.

Стариков в станице уважали. Их просьба, совет, наказ всегда исполнялись безоговорочно. Это была вековая традиция.

Уважение к старшему прививалось в семье с ранних лет. Дети знали, кто из них в отношении кого старше. Старшинство испокон веков являлось жизненным укладом казачьей семьи и естественной необходимостью повседневного быта, что скрепляло семейные и родственные узы и помогало в формировании характера, которого требовали условия казачьей жизни.

Все в станице от мала до велика отдавали старикам дань уважения к прожитым годам, перенесенным невзгодам, казачьей доле, наступающей немочи и неспособности постоять за себя. «Перед лицом седого вставай, почитай лицо старца и бойся Бога своего».

– Будьмо, казаки! – сказал дед Трохим, отпивая хмельного чихиря из макитэрки и передавая братину дальше.

Слегка захмелев, повеселели диды.

– Трохим, шабэр мий драголюбий, ты ж гарный спивак. Дай так, шоб было по-нашему, по-козацьки, прыхыльно! – брякнул Гаврило Кушнаренко, ногой притопывая. Деда Трохима два раза просить не пристало. Выпрямив спину и блеснув своим орлиным взглядом, он тут же запел:

Ой на гори тай женци жнуть,

А попид горою яром-долиною казаки йдуть

Гей долиною, гей широкою казаки йдуть!

Попереду Дорошенко веде своє вийсько,

Вийсько запоризьке хорошенько,

Гей долиною, гей широкою хорошенько!

Посереду пан хоpунжий, пид ним кониченько,

Пид ним воpоненький сильно дужий,

Гей долиною гей широкою сильно дужий!

А позаду Сагайдачний, що проминяв жинку

На тютюн та люльку, необачний,

Гей долиною, гей широкою, необачний!

Гей вернися, Сагайдачний,

Візьми свою жинку, виддай тютюн-люльку, необачний,

Гей долиною гей широкою, необачний!

З жинкою в походи не возиться,

А тютюн та люлька казаку в дорози знадобиться!

Гей долиною, гей широкою, знадобиться!

Гей хто в лиси отзовися,

Та викришем вогню, та затягнем люльку, не журися!

Гей долиною, гей широкою, не журися!

Согнали старики грусть-кручину с души. Побалакали за свою лихую казацкую молодость. Словно вновь оказались верхом на боевых конях и с пиками наперевес наметом шли своей знаменитой казачьей лавой на врага. Из огня да в полымя и обратно. Такова суровая, но вольная жизнь казаков. Детей привольной степи.

Солнце катилось к вершинам дальних гор, сменяя полуденный зной на приятную легкую прохладу приближающегося вечера. Старики стали прощаться и расходиться по своим хатам. Станица продолжала жить своей размеренной жизнью. «Казак живэ не тем, шо е, а тем, шо будэ».

3.3

Марийка не спешила покинуть бричку – легкую конную повозку, использовавшуюся для перевозки людей и грузов. Кони, кровь чуя, фыркали, переступали с ноги на ногу, но с места не сдвигались – приучены, – оставаясь в тени деревьев. Кузьмич, восседая на кожаном сиденье, горбился и трубку курил, не прогоняя. Взгляд казака цепко осматривал местность, и хоть закончилось все давно, просчитывал он чужую засаду, обдумывал действия.

Вон там, под деревом, где сейчас люди толпились, и началось все. Как в подтверждение, кто-то из баб заголосил, и два дюжих примака, подхватив с двух сторон окровавленное тело в исподнем, поволокли убиенного к телеге.

«Михайло», – подумал Кузьмич и затянулся, щурясь от едкого дыма. Кони снова заволновались, и бричка дернулась, но не сдвинулась с места. «Отпел, значит, свое. И за парубками не уследил». Не было злости и гнева в мыслях простых. Смотрел казак на мостки, на корзины перевернутые. Не видел белья, но не удивился, и уплыть могло, и черкесы могли забрать.

– А Марфа-то не уплыла, – вслух сказал Кузьмич. И Марийка сжалась вся, боясь лишний раз пошевелиться и напомнить, что дочка хозяйская плавать не умела.

Бабы снова заголосили, найдя в жухлой траве очередного порубленного парубка. Не удалось абрекам и этого в полын взять, Кузьмич понимающе кивнул: пластуны в плен не сдаются, в каком бы возрасте ни находились.

Глава 4

4.1

Вестовой Пашка Кочубей, загнав коня и бросив его в ущелье, теперь карабкался по кручам каменных глыб, сокращая расстояние. Мысль была одна: успеть в крепостицу и принять наравне с другими бой. Приказной Рудь, удачно встретившийся на шляхе, доставит донесение Гамаюна дальше, передаст по цепочке, а у него другая доля. И пусть подхорунжий потом распекает, но кто знает, может, как раз без его, Пашкиного, выстрела не обойдутся: Кочубей, вчерашний парубок, а ныне молодой казак, уже сбривший пух и отращивающий первые усы, славился не только навыком лазания по таким отвесным каменным стенам на пальцах, но и умением виртуозно стрелять.

Меткость та от Бога была, стрелял на чутье с далеких расстояний и редко мазал, чем удивлял даже более опытных товарищей.

Преодолев очередную гряду, Пашка волчьим скоком поднялся до следующего уступка, пересекая колтычки[55], и поднял голову, оценивая стену. Темная, она дышала холодом камня, спрятанная в естественной тени от солнца. Естественный вековой глянец местами покрылся трещинами и был выбит крохотными ямками. На них вся надежда. Высоко в небе парили в большом круге два орла. Далекие, они походили на крохотные черные точки. Казалось, орлы прочитали мысли человека и теперь, не веря, кружили, подстегнутые интересом. Что же ты предпримешь, двуногий? Насколько ты безрассуден? Угомонился бы, что твой выстрел? Кому он нужен?

«Нужен! – думал молодой вестовой, не гоня упрямые мысли. – А что, если Гамаюн специально меня отправил из крепостицы, как самого молодого? Ведь мог любого! И хоть вестовой для таких поручений и нужен, но при осаде ему бы стрелок лучше пригодился. Так успею. Я должен!»

Кочубей вздохнул, справляясь с дыханием. Можно обойти и потерять драгоценные несколько часов, но если подняться по этой вертикали, то крепостица внизу станет видна как на ладони. Нет времени для раздумий: время потеряешь, а там ночь придет – в горах быстро темнеет. И не так прогулка ночью страшна, как страх опоздать.

Пашка замер, прислушиваясь, успокаивая сердце, и начал раздеваться, снимая с себя лишнюю одежду и амуницию. Шашка и кинжал точно не пригодятся, патроны же все забрал, забив кармашки патронташа до отказа. Повесил за спину, на другое плечо винтовку перекинул, подогнал ремни, – не улететь бы с таким грузом вниз. Хотел и свиные чуни скинуть, но босиком по горным тропам не пробежишься потом, когда стену преодолеешь. А скорость по-прежнему важна будет.

4.2

Сколько надо продержаться? Вестовой горными тропками ушел к своим, и если не убьют парня, то быстро доставит донесение – проворен казак, да и местность знает как свои пять пальцев. Такой и коня потеряет, и если голову не свернет, то обязательно доставит весть, пускай хоть бежать придется.

В лагере сборы недолгие – один молодняк не погонят, сполохом всех соберут и двинутся. И тут первая печаль: где один прошел, там сотня вряд ли быстро сможет. Тропы не те, скорость не та, шуметь нельзя – обвал можно вызвать, завалит тогда камнями, и не станет тогда помощи. Не станут так безрассудно рисковать.

«Значит, до вечера! – подумал подхорунжий и погрустнел, сделавшись еще серьезнее. – А если не успеют, то в горах заночуют, и тогда только к завтрашнему дню ожидать». Казак сжал зубы. Наверняка Билый скажет потом, что надо было отходить и ховаться в плавнях, ожидая прихода основных сил. Но вот в чем вопрос.

Сам бы сотник так поступил?

Нет.

А кто бы так поступил? Кто ховаться в плавнях станет, бросив пост?

Никто.

«Завяжу бой, а потом посмотрим, кто кого. Может, Билый вышлет вперед удальцов, может, одиночки подтянутся какие. Главное – выиграть время!»

Подхорунжий знал: все так думают, казаки верят в локоть товарища, никто никого никогда не бросал. Главное – продержаться как можно дольше, дать увязнуть абрекам в драке. Пока с крепостицей не разберутся, табун вряд ли погонят через брод, не станут так рисковать лошадьми. Первые попытаются снести заслон крепостной, наверное, думают, что и нет тут никого. Ведь, по здравому смыслу, можно и отойти.

Можно.

Подхорунжий усмехнулся. Натянул папаху глубже, по уши, стал руку приподнимать, готовый отдать приказ канониру. Пальцы нежно поглаживали ствол винтовки Пибоди-Мартини. Ласточки с шумом вылетели из гнезда под крышей землянки, делая вираж на солнце. Проводил взглядом полет, выдохнул.

Казаки молча тоже ждали, тщательно выцеливая противника.

Гамаюн резко махнул рукой, выкрикивая:

– Пли! – Мортира рявкнула, канонир разжал уши, прищуриваясь и оценивая попадание. Знатно ли осыпало картечью абреков? Сколько полегло? В оседающей пылюке барахтались подбитые лошади, подминая под себя всадников. Мало: две-три. Надеялся больше разглядеть.

– Залпом, пли! – секундой позже отозвался урядник. Сухой треск слился в один залп.

– Ховайся! Живо! – Гамаюн уже не смотрел, как кононир укрывается в землянке, вскинул винтовку к плечу, ловя цель на мушку. Спустил курок. Абрек слетел с седла. Этот больше не будет ходить в гости. В ответ начинали беспорядочно стрелять, и подхорунжий поспешил укрыться за бревенчатой стеной. Пули тут же расщепили дерево рядом. Надо менять позицию.

– Зараз. Зараз, – бормотал сам себе Гамаюн, на миг выглядывая из-за угла и вылавливая из клуба пыли новую цель. «Много диких, нельзя мазать!» – на мушке запрыгало искаженное заостреное лицо, взял ниже, целясь в грудь, выстрелил и промазал – в последний момент дернулся под горцем конь, и пуля в шею животному угодила. Практически не целясь, на чутье стреляя, услал еще две пули, одну за одной, без паузы.

Звук прорезался, оказывается, от рева мортиры уши заложило. Трескотня выстрелов, крики, ржание. Абрек кубарем слетел с раненого коня, ловко перевернулся, вскочил невредимый из пыли, уцепился за стремя мимо мчавшегося скакуна и побежал к плетням дальше, вытаскивая на ходу револьвер.

Новая пуля раструхлявила бревно, и дерево жалобно завибрировало, загудело, принимая в себя свинец.

Гамаюн на секунду прикрыл глаза, пытаясь проморгаться от мелких песчинок, что нещадно глаза кололи, и увидел смерть Митюхи Червоного – сразу несколько пуль в того угодили, так и уткнулся лицом в ложе, целясь во врага в последний раз. Был казак – и нет казака. Подхорунжий зажмурился, мысленно читая молитву, выдохнул, вынырнул. Сразу на мушку горца очередного поймал, спустил курок. Вылетел абрек из седла. На движение среагировали, и тело, пулю словив, дернулось резко вправо, разворачиваясь. Обдало бок горячим. Пластун, плотно губы сжав, быстро перезарядился. «Думал, дольше продержимся, повернут изувурги, а оно вона как оказалось – отчаянные и упертые. Видать, давно им наша крепостица глаза мозолила».

Гамаюн снова высунулся и выстрелил. Поймал взглядом урядника, тот обернулся, в отчании ища командира, и одними губами прошептал:

– Не сдюжим, – сам пугаясь слов. Подхорунжий, конечно, не услышал, но понял без лишнего, тут же свистнул, зычно закричал, перекрикивая гомон боя:

– Браты! Отход! – Открыл дверцу землянки и упал на колено, выстрелами прикрывая откликнувшихся казаков.

4.3

Багровым кругом катилось дневное ярило за кромки гор, зависая на их острых вершинах. День клонился к вечеру. Жара, сопровождавшая отряд Димитрия Ревы на пути через ущелье, спала.

Кони пошли чуть резвее. Совсем рядом петляла, словно огромная змея, горная река. Она несла свои воды через земли казаков на черкесскую сторону. Течение ее то замедлялось, слегка разливаясь и омывая каменистые берега, то, словно горный барс, бросалось по перекатам, опрокидывая небольшие камни, делая переправу через нее невозможной. Отряд младшего урядника уверенно продвигался к своей цели. Впереди шел на пегом мерине местной черкесской породы сам Рева. Два брата, Григорий и Гнат Раки, односумы Димитрия Ревы, ехали чуть позади. За ними шли походным строем молодые казаки, не знавшие до сих пор вооруженных стычек с врагом. И замыкающими шли Степан Рябокобыла и Сидор Бондаренко.

И братья Раки и Рябокобыла с Бондаренко были казаки стреляные. Не раз хаживали они со станичниками гонять басурмана по скалам да за зипунами. Горы они знали хорошо и могли ориентироваться в них даже ночью. Билый заведомо выделил в помощь младшему уряднику Реве пятерых бывалых казаков. Зная жоглый[56] нрав молодежи и желание выделиться в первом для них боевом походе, старики были призваны охолаживать[57] прыть парубков, дабы те не наделали глупостей. Молодых казаков к понюшке пороху приучали постепенно. Беря на первые боевые задания, их старались держать в резерве, сберегали.

Боевому искусству и джигитовке казаков начинали учить с детства. К восемнадцати годам из казака получался смелый и ловкий воин. Но кострычить[58] ловко лозу, попадать пикой на всем ходу в кольцо, стрелять на ходу в цель – это одно. Совершенно иным выглядел бой в реальности, когда в тебя в ответ также летели пули и твердая рука врага с шашкой тянулась к твоей голове.

Поэтому казаки и держали парубков в резервных группах и пускали их в бой, когда его исход был предрешен не в пользу врага. Так казачий дух, закаленный в регулярных тренировках, отшлифовывался и превращался в несгибаемую сталь, способную, подобно крепкому кар-бижу[59], разить врага.

Молодые казаки, слегка утомленные переходом и жарой, шли на конях шагом, глядя изредка по сторонам и стараясь держать походный строй. Рева же и его одно-сумы, напротив, не сводили глаз с прилегающих скал. Ничего не ускользало от их пристального наметанного взора. За уступами скал мог запросто скрываться не один десяток черкесов, которым, чтобы уничтожить небольшой конный отряд, не понадобились бы даже ружья. Достаточно было столкнуть вниз пару увесистых валунов, и камнепад смел бы казаков вместе с конями.

Рева дал знак рукой остановиться. Младший урядник несколько раз, раздувая ноздри, глубоко вдохнул воздух, словно горный барс, когда выслеживает добычу. Ветер донес запах еще свежего лошадиного навоза. Рева слегка насторожился. Он также знаком подозвал двух братьев Раков и Сашко Калиту – одного из молодых казаков, ехавших в первом ряду. Младший урядник залихватски закинул согнутую в колене правую ногу на седло и облокотился предплечьем правой руки на бедро.

– Ну-ка, хлопцы, разнюхайте, шо там попэрэду. Дюже навозом лошадиным воняеть. Да глядите, шоб все нозирком[60], – негромко распорядился Димитрий.

Прячась за валунами, короткими перебежками трое посланных на разведку казаков скрылись из виду. Вернувшись через четверть часа, Гнат Рак доложил:

– Кубыть тихо усе. Привал варнаки делали. Оттель и гний конский дюже воняеть. Черкесы кубырь сробылы. Гати[61] рясно[62] навтыкали. Мы с хлопцами шлях зачистили. Могем дальше двигать.

– Добре, – ответил Рева. Вновь вдел носок правой ноги в стремя, слегка выпрямил спину и дал отмашку двинуться дальше.

Справа все так же шумела река, разговаривая с камнями. Порой из ее чистых вод выпрыгивала форель, на секунду зависая над течением, и вновь окуналась в обжигающую холодом воду. По противоположному склону, полого спускающемуся к реке, островками расположились кушнари[63] дикой горной акации. Среди ее мелких темно-желтых цветков завели свою вечернюю перекличку турчелки. В воздухе пахло прохладой и свежестью, идущей от реки.

Пики скал, словно зубы великана, кусали солнечный круг. Оставалось совсем немного времени, и солнце зайдет за горные уступы, поднимающиеся, казалось, неприступной стеной. В горах темнеет быстрее. Необходимо было найти место для ночевки, чтобы отдохнуть самим и дать отдых лошадям. Впереди, на расстоянии в полверсты, в лучах заходящего солнца багровым всплеском сверкнула излучина реки. Здесь ее течение замедлялось. Слева шла все та же отвесная скальная стена. Между ней и излучиной реки природа создала колтычок, достаточный для стоянки полусотни всадников. Здесь и решено было сделать привал. Димитрий Рева выделил из молодых хлопцев двоих коневодов. Все казаки спешились. Коневоды приняли лошадей и отвели их в сторону, к зарослям ивняка. Когда лошади остыли, их напоили и пустили пастись.

Находясь на территории врага, было решено костры не разжигать. Рева выставил два секрета. В каждый из них он определил двух казаков. Рябокобылу и молодого казака Иванко Пяту младший урядник отослал на версту вперед по пути следования. Те залегли среди валунов и затаились. Двух других – Гната Рака и парубка Журбу – Рева отправил к излучине реки. Они укрылись среди ивняка, густо росшего по берегу. Вечеряли кто хлебом, кто лепешкой, натертыми соленым бараньим курдюком.

– Всем спать, – сказал Димитрий. Сам же дремал в полока, читая про себя молитвы ко Господу и Богородице.

Ночь своим черным покрывалом в час накрыла и окрестные скалы, и реку, и лагерь казаков. Лишь Семь сестер, Стожары да Чумацкий шлях разливались по темному небосводу мягким голубоватым светом. Эти небесные путеводные знаки, по которым со времен седой древности находили нужную дорогу предки черноморских казаков – запорожцы. Да и сейчас не утратили казаки навыка их пращуров – ориентироваться ночью по звездам.

Димитрий лежал на спине, закинув обе руки за голову. Остро пахло полынью. Находясь в полудреме, почудилось ему, что жива его красавица жена Фотиния, жива и его доченька Марьюшка. Смеются обе, увидев его, пришли на покос. День жаркий, солнечный. Младшенькая все ручонки тянет, обнять хочет, букетик ромашек протягивает, приговаривает:

– Что ты, папка, полынь нюхаешь, на ромашек тебе! Нарвала, пока поднимались.

Жена губы пухлые в улыбке кривит, качает головой, улыбается, протягивает белый тугой узелок.

– Смотри, коровка божья по цветку ползет, сейчас к тебе полетит! – слышится радостный детский крик.

Принесли девчонки трапезничать: холодного айрана в макитэрке[64] да свежую лепешку из кукурузной муки. Протягивает Димитрий руки, чтобы обнять дорогих своих жену и доченьку, а по их белым платьям кровь пятнами выступает. И позади них черкес злобно кэпкувает[65], оскалив зубы. В руках рушница, из дула дымок сизый струится. Вздрогнул Димитрий, открыл глаза. Исчезло видение. Тоска на душу легла, печалью глаза увлажнились.

Прошлым летом, когда Рева в походе был, шайка черкесов на бахчу станичную наскок сделала, где в то время жена его Фотиньюшка кавуны вместе с другими казачками прибирала. А доченька рядом с мамкой была. Черкесы Марьюшку забрать хотели, да не дали казачки своих в обиду. Стрельнул тогда один черкес из ружья и попал в доченьку. Пуля с ее тельца вышла и в мамкино попала, под самое сэрдэнько легло. Так и схоронили их обеих без Димитрия. Лютой ненавистью воспылал Димитрий с той поры к варнакам черкесским. Боялись они его. Убитым черкесам уши отрезал. По вере мусульманской их после смерти в рай басурманский за уши притягивают. У кого ушей нет – харам. Сразу в ад попадает.

Так и не женился Димитрий боле. Бобылем жил. Поначалу подумывал сменить черкеску на рясу монастырскую. Воином Христовым стать. Да грехов своих боялся. Не дадут во врата монастырские войти. В миру остался. Смерти искал. Подобно волку, басурман грыз, проходя порой по шляху судьбы, как по острому карбижу. Молитва и вера крепкая спасала.

Забылся в полудреме вновь младший урядник Димитрий Рева. Тело и голова требовали отдыха.

Глава 5

Отара

5.1

Отряд верховых казаков, ведомый сотником Билым, с божией помощью и природной волей самих казаков продвигался по узкой горной тропе к перевалу. Каждый из этих бывалых, закаленных в боевых стычках воинов мысленно готовился к предстоящему бою. В души закрадывалось особое ощущение отрешенности. Так всегда бывает перед серьезным боем.

С одной стороны, ты еще здесь, в этом миру, мысленно говоришь со своими родными, оставшимися в станице, вспоминаешь счастливые моменты мирной станичной жизни. С другой – твоя душа молитвенно приближается к порогу, за которым лишь свет и покой и Он – великий создатель и вершитель судеб человеческих – Господь. Так, читая всегда перед боем «В руци твои…», казаки мысленно прощались со своими близкими и со всем мирским. Никто из них не знал, останется ли он в живых или суждено ему погибнуть в том или ином бою. Поэтому готовили душу предстать перед очами Всевышнего и вверяли Господу свою судьбу.

Казаки, как люди глубоко верующие, соблюдали Законы Божии истово, но и не чурались адатов своих предков. Что можно было расценить как некое вкрапление традиций времен дохристианских в веру православную, старообрядческую. Веру предков. Не признавали кубанцы нововведений никонианских. Завещали им пращуры чтить и соблюдать законы истинные, считая, что патриарх Никон и его последователи, изменяя образ перстосложения, форму таинства крещения, сугубую аллилуйю и другие стороны церковного предания, положили начало изменению и самой веры. Под влиянием латинян отвергнув святоцерковное предание, приняв троеперстие, трегубую аллилуйю, крещение обливанием и другие новины, новолюбцы открыли дорогу для ложных учений, мудрствований и ересей, кои нарушили важнейшие основания самой веры.

Осеняли себя казаки знамением двуперстным, в руки Господа дух свой отдавая, и шли в атаки на супостата-басурмана без упрека и страха.

Вот и сейчас, идя на конях след в след по узкой горной тропе к перевалу, возносили привычно молитву станичники за себя и за односумов своих.

Билый, шедший во главе сотни, оглянулся назад, окинув казаков взглядом. И хоть и хмурился от дум тяжелых – полегчало сразу, глядя на четкость и слаженность боевых товарищей. Шли казаки на своих боевых конях ровным шагом, держась в седлах непринужденно и легко. Но за этой легкостью скрывался крепкий, недюжинный характер, стальной дух, способный при необходимости перерубить любой другой. И не было крепче духа, чем дух казачий. Он сочетал в себе ловкость барса, зоркость орла и силу медведя.

Не смог сдержать легкой улыбки. Сердце радостно защемило. «Орлы! – подумал про себя Билый, – таким любой супостат не страшен! Что там сотня-другая черкесов?! Да, они славные воины, но с казаками им тягаться – шо попэрэд течения без брода реку переходить».

Вспомнился Билому стишок станичного балагура деда Трохима, чей внук Василь ехал сейчас рядом с Миколой, держа в руках дзюбу:

Пика востра, удалая – казаку сестра

А товарищ – острый нож, шашка – лиходейка,

Нам сподручней будет, чтобы грудь в крестах

Басурмана бей, круши смело, не жалей-ка.

Василь, несмотря на свой взбалмошный, кубаристый характер, не ловыл гав и, помимо умелой фланкировки шашкой, мог лихо управляться пикой. Билый, давая слово деду Трохиму приглядывать за Василем, четко следовал своему обещанию, в то же время так, чтобы Василь этого не заметил. До сих пор все выходило гладко, так что комар носа не подточит.

– Василь!

– Да, ваше бродь! – тут же откликнулся молодой казак.

– Не кричи, – Микола поморщился, – чуешь, гарью тянет?

Приказной неуверенно закрутил головой, принюхиваясь к горному воздуху. Еле заметно кивнул, уловив принесенную нитку запаха. «Значит, не показалось», – подумал сотник.

Солнце постепенно спускалось с небосвода, отбрасывая тень от всадников и коней на камни, разбросанные по сторонам тропы. На прозрачном от голубизны небе показались несколько облачков. Одно было похоже на горного орла, расправившего огромные крылья и готового броситься камнем на свою жертву. Другое – на кавун треснутый.

Где-то там, далеко внизу, несла свое быстрое, непокорное течение горная река, истекающая из Марты – притока Кубани. Где-то там по направлению течения шел отряд, ведомый младшим урядником Димитрием Ревой.

«Как они там? – мысленно спросил сам себя сотник Билый. – Все ли ладно? Ну да Димитрий – казак опытный. У такого не сваландишь[66], быстро управится с молодежью, поставив на место».

Вот и перевал. Подул ветер, донося с дальних вершин свежесть и прохладу. Билый сделал знак рукой. Сотня остановилась.

Пристально, по-волчьи, глядя окрест, сотник заметил в стороне от тропы, по которой они подымались, множество катухов[67]. Это означало только одно: здесь были пастухи с отарой овец. Спрыгнув с коня, он преклонил колено, уперев носок пыльной ичиги в мелкие камни. Коснулся катухов. «Свежие. Значит, пастухи где-то недалеко», – подытожил Микола. Не вставая, он знаком подозвал к себе двух казаков. Осип Момуль и Иван Мищник спешились и, придерживая шашки, так же, на полусогнутых, подбежали к своему командиру.

– Вот что, братцы, метнитесь змейками по склону. Где-то недалече должны быть пастухи с отарой овец. Разведайте, кто они и откуда. Да и про аул черкесский заодно вызнайте, – распорядился сотник. – Вы оба по-черкесски балакаете, вам и сподручнее выведать все будет.

– Добре. Сробим, – кивнул Осип. Иван промолчал, всматриваясь в следы. И через мгновение казаки уже петляли меж гряды валунов, спускаясь по склону.

Между тем вся сотня подошла к месту, где остановился Билый.

На тропе не осталось ни одного казака. Поднялись все. Слава богу, без неожиданностей. Сотник приказал спешиться. Выделил несколько коневодов. Те приняли коней и отвели их за скалу, где не дул ветер и солнечные лучи еще достаточно согревали горный воздух. Лошади довольно фыркали, махая гривастыми головами. Привычные к тяготам военной службы, они были одним целым с их хозяевами. Проделав сложный путь, подымаясь к перевалу, неся на себе всадников и их вооружение, они готовы были, как и казаки, с ходу вступить в бой. Но сейчас им предоставлен отдых под наблюдением заботливых коневодов. Горный склон, куда коневоды отвели коней, был покрыт невысокой, но сочной травой. Ее было достаточно, чтобы лошади попаслись, восстанавливая силы после перехода. К тому же у каждого казака в переметных саквах была добрая порция овса, получив которую кони аппетитно захрумтели, перемалывая крепкими зубами зерна.

Отношение к коню у кубанских казаков во многом обусловлено мифологической насыщенностью народных представлений о нем. Казачья мифология коня – производное от общеславянской. Последняя является весьма сложной и разветвленной. В ней конь предстает как амбивалентное существо, причастное одновременно к разным мирам (мир живых и мир мертвых, мир людей и сверхъестественных существ). Поэтому он считается посредником между разными сферами бытия, помощником всех тех, кто путешествует между ними, непременным участником похоронных обрядов, носителем значительного магического потенциала. Как магическое создание конь связан с колдовством и гаданием, выступает как спутник мифологических персонажей. Как амбивалентное существо он способен приносить как добро, так и зло.

Основой культуры и традиционных ценностей кубанских казаков была военная составляющая. И конь, отношение к нему, были ее важным элементом. Поэтому влияние военизированного образа жизни на мифологические представления о коне было значительным. Конь считался атрибутом общественных сил, помогавшим казаку в борьбе с врагами. Недаром святые, особенно сильно почитавшиеся казаками, – Егорий Победоносец, Архангел Михаил, Мыкола Угодник, считались в казачьей традиции тесно связанными с лошадьми.

И сейчас коневоды, заботливо обихаживая коней, думали о них, говорили с ними, как с равными. Перекидывались друг с другом словами:

– Казак без коня, что без рушницы, – сказал один из коневодов, трепля гнедого друга по холке. – И днем и ночью вместе.

– Так кто ж спорит! Жена дальше!

– Не покидали казаки коня в беде никогда, – подхватил другой. – Смотри, как смотрит на меня! Душа у него человечья. Сейчас заговорит!

– Ой, браты, – вступил в разговор третий коневод. – Все верно. Не зря в старину говорили: не бреши жинке на базу да коню в пути.

– Потому и не доверяли казаки никому ни шашки, ни коня, ни жинки, – подвел итог первый, старший из коневодов. – Это и есть истинные ценности!

Тем временем, пока разведчики, посланные Билым, выполняли поставленную задачу, сотня расположилась импровизированным бивуаком. Казаки достали баклажки с водой и лепешки. Им также необходим был короткий отдых, да и подкрепиться чем-нибудь съестным было неплохо.

– Глядеть в оба! – распорядился сотник, но дозорных решил все же не выставлять. – Сами знаете, не у себя в станице.

Однако Рудь, истолковав слова командира по-своему, выбрал каменюку чуть в стороне и ловко поднялся к нему, прячась в тени, увеличивая тем самым обзор. Микола заметил маневр и чуть заметно кивнул, одобряя.

День уверенно клонился к вечеру. Солнечный диск уже соскальзывал за высокий хребет кавказской горной гряды, цепляясь последними теплыми лучами за вершины скал. Разведчики все не возвращались.

Казаки тревожно начали шептаться:

– Нет братов.

– Задерживаются.

– Может, случилось что?

– Будем ждать, – оборвал чужие рассуждения Билый. – Если бы случилось – услышали. Пока отдыхать. Костры не жечь, махорку не шмалить!

– Ясно, ваше благородь. Не впервой. С понятием, – отвечали станичники.

Сотник расположился на небольшом покатом валуне. Его гладкая твердая поверхность еще хранила тепло, накопленное за долгий солнечный день. Слегка клонило ко сну, но спать сейчас – значит дать врагу шанс уничтожить тебя первым. Кажущееся спокойствие в горах весьма обманчиво. В любой момент жди подарка от детей гор – воинов Аллаха. Здесь или добыть – или дома не быть. Поманил к себе вестового. Шурша мелким камнем, приказной быстро спустился. Молча указал место рядом.

Василь Рудь вдохнул, присаживаясь на камень, располагая винтовку между ног. «Устал хлопец, – подумал Билый. – Тяжко ему после перехода. Но лихой казак! Усталости не кажет. Добре!»

– Вот что, Василь. Ложись отдохни. Покемарь трошки. Время есть. Так изведешься совсем, а ты мне живчиком нужен – впереди бой, – сказал негромко, но решительно Микола.

Вестовой попытался отнекаться, но сотник был настойчив:

– Нэ выбубэнювайся. Ты еще в бочке кис, а на мне уже мундир вис, знаю, шо гутарю! Отдыхай. Это приказ.

– Есть, – уныло сказал приказной, вяло козырнув, и дальше спорить не стал: подчинился, откинулся спиной на теплый еще от дневного солнца валун и сразу задремал, сжав крепко шашку в руке.

«Так-то лучше», – подумал Микола. И, неслышно засмеявшись, добавил:

– Казак спит, служба идет, но и во сне шашку щупает.

Услышали казаки, стали перешептываться, локтями поддевая друг друга, кивая на спящего казака:

– Как девку щупает!

– Да не щупает! Дывись лучше: гладит!

– Заласкал уже, – прыснули негромко казаки.

– Так Василь ласковый, оказывается, а с виду и не скажешь!

– Цыц, – сотник сердито свел брови для вида, а сам скрыл улыбку в усах, – дайте парубку поспать – отключился почти сразу. Всем отдыхать!

5.2

Осип Момуль и Иван Мищник, посланные Билым в разведку, петляли меж камней.

Искать отару овец на горном склоне пришлось не долго. Было ясно, что товарчии поведут овец на теплую южную сторону склона, куда не долетают порывы дышащего прохладой ветра. Казаки ориентировались по примятой копытцами овец и ичигами пастухов траве. На их пути то и дело попадались островки свежих катухов, говоривших о том, что они идут в правильном направлении.

И Мищник, и Момуль, оба дюже складно балакали по-черкесски. Наделил их Господь таким даром.

К тому же у обоих бабки были из черкешенок. Деды их привезли с одного из набегов на черкесский аул ясырь – двух молодых девок черкесских. Одну звали Катина, другую Хабат. Обе черноволосые, глазища – как твои черешни. А взгляд! Дикий, непокорный. Родители обоих казаков поначалу против были, затем обвыклись. Да и черкешенки обжились, казаки им приглянулись, чувствами воспылали. Жизнь станичная вольная отличалась от той, что текла в ауле. Женщина для горцев не была никогда ровней. А казаки с детства приучены к женщине с уважением относиться. Будь то мать, сестра али жинка. Женщина выступает как хранительница и защитница домашнего очага, и это вполне естественно, поскольку казак большую часть своей жизни проводил вне дома. Казачки – это особый тип женщины, берущей на себя заботу о семье, ее благополучии, энергично занимающейся хозяйством, способной защитить свой дом от любых посягательств.

Действительная служба казаков, походы и войны надолго отрывали казака от дома. В отсутствие мужа женщина вела сама хозяйство, обрабатывала пай, поддерживала дом и воспитывала детей.

Хотя главой семьи всегда считался отец, после его смерти все его права переходили к матери, если даже в доме жил старший сын с семьей. Таким образом, права женщины-казачки были достаточно широкими и сравнительно большими, чем права тех же российских крестьянок или хохлушек. Один из самых главных заветов казаков гласил: «Женщину-мать защищает круг».

И Катина, и Хабат быстро освоились и влились в станичную жизнь. Полюбили их и станичники. За кроткий, незлобный нрав. За трудолюбие. Отец Иосиф, станичный священник, сначала окрестил обеих по канонам старообрядческим, полным погружением «Во имя Отца и Сына и Святага Духа…» При крещении получили они имена: Катина стала Таисией, а Хабат – Христиной. По станишному – Тасей и Христей. А через недельку, на Святого Пантелеймона Целителя, обвенчал отец Иосиф Савелия Момуля с Христей, а Мыкыту Мищника с Тасей. Там и детишки пошли у них чернявые, ликом в матушек своих. Носы с легкими горбинками. Ну шо те абреки, только крещеные. Мыкола Момуль и Охрим Мищник с детства вместе держались, что те братья. Даже ликом дюже схожи были. Выросли, оженились на девках станичных. Так и на свет божий Осип и Иван появились. И они традиции отцов своих верны были. Как братовья родные росли вместе. А бабки их – Таисия и Христина – языку-то черкесскому и обучили.

Выросли и возмужали Осип да Иван. Сами семействами обзавелись. Дети уж взрослые совсем. У Осипа дивчина на выданье, Ивану бог троих казачат даровал. Так и живут не разлей вода, ближе, чем братья родные. Сгинули на войне деды их, Савелий и Мыкыта, похоронили их рядом на станичном кладбище. Почили в бозе и бабки Таисия с Христей. Рядом с мужьями своими упокоились. А Осип и Иван, традиции семейные соблюдая, еще и односумами стались. Да и гены, видимо, свое берут. Кровь в них черкесская течет. Характером спокойные, но если за правду, то здесь не подходи. Каждому мало не покажется. Хохлам носопырки вправляли не раз, когда гамсэлы елэгузить или мэнджувать пытались. Да и вояки оба добрые. Немало доставалось от них что туркам, что черкесам. К тому же язык басурманский знали. Балакали, как на ридной кубанской балакачке. Поэтому и выбрал их Билый для этого задания. Окромя их никто бы не справился.

Мало язык знать, нужно жилку иметь особую, чтобы ты для абрека за своего прошел. Товарчии, хоть и нейтральные – мирные горцы, но все же черкесы. Были в Осипе да Иване и жилка и чуйка, да и ликом оба были под стать черкесам.

Оба с бритыми головами, заросшие бородами по самые папахи. Глаза на тюркский разрез. Осип черноволосый, а у Ивана цвет бороды темно-рыжий. Если не знаешь, то и не отличишь их от варнаков.

Спустились ниже по склону Осип с Иваном, аккурат меж валунами огромными, в три человеческих роста, проход образовался. Остановились без звука. Осип воздух втянул ноздрями. Дал знак «там отара, дымом пахнет». Иван согласно кивнул головой.

– С Богом! – шепнул он Осипу.

Оба выпрямились и не торопясь, слегка вальяжной походкой направились туда, где среди высоких, сочных трав паслась отара овец. Пастухи, а их было трое, готовились к вечерней трапезе. В походном очаге, сложенном из камней, бойко горел костер, потрескивая сухими полешками и кизяком. На камнях стоял небольшой казан, накрытый капкачем. Судя по запаху, шедшему от него, товарчии готовили шурпу из баранины.

Навстречу Осипу и Ивану с недовольным рыканием выбежали три громадные кавказские овчарки. Казаки не испугались, чем вызвали уважение у четвероногих помощников пастухов. Каждая из этих собак запросто могла задавить большого волка, но, почуяв, что незнакомцы их не боятся, овчарки успокоились и вновь вернулись к своим хозяевам.

– Ассаламу алийкум, хьомсара![68] – приложив правую руку к сердцу, начал разговор Осип, подойдя к пастухам. Иван слегка наклонил голову, также положив правую руку на сердце.

– Алийкуму ассалам! – ответили пастухи хором.

– Муха ю хьан могушалла?[69] – продолжил Осип.

– Дална бу хастам! Дика ду[70] – ответил старший из пастухов.

– Муха бу мун цъернаш?[71] – сказал Осип.

– Баркалла. Дика ду[72], – ответил тот же пастух.

Глава 6

Крепостица: окончание

6.1

Куст молодило шапкой завис в расщелине над головой, и Пашка замер на отвесной стене, позволив себе отдых. Пот каплями стекал по всему телу, заливал глаза, замокрил волосы, увлажнил тело, и теперь ветер холодил разгоряченную кожу. Винтовка пудом свисала со спины и тянула назад. Из-под перекрещенных ремней полыхало жаром и пекло огнем.

Кочубей гнал прочь тяжелые мысли, стараясь отвлечься и отдышаться. Долгие секунды, показалось – вечность, вспоминал, как старики называют каменную розу. Розово-бордовые цветки колыхались в медленном такте, прогибаясь под порывами ветра, и смотрели экзотическими головками на невесть откуда появившегося скалолаза с немым упреком, осуждая за нарушение покоя и безмятежности.

– Ну уж, простите меня, – прошептал Пашка, прижимаясь горячим лбом к холодному камню, – сейчас отдохну и дальше поползу, вас не задев.

Сама мысль потревожить такую красоту на фоне скальной стены показалась кощунственной. Сколько усилий надо было предпринять природе, чтобы вдохнуть в расщелину жизнь, теперь предстояло просто обогнуть красивый куст, и, как в благодарность, в мозгу всплыло название: вечно живой.

– Поди ты, – пробормотал Пашка, и подумалось: «Никак род оберегает, раз дает подсказку». Казак начал ползти по стене, цепляясь за камни, решив обогнуть кустарник справа. «А что скажет род про любовь мою к доброй дивчине Маруське?»

Ноги соскользнули с уступа, кроша выемку в поток мелкого камня, и Кочубей завис в воздухе, держась на одних пальцах и прижимаясь всем телом к гладкой стене. Носок в чуни заскользил вверх и вниз, пытаясь найти опору, но никак не хотел цепляться ни за какую выемку. Пашка глянул над собой, быстро оценивая свои шансы, и закарабкался вверх, подтягиваясь на пальцах. Сил оставалось не много, как раз на такой отчаянный рывок. Сердце бешено заколотилось. В голове стали проноситься знакомые образы близких: суровый, никогда не улыбавшийся отец, сгинувший в одном из походов; мать, украдкой вытирающая слезы на морщинистом лице; сестры и братья; улыбающаяся жизнерадостная Маруся – угораздило же влюбиться в батрачку. Что станишные скажут? Как пить дать выпорют при всей станице на Майдане. Испокон веков запрет был на иногородних жениться. Да видимо, супротив природы не двинешь. Сильнее она законов человеческих.

Ветер качнул тело, Кочубей дернулся назад, увлекаемый ставшей за подъем невыносимо тяжелой винтовкой, в небе заклекотал орел, предвещая чужую гибель. Казак заскользил вниз по стене и, когда показалось, что падение не остановить, ноги неожиданно нашли опору и встали на бордюр выступающего камня. Пашка начал читать молитвы одну за одной, повторяя их раз за разом, пока сердце не угомонилось в груди и не стало биться ровнее. Расслабил одеревеневшие мышцы ног и позволил себе вытащить пальцы правой руки из щели. Проморгался, смахивая пот с ресниц. Глаза ожгло – острая боль прорезала и достала до воспаленного мозга. Казак подавил в себе крик. С секунду смотрел на разбухшие, разбитые в кровь пальцы, попытался сглотнуть вязкую слюну и сказал вслух, обращаясь к себе, орлу и всему миру:

– Как же я теперь стрелять буду? – Его не беспокоило то, что края стены не было видно и дальше подъем с перебитыми пальцами усложнялся, делаясь практически невозможным. Казака тревожила только одна мысль.

Мысль о последнем выстреле.

Из-под камня выбежала небольшая ящерка. Подняла головку к яркому солнцу, распласталась на теплом камне, хвостик колечком согнула. Покрутила головкой по сторонам, от возможных хищников оберегаясь, увидела человека и, словно мысли его читая, уставила на него свои глазки-бусины, мол, не думай о плохом, человече, царь природы, все хорошо будет. Посмотрел на нее Павло, и легкая улыбка скользнула по его губам. «Тяжело, тварь ты божия, ой как нелегко человеку-то на земле», – вздохнув, сказал негромко казак и вновь погрузился в свои мысли.

6.2

В горячке и не разобрать, кто нырнул в открытую дверь землянки, успел добежать, хоть на прощание и ойкнул, поймав спиной пулю.

Остальные завязли в быстрой и жаркой сечи. Прорвав заградительные плетни, горцы закружили вокруг трех израненных казаков, вертя разгоряченных коней в разные стороны. Зазвенела сталь, замелькали шашки. Закрутилось время с утроенной скоростью, для каждого уцелевшего казака отсчитывая последние секунды. Оросилась каплями крови замятая конскими копытами сочная зеленая трава, и жесткая земля враз пухом стала, принимая изрубленные тела защитников крепостицы.

Гамаюн разрядил винтовку, стреляя в упор, и, заваливая коня со всадником, потянул шашку из ножен, бросился вперед, хотя все закончилось в считаные секунды. Не было страха перед смертью. Достать бы напоследок врага. Только пуля раньше нашла. Выстрелил абрек с земли, придавленный конем, и разом споткнулся подхорунжий – ноги заплетаться стали, с каждым шагом приседая и клоня к земле. Казак на колено опустился, шашкой в землю упираясь. Голову опустил, не в силах поднять ее. Изо рта кровь закапала.

Горцы закрутились, выцеливая места подозрительные: вышку да амбразуры землянки. Да только тихо все было, закончился бой и, кажется, только один умирающий казак и остался. Куда теперь он денется? Не убежит. Потешиться можно будет напоследок, для устрашения и наказа другим, чтоб знали, чья земля здесь и кто хозяева настоящие на ней.

Завыли абреки тогда радостно, стали в воздух стрелять. А один отделился и, низко пику наклонив, тронул коня в сторону подхорунжего, имея твердое желание насадить казака на острие да прибить к стене деревянной.

Но не доехал он. Грянул эхом выстрел далекий, совсем неслышный для горцев, и лихой джигит кулем свалился на землю, зацепившись ногой за серебряное стремя, а верный конь дальше его потащил, мимо вмиг заулыбавшегося Гамаюна. Казак так громко смеялся, что абреки затихли разом, сбившись в кучу, и теперь уже с нескрываемым ужасом поглядывали на подхорунжего.

– Шайтан, – пробормотал безлошадный абрек и вскинул винтовку, особо ни на что не надеясь – не было пули против чертей. Только от выстрела казак завалился на землю и вытянулся, как все мертвые.

Горцы завыли с новой силой. В руках факелы появились, жечь стали заставу. Первой вышка запылала. В землянке наверняка запас есть – поживиться можно, а потом и ее поджечь, а напоследок плетни подпалить, и ничего не останется больше от казачей крепостицы.

Двое спешились и, низко пригибаясь, побежали к землянке. В дверях убитый казак лежал, пуля ему в затылок попала, разворотив лицо. Абреки оживленно загомонили, обсуждая удачный выстрел. Один заглянул в темное нутро и побледнел разом, замолкая.

У открытой бочки, привалившись к ней спиной, сидел недобитый казак, весь кровью залитый. В руках его мигал огонек лампадки.

– Салам Алейкум, – сказал канонир, с трудом голову поднимая. – Вас ждал. – И руки его, дрогнув, опустили лампадку в черный порошок пороха.

6.3

– Охьалахлойша дiа м цiе[73], – предложили радушно пастухи.

Закон гор требовал принимать гостя, как посланца Всевышнего, кто бы он ни был. Осип с Иваном приняли приглашение, усевшись у костра, подогнув ноги и скрестив их на турецкий лад. Традиция обязывала и гостя относиться с уважением к хозяину. В данном случае хозяевами были горцы, пастухи – товарчии, как звали их казаки.

Это были нейтральные горцы, середняки-бишара. С казаками они не воевали, старались вовсе не ввязываться в конфликты. Да и средств к ведению какой-либо войны у этих горцев не было. За что не раз были биты и ограблены своими более воинственными соплеменниками. Варнаки не чурались ничем. Налет на казачью станицу или на дальние аулы нейтральных дружелюбных горцев расценивался ими как добыча ясыря. Грабежом и налетами жили, за малым исключением, все черкесские племена. Казаки для них были гяурами – неверными, которых, согласно извращенной трактовке священного Корана, следовало уничтожать. Поэтому стычки между казаками и черкесами были явлением довольно нередким. Причем ненависть, которую вымещали обе стороны при столкновениях, была безудержной. Черкесы ненавидели казаков как иноверцев. Варнаки, пользуясь тем, что основная часть войсковых казаков в походе, вероломно нападали на станицы, грабили, уводя скот и лошадей, воруя малых детей и молодых девок, которых затем продавали на невольничьем рынке. Не щадили ни старых ни малых, вырезая порой по несколько десятков человек.

Казаки также не оставались в долгу. По горячим следам они настигали противника, и тут уже шла сеча до последнего взмаха шашкой, до последнего патрона с рушницы. Так еще дед Билого Остап со станичниками ходылы черкеса воевать. По ходатайству наказного атамана Черноморского казачьего войска майора Ф. Я. Бурсака и с разрешения военного губернатора был получен приказ о проведении репрессалии – карательной экспедиции за Кубань. Тогда Ф. Я. Бурсак с отрядом из казаков и регулярной пехоты переправился на левый берег Кубани и, вторгшись в земли чичинейцев и абадзехов, то есть тех племен, которые участвовали в нападениях на казачьи селения, принялся истреблять их аулы. Застигнутые врасплох горцы обратились в беспорядочное бегство, ища спасения, бросаясь полунагие в реку и окрестные болота, вязли в грязи и утопали. В результате данной экспедиции были сожжены и уничтожены все жилища и имущество варнаков. С собой казаки увели косяк лошадей в сто голов, около трех тысяч голов крупного рогатого скота и столько же овец. Так казаки ответили беспощадностью на многолетние регулярные набеги горцев на их станицы. За смерти и горе их родных и близких абрекам был дан хороший урок. Набеги прекратились на многие десятилетия. То, что случилось накануне, стало неприятной неожиданностью для казаков станицы Мартанской. Наглость, с которой черкесы напали на станицу, уведя косяк лошадей, украв дочь станичного куркуля Марфу и убив нескольких станичников, была вызовом для мартанцев. Наказать вероломных горцев было делом чести.

– Шу муьлш ду? Мичара, хьомсара?[74] – взяв на себя инициативу вести разговор с незнакомцами, спросил в свою очередь старший по возрасту пастух.

Хоть и мирные были горцы, но они оставались горцами. Для них казаки также были иноверцами, хотя и не врагами. Кто знает, пошлют втихую гонца, чтобы предупредить черкесов о незнакомцах – и поминай как звали. Посему следовало ухо держать востро, а нос по ветру, шоб комар не подточил. «Бэрэжэного Бог бэрэжэ», – подумал про себя Осип и слегка поправил слезшую на глаза лохматую папаху.

– Оха дiа генара эвл[75], – ответил теперь уже Иван, давая понять, что он на равных со своим кунаком. – Вйола дало дiадушьйа. Дiа дегогергара стаг дехо[76], – не торопясь повел разговор Иван, указав рукой на друга.

– Кiадвелла. Лаьа садава[77], – поддержал Осип.

Вопросы, которые обычно задают по этикету гор, были заданы. Ответы получены. Напряжение первых минут спало. Дальше разговор повел Иван. Осип время от времени вставлял свои фразы. Слово за слово, казаки выведали у товарчиев ту информацию, что им была нужна. Пастухи поведали о том, что черкесы соседнего с их аулом привели богатый ясыр с набега на селение неверных. Пригнали косяк лошадей и красавицу зуду. Ее хотят подарить богатому шейху. Еще выяснилось, что по дороге черкесы разбили казачью крепостицу. Потеряли в бою двенадцать человек, и трое тяжело ранены. Всех привезли в аул. По мусульманскому обычаю до захода солнца убитых сразу похоронили. Казаки слушали эти вести, стиснув зубы, но виду не показали.

Пастухи угостили Осипа и Ивана ароматным чаем из горного чабреца. От шурпы станичники отказались, сославшись на нехватку времени и на то, что в аул к родственникам они хотят попасть еще сегодня. Не вызвав подозрения у пастухов, станичники поблагодарили за чай и беседу.

– Сау бул, хьомсара. Баркалла, – приложив правую руку к сердцу и слегка наклонив головы, сказали казаки, прощаясь.

На этот раз волкодавы пастухов лишь подняли свои тяжелые головы, провожая незнакомцев. Для собак удаляющиеся две человеческие фигуры не представляли угрозы, и они продолжали мирно лежать у большого валуна, поглядывая за овцами.

Осип с Иваном ровным, но быстрым шагом направились вверх по склону, где расположился походным бивуаком отряд станичников.

6.4

– Погоняй коня нэ батигом, а вивсом, – незлобно окрикнул Билый одного из коневодов. Тот по горячности своего характера пытался успокоить испугавшегося небольшой змейки коня. Конь пытался встать на дыбы, вырывая уздечку из рук коневода.

– Выдчыпысь, – сказал сотник казаку и, взяв у него уздечку, зашептал в ухо взбрыкнувшему коню: – Чу, чу, чу! Ти мий гарный! Тихо, тихо. Все хорошо.

Конь слегка напрягся, но перестал взбрыкивать, переминаясь лишь с ноги на ногу. Мыкола опустил его голову вниз, это заставило коня расслабиться. Реакция лошадей в этой позе вполне объяснима. Она связана с тем, что в таком положении головы мышцы шеи и спины расслабляются, а пульс несколько замедляется. Билый наклонил голову коня легким давлением на верхнюю ее часть и ласково потрепал его за ухом. Затем обнял его большую рыжую голову, запустил одну руку в густую черную гриву и прошептал:

– Ай маладца!

Затем достал из гаманка кусочек сахара и, положив его на ладонь, легонько всунул коню в мокрые губы. Конь приятно захрустел лакомством. Билый осторожно, чтобы вновь не спугнуть, отпустил голову коня, придерживая слегка уздечку, и передал ее коневоду.

– Учись, пока я жив, – с улыбкой, довольный собой, сказал Мыкола. – Бэрэжи коня дома, а вин тэбэ в дорози.

– Зразумев, ваш высокородь, виноват, – растерянно сказал коневод, поглаживая коня по крупу.

– Эх, братец, это тэбэ нэ халам-балам, – по-доброму подметил сотник. – Чуэ кинь, видимо, шо смалэным вовком пахнэ, – обращаясь то ли к себе, то ли к кому-то невидимому, сказал задумчиво Мыкола. И снова обернувшись к коневодам, вполголоса подбодрил их: – Хто правду шукае, того Бог найдэ. За конями добрэ приглядывайтэ. Отдыхать по очереди.

– Поняли, батько! – отозвались казаки. Мыкола улыбнулся в густые усы. Первый раз его назвали станичники «батько». Это дорогого стоит. Значит, уважают. Слава богу.

Осмотрев коней и дав наставления коневодам, Билый направился к своей сотне, расположившейся на отдых чуть поодаль. Проходя вдоль каменной гряды, невольно остановился меж двух валунов. Всмотрелся в безграничную даль. Куда не кинь взгляд – горы, ширь, свобода. Мыкола глубоко втянул воздух полной грудью, задержал дыхание на мгновение и, громко выдыхая, произнес:

– Хоть наввымашкы плэвы! Красота!

– Шо, станичники, зажурылысь?! – весело спросил Билый, подойдя к казакам. – У них, у басурман, чорт на чорти йидэ и чортом поганяе. А як казак народывся, так сатана зажурывся! – пошутил сотник под одобрительные смешки станичников. – Бог нэ биз мылости, казак нэ биз щастя. Сдюжим, братцы.

Билый отдал распоряжение казакам отдыхать:

– Хто утикае, у того одна дорога, а хто догоняе, у того – сто. Не так ли, станишные?! Почивайтэ, хлопцы, засвитло выходым. Звэрнэм въязы басурманам.

Казаки расположились вповалку. Не разводя костров, повечеряли по-походному. Лепешкой домашней, слегка подсохшей, да водой из баклашек. И на том слава богу!

«Хлиб, силь та вода – всэ козацькая йида», – подумал про себя сотник Мыкола Билый, обходя небольшой бивуак, созданный его станичниками. В горах темнеет быстро. Как только солнечный диск коснется вершин гор, так и закатывается за них, как шар. Ушло дневное светило на покой, оставляя свой пост светилу ночному.

Спустился незаметно вечер,

Зажег на небе Айсулу…

Вспомнилась Мыколе рифма из стихотворения деда Трохима. Мастак он был на сочинительство прибауток да притч разных. Любили его станичники страсть как. Душа компании. Кладезь традиций народных, казачьих.

Билый еще раз проверил боеготовность казаков, по-отцовски, с долей заботы прислушиваясь к их разговорам. Удовлетворенный, он вернулся к тому месту за валуном, у которого пристроился приказный Рудь. Василь спал сном поверхностным, походным. Сморила его дрема. Умаялся за день, да и переход к перевалу отнял силы. Присел Мыкола Билый рядом с Василем, по-отечески взглянул на него, спящего. Сам прикрыл глаза. Не спалось. Думы одолевали и за станичников, и за посланных в разведку Осипа с Иваном, и за Василя. Крепко засел в душу сотнику наказ деда Трохима о том, чтобы не спускал он глаз с Василя. «Кубань, Мыкола, вечно с кровью тэчэ. Бэрэги Васыля мово. Горяч вин, жоглый. Та без опыту».

«Добре, диду, пригляжу за унучком твоим», – ответил тогда Билый. А сам про себя подумал: «Добре-то оно добре. А как это аккуратно сделать, чтоб Василя самого в искушение не ввести? Чтобы не заметил моей опеки или чрезмерного пригляду. А то вспылить сможет. А в бою холодная голова нужна».

Погруженный в эти мысли, сидел сотник Мыкола Билый на гладком, отшлифованном буйными ветрами валуне. Рядом посапывал Василь Рудь, крепко сжимая в руках гусек шашки. Из темноты, окутавшей своей тишиной стан казаков, доносилось конское пофыркивание, негромкий храп спящих станичников. Где-то недалеко внизу ухнул сыч, пискнула мышь, спасаясь от крылатого хищника. Эти звуки смешивались, создавая аккорды ночной музыки дикой горной природы. Казаки тоже были частью этой дикой, первобытной природы. Такие же неукротимые, как само мироздание. А над всей этой первобытностью разлил, рассыпав мириады звезд, свой серебристо-молочный свет Чумацкий шлях – молчаливый свидетель зарождения цивилизации народов. Среди этого многообразия казаки, неся в своей генетике гены нескольких народов, в том числе и тюркского, играли немаловажную роль.

Глава 7

7.1

Снизу послышались легкие шаги, как будто несколько змеек ползли меж зарослей сухостоя. Билый мгновенно напрягся, как барс, готовый в любой момент броситься на врага, положил руку на отполированную рукоятку кинжала. Совсем близко ухнул сыч, и Мыкола сразу успокоился, пригладил усы.

Сотник узнал знак, которым казаки оповещают друг друга в темноте. Через минуту на тропе появились две темные фигуры. В свете луны они были похожи на горных призраков, не хватало только ледяного дыхания да перепуганных горцев. Билый, затаясь, наблюдал. Мирно выпускали трели непуганые сверчки. По походке Микола узнал Осипа и Ивана – казаков, которых он послал в разведку. Таиться больше не имело смысла, дернулся из тени навстречу фигурам.

– Слава богу! – негромко сказал Билый, когда станичники приблизились. – Заждался. Говорите, что узнали.

Осип с Иваном последовательно рассказали о том, что удалось узнать у пастухов.

– Гамаюн… – вырвалось у сотника, и скрежетнул зубами, когда Осип с Иваном рассказали, что горцы разбили крепостицу. «Той дорогой идет Рева Димитрий. Может, кто в крепостице жив остался», – мелькнуло в голове у Билого. Осип пожал плечом, Иван вздохнул, подтверждая невысказанную мысль: неведома судьба подхорунжего и остальных казаков.

Узнал Мыкола и о том, что черкесы окромя коней еще и Марфу прихватили с собой. До боли сжал эфес своей кавказской шашки и, стиснув зубы, прошептал:

– Смирть подлюкам! Разом въязы звэрнем. Шоб бильше нэ повадно було!

Услышав о том, что черкесы привели косяк в аул, Билый оживился:

– Там всех и накроем. Одним миром. Урок добрый дадим. Добре, хлопцы. Отдыхайте. Через час выходим, – поблагодарил сотник разведчиков. Те, ответив «спаси Хрыстос», прошли к месту, где отдыхали их товарищи.

«До аула около двух часов быстрого хода, – подумал Билый. – Нужно будет до рассвета атаковать их врасплох. Шоб ни одна басурманская душа не ушла». Казак с трудом разжал пальцы на эфесе шашки и посмотрел на большую луну, которая неожиданно вышла из-за облаков и зависла над стоянкой. Огромная, обычно бледно-желтая, сегодня она отсвечивала с легким розоватым оттенком. Словно кровь смешалась с молоком.

«Знак, или кажется, прости господи», – Билый перекрестился. Луна завораживала своей красотой и тревожила своим необычным цветом.

«Ночное светило – Айсулу, сменяешь ты Ярило на своде небесном с сотворения Мира сего. И предки наши – казаки Сечи Запорожской под светом твоих блеклых лучей ходили турка воевать. И более ранние прародители народа нашего казачьего – бродники били Мамая на поле Куликовом, освещаемом твоим печальным светом. Что ты пророчишь нам – их потомкам? Что хочешь показать, меняя свой цвет?» – мысленно вопрошал Микола, пристально вглядываясь в рисунок этой ночной небесной владычицы.

Вспомнилось Миколе, как в детстве дед, указывая перстом на далекое темное небо, говорил, что на луне видны пятна в виде двух людей и ушата. Эти пятна казаки связывают с библейским сюжетом о Каине и Авеле, получившим своеобразный отголосок в народном сознании. Согласно легенде, братья на лугу складывали в воз сено.

Они поссорились, и Каин проколол брата вилами. По суду Божьему, братоубийцу не могла приютить ни земля, ни вода, ни другое какое место. Только месяц, ослушавшись Божьей воли, дал ему пристанище у себя. С тех пор месяц носит на себе отпечаток страшного греха Каина. В лунных пятнах казаки видят изображение убийства одного брата другим. С этим сюжетом связывается и объяснение фаз луны. Дед Миколы рассказывал, что луне за то, что на ней изображено убийство Каином Авеля, Бог судил каждый месяц рождаться, расти и умирать. После своей смерти она нисходит в ад, перетапливается там, очищается и затем рождается вновь.

– Бог всесилен. С верой победиши, – тихо произнес Билый и, сняв папаху, осенил себя двуперстным крестным знамением.

7.2

Димитрий Рева очнулся от холода, проникавшего под черкеску.

Ветерок дул с реки, обдавая свежестью. Было темно. Луна ярко светила, оставляя серебряную дорожку на речных буравчиках. Трава и темные валуны камней были обильно осыпаны блестящими каплями росы. От реки пахло тиной, принесли, видать, откуда быстрые воды пучок подгнившей травы.

– Пока сонцэ зийдэ, роса очи выйисть, – сказал, потягиваясь и разминая тело, Димитрий. – Опять снились мне мои дивчыны. К себе клычуть. Эх, була у собакы хата. Усе було та сплыло.

Скупая слеза навернулась на глаза бывалого воина. Вспомнились ему в этот ночной час и жинка, и донечка, и хата, наполненная детским смехом. Не было времени счастливее для него. Любил он тихую и кроткую Фотинью больше жизни. А Марусэнько народылась, так Димитрий нарадоваться не мог. Красавицей росла донечка. Разом лишили его счастья бисовы дити, кляты басурмане. Дал зарок себе отомстить варнакам за жизни дорогих своих супруги и доченьки. С момента их похорон искал Димитрий смерти в бою. Но берег его Господь. Видимо, не вышел еще срок его жизни земной. Не окончен шлях судьбы его казачьей.

Стряхнув с себя остатки дремы, прошел Рева к реке, несущей неустанно свои воды в даль седых времен. Охолонулся студеной водой. Молодые казаки дремали, не замечая ночной прохлады, идущей от реки. «Пусть сил набираются, – подумал Димитрий. – Отдых – лучшее лекарство».

– Нужно проверить посты, – сам себе тихо сказал или приказал Димитрий и направился к ивняку, где располагался первый пост.

Гнат Рак и Сашко Журба сидели средь зарослей ивняка, затаившись. Умели казаки использовать природу в качестве наблюдательных пунктов, или по-казачьи – залог, или секрет. Черные черкески у обоих покрылись серебристым налетом. Предутренняя роса в горах оседала на всем, куда могла проникнуть. В самом воздухе висел густой, молочного цвета туман. Горная река, не сбавляющая свой ретивый бег ни днем ни ночью, дышала прохладой.

Димитрий неслышно подошел к обжитой на время залоге и вполголоса спросил, все ли спокойно. Получив от казаков утвердительный ответ, он направился ко второму секрету, где дозор несли Степан Рябокобыла и Иванко Пята.

Димитрий Рева намеренно отправил с бывалыми казаками двух молодых, не нюхавших еще пороху, но сумевших проявить себя на тренировочных сборах Пяту и Журбу. «Старики» в подобных походах учили молодых не только тактике ведения боя, но и вовремя осаживали прыть и буйный нрав парубков. «Без старыны нэма новыны», – подначивали опытные вояки молодых казаков. Последние порой лезли попэрэд батьки в пэкло, чем могли навредить не только себе, но и общему делу.

«Кажи гоп, як пэрэстрыбнэш!» – любил повторять сам Димитрий, уча молодежь. Казачья удаль не знала границ, и чтобы не метались хлопцы излишне из огня да в полымя, старшие всегда могли надавать тумаков.

Второй секрет был выставлен Ревой чуть дальше от излучины реки, метрах в трехстах, среди валунов. Здесь было намного суше, чем у реки. Туман, хоть и не был таким густым, но все же прозрачными белыми пятнами висел в воздухе.

Димитрий шел, ступая по камням тихо, вслушиваясь в тишину. Чтобы как-то развеять тяжелые мысли, нахлынувшие от недавних сновидений, он напевал про себя: «Туман яром, туман долыною…». Эту знакомую ему с детства старинную казачью песню он напевал всегда, когда душа обливалась грустью. Димитрий гнал от себя воспоминания прошедшего сна, но они все лезли и лезли в голову. Хотелось крикнуть во все горло, чтобы снять напряжение. Не допев первый куплет, Димитрий поднял обе руки вверх и резко опустил их, как будто разрубил узел, связанный из картин прошлого. Стало легче. Рева не заметил, как подошел ко второму секрету. Он негромко ухнул сычом. Из-за ближайшего валуна показались две лохматые тени. Степан с Иванко подали знак – все спокойно. Димитрий подошел ближе.

– Шо скажите? – спросил он, больше для порядку. Он и сам определил по настроению станичников, что ночь прошла тихо.

– Все тихо, – ответил Степан. – Вид тильки йисты хотым, аж пузо до спыны прылыпло.

– Хоть кружку айрана бы, – протянул и молодой казак Пята.

– Да с зеленью поструганной, – тут же отозвался Рябокобыла, подхватывая мысль.

– Не журытэсь. Басурмана побьем та и погуляемо. Сам знаешь, Стэпан, на полно брюхо який бой! – ответил Димитрий.

– Да знаю, – протянул казак. – Да разве айран еда? Сам как, урядник? – спросил Рябокобыла. – Что-то смурной ты.

– Думы, братец, думы, – с грустью в голосе ответил Рева и тут же добавил, как бы шутя: – Моя хата з краю. Я станыцю збэрэгаю.

Младший урядник Дмитро Рева часто повторял свою любимую поговорку. Действительно, его дом стоял на окраине станицы. Еще батько его хату ту строил. Димитрий мальцом саман месил, отцу помогал его на солнце сушить. Слеги на каркас помогал класть. Стреху чаканом покрывали тоже вместе. Когда застреху крепили, не удержался Димитрий и рухнул вниз. Хорошо, не на плетень. Да и в палисаде земля мягкая была, перекопанная. Отделался испугом да пальцем сломанным на правой руке. Батька тогда за малого Димитрия слякался. Осмотрел руку, успокоился: «До свайбы зажывэ. Тэрпы, казак, атаманом будэш». После в церкву станичную пошел. Свечку святому Димитрию Солунскому поставил, за то, что сына уберег, и молебен за здравие сына отцу Иосифу заказал.

Шабэрка бабка Аксинья – станичная знахарка – палец-то малому Димитрию и вправляла и лечила. Слегка кривым остался палец и полностью не прямился. Поначалу мешало Димитрию, когда учился шашкой рубить да с рушницы палить, но потом привык. Даже пользу извлек от этого. Стрелять сподручнее ему было с пальцем согнутым.

– Сымай секрет, хлопцы. Скоро свитло встанэ. Дальше пидэмо, – сказал Димитрий Рябокобыле и Пяте. Те перемахнули через невысокие камни и, пристроившись сзади Димитрия, пошли след в след за ним.

Сказал свою поговорку, да и пожалел потом. Снова думы стали одолевать Реву. Дом вспомнил, батьку, без времени почившего. Мамка-то пред Господом преставилась, когда Димитрию пяток годков от роду было. Бабка Аксинья и шептала, и травами-настоями поила, но прибрал Господь рабу божию Марию. Ожинившись, назвал Димитрий доченьку в честь матери, Марусей. «Эх, снова все к одному сводится. Куда нэ кынь, скрызь клын, – подумал про себя Рева и, отгоняя навязчивые мысли, вновь махнул руками, рассекая воздух. – Званье казачье, а жыття собачье».

Вот и излучина реки. Младший урядник Димитрий Рева подозвал к себе казака Пяту Иванка. Распорядился подымать хлопцев и строиться.

– Пока сонце зийдэ, роса очи выйисть! – с задором в голосе сказал Димитрий. Кручина для казака в походе – злейший враг. Дух – он на то и дан, чтобы его в бодрости держать. Рева, подойдя к реке, снял папаху и сунул голову в бурный, обжигающий холодом, поток.

– Бог баче, та нам нэ кажэ, – сказал он, вновь надевая папаху. Холодные струйки воды стекали по бороде и усам, капали за отворот бешмета. Силой и бодростью вновь наливалось тело, превращаясь в несгибаемую сталь.

– Бога бийся, а на сэбэ надийся, – сказал Димитрий громко, сбивая с души последние остатки хмарных мыслей.

Иванко ревностно побежал исполнять распоряжение младшего урядника. Ему хотелось показать себя в этом походе. То, чему его научили.

Через четверть часа отряд казаков вновь был в седле. Димитрий скомандовал: «С богом, братцы!», и казаки походным строем выдвинулись дальше.

Утренняя серость проникала постепенно в ночной туманный воздух. Рассвет, как и закат, в горах наступает внезапно. Казакам нужно было пройти еще с десяток миль, чтобы затем, помогая основной группе станичников, ведомой Миколой Билым, закрыть проход в ущелье. Дабы перекрыть возможный путь отступления черкесам.

Шли шагом, молча. Рева пристально всматривался в склоны гор. Скорее для самоуспокоения. Ведь порой и днем не сразу заметишь среди валунов да кустарников фигуры притаившихся за ними горцев. А в данный час, когда свет Айсулу стал лишь ослабевать, разбавляемый серым предрассветным светом, разглядеть что-либо на склоне даже меткому казачьему глазу было практически невозможно.

Рева подозвал знаком к себе Гната Рака и шедшего рядом с ним Иванко Пяту.

– Где-то здесь должна быть наша крепостица. Старшим там Гамаюн, – сказал младший урядник. – Замаскирована она хорошо. Надеюсь, что горцы прошли мимо. Подойдем ближе, нужно будет узнать у Гамаюна, что видели, что знают.

В прибрежных лазлах послышался шорох. Рева поднял правую руку вверх – «Внимание». Станичники замерли как вкопанные. Но тревога была излишней. Из кустов ивняка выскочила горная дрофа и, увидев всадников, вновь скрылась среди густой травы.

Рева повернулся к станичникам и собирался дать команду «Вперед», когда увидел, что сквозь серый предутренний воздух, извиваясь, как будто черная змея, в небо подымается струйка дыма.

Младший урядник, зажмурив глаза, тряхнул головой в надежде, что все это ему кажется. Вновь открыл глаза…

– Не показалось, – тихо произнес Димитрий. Примерно с того места, где по определению должна была находиться крепостица, подымался вверх черный дым. Рева прислушался. Было тихо. Ни громких голосов, присущих черкесам, когда они совершают свои набеги, ни выстрелов.

Димитрий махнул рукой: «Вперед». Отряд двинулся дальше, так же шагом. Пускать коней рысью не было смысла. Кони могли повредить ноги, а конь – это полноценная боевая единица.

Впереди был поворот. Река делала изгиб, уходя вправо. За поворотом начинались заросли ивняка. Чуть выше, на склоне, буйно рос кавказский кедр. Среди этой рощицы и располагалась казачья крепостица – дальний пикет – сторожевая застава. С нее велось наблюдение за приграничными с горцами территориями. В нужный момент, когда было ясно, что готовится набег, с крепостницы и посылался сигнал «Сполох».

Отчетливо пахнуло гарью. Огня не было видно, но дым шел густым потоком к небу. Все говорило о том, что горцы, возвращаясь в аул с добычей, заметив крепостицу, решили напасть и на нее. К тому же перевес сил был явно на их стороне.

Рева вновь подал знак: «Стой». Отряд остановился и спешился. Димитрий отобрал из молодых казаков десяток самых крепких. Из «стариков» взял двух братьев Раков и Степана Рябокобылу – богатырского роста, косая сажень в плечах. Рябокобыла хорошо владел бакла-новским ударом и рассекал своих противников в сшибке до седла.

– Задача такая, – тихо произнес Рева, – рассредоточиваемся по склону и подымаемся к крепостице. Рушницы наизготовку. Смотреть в оба.

Цепляясь за корни кедров, торчащих из земли, казаки стали подыматься по склону. Подойдя метров на десять к крепостице, Рева дал знак «Затаиться». Перед глазами станичников всплыла трагичная картина недавнего боя. Ворота и часть ограды крепостицы были развалены, от сторожевой вышки и от бывшей небольшой казармы, от которой остался лишь нижний связующий ряд бревен, шел дым. С тлеющей надеждой Рева послал двух братьев Раков разведать обстановку. Те юркими тенями добежали до ворот и скрылись за ними. Прошло минут пять, может быть, десять. В ожидании время идет в совершенно ином измерении. В створе разбитых ворот, точнее, в том, что от них осталось, показался Гнат Рак. Он махнул рукой, показывая, что врагов на территории крепостицы нет. Рева дал приказ двинуться вперед и повел за собой станичников. Казаки не могли и предположить, что им придется увидеть.

– Як Мамай прошел, – отрешенно сказал Димитрий Рева. – Неужто ни одной живой души?!

Казаки дружно закрестились, видя побоище.

В душе урядника еще теплилась надежда. Судя по изрубленным телам станичников, казаки дрались до последнего. По следам крови можно было понять, что и черкесам досталось немало. Рева снял с головы папаху и, медленно ступая, обошел место кровавого боя. Изувеченные тела односумов-станичников. Многих он знал с детства. Теперь они лежали пред ним изрубленные. Димитрий вглядывался в лица, пытаясь разглядеть знакомые черты, но среди павших казаков он не видел командира крепостницы – Гамаюна.

«Неужели его забрали черкесы?! В рабство продадут или обменяют», – Рева пребывал в догадках. Проходя мимо бывшей казармы-землянки, он прислушался – ему почудился стон. Димитрий машинально потянулся к шашке. Стон стал громче и отчетливее.

– Гнат, Стэпан, ходь сюды! – крикнул Рева Раку и Рябокобыле. – Гляньте, шо там.

Казаки подошли ближе. Через развал бревен они увидели окровавленное тело Гамаюна. Одно из бревен лежало на его ногах. Лицо было в кровяной корке, черкеска разорвана справа на груди. Оттуда сочилась тонкая струйка крови.

– Димитрий, ходь сюды! Гамаюн раненый, – выпалил Гнат Рак. Степан Рябокобыла уже освобождал Гамаюна из завала.

Рева опустился на колено и, приподняв голову Гамаюна, снял с него папаху. Волосы на голове слиплись от крови. Кровь, залив лицо казака, спеклась в одну корку. Рева попытался ее убрать, но получалось плохо.

– Гамаюн, братец, – крикнул Рева. Но подхорунжий лишь стонал.

– Отвоевался казак.

– Вин на ладан дыхае, – сказал, тяжело вздохнув, Степан Рябокобыла. – Не с нами уже. Отходит.

– Языком меньше балтай! – зло одернул его Димитрий. – Бог нэ биз мылости, казак нэ биз щастя! Лучше покумекаем, станишные, как Гамаюна быстрее в станицу отправить. Бабка Аксинья выходит. И не таких вытаскивала!

Положение усугублялось тем, что Гамаюн потерял много крови. Счет шел если и не на минуты, то на часы.

– Эх, арбу бы сейчас. До Мартанской быстрехонько бы догнали, – вставил свое слово Иванко Пята.

– Проще крылья вырастить, – хмыкнул Рябокобыла.

– Ага. Кэпкуэш, чи ни? Була сыла, як маты на руках носыла. Где визьмеш ту арбу?! – резко оборвал Пяту младший урядник.

– Погодь, Дмитро, хлопець дело кажэ, – встрял в разговор Гнат Рак. – Тильки покумекать трэ…

– Тихо! – одернул его Рева, поднеся руку к губам. – Чуете?!

Казаки застыли на месте, вслушиваясь в каждый шорох.

Снизу, с дороги у подножия склона, где Рева оставил вторую половину отряда, доносились знакомые звуки. Как будто река перекатывала мелкие камни или кто-то ударял по камням деревянной чакалкой. До слуха донеслись слова одной из народных песен, которую черкесы обычно поют в дороге. Какой-то джегуако негромко пел, прерывая временами песню игрой на камыле.

– Вот и арба! Бог послал! – с радостными нотками в голосе сказал Рева.

– С нами Бог, – закрестились знамению молодые казаки.

– Стэпан, будь ласка, визьми двух хлопцев и гэть до низу. Арба эта нужна как воздух!

Рябокобыла не заставил себя ждать. Взяв двух молодых казаков, он змейкой, переступая мелкими шажками, сбежал вниз, к подножию. Несмотря на свой недюжинный рост, Степан довольно ловко и быстро спустился по склону. Молодые казаки, семенящей походкой следовавшие за ним, еле поспевали, чтобы не отстать.

Рева оставил у бывшей крепостицы Гната Рака и еще троих молодых казаков, а сам с остальными станичниками спустился вслед за Степаном Рябокобылой.

Тот уже держал под узцы двух запряженных в арбу коней местной адыгской породы. Кони пытались встать на дыбы, чтобы освободиться от незнакомца, но Степан держал их крепко, не давая возможности двигаться. Его руки, словно лещотки металл, держали фыркающую от недовольства двойку шоолохов. Чувствуя силу, державшую их в узде, кони присмирели и успокоились. Чего нельзя было сказать о тех, кто сидел в арбе. Это были два средних лет мужчины и мальчик-подросток. Рева не ошибся, услышав слова песни. Мальчик держал в дрожащих от волнения руках камыль. Его спутники, подняв руки кверху, тем самым показывая, что оружия у них нет, также были напряжены.

Рева подошел к арбе и, приложив правую руку к сердцу по горскому обычаю, поздоровался – «Сау бул!» – и показал знаком, что зла никто горцам не желает. Те немного успокоились и опустили медленно руки. Было понятно, что сидевшие в арбе по-русски не говорят. Среди казаков также не было тех, кто мог балакать по-черкесски.

Рева, насколько у него это получалось, объяснил жестами, что им необходима помощь. Показывая на дорогу, ведущую в станицу Мартанскую, он так же жестами попытался объяснить горцам, что им нужно будет ехать по этому шляху до самой станицы, чтобы доставить туда раненого казака. Горцы, все еще недоумевая, покорно мотали головами, мол, ясно, уважаемый, сделаем. Рева старался держать себя в руках и не искушать себя. С тех пор как потерял он жену и доченьку, лютой ненавистью он пылал к горцам. Для него они все были варнаками. Он не делил их на мирных и воинственных. Но сейчас он понимал, что от этих троих и их арбы зависит жизнь его станичника, односума, друга. А это все не халам-балам для казака. Поэтому младший урядник Рева, не давая воли порывам звериной ярости, которую он испытывал к горцам, мыслил в данный момент трезво, вспоминая слова Священного Писания о други своя. Именно забота о Гамаюне, с кем он делил и кусок лепешки, и глоток воды, и коня в бою, заставляли его быть дружелюбным к этим сынам гор. Те же, в свою очередь, понимали, что откажись они в данный момент или не довезут в целости этого раненого гяура, за их жизни никто не даст и ломаного гроша. В душах горцев смешались вместе и чувство страха и чувство уважения к этим людям. Тоже горцам, живущим с ними по соседству, таким же воинственным и смелым воинам, но верующим не в Аллаха, а в Ису.

Иисус является в Исламе одним из величайших пророков мусульманской религии и носит имя Иса ибн Марьям аль-Масих (Иса сын Марии мессия). Эпитеты, которыми называют в Исламе Иисуса – раб Аллаха или Абдуллах, посланник Аллаха или расулюЛлах, праведник или салих, слово Аллаха или калиматуЛлах, речение истины или кауль аль-хакк. Также пророк Иса носил имя Масих, что означает «мессия» – таким именем Иисус назван в Священном Коране. Поскольку Иисус носил имя Иса ибн Марьям, то это подчеркивало особую роль его матери Марьям в Исламе.

Пророк Иса по Исламу явился к израильтянам для того, чтобы подтвердить то, что Тора (Таурат) является подлинной, и также принести израильтянам еще одну священную Книгу Всевышнего – Евангелие (Инджиль) – новый Шариат. Пророк Иса в Исламе – это один из посланников Всевышнего Аллаха (расулюЛлах), такой же, какими были Нух, Ибрахим Муса и Муххамед.

Иисус в Исламе идентифицируется с пророком Исой, но в Священной Книге Коран отвергается идея Троицы и отрицается представление христиан об Иисусе как о Боге и Божьем Сыне. Священный Коран подчеркивает, что Иисус – раб Божий.

Димитрий послал нескольких казаков вверх, к бывшей крепостице. Те вернулись примерно через полчаса, неся по двое тела павших товарищей. Увидев это, горцы, сидевшие в арбе, окончательно поняли, что требовалось от них. Спрыгнув на землю, они помогли казакам уложить тела и накрыть их рогожей. Раненого Гамаюна несли на волокуше, собранной из веток, четверо казаков. Волокушу укрепили на арбе, чтобы меньше трясло на ухабах. Гамаюна привязали ивовыми ветками к самой волокуше.

Рева подошел к стоящим в сторонке горцам. Где словом, где жестом попытался донести до их сердец, что вверяют в их руки жизнь своего боевого товарища. Горцы в ответ показали, что просьбу выполнят и раненного казака и тела убитых в станицу доставят. Димитрий снял с шеи амулет и, передавая его одному из черкесов, дал понять, что это своего рода пропуск на казачьих залогах и постах.

Подойдя к лежавшему в арбе на волокуше Гамаюну, Рева склонился к нему, прижавшись лбом ко лбу. Что-то прошептал вполголоса. Стоявшие рядом с ним станичники так и не поняли, что именно. То ли молитву читал младший урядник Рева, то ли прощался. В последнее время часто его мысли тяжелые посещали, убиенные супруга с доченькой во снах приходили. Понимали станичники, что не тот стал Димитрий. Гложет его душу тоска, хотя и не показывает он этого явно, но чуйка казачья не подводит никогда. Вот и сейчас гадали односумы-станичники, о чем шептал Димитрий Рева, склоняясь над раненым Гамаюном.

А Димитрий и вправду, видимо, чувствуя неладное, мысленно прощался со своим боевым товарищем. Нет! Он был уверен, что горцы, давшие слово свезти тела в станицу, обещание выполнят, чего бы это им ни стоило. Цену слову они знали. Димитрий сомневался в том, что он вернется живым из этого похода. Уж много знаков было ему за последнее время. Подняв голову, он перекрестил Гамаюна и лежавшие рядом с ним тела станичников и, надев снова папаху, махнул резко рукой: «Трогай». Один из горцев хлестнул коней, и арба затряслась по каменистому шляху, ведущему в родную станицу. «Поможи, Боже!» – прошептал Димитрий, когда арба с телами его товарищей, подпрыгнув на очередном ухабе, скрылась за большим валуном.

– Хрыстос в небесах, а душа в телесах, – сказал он стоящим несколько позади него казакам. – Бог души нэ возьмэ, покы вона сама нэ вылэтыть!

– Так, Дмитро! Так! – ответил, подошедший к нему Гнат Рак. – Бог нэ выдаст, свиния нэ зъйист.

7.3

– Смотри, – закричал Филимон, подцепив ногой ремни с шашкой в ножнах и простым кинжалом. – Я иду, и тут меж камней блеснуло что-то. Дай, думаю, посмотрю! А это схрон чей-то!

Михась, младший брат сотника Миколы Билого, скинул с плеч тушу молодого кабанчика – повезло на охоте – и быстро подошел к другу.

– Дай посмотрю.

– Казачий схрон! – ликовал Филимон, и в предутреннем сумраке лицо его светилось от счастья.

– Дурень ты, – сказал Михась и покачал головой. Хлопец потянул чужую шашку из ножен. Блеснула ухоженная сталь. Беспокойство усилилось. – Дурной знак. Кажись, беда случилась великая, раз казак свое оружие оставил.

– Да что могло случиться? – беззаботно хмыкнул Филимон. – Ну, отрабатывали, может, какую учебную тревогу – видели же дымы, не зря твой брат ученья проводит.

– А то, Филя, и случилось, – сказал Михась и посмотрел вверх на гладкую стену камня, бесконечно уходящую ввысь. – Что никто просто так лезть к небу не станет. Если только не такой дурной, как ты.

– Да ни, – Филя неистово закрестился. – Дураков нэма так рисковать.

– Выходит, есть – кого-то нужда толкнула!

– И что делать станем? Заберем оружие в станицу или дождемся хозяина?

– Я думаю, искать надо хозяина. Рядом он где-то. Не мог не вернуться за шашкой своей.

Глава 8

8.1

«Починаэ развыдняться», – сказал сам себе сотник Мыкола Билый, мотнув головой из стороны в сторону, как будто стряхивая остатки дремоты. Сумрак отходил, уступал, и предметы вокруг вырисовывались четче.

– Василь! – слегка толкнул он спящего приказного Рудя. Казак замычал, дергая ногой, лягая кого-то или спеша по своим делам даже во сне. – Васыль! – чуть громче повторил Билый. – Проспался?

Рудь, вздрогнув телом, открыл глаза:

– Дядько Мыкола. Я ж чуток. Зовсим нэ спав. Тильки очи прикрыв, – с нотками оправдания в голосе, сказал приказный, сонно хлопая глазами.

– Та ладно! Нэ прыбрэхувай. Спав як вбытый, – в шутку подначил Василя Билый. – Скоро развыдняться почнет. Нам к тому времени трэба к аулу спуститься. Черкеса врасплох возьмем – полдела выиграем. Потому как не у себя дома.

Василь стряхнул с себя остатки сна, мотнув чубатой головой. Снова надел папаху на свою буйную головушку, встал, сделал несколько шагов, разминая затекшие в ичигах ноги, потянулся и провернул руками вперед, словно шашкой вострой ворога кострычнул.

«Махнул ручищами, будто ту свыню гэпнул, – усмехнувшись в густые усы, подумал сотник Мыкола Билый. – Гарный хлопец, та и казак справжний. Вот тильки витер в голове порой такой, шо ногам покою нэ дае».

Василя станичники любили. Добрым был казаком. С подпарубка рос без батьки. Не вернулся отец его, Федор, с очередного похода. Когда через реку переправлялись, погрузили казаки свое оружие и седла, как водится, на салы. Когда до берега добрались, салы Федора без него к берегу прибило. Плавал Федор хорошо, лучше него никто в станице навымашки не мог плыть. Так и не нашли его тела казаки. Без вести пропавшим считали в станице. Нона, жена его, убивалась по нему первое время. Молитвой да слезами рану душевную затянула. Но не приняла того, что Федора в живых нет. Дед Трохим неделю первую после известия трагичного с хаты носа не показывал. В красном куте лампадку жег, святому Егорию молился, святому Миколе Чудотворцу. Прошло время, Василь из подпарубка в казака вышел, но дед Трохим до сих пор на окраину станицы выходит, сына Федора выглядывает. «Не убит – значит, живой», – говорил дед Трохим станичникам. И все выглядывал в даль, не покажется ли на степном шляхе сын его Федор, отец Василя. А Василь тем временем мужал, казаком становился. Воспитывали внука дед Трохим и отец крестный Иван Колбаса. Кому как не крестному нести ответственность за крестника? Уж так повелось у казаков, что если батьки нет, то крестный вместо него остается. Не было у казаков чужих детей. Все малые станичные своими были для каждой семьи. Так и Василь рос станичным любимцем. Но нос не задирал, коныкы нэ вэкэдал. Трудолюбивым был, да и в воинском искусстве преуспел. В рудевскую породу был. Рослый, двухметровый молодец, косая сажень в плечах, кулаки что те молоты. Как-то на спор бычка двухлетку с одного удара свалил. Дед Трохим в нем души не чаял. Себя видел в нем. Да и внук деда любил. Все было в Василе справжно. Одна беда – девок любил. За то ему не раз от деда попадало.

– Ты, Васыль, на одну глянэ, а всих тэбэ жалко! Доведешь себя до оказии, бисова душа! – стыдил внука дед. А тому как будто вожжа под хвост коню. По молодости тело в узде держать не умел, да и не хотел особо.

Догулялся лихой казак. Хохлушку из наемных спортил, на радостях еще и на грудь добрую макитэрку чачи принял. Хохлы-гамселы решили Василя проучить. Подстерегли его, когда тот навеселе с шинка выходил. Оказалось – на свою беду. Василь им тумаков надавал, те с гулями недели две ходили. Отделал их Василь знатно. Сапатки набыл до не хочу. Домой дошел, но, не заходя в хату, прошел на баз и в копне сена уснул. Проснулся поутру от холода. То дед Трохим ведром ледяной воды с крыницы окатил. И нагайкой пару раз огрел.

– Ты шо, паршивец, робишь! Хфамилию позорить?! Бисова душа. Гэть с глаз моих! – разозлился тогда дед Трохим не на шутку.

Хохлы ж как тень на плетень навели, свилогузничали, донесли на Василя атаману станичному. Тот долго разбираться не стал. Хохлам досталось за то, что кляузу написали. А Василю за проступок двадцать ударов батогами. Гузню полдня в воде отмачивал.

Пришло осознание того, что сделал. Перед дедом на коленях прощения выпрашивал.

– Бог простит, унучок! – сказал в сердцах дед Трохим. – Языком болтай, а рукам воли нэ давай! Сам согрешил, да и меня, старого, под монастырь подводишь?!

Дед Трохим отходчив. Простил внука за содеянное: «Умив гришыть, умий и каяця!»

Покаялся Василь. Перед станичниками покаялся. К отцу Иосифу на исповедь ходил. Камень с души упал. Но спокойствия не было. Чувствовал вину за собой и не знал, как это чувство в себе победить.

– Разчумался? – спросил Билый, когда Василь вновь подошел к нему.

– Так точно, господин сотник! – четко, по уставу ответил Василь, вытянувшись в струну.

– Добре. Буди казаков, Василь, – приказал Микола.

Василь исчез в темноте. Не прошло и четверти часа, как он докладывал Билому о выполнении приказа.

– Я еще к коневодам заглянул, ваш приказ передал, – неумело щелкнув задниками ичиг и вытягиваясь во фрунт, доложил Рудь.

– Экий ты кубаристый! Чай не на плацу, – подметил Билый. – Присядь. Пока казаки сбираются, потолкуем.

Василь, предвкушая тему разговора, принял серьезный вид. «Скорее всего, дядько Мыкола за мой проступок говорить станет», – мелькнула мысль. Василь присел, тяжело вздохнув и поправив папаху, виновато посмотрел на своего командира. Хоть и получил сполна и раскаялся, но вину за собой тяжкую чувствовал.

– Дядько Мыкола, нэ вэнуват я. Вони втроем мэня вбыть хотели, – попытавшись угадать тему разговора, выпалил Василь. – Я же их только отталкивал от себя. Вот те крест! Ну, может, кого случайно задел…

Билый посмотрел на него пристальным взглядом:

– Я нэ вынувата, и Гнат нэ вынуват – вынувата хата, шо впустила Гната? Так, чи ни? Эх, Василь, Василь, чужий стыд – смих, а свий – смэрть. Только не за то я хотел побалакать с тобой. – Билый слегка толкнул Василя в плечо. – За проступок свой ты уже покаялся. Хто помянэ, тому глаз долой.

Молодой казак немного успокоился: «Тады сотник распэкат не будэ».

– Василь, – нарушил его мысли Билый. – Ты в семье один хлопец. Традиции наши знаешь. Поэтому в бою из огня да в полымя не лезь. Меня держись. Лишний раз не высовывайся. Понял?

Внук деда Трохима погрустнел. Хотел в бою геройством блеснуть, доказать всем, что можно на него положиться, а теперь, выходит, за спину сотника прятаться?

– Понял, ваше бродь. Как не понять.

Билый заметил смену настроения приказного:

– Шо зкрывывся, як сэрэда на пьятныцю? А сгинешь, кто род продолжит? О мамке подумал? О деде Трохиме? Без ума казаку – сума, Васыль. Нэ журысь, моль одэжу йисть, а пичаль чоловика. Я деду твоему обещал приглядеть за тобой. В общем, Васыль, – это приказ. Наша доля – божья воля, – сказал как отрезал сотник, давая понять приказному, что разговор закончен.

Тем временем казаки, приведя себя в порядок на скорую руку, уже строились на небольшом колтычке.

Билый вышел перед строем. Осмотрел, насколько позволял предрассветный час, казаков.

– Здорово ночевали, станишные, – поздоровался.

– Слава богу, – дружно ответили казаки.

– Долго говорить не буду. На святое дело идем. Не чужое отбирать, свое возвращать. Недаром наши деды говорили: чужэ нэ займай, а свое нэ заграй. Отобьем охоту басурманам наших коней уводить да девок красть. На том предки наши стояли и нам велели. С нами Бог, станишные. – Речь сотника Миколы Билого была короткой, но емкой. До глубины души проникла она в каждого казака, стоявшего сейчас перед своим командиром. У каждого из стоявших был свой счет к черкесу. Не терпелось его предъявить.

– Браты, – вновь обратился Билый к станичникам, – теперь по существу. Аул, куда черкесы угнали наших коней, судя по тому, что рассказал салмач товарчиев, находится с другой стороны склона. Стекаем по склону, рассредоточиваясь в боевой порядок. Там пластаемся на подходе к аулу. Дальше побачим. Бог укажэ. Мы – пластуны. У нас вовча пасть и лисий хвист. Коневоды остаются здесь. Глядите в оба!

Кромка неба, цепляющаяся за каменные зубья скал, начала светлеть. Скоро взойдет дневное светило, озаряя все кругом своим светом.

«Для пластуна ночь – подруга. Нужно успеть атаковать аул, покуда не развыднялось», – подумал Билый и, повернувшись к своим станичникам, махнув рукой, сказал:

– Гайда! Вперед!

Словно стая степных кобчиков, плавно, равномерно двигаясь след в след, казаки начали спускаться.

Билый намеренно повел отряд резко вправо. Склон здесь был круче, что создавало некоторые трудности при передвижении. Но таким маневром они предотвращали возможную встречу со вчерашними пастухами. Она была нежелательна. Кто знает, что на уме у горца. Ведь только кунаку можно было доверять как себе.

У многих казаков были кунаки в горских аулах. Это была не только дань времени. Этого требовала система кавказского общежития, объединяющая многие горские племена и народности, к которым относились и казаки.

Продолжительное время соседствуя и взаимодействуя с кавказскими народами, казаки впитывали в свою культуру и быт новые черты, одновременно передавая часть черт своей культуры горцам. Наиболее сблизились с кавказскими племенами кубанские и терские казаки. Казаки и горцы, поддерживавшие куначеские отношения, были взаимно связаны долгом гостеприимства, и в каждой станице можно было встретить казачьи семьи, которые заводили себе друзей в горских аулах и называли друг друга кунаками. Они часто приезжали друг к другу в гости, дарили подарки, оказывали взаимную помощь во время сельскохозяйственных работ. Кубанские казаки куначились в основном с кабардинцами, кумыками. В Кумыках и Кабарде были лучшие оружейники, седельники, серебряки. Казаки водили с ними дружбу, принимали у себя горцев, так как знали их язык. Порой казаки давали детям кабардинские имена и прозвища, поскольку имели в Кабарде приятелей и кунаков. Бывало, что в семье станишника воспитывался сирота – ногаец, калмык или горец, которые, повзрослев, получали все казачьи права, становились, настоящими казаками, и за них могли выйти замуж девушки – казачки.

Гостеприимство и куначество в свое время стали той благодатной почвой, на которой зародились и получили развитие всестороннее взаимодействие и сотрудничество русского и кавказских народов, стали основой укрепления дружбы между ними. В период Кавказской войны куначество было одной из главных составляющих в постоянном поиске формулы компромисса. Многие представители кубанского и терского казачества братались с горцами и становились их кунаками, понимая, что дружба, взаимопонимание, уважение к иноплеменной культуре дают куда большие результаты, нежели ссоры и распри.

Кунак – это не просто друг, приятель, это – человек, не связанный узами кровного родства, но несущий обязанности близкого родственника. По отношению к кунаку отношения дружбы сохранялись на всю жизнь. В любых обстоятельствах такие друзья должны были помогать друг другу. Кунаки принимали взаимное участие в различных жизненных ситуациях: в свадьбе детей, строительстве дома, похоронах членов семьи, необходимости выплаты цены крови при примирении близкого родственника-убийцы с родом убитого, в возмещении ущерба, нанесенного стихийным бедствием, и других. Часто такая дружба передавалась из поколения в поколение. Семья, имевшая много кунаков, пользовалась уважением в селе, поэтому каждый по возможности старался иметь своего кунака в других селах, и особенно среди представителей соседних народов, в частности, казаков.

Обычай названого родства – куначество – устанавливалось побратимством, ритуалом, который сводился к тому, что двое мужчин на основе крепкой дружбы клялись друг другу в вечной верности, взаимопомощи, взаимоподдержке. В знак верности клятве они надрезали себе руки и пускали кровь, обменивались оружием.

О совершении обряда побратимства сообщалось семьям и родственникам обеих сторон. В честь этого большого события у одного из названых братьев устраивался обед, куда приглашались друзья побратимов и члены их семей.

С этого момента обе стороны принимали на себя традиционные обязанности истинных родственников.

В ауле, на который готовились напасть казаки, кунаков ни у кого из станичников не было. Тем сильнее была жажда мести. Тем решительнее при приближении к горскому поселению становились казаки. Стаей волков сливались казаки к подножию горы. В своих черных черкессках и длинношерстных папахах они действительно были похожи на хищников, готовых разорвать в клочья тех, кто встанет у них на пути.

Аул Беныкъо, атаку на который готовили Билый с казаками, был по черкесским меркам большим и процветающим. Когда еще была цела крепостица, подхорунжий Гамаюн не раз отправлял в разведку своих пластунов. Те возвращались с данными о численности жителей, количестве жилых построек, наличии укреплений. Всех тех данных, которые важны, когда речь идет о возможных военных действиях с предполагаемым противником.

Аул насчитывал, по последним данным, около двухсот двадцати жителей, включая женщин, стариков и детей. Всего в нем находилась пятьдесят одна хижина. Поселение горцев тянулось вдоль ручья того же названия и считалось самым большим в этой части Черкесии.

Построены хижины в принятой здесь манере, то есть жилища не разбросаны друг от друга, но расположены как бы вокруг большой площади, среди деревьев. За каждой постройкой своя плантация и поле.

Жители аула занимались земледелием, используя для этих целей труд рабов – пленных солдат и бедняков. Основной вид деятельности, чем промышляли черкесы, был разбой. Пленных женщин, мужчин, детей продавали так же, как и угнанный скот и коней. Отличие было лишь в том, что людей продавали в рабство. Невольничий рынок процветал на Кавказе. Особенно ценились русские женщины и казачки, которых охотно покупали турецкие паши для своих гаремов.

«Вот и аул», – подумал про себя Билый, когда сквозь предрассветный туман, который в этих местах не редкость, проявились очертания черкесских хижин и смотровой башти. Как и предполагал Микола, ориентируясь на данные разведки Гамаюна, аул представлял собой форму большого круга, по периферии которого располагались хижины. В центре хижины сходились к площади, на которой возвышалась смотровая вышка. Еще две вышки, выполнявшие роль сторожевых, находились у северной и южной части аула. С запада аул упирался в скалистую гору, что создавало природную защиту от непогоды и неприятеля.

У черкесов была патриархальная семья (семейная община), численность которой колебалась от двадцати до ста человек, включая рабов. В каждом дворе жили все представители одной семьи: родители, все их сыновья (женатые и неженатые) и незамужние дочери. Если у них были рабы, то они, независимо от их численности, тоже жили в его составе. Поэтому часто количество жителей одного фамильного двора было до ста человек, а иногда и больше.

Каждый двор обносился высоким и хорошо сплетенным забором, сверху которого был терновник. В центре двора располагалась пустая площадь, с одной стороны которой полукругом стояли сакли[78], а с другой – загоны для мелкого и крупного рогатого скота.

В середине саклей находилось юнэ-шуа, где жил глава семейства со своей женой и детьми, не достигшими еще двенадцати лет. В остальных постройках проживали уже взрослые дети. Каждый женатый сын имел собственную хижину для себя и своей семьи. Взрослые, но еще незамужние дочери также жили отдельно от родителей. Все сакли были обращены фасадом к середине площади. Таким образом, во дворе многочисленного семейства располагалось двенадцать-пятнадцать саклей.

Сзади жилых хижин размещались амбары, кладовые и отгороженные стога сена и соломы. Загоны для рогатого скота и навесы для домашней птицы делались плохо защищенными от погодных условий. К каждой сакле была пристроена маленькая конюшня для пяти-шести лошадей, но она отделялась от жилого помещения легкой перегородкой. Дверь стойла запиралась изнутри сакли. Это позволяло черкесу, не выходя во двор, быстро сесть на коня и выехать прямо в бой, а его семье – удалиться в безопасное место, взяв при этом самое необходимое и ценное имущество. Если черкес владел одной или несколькими семьями рабов, то их дворы были построены вблизи его двора.

– Логово бесовское, – сказал вслух Билый, когда казаки, рассредоточившись, спустились к неширокому ручью, текущему из аула. – Василь! – позвал Микола.

– Гореть огню, – пробормотал кто-то из станичников за спиной.

– Туточки я, господин сотник, – мгновенно отреагировал приказный Рудь.

– Вот что, хлопец. Метнись вдоль ограды и побачь, есть ли дозорные на вышках. Ты у нас кубаристый, тэбэ и в ступи не пиймаешь. Тильки нозирком! – дал наказ Василю Билый. Через мгновение Рудь уже пластался вдоль высокой, в человеческий рост ограды, тянувшейся по периметру территории аула.

8.2

Ничего удивительного в том, что Филимон обнаружил среди камней казака – горазд он был следы читать и видел то, что другие обычно не замечали – чуйку имел обостренную. Принюхался к ветру, улавливая запахи, а дальше проще стало, когда пошел в нужном направлении – здесь каменюка сдвинута, здесь трава примята, тут капелька крови – растер в руках, а тут и тело лежит.

– Михась! Сюда подь! Кажись, нашел!

– Да ну?! Не брешешь? – Друг встрепенулся, замирая на другом конце поляны.

– Вот тебе крест!

Михась в три прыжка рядом оказался. Присел на корточки, разглядывая тело казака в рваном, с кровавыми подтеками, исподнем, спросил шепотом, пугаясь собственного голоса:

– Живой?

Филя не ответил, пожимая плечом. Казак в ободранном исподнем кровью запекшейся был изрядно попачкан и лежал на животе неподвижно.

– Живой? – снова тревожно прошептал Михась.

– А я знаю? Кто це такой… С неба, что ли, свалился?

– Посмотрим! – Михась осторожно дотронулся до чужого плеча и уже вдвоем с Филей они перевернули тело на спину. Вздрогнули оба, когда увидели знакомые черты скуластого лица: заостренный нос с горбинкой, тонкие брови и подстать им усики, сейчас коркой крови покрытые.

– Это же Павло Кочубей с заставы Гамаюна!

– Что он так далеко делает от крепостицы?

Мишка потрогал шею казака, склонился низко к избитому лицу.

– Дышит? – спросил Филя, протягивая флягу с водой.

– Не пойму пока. Лей.

Тонкая струйка стала омывать разгоряченное лицо казака, очищая ссадины, несколько капель Филя влил и в приоткрытый рот. Михась придерживал тяжелую кудлатую голову и резко дернулся, когда Пашка застонал, ворочаясь.

– Марийка! Марийка! – затвердил он, не открывая глаз.

– Живой! – обрадовался Филя, прекращая лить воду.

Михась бережно положил под голову казака ком подорожных листьев, стараясь не смотреть на любопытного друга.

– Звал кого или показалось? – настаивал тот.

– Сестру никак, – хмурясь, ответил Михась, разглядывая каменную стену – это же каким упертым надо быть, чтобы карабкаться по ней. Шашку бросил. Зачем? Или с горя совсем сбрендил? Знал он, к кому Павло неровно дышит – случайно подслушал разговор старших, но тайны решил чужой не выдавать.

– Смотри-ка! – оживился Филя. – Еле живой, весь поломанный, а о сестре думает!

Павло открыл глаза и довольно осмысленно посмотрел на ребят, с секунду собирался с мыслями, признал:

– Хлопцы.

– Павло! Сорвался, что ли?!

– Сорвался. – Казак тяжело глотнул чистого воздуха, обеспокоенно рукой заводил вдоль тела. Обеспокоился не на шутку.

– Хлопцы… – снова прошептал он, и взгляд его остановился на Михайло. – Я шашку схоронил, когда полез. Найти надо.

Парубки поняли чужую тревогу. Казаку без шашки нельзя – позор на весь род. Филя усмехнулся:

– Вот она. Нашли мы ее первым делом, а потом тебя. Держи!

Казак судорожно дернулся, ухватился за скромную рукоятку, сжимая изувеченные пальцы и прижимая оружие к груди. Михась не мог отвести взгляда от чужой распухшей почерневшей кисти и с трудом выдавил из себя:

– Как же тебя подхорунжий Гамаюн из крепостицы отпустил? Или дело какое?

– Дым видели?

– Видели! – живо отозвался Филя. – Поэтому и в станицу возвращаемся – с охоты свернули.

– Шли к секретам. Только два уже кинутых. Новости какие знаешь? – спросил Михась, хмурясь.

– Новости? – переспросил Павло и надолго задумался. Так, что друзьям надоело ждать ответа. И когда они уже особо не надеялись ничего вразумительного услышать, Кочубей продолжил: – Новостей много, хлопцы. Но главная: крепостицы и Гамаюна больше нет.

Глава 9

– Момуля и Мищника ко мне, швыдко, – распорядился сотник Билый, когда приказной Рудь погайсал вдоль изгороди, представлявшей собой традиционное для черкесов плетневое укрепление с воротами, задвинутыми изнутри засовом. Микола, ожидая казаков, нахмурился, рассматривая аул, от цепкого взора ничего не могло скрыться.

Высокие караульные башти, видневшиеся сквозь туман, мрачно упирались колосами в утреннее небо. Они были, как правило, оснащены сигнальным костром, который вспыхивал при малейшей тревоге. Охрана велась и днем и ночью, караульные сменялись регулярно по установленному распорядку.

Сотник думал дальше, взвешивая все возможные варианты.

Данные сооружения возводились на некотором расстоянии от хижин. При нападении противника черкесы, бывшие в карауле, сначала разжигали костер на баште, чтобы подать жителям аула сигнал к эвакуации в безопасное место. После чего, расположившись на своих баррикадах, они начинали обстреливать противника, тем самым удерживая его на время, необходимое для побега и укрытия соплеменников. Затем горцы оставляли укрепление и быстро скрывались сами: только разили из своих рушениц – и вдруг разом исчезали, растворяясь тенями.

Билый вздохнул, подобное в план не входило. Надо было учесть многое. Что еще?

Наряду с этими средствами защиты черкесы делали различные выходы в своих жилищах, чтобы в случае нападения с одной стороны спастись через противоположно направленный выход.

Микола снова тревожно вздохнул.

Зная об этих особенностях, необходимо было выработать тактику боя таким образом, чтобы взять черкесов в кубырь, не дав уйти через запасные выходы в жилищах.

Сотник на собственном опыте владел информацией, что если удавалось напасть на аул внезапно и, полностью окружив его, перекрыть все пути к отступлению, то в этом случае черкесы от мала до велика, все, кто мог держать оружие, становились похожими на загнанных зверей. Мужчины, женщины и дети бросаются с неистовыми криками из домов и стараются воспрепятствовать врагу проникнуть во двор. О сдаче и покорности не может быть и речи. Смысл этого слова черкес даже не понимает, и каждый, без различия пола, защищается до тех пор, пока он может еще двигать хотя бы одним членом. Если враг ворвался во двор, то в домах и вокруг них начинается неистовый бой. Горцы защищаются отчаянно, и почти всегда взятие приступом нескольких саклей и хижин может стоить значительных жертв.

«Надо избежать потери», – и снова Микола тревожно вздыхает.

Очень редко бывают взяты пленные. Билый знал, что легче схватить голыми руками дикую лесную кошку, чем десятилетнего черкесского ребенка. В любом случае жители аула дрались до конца, и их жилища играли роль баррикад, облегчавших горцам ведение боя и позволявших им наносить противнику большой урон.

«Но и казаки были не лыком шиты». – Микола не смог удержать сорвавшейся ухмылки. Постоянная война многому научила.

Многолетний опыт ведения военных действий против абреков на их же территории позволил казакам выработать свою, особенную тактику ведения боя. Аул, как правило, окружали, снимали втихую караул на баштях, и затем следовала внезапная атака. Как удар клинка, мгновенный и разящий. Эта тактика приносила свои плоды. Многие аулы были уничтожены. Те, кто предпочитал жизнь смерти, переходили на сторону Российской империи, вливаясь в ряды российской императорской армии. Из этих горцев создавались дикие дивизии, принесшие славу и доблесть русскому оружию.

– Докладывай! – приказал Билый возвратившемуся Василю. Казак отогнал назойливую мошку от лица и начал четко рапортовать:

– По одному черкесу на баштях стоят. Еще двое у загона с конями. Бдительно сторожат, настороже абреки. Кони, наши и горцев, в одном большом загоне, но разделены перегородкой. В остальном тихо. Ворота закрыты на засов изнутри. В дальнем углу, у второй вышки, плетневое укрепление ниже. Через него можно перемахнуть на территорию, – закончил Василь с неким бахвальством в голосе, ожидая похвалу – разведку местности произвел умело. Сотник нахмурился, скрывая улыбку.

– Добре! – ответил Билый. – Молодец! Укрепление ниже, говоришь?! То нам на руку.

Приказной, истолковав по своему, решил проявить инициативу.

– Дядько Микола, дозволь… – начал было Василь и осекся под суровым взглядом, пошел красными пятнами. В горле разом пересохло, так что закашлялся, прочищая.

Все не давала ему покоя мысль о геройстве.

– Цыц, баламут! – оборвал его Билый. – Коза мэкае, Мыкола кумэкае. Здесь не нахрапом да удалью брать нужно. Здесь особый подход требуется. Хитростью черкеса брать трэба.

Загрустил Василь, закручинился – жарко ему стало. Думал, что добрую идею подаст. Но вышло по-иному. Не доверяет, видать, сотник.

Билый заметил его настрой:

– Что губы накопулыл?! Пойми, Василь, черкес – то не турок. Здесь одной жоглости мало. Ум нужен да смекалка, чтобы горца победить и одолеть. А без ума казаку – сума. Нэ журысь. За службу тебе спаси господь. Навоюешься еще.

Рудь повернул голову в сторону аула, делая вид, что пытается разглядеть в тумане, что делается за укреплением, а у самого горло сдавило от обиды. Выть хотелось и слезы задушили.

Не понимал он, что сотник просьбу деда Трохима исполнял. Его буйный нрав осаживал, чтобы дел ненужных не натворил. Сваландать в бою – головы не только своей лишиться можно, но и всех казаков под удар поставить.

«Молод еще, горяч, – думал Билый, глядя на молодого казака. – Хоть и опыт имеет. В плавнях черкеса бил. Но то плавни, там свое, там нэнька. А здесь все чужое. Посему ухо держать нужно востро. Отойдет».

Позади раздался шорох. Сотник обернулся. Две темные тени, словно призраки, метнулись к нему. Это были казаки Момуль и Мищник, за которыми он послал. «Наконец-то. Вовремя», – подумал Микола, чехвостить Василя все время было не с руки. Но как по-другому?

– Так, братцы, – сказал Билый, когда казаки мелкими перебежками, почти сливаясь с травой, приблизились к нему. – Скоро у черкесов смена. Ваша задача пробраться на вышки и снять караульных. Дождаться смены и тем въязы звэрнуть. Глядите, шоб ныжче травы, тышэ воды. Трудно, но уверен, что справитесь. Да и на их языке говорите, как на родном. Вам и починать. Как управитесь, знак дайте.

Казаки низко склонили головы.

– Сробим, господин сотник. Не впервой, – в голос ответили Осип и Иван, друг друга дополняя, как одно целое становясь.

– С Богом, браты! – перекрестив обоих двуперстным знамением, напутствовал Билый. – Мы друг за друга, а Бог за всих.

Такими же мелкими перебежками Момуль и Мищник скрылись из виду. Это были типичные представители казаков-пластунов.

От прочих казаков пластуны всегда отличались как по виду, так и по одежде, даже по походке. Ходили неуклюже, переваливаясь, как бы нехотя; из-под нависших бровей глаза глядят сурово, лицо совсем бронзовое от загара и ветров.

Ползком, прислонившись к земле, скрытый густой травой, прокрадывался пластун в стан врага. Он мог часами лежать ничком, спрятавшись за кочкой или кустом, а то и в реке или болоте, дыша через соломинку-камышину.

Пластунами, говорят, назывались потому, что непоседливыми были и все слонялись по плавням, и поскольку больше им приходилось месить грязь, чем ходить по сухому, сиречь пластать, то и прозвались пластунами. Подражая походке и голосу разных зверей, они умели подходить и выть по-волчьи, кричать оленем, филином либо дикой козой, петь петухом, и по этим сигналам подавали друг другу вести, собирались в партии.

Каждый пластун мог метко стрелять с рушницы. Меткость эту вырабатывали в стрельбе по побережникам.

Побережник – по-другому бекас – птица из семейства куликов, и попасть в нее чрезвычайно трудно: очень быстро летает, постоянно меняя траекторию полета.

Именно пластуны научили пить чай царскую армию, которая до того пила лишь кипяток. Пластуны никогда не пили сырой воды, чтобы не заразиться, а заваривали чаи из аира, зверобоя и полыни.

Они носили малиновые эполеты, обшитую малиновым кантом черкеску, малиновый верх на шапке. И традиционный казацкий чуб-оселедец дольше всего сохраняли тоже пластуны.

Соседство с горцами накладывало свой отпечаток на быт и некоторые традиции казаков. Пластуны и одевались, как горцы, причем самые бедные. Каждый поиск по теснинам и дебрям основательно изнашивал обмундирование. Походное убранство пластуна составляли черкеска – потрепанная, покрытая разноцветными заплатами; вытертая, порыжелая папаха, как правило, лихо заломленная на затылок; чувяки из кожи дикого кабана щетиною наружу или ичиги. В руках верный штуцер с тесаком, на поясе – кинжал и прычындалы: пороховница, мешочек для пуль, жирник-масленка, шило из рога дикого козла, котелок. Брали с собой в поиск и ручные гранаты. Если прижимал противник, зажигали фитили и забрасывали его гранатами, а сами – давай бог ноги, спаси Христос.

Дойдя до места у конца укрепления, на которое указал приказный Рудь, Осип и Иван ловко перемахнули через плетень и оказались на территории аула. Присев, осмотрелись, зыркая глазами, оценивая ситуацию.

Все было тихо. Селение еще спало. Только на вышках стояли караульные. Иван знаком показал, что берет того, что на дальней вышке, Осипу оставалась ближняя. Казаки перекрестились, разделились и начали.

Убедившись еще раз, что в ауле все тихо, Иван по-кошачьи, ориентируясь в ряду хижин каким-то шестым, подвластным, видимо, лишь пластунам чувством, пересек майдан и, распластавшись на земле, затаился. Роса холодом обожгла кожу лица, казак выдохнул в траву, глядя, как прогибаются под дыханием травинки, и медленно приподнял голову.

Вслушался в тишину темноты. Ни звука. Мертвое время. В этот предрассветный час на баште стоять особенно тяжело. Даже не думается, часового начинает клонить ко сну. Иван это знал и надеялся, что караульный будет менее бдительным, что будет только на руку. До бревенчатой вышки оставалось около пяти метров. «Пора», – сам ебе приказал казак, отдавая команду и запуская часы смерти.

Чтобы не вызвать подозрения, Иван осторожно поднялся, стараясь не брякнуть оружием, и медленно, развалистой походкой, по-черкесски, прошел к основанию лестницы. Прислушался. Ничего по-прежнему не нарушало тишину. Лишь кони всхрапывали в темноте да изредка били копытами землю, переминаясь в беспокойстве от нового места.

Караульные вышки черкесов по своему устройству были схожи с теми, что строили казаки. От основания до бойницы, расположенной в пяти-шести метрах над землей, вела лестница. Боковины закрывались стенками, как правило, плетеными из ивняка. Крыша крылась чаканом или камышом. Зная об этом, Иван без особого труда поднялся по лестнице. Перед подъемом к бойнице вновь прислушался. До его слуха донесся легкий храп. Караульный стоя дремал, прислонившись к стойке. Ему, может, даже казалось, что он не спал, то был минутный крепкий и глубокий сон, похожий на пропасть, в которую проваливаешься.

Скрестив руки, горец придерживал черное ружье с отполированным от долгого применения прикладом и цевьем. Голова абрека, опираясь на руки, клонилась в сторону. Мимолетный сон стал роковой ошибкой, стоившей ему жизни. Казак, не раздумывая, в два прыжка оказался возле черкеса и, выдергивая на ходу из-за голенища правой ичиги свой нож, резко всадил его в шею врага. Тот лишь успел открыть выпученные в страхе глаза и задохнулся в немом крике, хлопая веками с длинными ресницами.

Иван провернул нож, и абрек вздрогнул в конвульсиях. Заваливая рукой обмякшее тело черкеса – полежи, воин, покойся с миром, – Мишник осмотрелся, инстиктивно прижимаясь к стене и растворяясь в тени, переводя дыхание. Прошли секунды, но мало ли, вдруг сумел нашуметь и привлечь чужое внимание? Тихо. В камыши-ной крыше затренькал сверчок. Иван кивнул насекомому и решил, что сработал четко. Теперь нужно ждать сигнала Осипа и, дождавшись смены караулов, повторить маневр со вторым караульным.

Момуль тем временем бесшумно подымался по лестнице к смотровой площадке первой вышки. Как и Иван, Осип, замирая на месте, вслушивался в тишину. Ветка лестницы под ногой опасно прогнулась, но выдержала, в последний момент казак перенес тяжесть тела на другую ногу. Замер. Под мышкой взмокло, и по телу потекли капли холодного пота.

Тихо, только сверху, у бойницы, слышались поскрипывания плетенного из ивняка пола. Караульный не спал. Казак мог видеть его ноги, когда тот, проходя по периметру смотровой площадки, останавливался перед люком. План созрел мгновенно. Медлить было нельзя. Дождавшись, когда черкес сделает новый круг и остановится у люка, Осип, присев, выпрыгнул кверху, выпрямляясь в струну, схватил черкеса за голенища сапог и с силой рванул на себя, стягивая вниз часового. Не давая опомниться обезумевшему от неожиданности горцу, казак зажал ему своей крепкой ладонью рот, потянул голову на изгиб вверх и полоснул кинжалом по горлу. Горячая струя брызнула из раскрытой смертельной раны, заливая плетеный пол. Черкес захрипел, засучил ногами. Захватал за руки, но хватка быстро ослобевала. Тело горца, содрогаясь в предсмертных судорогах, напряглось и спустя мгновение обмякло.

«Эх, хай йому грэць, – чертыхнулся тихо Осип, – кровы дюже богато налыв. Перепачкался весь». Отерев холодную сталь кинжала о черкеску горца, Момуль перевернул бездыханное тело на спину. «Так меньше течь будэ», – подумал казак. Поднявшись осторожно на смотровую площадку вышки, он всмотрелся в туманную утреннюю хмарь. В сером воздухе уже можно было различить очертания местныхсаклей и жилищ. Заметив на противоположной вышке движение и признав знакомую фигуру Ивана, Осип махнул ему рукой: «Все добре». Друг ответил таким же знаком.

Снизу послышался негромкий говор. Момуль, наклонившись, посмотрел туда, откуда слышались голоса. Внизу стояли трое черкесов. В руках один из них держал то ли ведро, то ли бадейку. Видимо, это был тот, кому было поручено приглядывать за лошадьми. Двое других явно были сменными караульными. Значит, с минуты на минуту следовало ждать «гостя». Что-то тихо сказав друг другу, так, что слов не разобрать, черкесы разошлись каждый по своим делам. Осип заметил, как горец с ведром прошел в загон, где временами слышалось конское фырканье. Один из предполагаемых караульных направился к вышке, на которой сидел Иван. Другой стал не спеша подыматься наверх, прямо в руки. «Иди же сюда! Быстрее», – пронеслось в голове. Осип напрягся как пружина. Нужно было действовать молниеносно. Своих черкесы знали хорошо. То, что Момуль владел их языком, не говорило о том, что к нему не отнесутся с недоверием или не примут сразу за чужака. Нюх на гяуров, коим враждебные горцы считали не только русских, но и казаков, у них был, как у хищников на добычу.

До уха Осипа долетело учащенное, шумное дыхание черкеса. Пахнуло чесноком и смешанным запахом пряностей.

Так дышит человек, когда ему приходится преодолевать какое-то препятствие или подыматься в гору. Оставались считаные секунды. Здесь или пан, или пропал. Сейчас!

Осип, присев на корточки, казалось, слился с плетеным полом вышки, разделяющим смотровую площадку и лестницу. В руках застыл, отливая серебряным светом, кинжал. Черкес в натянутой на глаза мохнатой папахе медленно подымался по лестнице. Не заметив в углу темный силуэт убитого товарища, он, видимо, думая о чем-то своем, ступил на последний пролет лестницы. Вот и проем. Над люком показалась голова горца и плечи в потертой черкеске. Удобная позиция для атаки. Момуль резко поднялся. Черкес, заметив его, потянулся было за ружьем, висящим на плече, но Осип среагировал молниеносно и с силой выбросил вперед руку с зажатым в ней кинжалом. Сталь легко вошла через подбородок и, пробив тонкие внутренние перегородки лицевого черепа, вонзилась в мозг. Черкес не успел и пикнуть. Смерть наступила мгновенно. Казак подхватил тело и резким рывком вытащил абрека из люка. Ноздри продолжали хищно раздуваться, но сердце с каждым ударом успокаивалось.

– Ну шо, бисова душа, погупотил и буде. Хамыляй тэпэр до своэго бога, – негромко произнес Осип, когда успокоился, отирая кинжал о рукав черкески варнака. Сняв папаху, казак осенил себя двуперстным знамением, произнеся:

– Господи, прости грэшного!

Затем, вновь надев папаху и уложив кинжал в ножны, он, привстав на одно колено, всмотрелся в направлении другой вышки.

Второй караульный в этот момент подымался по лестнице. Осип видел, как метнулась тень к черкесу. Как завязалась между казаком и горцем борьба, как оба они скатились по лестнице на нижнюю площадку. Как занес друг руку над черкесом. На мгновение блеснул карбиж, и рука Ивана резко опустилась на тело черкеса. Через минуту Мишник, медленно вставая, махнул рукой: «Сработал», он даже не сомневался, что за ним наблюдает сослуживец.

Вот и все. Осип прижался спиной к плетеной сене и вытер испарину. Дело сделано.

Оставалось открыть ворота и впустить ожидавших снаружи станичников.

Иван ловко спрыгнул с нижней площадки башти и по-кошачьи прокрался к запертым воротам. Тела его противников остывали наверху, а души уже неслись к гуриям, обладающим, по преданию, поразительной красотой, покоящимся на драгоценных коврах в роскошных, вечно зеленеющих садах. В их объятиях правоверного ожидало бесконечное блаженство. «Да нехай!» – подумал мимолетно казак и сплюнул.

Подкравшись к воротам, Иван осмотрелся. Чуть поодаль, на второй вышке, маячила фигура Осипа в черной длинношерстной папахе. Где-то в глубине аула послышался стук. Мишник вновь посмотрел на вышку, где находился друг. Тот махал ему рукой, делая знак затаиться. Казак присел. Через майдан в направлении загона, где стояли лошади, прошел черкес, держа в руках что-то, напоминавшее лопату или сапу, в сумраке толком не разглядеть. Иван, дождавшись, когда черкес скроется из виду, надавил на засов, закрывавший ворота. Крепление поддалось с трудом. Мишник, толкнув створ ворот, просунул голову в образовавшийся проем. Крикнул сычом, давая понять, что путь свободен.

Аул, как правило, был обнесен оградой из нескольких рядов плетня, пространство между которыми заполнялось землей. В оборонительных целях также возводились и сторожевые башти, располагавшиеся обычно на противоположных сторонах аула. Ворота черкесы делали деревянными или плетеными в несколько слоев. Преодолеть ограду с ходу не представлялось возможным. Штурмующие становились легкой мишенью для обороняющихся. Отворив ворота, нападавшие оказывались в более выгодном положении, занимая удобные позиции для атаки.

Увидев Ивана и поняв по его знаку, что путь свободен, Билый дал приказ казакам двигаться вперед. Зная тактику оборонительного боя у черкесов и их способность незаметно скрываться в заранее оборудованных ходах, Микола распределил несколько казаков по периметру изгороди, а основную группу повел к воротам. Казаки в одно мгновение раскрыли тяжелые створы, открывая себе путь.

– Карабут! Деркач! – позвал сотник. – Вам задача пробраться к загону, где черкесы держат наших коней. Коней выпускайте, они сами дорогу в станицу найдут. Затем к нам присоединяйтесь.

– Так там же и черкесские кони могут быть, – ответил Деркач.

– Та и хай с ними. Вали кулем, потом разберем, – подытожил Билый, махнув рукой.

– Хлопцы, – обратился он к остальным казакам. – Атакуем с ходу. Не даем опомниться варнакам. У них один путь спасения – через ворота. Остальные пути станишники наши, что за укреплением стоят, перекроют и там их встретят. Если где лазейки у черкесов к отступлению и приготовлены, то только в одном месте, где аул к скале примыкает. Но там наши на выходе их порубят. А там война план покажет. Гуртом и батька лэгше быть. Ну, с Богом!

Казаки закивали, соглашаясь и принимая наказ.

– Василь! Рудь! Ходь до мэнэ. Шо, скис чи ни? Казак пэрэд лыхом нэ плачэ! Рядом будь, – сказал как отрезал Билый. – Станишные, рушницы на изготовку! – приказал Микола.

Карабут с Дергачом перебежками добрались до загона, где черкесы держали украденных коней. Черкес, которого видел Иван Мищник, поил коней. Напевая себе под нос то ли молитву, то ли какую-то свою черкесскую песню, он не замечал две темные фигуры в черкесках, тайком крадущиеся к загону. Горец и не догадывался, что в родном ауле на майдане в данный момент находится целый отряд заклятых врагов – гяуров. Не знал и о том, что минуты его вольной, свободной жизни сочтены.

Горцы говорят «свобода – первый среди земных даров». Свобода для горца была неотъемлемой частью его существования, и защищать ее он готов был всегда от любого посягательства. Мог быть бедно одет, но всегда преисполнен достоинства, независимости и личного превосходства. Редко горцы давали брать себя в плен, неволя для них становилась страшнее смерти. Черкес всегда готов был к набегу и бою. Еще в девятнадцатом веке среди них встречалось немало панцирников, оборонительные доспехи которых состояли из шлема, кольчуги, налокотников, боевых перчаток. Стандартом вооружения горца были винтовка или ружье, кинжал и шашка. Бритую голову черкеса прикрывала папаха, по обеим сторонам верхней одежды на груди были нашиты газыри – гнезда для ружейных патронов, число которых доходило до двадцати восьми. На поясе крепилась сумка с принадлежностями для чистки оружия и жирница – металлическая коробочка с маслом для тех же целей. Все необходимое черкесу в набеге или бою он носил с собой. Ружейная отвертка служила огнивом, кремень и трут находились в кожаной сумке на поясе. В одном газыре хранились нитки и кусок смолистого дерева, чтобы в любую погоду быстро развести огонь. Рукоять плети и конец ножен шашки были обмотаны пропитанной воском бумажной материей – скрутив ее, получалась свеча.

Оружие подгонялось и не мешало одно другому. Ремень на ружье был пригнан так, что черкес мог зарядить его на полном скаку, выстрелить, перекинуть через левое плечо и тотчас обнажить шашку, которая помещалась в обтянутых сафьяном деревянных ножнах, чтобы не производить шума во время езды. Со своим кинжалом черкес не разлучался ни на миг, разве что на время сна, да и то в стенах родной сакли. Ничто на нем не бренчало и не болталось, не блестело скрытое в чехле ружье, мягкий и гибкий чувяк, надетый на ногу, делал ногу черкеса похожей на лапу тигра. Даже конь горца был приучен не ржать в засаде.

Конь же был выезжен так, что не боялся ни огня ни воды. Тонкая плеть не причиняла ему боли, чему также способствовал прикрепленный к концу тонкий кусок кожи, который понукал коня хлопающим звуком. Седло было легким и удобным – черкес по неделям мог не расседлывать своей лошади. За седлом всегда имелся запас продовольствия, сошки для стрельбы и тренога. Оружием горцы дорожили, особенно старым. Не случайно среди них ходила поговорка «Смерть джигита в бою – плач в его доме. Потеря оружия – плач в целом обществе». Национальное воспитание облагораживало их души, закаляло их моральный дух и приучало переносить усталость и трудности войн и долгих путешествий. Они жили простой, поистине суровой жизнью, воздерживаясь от всякой чувствительности.

Казаки незаметно приблизились к загону. Карабут остался за оградой, посматривая по сторонам. Деркач же, осторожно, чтобы не вспугнуть коней, перемахнул через плетеное заграждение. Стоящий рядом конь фыркнул и негромко заржал. Черкес поднял голову и моментально насторожился. Крадучись прошел ко входу в загон. Было ясно, что конь испугался неспроста.

«Гяуры? Проворонили? Часовые спят, что ли? Или уже на пути к Аллаху? Нужно успеть добежать до ближайшей сакли и поднять тревогу», – мелькнула мысль в бритой голове, покрытой папахой из козлиной шкуры. Одним прыжком черкес перепрыгнул через заграждение и почти лоб в лоб столкнулся с Карабутом. Видимо, от волнения горец сразу не признал в Осипе врага и выпалил: «Цигахь гаур!»

«Якши!» – ответил Карабут, недобро улыбаясь и протягивая руку к шашке.

Черкес, опомнившись, дернулся назад и, видя свою смерть, успел лишь сказать: «Аллаху акбар».

Остро отточенная сталь со свистом рассекла воздух, и бритая голова черкеса, отделившись от тела, покатилась под ноги стоявших у ограды загона коней. Кони шарахнулись в сторону, нервно вдыхая воздух. Как цепная реакция, разнеслось громкое конское ржание.

Не теряя времени Осип Карабут и Степан Деркач бросились к калитке загона. Сорвав ее с петель, они чудом успели отбежать в сторону, когда косяк лошадей, словно горный поток, сломав плетеный забор, двинулся к открытым воротам. Черкесские лошади, отделенные от казачьих плетеными воротцами, шарахались из стороны в сторону. Осип отвалил воротца, и животные, ведомые природным инстинктом, галопом понеслись в ту сторону, куда мгновение назад умчались их собратья.

Выращивание лошадей в казачьем животноводстве занимало особое место. Поэтому конь был для казака на вес золота. Лошадь была основным помощником в земледельческом хозяйстве. Условия службы у казаков способствовали тому, что они выработали замечательную по быстроте бега и выносливости лошадь, которая могла проходить большие расстояния, довольствуясь подножным кормом при недостатке воды. Билый, говоря о том, что кони сами найдут дорогу в станицу, не ошибся. Казаки воспитывали своих коней так, что те без труда могли добраться домой, проходя немалые расстояния.

На громкое ржание коней и стук копыт из ближних саклей выбежали несколько встревоженных черкесов, держа в руках ружья наизготове. Выкрикивая гортанные команды, они пытались оценить ситуацию и быстро принять решения. Нельзя было терять дальше драгоценные секунды.

Горцы заметались, заметив отряд казаков, и в один голос крикнули: «Кхерам! Гаур!»

Сотник почувствовал, как внутри обрвалась натянутая пружина завода, тренькая переливистым звоном, и резко выкрикнул, командуя: «Пали!»

Грянули выстрелы. Четверо черкесов упали как подкошенные. Остальные моментально скрылись за саклями.

В ауле сразу начался переполох. Из жилищ дробленым горохом посыпали вооруженные горцы и сразу стали валиться, попадая под огонь казачьих рушниц.

Билый расслабился, подпустило. Беспокойство ушло. Поправил папаху, вытирая испарину. Теперь за боем наблюдал как бы со стороны, оценивая каждую деталь, думая за всех. Выкрикнул команду, приказывая станичникам рассредоточиться, чтобы не попасть под собственный перекрестный огонь.

Горцы перестраивались, сработал инстикт самосохранения: пользуясь тем, что находятся в своем родном ауле, где все им знакомо с детства, быстро занимали оборону, используя в качестве баррикад и укрытий сакли и стены жилищ. И началась ответная прицельная пальба!

Ответили не менее меткими выстрелами. Практически сразу несколько казаков было ранено, причем двое из них завалились кулями. Сотник скрипнул зубами, сжимая челюсти и серея лицом. Зыркнул глазами. Без слов поняли, и с разных сторон станичники кинулись к раненым, вытаскивая из-под обстрела. Те, кому из казаков позволяли силы, доползали до ворот и укрывались за наружней стеной аула. Тяжело раненных станичники оттаскивали к сторожевой вышке, где можно было укрыться от пуль и оказать первую помощь.

В центре аула у загона для скота были вырыты ямы для хранения зерна, накрытые деревянными навесами. Здесь засели Осип Карабут и Степан Деркач. Оба стреляли хорошо с довольно приличного расстояния. С самого детства казака приучали к войне, передавая из поколения в поколение умение нападать и защищаться. От отца к сыну передавалось и оружие, и даже фамильная техника боя.

И Осип, и Степан, как любой из пластунов, могли бесшумно передвигаться по любой местности, отлично маскировались, имитировали для сигналов друг другу птичьи и звериные голоса, могли использовать в качестве оружия все, что оказывалось под рукой, даже собственный пояс. Оттачивали до совершенства умение оставаться незаметным, быстро и бесшумно перемещаться, терпеливо сидеть в засаде, вслушиваясь в звуки, разбираться в следах и многое другое, что необходимо разведчику. Действовали, как правило, внезапно, проявляя смекалку, хладнокровие и выдержку. Стреляли без промаха, иногда даже не видя противника, на звук.

Регулярные стычки с горцами оттачивали военное искусство пластунов. Еще их прадеды – бывшие запорожцы – переселились на Кубань к 1793 году. В какой-то мере этот мир напоминал им днепровские места – такое же раздолье первозданной природы. Цветущие луга, густые заросли леса, приречные низины, заросшие камышом; а среди этого разноцветья – пернатая дичь, кабаны, лисицы, козы, изобилие рыбы в реке. Но полной идиллии не случилось. Казачьи селения начали подвергаться нападениям со стороны различных горских племен. Так называемые водяные псы под священным знаменем газавата, используя протоки, лесные и камышовые заросли, появлялись внезапно и бесследно исчезали. Они угоняли стада, уничтожали посевы, безжалостно вырезали жителей хуторов и станиц. Казаки отвечали тем же. Порой с большей ожесточенностью, вырезая целые аулы. Днем и ночью пластуны лежали в секретах и залогах, высматривая, не переходят ли реку горцы. По следам безошибочно определяли численность и планы неприятеля. А ночами и сами незаметно пробирались к горским аулам. Случалось, что горцы обнаруживали посещение пластунов и тут же устремлялись за ними в погоню. Однако те умело путали следы, маскировались, иногда часами залегали пластом под воду, дыша через тоненькую камышинку. Враги их называли не иначе как урус-шайтан. Хотя правильнее было бы сказать – казак-шайтан.

Такими же типичными казакаш-шайтанами были и Карабут с Деркачом. Оба – потомки славных запорожских родов. Вся их внешность говорила об этом. В отличие от своих станичников Момуля и Мищника Осип со Степаном имели лик южно-славянский. Усы носили подковой, на запорожский лад. Головы брили, оставляя осэ-лэдэць. Говорили мягко, с характерным долгим «а» и фрикативным «г». Карабут был на голову выше Деркача, но сухопарее. Деркач же выглядел кряжистее. Оба хорошо не только военным искусством владели, но петь-гулять были мастаки. Осип на гармозе играл добре, Степану кобза нравилась. Заведет порой на посиделках станичных песню, дедами-прадедами петую, слезу с души вышибет.

Окромя того что стреляли метко, добрыми рубаками были. Не одну голову вражескую снесли. Не посрамили былую славу своих предков. И в мирной жизни добрыми семьянинами были. Веру дедовскую чтили. Детей своих растили в традициях. У Степана сын-подпарубок да дочь-казачка. Осипа тремя дочерьми Господь одарил. Хата что у одного, что у другого – полная чаша. Труд уважали, доброе хозяйство поставили на базах.

Таковы были казаки-пластуны. Боялись их черкесы, уважали. За смелость, честь, гордость. За умение воевать и не бояться противника, независимо от его количества. За то, что под стать самим горцам ценили свободу и не знали слово «плен». За то, что покрыли славой себя на веки вечные.

В окне одной из саклей появилась голова черкеса. Осип Карабут прицелился, уложив рушницу на подсошку, и плавно нажал курок. Пуля вошла черкесу аккурат между глаз, чуть пониже края папахи. Вскинув руки, тело его тяжелым мешком гэпнуло на землю.

Глава 10

Мальчишка

Казаки постепенно овладевали ситуацией. Оба противника были достойны друг друга и не уступали в желании победить в этой схватке. Но, отдавая должное храбрости черкесов, умению так же хорошо, как и казаки, владеть огнестрельным и холодным оружием, тактическая часть боя у них хромала. Все, на что хватало организаторских способностей горцев, – это напасть внезапно на станицу или хутор, ограбить и скрыться у себя в горах. Что касаемо оборонительного боя при нападении противника, то вся тактика сводилась к одному: если горцы были заранее осведомлены о нападении, то они быстро покидают свои жилища, укрывают свои семьи, стада в труднодоступных местах и всегда предпочитают отступить, чем вступать в бой.

Совсем иная картина, когда противник незаметно подходит к черкесскому аулу и внезапно атакует его, отрезая все пути к отступлению. Тогда черкесы, забаррикадировавшись в своих саклях и дворах, упорно оборонялись. Бой в этом случае принимал яростный характер, так как горцы, даже несмотря на отсутствие какого-либо совместного тактического плана ведения боя, сражались не на жизнь, а на смерть, и в итоге почти все жители аула погибали.

Судя по тому, как вели себя черкесы, и зная наперед нехитрые маневры абреков, Билый понимал, что большая часть стариков, женщин и детей все же покинули аул и укрылись в ближайшем лесу – успели просочиться сквозь пальцы – джигиты сумели отвлечь внимание казаков, навязав жесткий бой. Обманный ход мог смутить новичков, тут же истина напрашивалась сама собой и могла означать только одно: черкесы не станут рисковать и биться до последнего. Они станут держать оборону так долго, пока последний старик, женщина или ребенок не покинут аула. Затем абреки просто-напросто подожгут свои жилища, чтобы не оставлять ничего казакам. По обыкновению, женщины собирали незначительные семейные пожитки и укладывали их на арбу. Сажали туда же стариков, а дети, как правило, гнали стада овец и крупного рогатого скота. Для их сопровождения выделялись несколько воинов, остальные же оставались оборонять аул, пока их семьи не окажутся в безопасном месте. Все это пронеслось секундой в голове, и Билый явно представил финал боя, благо он вырисовывался с каждой минутой все лучше и лучше.

Казаки хоть и имели небольшое численное преимущество, но постепенно брали вверх и овладевали также преимуществом территориальным. Черкесы осознавали это и могли и в любой момент отступить, запутав следы в своих потайных ходах. Ищи их потом свищи – все горные тропы не перекроешь. Пришлось на ходу перестраиваться.

Микола немедля приказал казакам разделиться на три отряда и начать штурм дворов и саклей, где засели черкесы, перейдя всем подразделениям в атаку. Крики оборонявшихся стали яростней и отчаянней, так горцы отреагировали на начало общего штурма аула, понимая безвыходность ситуации.

Троих казаков-стрелков, умевших стрелять без промаха, он послал в подкрепление Осипу Карабуту и Степану Деркачу – усиливая огневую точку. Прицельная стрельба станишников сразу стала приносить результат, заставляя прятаться, пули выбивали самых отчаянных и дерзких.

Казаки, засев в укрытии под навесом, вели счет убитым ими черкесам, контролируя любое движение. Только что удалось заглушить перебежку между постройками из мазанки – в результате на тропе уткнулся в пыль долговязый горец, и вот в окне сакли вновь показалась очередная цель. Черный абрек мрачной тенью показался на короткий миг в узком проеме, нашел себе жертву и прицелился, но выстрелить не успел, Степан опередил, коротко выдохнул, спуская курок. Раздался сухой треск. Сизый дымок еще не рассеялся, а тело черкеса развернуло, откинуло, и оно безвольно повисло в проеме окна, по побитой пулями стене потекла тонкой струйкой темная кровь. Черная папаха слетела вниз, обнажив гладко выбритую смуглую голову горца. Деркач усмехнулся и снова припал к прицелу, выискивая новую цель.

Осип Момуль оставался на вышке. У него было выгодное положение. Учитывая некоторую удаленность от черкесских жилищ, вышка была практически недосягаема для выстрелов. Наоборот, Момуль, находясь на высоте, мог отлично видеть всю картину боя и прицельно стрелять, не боясь быть убитым, по крайней мере, из старинных ружей. Видел он, как станичники уверенно атаковали с разных сторон, не жалея противника и себя. Ненависть к черкесам была у казаков заложена на генетическом уровне. Черная злоба порождала короткие свирепые схватки. Утренний воздух густел от крови, дурманили и тревожили голову пороховые газы. Кругом стоял гул от голосов. Такие же самые ответные чувства испытывали и горцы по отношению к казакам. Ярость натолкнулась на свирепость, и обе стороны дрались безжалостно. Месть за убитых станичников, парубков и угнанных лошадей была безудержной. Преимущество было на стороне казаков, используя ловкий маневр ведения боя, подавляя штурмовым напором и прицельным огнем, казаки, в сравнении с черкесами, потеряли на данный момент лишь несколько станичников тяжело раненными, которых сразу вынесли за ворота, снаружи укрепления из плетня. Там же находились и легко раненные, присматривающие за товарищами, изредка постреливая. Троих успели оттащить под смотровую вышку. Момуль видел сквозь плетеные ветки товарищей, всех успели перебинтовать – чистые тряпицы алели кровью – и оказать необходимую помощь. Теперь защита станичников первостепенна и лежит на нем. За братов жизни не жалко – никто и на метр не приблизится.

Командиром одного из штурмовых отрядов стал Иван Мишник, Билый быстро выделил из десятка самого опытного и авторитетного казака. Станичники короткой волной накатили на аул. В одном из дворов горцы высыпали навстречу нападавшим, и сразу завязалась беспощадная рукопашная, зазвенела сталь.

– Аллаху акбар! – то и дело стало раздаваться со всех сторон, но в дикой браваде отчетливо слышалось отчаяние не сдающихся абреков.

– Аллаху акбар! – застонали вокруг горцы, прощаясь друг с другом и прямиком отправляясь к своему богу.

Потому что если в стрельбе или в конской сшибке черкесы не уступали казакам в мастерстве, то в рукопашном бою пластунам равных не было. И только черная и жгучая ненависть могла толкнуть жителей аула на такое безрассудство. Схватка продолжалась недолго. Звон стали то затихал окончательно, сходя на нет, то снова возрождался. С дикими криками падали порубленные черкесы на землю, заливая кровью землю предков. Никто не просил пощады, выбирая только смерть.

Умело работая шашкой, Иван Мищник дрался с рослым горцем. Заросший по глаза иссиня-черной бородой черкес, дико вращая глазами и брызгая слюной, уверенно атаковал, уповая на свое превосходство в росте и силе. Ему казалось, что сейчас он раскроит казака надвое, так страшны и часты были его сокрушительные удары. Но сила не всегда побеждает. Особенно когда наталкивается на мастерство, умение и закалку. Ловко уходя от рубящих ударов, Иван в ответном броске наносил режущие раны своему противнику, изматывая его. Очередной выпад черкеса должен был поразить цель. На гордом лице горца заблуждала улыбка, так он поверил в свою победу. Удар предназначался в голову Ивана. Но казак не стал дожидаться и не застыл истуканом, в свою очередь резко ушел вправо, разворачивая корпус к противнику. Черкес по инерции завалился вперед, Мищник не раздумывая сделал шаг влево, оказавшись напротив головы черкеса – взмах рукой, шашка со свистом разрубила воздух и опустилась на темную от загара шею горца. Раздался характерный треск разрубаемых позвонков, и в следующий момент голова черкеса с выпученными потухшими глазами глухо стукнула о землю. Тело распласталось рядом. Кровь пульсирующей струей вытекала на пыльную землю.

«Хай те грэць!» – ругнулся Иван и повел за собой отряд казаков дальше. Они продвигались все ближе к сакле, где засели черкесы. Через дыры, проделанные в стенах хижины, те вели огонь из ружей. Позиция у черкесов была выгодная, единственный недостаток – то, что стрелять можно было лишь прямо, так как дыры в стенах по своему размеру могли вместить лишь дуло ружья и ограничивали его поворот в стороны. Видя, что казакам эти выстрелы не приносят урона, черкесы выскочили из своих укрытий и, обнажив клинки, в бешеном порыве бросились на нападавших. Сеча завязалась по всему аулу. Казаки, не зная пощады, рубили черкесов отчаянно, и те умирали храбро, с именем Аллаха на губах.

Солнечный восход озарил своим светом место битвы. Повсюду лежали тела убитых и раненых. Исход был предрешен. Бой затихал. Яростные крики погибающих черкесов заглушали стоны раненых. Последние горцы, защитники аула, чтобы не попасть в плен к казакам, добивали сами себя кинжалами. Кровь смешивалась с землей, превращая ее в кровавую грязь. Да и сам солнечный диск был окрашен в темно-розовый цвет, напоминающий кровь.

Месть свершилась.

Многие сердца в эти мгновения застучали ровнее. Казаки переглядывались друг с другом, перебрасываясь редкими словами, понимая и принимая окончание боя.

Дорогую цену заплатили черкесы за свое вероломство. Почти все черкесы, оборонявшие аул, были уничтожены.

Билый, вытирая шашку от крови, осмотрелся. Запал боя еще не прошел, и кровь в жилах еще бурлила, но звериный инстинкт, побуждающий разить свою жертву без пощады, постепенно стихал, уступая место здравому рассудку.

– Осип, Иван, – обратился сотник к Момулю и Мищнику – казак уже спустился с вышки, и теперь други стояли чуть поодаль, что-то говоря друг другу. Мишник скупо улыбался и вытирал со щеки кровь потемневшей тряпицей.

– Слухаем, господин сотник! – ответил за обоих Момуль. Его прицельная стрельба с вышки вывела из строя не одного черкеса. К тому же, когда спускался с вышки, порадовал себя, срубив двоих горцев, напавших на него. Может, этим и делился с другом. Билый кивнул:

– Братцы, где-то здесь еще наша станишница – Марфа. Нужно жилища проверить, – распорядился сотник. – Уверен, что спрятали ее. Возьмите еще казаков и пошукайте по саклям. И чтоб без потерь у меня и прочей неожиданности!

– Есть!

– Будьте покойны, господин сотник, найдем казачку нашу! – ответил Мищник. Казаки заспешили, на ходу обрастая помощниками.

– Добре, – сказал Микола, усмехясь в усы. – Василь, – обратился Билый к приказному Рудю. Тот ни на шаг не отходил в бою от своего командира, как тот и велел, выполняя наказ. Но сотник спокойных мест не искал: на свой счет Василь записал трех срубленных варнаков. Теперь стоит лыбится. Доволен остался, что Билый к нему с доверием отнесся. Рад победам и сам не ранен.

– Василь, – повторил Микола, – пробегись, узнай, сколько у нас раненых и есть ли убитые. В горячке боя не все понял я.

– Есть, господин сотник. – Приказной козырнул. Билый покачал головой, провожая взглядом и эту быстро удалявшуюся фигуру. Беспокойно было сотнику. Аул сражался слишком отчаянно.

И как в воду глядел.

Не обошлись казаки без потерь. Уж больно серьезный противник был. Сеча не на жизнь, но на смерть.

– Двадцать шесть раненых и семеро богу душу отдали, – докладывал через полчаса помрачневший приказной.

– Кто, узнал? – спросил Билый, тяжело вздыхая, трогая пальцами серебрянные насечки на поясе, скрывая волнение.

– Кучмий, Сторчак, Гура, Назарэнко, Рунец, Халоша та Лях, – тяжело вздохнув, ответил Василь, тупя глаза.

– Добрые казаки были, – сказал Микола. – Господи, прими их души.

Сотник и рядом стоявшие казаки, сняв папахи и склонив головы, осенили себя двуперстным знамением.

Тем временем Осип Момуль с Иваном Мищником и еще пятью станичниками осматривали сакли и дворы. По дороге им попалась арба, груженная небогатым скарбом. Видимо, второпях забыли о ней. Лошадь, впряженная в арбу, почуяв незнакомцев, шарахнулась было в сторону, стукнулась об оглоблю. Недовольно фыркнув, заржала, перебирая передними ногами.

Из подвала соседней хижины послышались сдавленные крики. Как будто кто-то пытался кричать с зажатым ртом. Казаки не мешкая направились во двор, откуда были слышны звуки. Двор и сама сакля были пусты. В самом жилище царил хаос. Вся утварь была перевернута. На полу лежали осколки посуды – разбитых глиняных горшков и расписных таких же кувшинов. Мишник носком сапога поддел витую ручку, заботливо украшенную синими и красными веревочками. Видно, что хозяева собирались в страшной спешке.

– Есть кто живой? – крикнул Осип, медленно вытаскивая кинжал. – Эй, – шепотом добавил он, потому что дыхание перехватило.

Сдавленный крик вновь донесся откуда-то снизу. Казаки переглянулись и стали спускаться по лестнице вниз. Дерево перекладин протяжно скрипело, принимая на себя вес, но выдержало станишников, а тревоги и так хватало, и лишней в сердце не стало.

Стон сменился более отчетливым всхлипываниями и сбитым дыханием.

– Отзовись! – вновь крикнул Осип, пытаясь сориентироваться в полумраке. Из-за дверей, ведущих в подвал, раздался тот же всхлип, что слышали казаки минуту назад. Казаки переглянулись. Каждый прочитал в глазах другого полную готовность. Иван Мищник с силой толкнул дверь ногой, та слетела с петель. Темнота подвала обволокла души и обдала холодом. Стон повторился. Иван головой махнул Осипу, и оба скрылись в полумраке комнатки. Через минуту оба появились вновь.

Иван держал на руках Марфу, изможденную, в рваном платье, с кляпом во рту. Осип своими крепкими, как лещотки, руками держал пытающегося вырваться чумазого черкесского мальчишку, на вид лет десяти-двенадцати.

– Не дергайся, змееныш, – проворчал казак, встряхивая находку, как куклу. На секунду паренек успокоился.

Марфа жмурилась от света, трогая лицо дрожащими пальцами, они прикасались к кляпу, но сил вытащить его у девушки не было.

– Сможешь идти? – спросил ее Иван. Девушка в ответ утвердительно махнула головой. Мишник опустил Марфу на ноги и помог освободиться от кляпа.

– Риднэньки вы мои! Драголюбчики! – только и смогла выкрикнуть Марфа и зашлась беззвучным рыданием.

– Тише, Марфута, все кончилось.

Придерживая ее под руки, Иван в сопровождении казаков вывел Марфу во двор, а там и на майдан, где стоял Билый со станичниками. Осип тащил на руках пытающегося всеми силами вырваться черкесенка. Скорее похожего на бесенка: с ошалелыми глазами, острыми зубами и злобным ворчанием. Паренек извивался, как угорь, но из рук Момуля не так просто было вырваться. Бить мальчугана не стал, боясь после горячки боя зашибить ненароком.

Сотник, увидев Ивана, ведущего казачку, поправил папаху и направился навстречу к ним. Смутные чувства овладели им. Нравилась ему красавица Марфа. Но никак он не решался сказать ей об этом. А сейчас какая-то необъяснимая сила тянула его к своей станичнице. Он шел, казалось, навстречу своей судьбе. И Марфа, насколько хватало ей сил, улыбалась идущему ей навстречу Миколе Билому.

Осип на мгновение засмотрелся на командира, удивленно хлопая ресницами – не ожидал от сотника подобной мягкости. Этого хватило, чтобы черкесский мальчишка, как дикий волчонок, выкрутился и с силой впился зубами в правую кисть Осипа. Момуль вскрикнул:

– Бисово отродье! Хай тэбэ грэць!

Парнишка высвободился из крепких рук казака. Время остановилось. Заметив лежавшее на земле ружье возле убитого черкеса, он в один миг поднял его и, наводя на Марфу, нажал на курок. Грянул выстрел. Осип бросился к стрелявшему, свалил его одним ударом, выбивая ружье из рук.

Билый был уже рядом с Марфой, когда увидел ружье в руках черкесского мальчишки. Реакция сработала мгновенно. Схватив Марфу за руки, он развернул ее, подставляя под выстрел себя.

В следующий момент острая, жгучая боль вошла в грудь, туманя реальность. Билый качнулся, начал заваливаться на бок и, прежде чем потерять сознание, успел крикнуть:

– Не убивать черкесенка!

Глава 11

Мортира

Проводив скрипящую большими деревянными колесами арбу с телами убитых станичников и раненым Гамаюном, младший урядник Димитрий Рева, оглядев всех, подозвал к себе Степана Рябокобылу, Сидора Бондаренко и двух молодых казаков Ивана Пяту и Сашко Журбу. Зная суровую натуру Димитрия, казаки мешкать не стали, резво подошли и стали кругом. Журба отогнал сонного овода с лица, сбив жужащую тварюгу в заросли зеленой крапивы и лопухов. Гордость распирала Сашко – его выделили, как и Пяту, это уже о многом говорило.

Рева жестко посмотрел на лица молодых парубков и, тяжело вздохнув, принялся говорить:

– Хлопцы, – начал Димитрий. – Слухайте, шо кажу. У Гамаюна в крепостице мортирка була. Старая, еще дедовская. Но пуляет як нова. Черкесам она как зайцу пятая нога. Если цела осталась, нам пригодится. У мэне в натруске пороха немного есть, на заряд хватит. Камней мелких соберем, пыж из тряпья сделаем. Впятером осилим мортирку вниз спустить. Ну як?

Казаки отмерли, отпуская напряжение. Старослужащие закивали, соглашаясь.

– Доброе дило, – поддержал Рябокобыла, привычно поглаживая рукоятку шашки, потемневшую от времени и отпалированную пальцами от долгого применения. – Если черкес сунется, хвоста ему як тому чорту подпалим.

– Ой, гарно! – поддержал и Бонадаренко.

– А кубыть нэ сдюжэ мортирка? Вдруг рванет! То будэ горэ, – неловко встрял в разговор станичников молодой Сашко Журба и покрылся красными пятнами, смущаясь от волнения, как девка на выданье.

– Нэ лякайся, – слегка толкнув его в плечо, сказал Сидор. И добавил шутя: – Хиба цэ горэ?! Ото горэ, як хер ширинку порэ.

Казаки дружно зкэпкувалы. Младший урядник привычно расправил жесткие усы, не выдержал.

– Оттож, – засмеялся Димитрий. – Було дило! Все, станишные, пишлы. Время – золото.

Приглядывать за молодыми казаками, чтобы те по горячности да по незнанию чего не натворили, Рева оставил двух братьев Раков, Гната и Григория. Приказав быть начеку и при необходимости дать немедля знак, Димитрий с Рябокобылой, Бондаренко, Пятой и Журбой быстрым шагом стали подниматься к крепостице. Солнце уже цеплялось лучами за острые пики горных вершин, разбавляя предутреннюю серость золотистой краской.

«Эх! Гарно-то как! – сказал про себя Сашко Журба и добавил с ноткой грусти: – Пры сонэчку тэпло, пры матэри добро».

Природа пробуждалась, радуясь новому дню. У нее, в отличие от людей, были совершенно иные заботы.

Пятерка казаков уверенно подымалась в гору, прочесывая самый неудобный подход к казачьему укреплению. Горные сосны, за выступающие из земли корни которых было удобно хвататься, как корабельные мачты, устремлялись ввысь, как будто старались обогнать друг друга в росте. Под воздействием холодных ветров их верхушки приобрели формы флага. Между ними то тут, то там встречались сине-фиолетовые мелкие ягоды терна и желтовато-оранжевые плоды мушмулы. Татарник, цепляясь за полы черкесок, оставлял на них свои колючие фиолетовые головки. Седой шалфей и душистый тимьян наполняли воздух пьянящей смесью своих ароматов.

«Эх, повэзло, як Сирку на пэрэлази, – подумал младший урядник Рева. – Пахнэ смалэным вовком. Спаси боже».

Поднимались легко. Молодые Пята и Журба не отставали от своих более опытных станичников, всматриваясь в кусты.

Вот и крепостица. Сейчас мертвая, разбитая, с одного из кровавых мест с карканьем сорвались черные вороны.

Еще недавно здесь была слышна человеческая речь. Небольшая крепостица жила своей повседневной жизнью. Казаки-станичники несли нелегкую службу, охраняя земли свои от посягательств басурман. «На тэ казак и народывся, шоб Богу и царю сгодывся. Наша доля – Божья воля!» – любил повторять Гамаюн. Рева вспомнил улыбающееся лицо подхурунжего и сцепил зубы, играя желваками.

Крепостица была трехсторонняя. Основанием уходящая в сторону невысокого склона. Стены этой крепостицы были сделаны из двух рядов плетня, между которыми была засыпана земля. Плакированный землей вал, а туры – плетенные из хвороста корзины с той же землей. Все это обмазано глиной. От ружейного огня такие стены надежно защищали, артиллерии у горцев не было. Крепостица могла выдержать недолгий бой с полусотней атакующих. Этого времени было бы достаточно, чтобы послать гонца со сполохом. Но на этот раз черкесов было около сотни, напали внезапно, и сил для обороны было явно недостаточно. Геройски полегли станичники. До последнего держали оборону. Честь им и слава во веки вечные.

Рева с казаками еще раз прошли по территории крепостицы. Мортирка лежала недалеко от разбитых ворот. Сашко поднял обломок доски, избитый пулями, посмотрел на свет скозь пулевые отверстия, смутился, видя, как на него смотрят опытные казаки, и осторожно, словно драгоценность, положил доску обратно на сбитую землю. Сидор Бондаренко осмотрел мортирку. Подмигнув правым глазом, разглаживая густые, цвета половы усы, сказал кратко:

– Цела!

Рева не удивился, кивая в ответ.

– Красивая. – Сашко, присев, гладил щербатое отверстие дула, не скрывая своего юношеского восторга. Глаза его светились радостью.

– Ты еще поцелуй ее, – не удержался Сидор, хмыкая по-отцовски в усы.

– Женись! – подсказал Пята.

– Ну, если жизнь свою свяжет с пушкарским делом, то, может, и женится, – хмыкнул Сидор и уже серьезно добавил: – Знать бы, сколько она женихов сменила.

Улыбки сошли с лиц молодых казаков.

Это была полупудовая мортира, именуемая казаками «чан» за ее внешние признаки. С калибром сто пятьдесят мм и дальностью стрельбы до девятисот пятидесяти метров. Масса ее составляла около девяноста килограмм. Поэтому пятеро крепких казаков могли унести ее без особых проблем.

Рева дал задание молодым казакам Журбе и Пяте сделать из веток горной сосны транспортировочные слеги, и хлопцы охотно взялись за работу, и через полчаса мортира была готова к спуску.

Укрепив слеги, казаки взялись за их концы и на счет «три» приподняли мортиру. Сашко хекнул, приседая под грузом, поспешно посмотрел на товарищей.

– Тю. Як пушинка! – бодрым голосом произнес Рябокобыла, невинно подмигивая, видя чужие эмоции. – Сробим враз. Ну-ка, хлопцы, гайда весело!

– А то! – отозвался Журба, скаля молодые крепкие зубы.

– Пушинка, – растроился Пята, добавляя сквозь зубы: – Не надорвались бы, спускаясь.

– Не о том думать надо! – Сидор покачал головой. – А как донести аккуратно!

– Не сумневайся, Сидор! – тотчас откликнулся Сашко. – Я и один ее снесу! Как к груди прижму, так и не выроню.

– Не геройствуем, хлопцы! – Сидор кивнул. – По-малому двигаемся.

Рева кивнул, махнул, указывая направление. Двинулись, максимально осторожно начиная спуск, ноги заскользили по мелким камушками и сухим комьям земли.

Рябокобыла и Бондаренко шли первыми, задавая темп, за ними, держа вторую слегу, шли Пята с Журбой. Сам Димитрий шел впереди, выбирая более пологие места для спуска. С двумя небольшими передышками казаки справились с задачей. Не дали завалиться орудию. Мортира была бережно спущена вниз и сейчас благодарно поблескивала боком, пока казаки отдыхали, переводя дыхание. Сашко утерся папахой, вытирая испарину со лба – натерпелся страху, боясь подвести товарищей, и теперь радовался как мальчишка. Хотя все только начиналось.

До места, где Димитрий вместе с казаками должен был устроить засаду, оставалось около километра. Чтобы облегчить себе задачу, мортиру было решено перевезти на двух конях, укрепив ее вместе со слегами на седлах. Проверенные животины, те, что под собой всегда. Используя мотки проверенной веревки, Рябокобыла и Бондаренко крепко привязали драгоценную поклажу к седлам своих коней. Довольные результатом проделанной работы, они подмигнули друг другу, лихо цокая языком на черкесский лад. Хотелось балагурить, и не смущал оставшийся километр пути – подразумевалось, что им придется идти пешком, ведя своих коней под узцы. «Хиба це горэ?!» – хотел было повторить поговорку Сидор Бондаренко, но слова застряли комом – издалека до слуха казаков донеслись четкие звуки ружейных выстрелов.

– Харэ зубы гарыть! – прикрикнул младший урядник на Сидора. И, указывая рукой в сторону, откуда доносились выстрелы, добавил: – Стало быть, почалось. Микола Билый со станишниками аул атаковали, судя по всему. Ну шо ж, гуртом и батька лэгшэ быть.

Рева дал команду построиться походным строем, и отряд двинулся к месту, где всем предстояло залечь секретом и дожидаться развязки боя.

Димитрий понимал, что, прежде чем атаковать, станичные освободят украденных коней, чтобы во время боя ни одна животина не пострадала. В станицу ведет только эта дорога, по которой он идет сейчас со своим отрядом. Значит, кони, легко находящие дорогу домой, пройдут именно здесь. Хорошо знал младший урядник и тактику черкесов при обороне селения. Большая часть черкесов оставалась в ауле и яростно отражала атаку. Другая часть уводила женщин, стариков и детей в безопасное место. Но, укрыв свои семьи в таком подготовленном заранее схроне, эта часть горцев не станет возвращаться в аул, а помчится на поиски сбежавших коней, за своей потерянной добычей.

И конечно же, выйдет на него, Реву, и его казаков.

Времени на все про все оставалось не так много. Нужно было закрепиться в ущелье, чтобы встретить черкесов врасплох.

Младший урядник Димитрий Рева среди станичников слыл довольно опытным казаком, к тому же он неплохо разбирался в тактике ведения боя в горах. Выставить секреты или устроить залоги, так завсегда ко мнению Ревы прислушиваются. Чутье у него природное было на всякого рода вентири да секреты. И вроде все верно рассчитают казаки, где лучше пост выставить, так чтобы его не видно было, а самим казакам, в секрете том сидящим, все как на ладони. Но Рева посмотрит своим пластунским взглядом с одной стороны, с другой, на земле распластается, на дерево влезет. И непременно найдет, что место выбрано не совсем то. А вот с тех куширей аккурат надежнее будет.

И выходило всегда правильно.

Добрый казак Димитрий Рева – потомок Ревы Васыля, запорожского казака, переселенного после упразднения Сечи в Черноморские курени на Кубань. Вийско Запорижсько на тот момент имело и гребную флотилию, и пешие полки, и конные, и артиллерию, и свой архив, и даже администрацию. Сразу всех переселить не представлялось возможности. Поэтому было принято решение переводить казаков на Кубань несколькими партиями.

Основной отряд, состоявший из более чем двух тысяч человек, возглавил кошевой атаман Захарий Чепега. Под его началом в этом походе были три конных и два пеших пятисотенных полка, обозы семейного казачества и войскового имущества. Весь этот караван отправился на Кубань второго сентября тысяча семьсот девяносто второго года. Шел с этим караваном и предок Димитрия Ревы, Васыл Рева. Покидали казаки не по своей воле родные места, чтобы основать новые поселения на далекой, но ставшей впоследствии ридной Кубани.

Именно кошевой атаман выбрал место Главного Ореховатого кордона у урочища Карасунский кут.

По примеру запорожского коша здесь была построена крепость и по сечевому уставу – курени для холостого товарищества. В центре крепости позже они построили Свято-Троицкую походную церковь.

С того времени казачье войско несло постоянную сторожевую службу и охраняло границу страны. И славный род Ревы служил верой и правдой Богу, Кубани и вильному козацтву, покрывая себя славой в боях за землю родную, за нэньку.

Был Димитрий Рева, под стать предкам своим, воином и казаком добрым. Вел он сейчас своих станичников на дело правое, дело святое – спины товарищам своим прикрывать, и если нужно, то и живота своего не пощадить за други своя.

Острый глаз казака выискивал в ущелье место, наилучшим образом для секрета подходящее. Такое, чтобы при необходимости можно было накрыть врага залпами из рушниц и в то же время урона для себя не иметь.

Впереди, метрах в двадцати, показались несколько валунов. Здесь ущелье сужалось, оставляя проход между скалой и рекой. Проход был нешироким, но достаточным, чтобы через него одновременно прошли с десяток всадников.

Опыт младшего урядника, выработанный годами службы, подсказывал ему, что лучшего места для засады не найти. Здесь можно было незаметно залечь за валунами и вести довольно прицельный огонь по противнику. К тому же склон горы, спускавшийся по левую сторону в ущелье, был не таким крутым, и если расположить на нем нескольких казаков, то разить черкесов сверху будет еще сподручнее. Мысли бывалого вояки в одно мгновение создали план действий.

Рева еще раз окинул взглядом место дислокации. Сама природа, казалось, помогала казакам, устроив этот проход.

Отобрав несколько молодых казаков, Димитрий отправил их на уступ скалы, откуда было удобно вести огонь по ущелью. К тому же черкесы с их ружьями вряд ли смогли бы нанести вред казакам, стреляя снизу вверх. Остальных казаков Димитрий распределил за валунами таким образом, чтобы при стрельбе не вышло перекрестного огня. К мортире же он приставил опытного казака Сидора Бондаренко и в помощь ему смышленного парубка Сашко Журбу. Говорили станишники кратко, и вопросы задавались по существу. «Самое ладное обучение. Пусть опыта набирается, пушкарскому делу учится. Глаз у него верный. Дело пойдет», – думал Димитрий.

Он отдал свою натруску Сидору. Тот ссыпал порох в мортиру, вместо шрапнели Сидор с Сашко зарядили в мортиру мелкие камни-гладыши и заместо пыжа затолкали кусок тряпицы. Распрямились, улыбаясь одновременно. Готово все, значит.

– На один выстрел хватит. Но глядите, чтобы максимально точно! – сказал Рева. – Справитесь?

– Не сумневайся, Димитрий! – ответил Сидор. – С нами Бог!

– Бог поможет, – Журба серьезно кивнул, понимая важность момента. Может, и станет добрым канониром? Как судьба сложится? Может, именно этот бой покажет – наставит казака на путь истинный.

Димитрий обошел устроенный им секрет, подбодрил словом станичников и, перекрестив лоб, сам залег за невысоким валуном. Отсюда дорога, ведущая через ущелье, просматривалась как на ладони. Он обернулся назад, пристально глядя на места, где залегли казаки. Все устроено как нельзя лучше. Даже если бы знал противник о том, что его ждет засада на пути, не смог бы сразу разглядеть затаившихся за валунами казаков.

– Пары из рота нэ пускать![79] – распорядился негромко Рева.

Со стороны аула отчетливо доносились выстрелы и даже приглушенные из-за расстояния крики раненых. Димитрий вслушивался в эхо боя, идущего в ауле. «Там Билый. Там станичники черкеса рубят, а мне выпало здесь в засаде с молодежью сидеть. Эх, була сыла, як маты на руках носыла», – с досадой подумал Рева.

В следующий момент до него донесся отчетливый стук множества копыт лошадей. Как будто кто-то гнал табун в их сторону. Рева поднял руку вверх:

– Тихо! Готовсь!

Из-за поворота, где река изгибается, уходя за склон горы, показались кони. Они шли быстрой рысью в направлении прохода, где залегли Рева со станичниками. Кони шли одни, без всадников. Рева понял, что это, скорее всего, их станичные кони, угнанные черкесами. Когда косяк лошадей поравнялся с тем местом, где залегли казаки, то можно было без труда узнать своих коней. Они, ведомые вожаком, явно шли в сторону станицы. За ними бежало несколько незнакомых коней, скорее всего, черкесские, приставшие к ним. Рева дал знак не трогать коней, чтобы не испугать и пропустить через проход.

Те, не останавливаясь, пронеслись мимо затаившихся казаков и скрылись за следующим поворотом.

Глава 12

Обоз

Тем временем та часть черкесов, что была назначена на сопровождение стариков, детей и женщин, собравших на арбы свой скарб, выполняли свою задачу. Семья, как для казака, так и для горца – святое.

То, что дал Всевышний.

Следовательно, к дару Всевышнего нужно относиться соответственно. Черкес погибнет, но будет до последнего защищать свою семью. Как только начался бой в ауле, горцы немедля выделили двадцать всадников на охрану и сопровождение семей.

Обоз состоял из нескольких арб на высоких колесах с железными шинами, и каждую тащила двойка лошадей.

Почти все повозки имели соломенный верх, а внутри были выложены кошмами; задние отверстия туннелеобразного кузова были также завешены кошмой, чтобы по возможности уберечь сидящих в них от дорожной пыли.

На дно арб, в которых ехали женщины, дети и беспомощные старики, были набросаны подушки и тулупы, так что сидеть было мягко и удобно. Повозки горцев то и дело кидало по неровной дороге из стороны в сторону, точно лодку в бурю, а грохот раздавался такой, что впору было оглохнуть.

Каждая арба имела своего возницу. В основном это были старики. Женщин у черкесов к управлению лошадьми, в отличие от казачек, не допускали. Эти древние воины, словно выточенные из коряг и побитые временем, но не сломленные годами, держались бодро, то идя пешком рядом с лошадьми, то примащиваясь на передке со своим длинным кнутом в руках.

Впереди показалась неглубокая, но довольно длинная балка. Ее глубины было достаточно, чтобы скрыть от посторонних глаз весь обоз. По пологому спуску, который был обильно промыт дождями, вся процессия спустилась в балку. Боковины и края балки, обильно поросшие травой, отлично скрывали как саму балку, так и тех, кто в ней находился.

Черкесы, оставив арбы с детьми, стариками и женщинами, спешно повернули коней и поскакали в направлении аула. По звукам выстрелов и раздававшимся с той стороны крикам было понятно, что бой подходит к концу и явно не в пользу горцев. Не раздумывая, все двадцать вооруженных всадников наметом понеслись по дороге, ведущей в станицу. Пусть бой проигран, пусть их товарищи полегли, но жажда наживы была сильнее. Желание вернуть убежавших казачьих коней, чтобы после продать их и тем самым отомстить за сожженный аул, было сильнее чувства ожидания опасности. Уверенно держась в седле, воинственные всадники неслись по следам сбежавших коней.

Еще пять тысяч лет назад предки черкесов, вайнахов и дагестанских горцев составляли единый этнос. И говорили на одном условном восточно-кавказском языке. Согласно бытовавшей среди самих горцев хурритской гипотезе, чеченцы, ингуши, бацбийцы, как и коренные народы горного Дагестана, родственны именно хурритам и урартам, основателям древнего царства Урарту, занимавшего центр Анатолии еще три тысячи лет назад. Прародина хурритов и восточнокавказских народов, как считали горцы, располагается где-то в районе так называемого плодородного полумесяца на Ближнем Востоке – колыбели земледелия на планете. Это территория от Верхнего Египта по берегу Средиземного моря и до впадения реки Тигр в Персидский залив.

О том ярко свидетельствали наличие в восточно-кавказских языках ряда общих уникальных корней для обозначения обработки земли, землепашества.

Согласно преданиям, передаваемым из поколения в поколение, прародиной чеченцев, дагестанских горцев и хурритов называют горы Загроса на Иранском нагорье.

Именно отсюда, как было написано в древних книгах, примерно четыре-пять тысяч лет назад предки кавказских народов отправились искать лучшей доли. Пришли сперва в Анатолию, где основали могучее царство Урарту. А уже оттуда эти народы и Северный Кавказ заселили. Здесь нахско-дагестанская семья в седой древности и распалась на великое множество этносов.

Свою воинственность черкесы унаследовали от своих предков. Так же как и предкам казаков, им приходилось отстаивать свое место под солнцем с оружием в руках не одно столетие. За эти века ковался дух горца, отвага и бесстрашие. И ко всем этим положительным качествам, характеризующим воина, прилипло еще одно – жажда наживы. Именно это черта характера заставляла черкесов нападать не только на казачьи станицы и хутора, но и на аулы своих мирных собратьев. Черкесы не гнушались ничем. Устраивая резню в мирном ауле, они угоняли с собой отары овец, табуны лошадей, стада крупного рогатого скота, забирали с собой женщин и детей, которых затем продавали на невольничьих турецких рынках.

С казаками было сложнее. Ведь они, как и черкесы, с детства воспитывались как воины. Свобода и честь для казака были главными добродетелями на их нелегком и порой коротком жизненном пути.

Случалось так, что черкесы воровали казачек и затем насильно женились на них, воспитывая затем детей как истинных мусульман. К слову сказать, для черкесского народа смешанные браки – явление нередкое. Смешанные браки начались примерно в XVI–XVII веках, когда на севере современной Чечни обосновались многочисленные православные казаки – гребенские, терские, сунженские и кубанские Чеченцы и казаки нередко обменивались девушками – когда добровольно, а когда удальцы с обеих сторон просто друг у друга красавиц (сестер, дочерей) похищали, преодолев бурный Терек или Кубань.

Еще одна крупная волна русско-чеченских браков отмечается в годы Кавказской войны, когда в горах Нохчийчьо селились с позволения имама Шамиля русские дезертиры. Эти ребята нередко принимали исламскую веру и женились на местных вайнахских красавицах. Становились настоящими чеченцами, насколько сие вообще возможно для иноплеменного люда.

К любому метису черкесы предъявляли весьма строгие требования по поводу достаточности его нохчалла. Чтоб быть действительно признанным чеченцем на все сто, парню или девушке из смешанной семьи требовалось в совершенстве знать нохчийн мотт и нохчийн ламасташ. Непременным условием было быть бусулба динах – исламской веры. Поэтому украденную казачку, не предназначенную для продажи в неволю, черкесы обращали так же насильно в исламскую веру и затем женились на ней. К ней предъявляли все требования, которые предъявлялись и к настоящей черкешенке, которая должна носить платок или же хиджаб, закрывающий волосы и шею. Такое велит и чеченский адат и шариат. Бывало порой, что слишком уж верующие черкешенке такой запрет нарушали. И вместо платка или хиджаба надевали плотные никабы или паранджу, закрывающие лица полностью. Считалось, что никаб – одеяние отнюдь не исламское.

А национальное – традиционное арабское. И те черкешенки, что надевают никаб с паранджой, путают исламскую религию и арабскую национальность. Как говорили старики и мусульманские священнослужители, никакого добавления к скромности девичьей никаб не дает. Даже наоборот. А правильный выбор для любой уважаемой себя чеченской мусульманки – платок или хиджаб, открывающие тонкие черты прекрасных лиц вайнахских женщин. Черкешенки воспитывались весьма строго и консервативно. Все они в повседневной жизни надевали исключительно длинные юбки или платья. Настоящую нохчийн йоi можно было отличить по тому, как она одета. И даже самые бедные из них носили именно платья. Ношение шаровар женщинами – одно из важнейших табу в чеченском обществе. Брюки у вайнахов считались исключительно мужским предметом гардероба. Когда девочка, девушка, женщина одета в мужскую одежду, она уподобляется мужчине. Кроме того, считалось, что брюки демонстрируют у женщины то, что должно быть непременно скрыто.

А сие – харам, большой грех. Потому – только длинные платья и юбки. Штаны или брюки по адатам – чеченским обычаям, – как и папаха, важнейшая часть именно мужского гардероба. Снять с мужчины штаны – это позор такой для него будет, что нельзя смыть будет даже кровью.

Среди отряда черкесов, мчавшихся по следам сбежавших коней, на фоне чернобородых собратьев выделялись двое рыжих. Среди соплеменников считалось, что именно хурриты – далекие предки черкесов – были рыжеволосыми. Эта рыжесть была довольно нередким явлением.

Сами черкесы эту рыжесть многих своих соплеменников объясняли таким народным преданием, легендой:

Предки черкесов всегда жили в холодных горах. Потому разводили большие-большие костры. И в древние времена, когда вайнахи грелись у огня, некоторые опалили свои волосы, а затем передали сию внешнюю особенность потомкам.

У каждого всадника к седлу был приторочен кожаный мешок. Отправляясь в набег, черкес всегда берет с собой в кожаном мешочке провизию, которая состоит из просянной муки и нескольких кусков копченой козлятины или баранины. Провизии этой хватало черкесу на две-три недели. Такого же количества провизии русскому солдату едва ли хватило бы на два-три дня.

Кроме основного дорожного запаса, хранимого в притороченном к седлу кожаном мешочке, у наездников был еще один, особый запас провизии. Это был неприкосновенный запас, который употреблялся в самом крайнем, экстренном случае. По традиции его хранили в одном из газырей. Это был хакурт (хьэкъурт) – один из элементов черкесской походной пищи. Был он популярен и у пастухов. Хакурт делали вкусным и очень калорийным, напоминающим по вкусу подслащенную густую кашу с интенсивными нотками слегка подгоревших зерен кукурузы. Основу хакурта черкесские женщины делали из прожаренных зерен кукурузы с добавлением к нему разного рода злаков и не пророщенных зерен. Для его приготовления основу смешивали с кисломолочным продуктом, близким по составу к мацони. А сверху добавляли качественный каштановый или ореховый мед, темный и с горчинкой.

Ореховый мед черкесы делали из сока ореховых деревьев, добывая его по тому же принципу, как добывали русские сок березовый. Называли ореховым медом. До распускания почек (листьев) ореха черкесы просверливали небольшое неглубокое отверстие, вставляли соломину в ствол и опускали ее в сосуд. За день натекало до литра сока, готового к употреблению. После завершения сбора сока черкесы обязательно замазывали отверстие землей, глиной, древесной смолой. Сок нагревали, и он загустевал до состояния сиропа. Точно так же, как делали казаки нардек из арбузного сока.

Много было общего у этих двух, казалось бы, непримиримых народов – черкесов и казаков. От быта и до военных традиций. И те и другие славились воинским искусством, джигитовкой, искусным владением шашкой, меткой стрельбой. Носили похожую одежду и в быту, и на войне. Не брезговали набегами на селения друг друга, крали девок – насильно, а порой и по доброй воле оных, женясь на них. И неприязнь, доходившая до ненависти друг к другу, была одной. Если сеча – до последнего вздоха. И ненависть эта взаимная шла из глубины веков, передаваемая по наследству из поколения в поколение. И родившийся от смешанного брака черкеса и казачки мальчик считался черкесом и воспитывался по черкесским законам, в ненависти к своим соседям – казакам, несмотря на то что в нем текла половина казачьей крови. Так же и казачонок, родившийся от брака казака и черкешенки, с детства считал врагом каждого черкеса.

Разделяла эти два воинственных народа и вера. Каждый считал свою – истинной. Каждый был готов умереть за нее.

Но казаки, в отличие от черкесов, никогда не убивали за веру. Черкесы же постоянно объявляли газават. Убить неверного, независимо от возраста, считалось священным долгом. Убивший готовил себе место в раю, в котором его ожидали наивысшие блага от гурий.

Черкесы мчали галопом, стремясь нагнать табун лошадей до захода солнца. Каждый из них, как голодный волк, жаждал себе часть добычи. И жажда эта была неутолима. Слепая ярость на гяуров ослепляла сознание. Они неслись, не подозревая о том, что в ущелье их ждал отряд казаков, руководимый младшим урядником Димитрием Ревой.

Глава 13

Рева: засада

Рассредоточив казаков в укрытиях по краям дороги, младший урядник Димитрий Рева сам занял позицию. Из-за ствола упавшей когда-то со скалы большой сосны хорошо просматривались как сам тракт, проходящий через ущелье и ведущий по направлению к родной станице Мартанской, так и подножие склонов с обеих сторон.

Монотонно постукивал дятел. Никем не потревоженная птица занималась своим важным делом. Ветер волновал кроны деревьев.

– Тук, тук, – стучало сердце в груди Ревы.

– Тук, тук, – отзывался своей дробью дятел.

Димитрий пристальным взглядом оглядел оба склона. На одном из них, сходящем к самой дороге, он поставил секрет из нескольких молодых станишников. Солнце поднялось как раз из-за того холма, тем самым давая свою защиту казакам. С их позиции местность была как на ладони. Со стороны дороги из-за ярких солнечных лучей секрет был абсолютно не виден.

«Добре сховалысь хлопцы. Литом всякый кустык сховаэ и ночуваты пустыть. Басурмане нэ почують», – подумал про себя Рева.

Позиции были выбраны младшим урядником с толком и знанием боевых действий в горах. С таких позиций и при наличии отряда из двадцати боеспособных казаков, пусть даже и молодых, внезапной атакой можно было без особых потерь уничтожить равноценный отряд черкесов. Расстановкой сил Димитрий был доволен.

Но что-то скребло кошачьим когтем у него на душе. Не было внутреннего спокойствия. Сумбурность мыслей терзала сознание.

– Тук, тук, – выбивало дробь всегда спокойное сердце.

«Не к добру со мной такое, – вздохнув и вытирая рукавом черкески сочившийся со лба пот, подумал Рева. – Ой не к добру. Что не так?!»

Он знал наперед, что горцы при нападении на аул выделяют отряд для сопровождения своих семей в безопасное место, и до тех пор, пока не будет найдено безопасное укрытие, этот отряд не оставит женщин, детей и стариков. Обычно такой боевой конвой состоял из пятнадцати-двадцати всадников.

Знал и то, что черкесы из отряда сопровождения, выполнив свою задачу, не пойдут на подмогу своим товарищам в ауле, а непременно предпримут попытку вернуть убежавших лошадей. Уж очень ценность стада велика. Никто не захочет терять добычу. Тогда выходит – все зря.

А значит, они пройдут именно по этой дороге.

Звуки выстрелов, доносившихся со стороны аула явственно еще с час тому назад, стали реже, пока совсем не прекратились. Бой в горном поселении утих.

– Кажись, все.

– Разве?

– Больше не стреляют.

– Звэрнулы въязы басурманам станишные! – уверенно сказал Рева засевшим с мортирой Сидору Бондаренко и Сашко Журбе.

– Такая у них удача: вырастают несеянными, пропадают некошенными, – вполголоса ответил Бондаренко.

– Это хто, дядько Сидор? – спросил молодой Сашко Журба, вскинувшись. В голубых глазах интерес неподдельный. Наивный до чертиков. – Ты о ком?

– Хто-хто – дид пыхто и баба сэровотка, – съязвил Бондаренко. – Черкесы, хто. Молодый ты ще, не разумеешь многого. Гляди в оба, а то як собаци пид хвист наша с тобой мортира пульнеть.

– Да ни, – протянул Сашко, смутившись, он даже такое представить не мог.

– Добре, Сидор, добре. Учи молодых. Царскую службу нэсти – нэ мудямы трясты, – негромко смеясь в ус, сказал Димитрий.

– Без ума казаку – сума, – вздохнув, ответил Бондаренко. – Кто же, если не мы. Так уж издревле повелось: от старшего к младшему.

Рева поднес палец к губам, давая понять, чтобы казаки больше не проронили ни слова. В горах звук разносится намного сильнее и дальше, чем в степи. Чуткое ухо черкеса могло услышать тихий говор и не ко времени раскрыть казачью засаду.

– Усе, хлопцы, пары из рота нэ пускать, – сопроводил Рева свой жест коротким и четким указанием.

Сидор еще раз проверил наклон мортиры. Для чего-то, положив голову на дуло, погладил ее гладкую, нагретую солнечными лучами сталь и, довольно крякнув, перекрестил.

Долгое ожидание и наступающая жара немного ослабили бдительность казаков.

Димитрием вновь овладели мысли. Мимолетно вспомнились события прошлого сна. В сознании пронеслись картины прошлой счастливой семейной жизни. На смену им пришли воспоминания о славных боевых подвигах отца, его деда, прадеда. Все это передавалось в его древнем запорожском роду Ревы из поколения в поколение. От отца сыну, от деда внуку. Некому будет только передать рассказ о предках-казаках и о нем самом, о младшем уряднике Димитрие Реве. Не смирился он с гибелью двух дорогих ему людей. Любил и жену и доченьку Димитрий больше жизни. Не смог снова жениться и попытать счастья семейного. Глубока была рана, кровоточила, не заживала. И убитые им черкесы не заглушали чувство мести в этом природном казаке. Так уж устроен был Димитрий. Биться – так до победного, любить – так на всю жизнь, а если гулять, так до усталости. Не было в нем середины. Добра особого не нажил, но хата всегда в достатке была. А вот славой себя покрыть успел. Не один боевой выход за плечами. И в пикетах сиживал, и в плавнях.

– Добра слава лучше богатства. Вона лэжыть, а худа слава бижыть! – говорили о Реве станичники.

Взгляд Димитрия зорко осматривал дорогу и склоны, а мысли его вырывали из прошлого воспоминания. Далекое детство вспомнилось. Гайдалка, отцом устроенная на ветке ореха. Игры с ровесниками в чижа, асыки да клек, в бобра, в коня.

На ум пришла присказка, которой пользовались, в бобра играя:

– Бобре, бобре, ховайся добре, як найду, так-таки собаками растравлю!

– Митя, теперь в чижа давай! – кричит звонкий детский голос.

Весело было всем гуртом играть.

Когда станичные казачата подрастать стали, дед Димитрия, тоже Димитрий, в честь него-то и назвали внука, с дедом Трохимом в паре брали их рэбачить. Шапарей среди каргей кубырем да кригами ловили. Дед Димитрия дюже шапарей жареных любил.

Подпарубками и на охоту уж стали ходить с дедами. В основном зайцев да дудаков били. Ох и вкусны были дудаки с каймаком запеченные.

Дед Трохим, и тогда первый балагур в станице, любил повторять:

– Рэбак багатым нэ бувае. Рыбка та зайчикы довэдуть у старчикы.

Имея в виду то, что рыболовство и охота хоть и были традиционными промыслами казаков, но относились к малодоходным и ненадежным занятиям, доводящим порой до нищеты. Улыбнулся в усы Димитрий, вспоминая давно ушедшее время.

Мысли его переместились на другое. В роду его существовала легенда. Но не выдуманная, истинная. С прапрадедом его произошедшая. Ту легенду ему дед рассказывал, тому же отец его, прадед Димитрия, Грицько Рева, ну а тот ее непосредственно от своего отца, прапрадеда Димитрия, Васыля Ревы, слышал. Редкий казачий род не знал своих предков до седьмого колена. Позорным считалось, если не знал, как звали пращуров твоих. Берегли имена эти, в молитвах поминали заупокойных регулярно, не только по дням соответствующим.

Так вот легенда та с Васыля Ревы и началась. Так как он сам был участником тех событий, о чем в семейной легенде той и говорится. И рассказывал пращур Димитрия Ревы об участии черноморцев, поднявших бунт во время Персидской войны. Причиной восстания послужило отсутствие нормального снабжения казаков, издевательства царской администрации и отказ выплатить предусмотренную оплату за годы службы. Крепко взбунтовались тогда обманутые казаки. Честь и свобода в их среде выше всего всегда ценилась. Выгнали они нечестных на руку старшин да соглядатаев москальских. И как сказали, так и сделали, потому что вся казачья масса целиком поддерживала их. И избрали новых старшин и между ними избрали Дикуна, Шмалько, Собокоря. Был среди них ставленник столичный из царских прикормышей по фамилии Пузыревский. Получил он от царя наказ успокоить смуту казачью. Видя то, что казаки власть меняют, Пузыревский решил пойти на хитрость. Он должен был во что бы ни стало выполнить данное ему распоряжение. Он посоветовал казакам написать жалобу самому царю и послать депутацию в столицу, с условием, что пока делегаты вернуться из Петербурга, останутся все старшины. Доверчивые казаки послушались его совета, избрали делегатов, в число которых попали, конечно, наиболее активные казаки, защищавшие интересы казачьей массы: Дикун, Шмалько, Собокарь и др.

Как прибыли казаки в Петербург, их немедленно же арестовали, а в Екатеринодаре арестовали других непокорных, разводивших крамолу. Так как на Кубани в это время цари еще не успели построить тюрьмы, то арестованных посадили в глубокие сырые ямы. Тридцать казаков подкопались к реке и убежали за Дунай, чтобы сообщить своим товарищам, что на Кубани уже погибла казачья Воля. Пятьдесят человек умерли в сырых ямах, не дождавшись суда. Многих во время ареста не нашли, так как они убежали за Дунай, хотя далека и трудна была туда дорога.

Дикун, Шмалько, Собокарь и Половый долго мучились в тюрьмах, пока их перевезли из Петербурга в Екатеринодар, где добивались их казни, и суд приговорил их казнить, но царь «смилостивился» и смягчил их кару. Дикун и Шмалько не дожили до суда: Дикун умер по дороге в Екатеринодар, а Шмалько умер в тюрьме, когда привезли его в Екатеринодар. Собокаря и Полового в Екатеринодаре перед войском били кнутами, потаврили, вырвали ноздри и сослали в Сибирь.

С этими событиями на Кубани погибла последняя Запорожская Воля.

Васыль Рева избежал казни, так как среди активных зачинщиков восстания не был замечен. Но запомнил те события крепко и в роду наказал передавать историю сию из поколения в поколение, чтобы был как наказ потомкам о том, что борьба за свои права стала лебединой песней черноморцев о казачьей воле и демократических порядках. Казаки всегда были для царей и правительства костью в горле. Своей непримиримой позицией ко лжи и любому проявлению посягательств на их свободу. На что охотно шли царские военные чиновники.

От мыслей Димитрия оторвал внезапно раздавшийся впереди знакомый пронзительный гик. Этот гик, похожий больше на вой шакала, мог пощекотать нервы даже самому толстокожему человеку, который слушал его впервые. Черкесы перед началом атаки, чтобы оказать психологическое давление на врага, выли как шакалы. И если этот вой сливался в тысячах голосов всадников, то это могло воздействовать на противника похлеще разрыва снарядов и свиста пуль. Русские офицеры говорили, что влияние этого гика на войска столь парализующее, что солдаты оказываются не в состоянии защищаться. Натиск черкесов был всегда стремителен, и много надо было иметь не только храбрости, но и хладнокровия, чтобы не дрогнуть при таком бешеном нападении, да еще и сопровождаемом диким гиканьем. Исступленное гиканье горцев производило на нервы русских солдат неприятное ощущение, которого передать нельзя.

Но казаки, с детства живущие практически бок о бок с черкесами, к подобным выходкам горцев были привыкшие. Соответственно, и гиканье, похожее на громкий крик шакала, называемое горцами боевым плачем, не производило на них абсолютно никакого воздействия. Черкесы за это называли казаков «тугуз-кузук», намекая на то, что лишь волк не страшится шакальего воя.

Оторвавшись от мыслей, Димитрий Рева поднял руку вверх:

– Приготовиться.

– Ну шо, Дмитро, – тихо сказал он сам себе. – Шо було, тэ бачилы, шо будэ – побачэмо.

Гиканье стало отчетливее. Было понятно, что о казачьей засаде черкесам ничего не было известно. Они издавали крики, лишь подбадривая себя. Уверенные в том, что на данный момент все казаки находятся в их ауле, где идет бой с их товарищами, черкесы, предвкушая наживу, мчались по следам коней.

Через толстые корни упавшей сосны, за которой схоронился младший урядник Рева, было отчетливо видно, как из-за скального уступа, где недавно проскакали станичные лошади, появились первые всадники. Их одинаковая одежда – черного цвета черкески, темно-серые и темно-зеленые бешметы, серые и темно-коричневые папахи, на ногах черного же цвета чувяки – говорила о том, что это представители среднего класса. За спинами у всадников виднелись кремневые ружья; непременный атрибут кавказского мужчины – кинжал, прикрепленный к тонкому сыромятному поясу, вздрагивал у каждого черкеса при скачке в такт темпу лошади. Там же, на поясе, были приторочены и шашки.

Согласно нормам обычного права в традиционном адыгском обществе все сословия, кроме домашних рабов, имели право ношения оружия, а следовательно, и доступ к военной сфере. В воинский класс Черкесии, кроме князей и дворян, входило и крестьянство, включая и несвободные его категории. В отличие от России, где разрешалось носить оружие только дворянству и офицерам, в Черкесии на право ношения оружия ограничений сословного характера не было. Соответственно, раз все слои общества, кроме рабов, имеют право ношения оружия и входят в воинский класс, то и военная форма являлась общей для всех сословий.

В конце XVIII века запорожские казаки, поселенные на Кубани и положившие начало Кубанскому казачьему войску, также переняли полностью военный костюм и вооружение от западных черкесов под тем же названием.

Тем самым ни скакавшие навстречу неизвестности черкесы, ни ожидавшие их в засаде казаки не отличались кардинально ни в одежде, ни по набору вооружения. Те же схожие черкески, бешметы, чувяки и ичиги. Те же шашки и кинжалы. Даже в облике многие казаки были схожи с черкесами. Но опытный взгляд все же мог различить некоторые отличия. К тому же на тумаках казачьих папах красовались кресты, расшитые галунами. Чего нельзя было встретить на папахах горцев.

Вот уже все всадники показались из-за скальной стены. Рева вел счет черкесам: «Один, два, три… девятнадцать, двадцать, двадцать один».

«Двадцать один», – показал он знаком Сидору Бондаренко. Черкесы шли наметом, не останавливаясь. В запале погони они, видимо, совершенно не заботились о безопасности, что могло стоить им жизней. Рева медленно поднял руку вверх. Казаки взяли ружья на изготовку. Каждый из станичников нашел свою цель. Так, чтобы разом покончить со всем отрядом. Преимущество сейчас было полностью на стороне казаков. И выгодная позиция, и фактор внезапности могли обеспечить полную победу над врагом.

Черкесы не снижали скорости коней, не останавливаясь и не замедляясь. Пыль клубпми поднималась из-под копыт.

Каждому из казаков хотелось поквитаться с ненавистными басурманами за крепостицу и Гамаюна, за станичников, защищавших крепостицу и полегших в неравной схватке с горцами, за вероломное нападение на станицу и угон лошадей. Каждый из сидящих в засаде имел счет к черкесам. Вот уже отчетливо можно было разглядеть лица всадников. Еще мгновение, и они выйдут из поля обстрела, и тогда будет уже сложнее биться с ними, ведь пешему, без навыков ведения боя, а такими были большая часть казаков отряда, не совладать с опытным всадником. Рева не стал пытать судьбу и резко опустил руку вниз:

– Пали!

Раздался громкий, оглушительный выстрел – это Сидор Бондаренко выпустил смерть из дула мортиры. На мгновение облако густого дыма закрыло всадников. Раздались истошные вопли раненых людей и ржание падающих лошадей. Казачьи ружья досылали смертоносное железо в тела горцев. Дым развеялся, и можно было увидеть результат неожиданного нападения казаков. Прямо перед ними вперемежку с трупами коней лежали тела убитых горцев. Раненые корчились в предсмертных конвульсиях, изрыгая проклятия в адрес казаков вперемежку с молитвой к своему богу. Димитрий Рева выскочил из своего укрытия, станичники последовали за ним. Глядя на изуродованные выстрелом из мортиры тела горцев, казаки не испытывали привычной ненависти к ним. Они кинжалами добивали раненых, избавляя их от дальнейших мучений. Когда последний крик растаял в тишине горного воздуха и душа черкеса вознеслась к гуриям, Рева пересчитал трупы. Их было двадцать.

– Еще одного нэма, – сказал Рева.

– Да вин никак дрозда дав, – ответил с легкой усмешкой, вытирая закопченное дымом лицо, Бондаренко.

– Утек! – воскликнул счастливый от удачного выстрела мортиры Журба.

– Да и хай ему грэць, – добавил подошедший Степан Рябокобыла, – добре зробылы, хлопцы. Бурукун-трава ягид нэ роды.

– Да йи оттож, – подытожил Димитрий. Он махнул рукой, крикнув громко: – Казаки, до гурта сбыраэмось, дуван дуванить.

Казаки, подходившие на призыв Ревы, не сразу поняли, что произошло. Димитрий вздрогнул и замер на месте. Его лицо исказилось гримасой боли, рука потянулась к области сердца, и он стал медленно сползать на колени. Стоявший рядом Степан Рябокобыла подхватил своего боевого товарища-односума. В этот момент эхо донесло звук выстрела. Горы имеют одну особенность: доносить звук до слуха, когда само действие, произведшее этот звук, уже выполнено. Так случилось и в этот момент. Оставшийся в живых черкес не удрал, как предположил Сидор Бондаренко, а спрятался невдалеке, желая подороже продать свою жизнь. Улучив момент, когда казаки, наслаждавшиеся победой в этой короткой схватке, потеряют бдительность, выбрал цель и нажал на курок ружья. Пуля попала младшему уряднику Димитрию Реве со спины, под левую лопатку, прошла в сердце и остановилась в нем, разорвав его. Смерть наступила почти мгновенно. За доли секунд перед глазами славного воина пролетела вся его короткая жизнь. Душа потихоньку покидала тело.

– Димитрий! – громко выкрикнул Сидор, крепко держа его тело своими могучими руками.

– Бийся жыть, а нэ вмэрать, – еле слышным голосом, двигая запекшимися сухими губами, прошептал Рева.

Последним видением казака было улыбающееся лицо жены Фотинии и доносившийся певучий голосок смеющейся доченьки Маруси:

– Батенька, ходи до нас.

Тело Димитрия обмякло на руках Сидора, испустив дух. Душа освободилась от бренности и полетела на встречу с Господом, в небесные станицы. Туда, где ждали ее родные ей души предков славного рода Ревы.

– Бийся козла спэрэди, коня сзади, а дурного чоловика з усих сторон, – снимая папаху, негромко сказал Степан Рябокобыла.

Казаки один за другим стали стягивать свои папахи с голов. Сидор Бондаренко аккуратно опустил мертвое тело Димитрия на камни и, сняв папаху, проговорил слова молитвы:

– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго новопреставленного раба твоего Димитрия, и яко благ и человеколюбец, отпущай грехи и потребляй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, возставляя его во святое второе пришествие твое в причастие вечных твоих благ, их же ради в тя единаго верова, истиннаго Бога и человеколюбца. Яко ты еси воскресение и живот, и покой рабу твоему, Димитрию, Христе Боже наш. И тебе славу возсылаем, со безначальным твоим Отцем и с Пресвятым Духом, ныне и присно и во веки веков, аминь.

– Аминь, – дружно подхватили ставшие в круг казаки. Они прощались со своим боевым товарищем, и каждый думал о том, что нелегка судьба казачья. Каждый день идешь, словно по лезвию ножа. И сколько идти по этой судьбе-дорожке, отмерено лишь Господом.

– Бог души нэ возьмэ, покы вона сама нэ вылэтыть, – перекрестившись, добавил Григорий Рак. – Упокой, Господи, душу казака в небесных станицах.

Глава 14

Адыги

Арба с телами павших в бою казаков и раненым Гамаюном тряслась на ухабах, сокращая путь к станице.

Горцы, а это были адыги, мирные черкесы, взявшиеся доставить сей груз в станицу Мартанскую, ехали молча. До момента встречи с отрядом тугуз-кузук они были веселы и разговорчивы. Мальчик играл на камыле, а те двое, что постарше, негромко пели старинную адыгскую песню о бурных водах Мрас-Су. Отправляясь в путь, адыги брали с собой в дорогу и песню. С ней и путь короче, и на душе веселее. Слова этой песни знали в каждой адыгской семье. А мотив ее был схож с буйным нравом этой горной реки, берущей свое начало от водопадов, низвергающихся с крутых скал.

Прастың қазыр суғлары

Қуулар члеп ақ тÿшчалар.

Қайғалығ, маңзрапчалар!

Қайдың ле черлерге?

Ажа ол ырақ чанда

Сеңме плар тоғажарлар,

Алғыжымны ысчам мен

Ыларба, эркемай.

В песне пелось о том, что бурные воды реки Мрас-Су мчатся вдаль, словно быстрые белые лебеди. Солнце играет в сочных брызгах искрами, серебрясь то в горах, то в лесу. Пелось и о том, что с брызгами воды этой реки связаны судьбы адыгов, как росы, падающие в воду.

Страха перед остановившими их арбу тугуз-кузук адыги не испытывали. Даже мальчик, игравший на ка-мыле, не показал в глазах своих волнения. Как и казаков, горцев с детства воспитывали встречать врага, каким бы он ни был опасным, лицом к лицу. И хотя адыги не знали язык остановивших их арбу людей, но по выражению лиц этих тугузов в человеческом обличии, одетых в черные, местами заплатанные черкески и такие же черные, лохматые папахи, было понятно, что им самим нужна помощь. А увидев тела убитых, адыгам стало ясно без слов, что от них требовалось. Трое горцев ехали в соседний аул к родственникам, и в их планы не входило менять направление пути. К тому же пути, ведущего хоть и не в логово врага, но все же к чужакам, о которых они были наслышаны как о воинах, не знавших пощады ни к кому.

Но закон гор обязывал помочь тому, кому эта помощь была необходима. К тому же у этих тугуз-кузуков кроме убитых был еще один тяжело раненный. И только от них самих – мирно настроенных адыгов зависела сейчас жизнь одного из этих «волков» в покрытых серой пылью одеяниях.

Без колебаний старшие из горцев приняли решение помочь. Честь и достоинство в горах – неизмеримые ценности. Независимо от того, правоверный ли ты мусульманин или же казак – тугуз-кузук.

Старшие, управляя арбой, сидели спереди. Повозка была типично кавказской. Высокая, четырехколесная, с высокими же бортами.

К деревянной оси прикреплялись две дрожины, передние концы составляли оглобли, в которые впрягалась лошадь. Вторая лошадь была припряжена сбоку в веревочные постромки. Колеса были сделаны без спиц, вращались они вместе с осями, что давало беспрепятственно пересекать небольшие речные броды.

Мальчик – сын арбакеша, приткнувшись к правому борту арбы, облокотился на него и поджал ноги под себя. Взгляд его блуждал то на вторую половину арбы, где лежали неживые тугуз-кузуки, то снова устремлялся в бесконечную синь неба, где высоко среди небольших облаков-барашков парил орел. Словно слова молитвы, доносился до слуха мальчика печальный крик этой свободолюбивой и гордой птицы. Он медленно кружил над продвигающейся к своей цели повозкой. Попадая на колдобины, колеса подпрыгивали, и сама арба вздрагивала. Рогожа, которой были накрыты тела казаков, приподымалась, и через нее были видны синюшно-белого цвета руки и лица убитых. На некоторых из них зияли глубокие раны с темной запекшейся кровью.

Было немного дико и страшно. Казалось, что мертвые не умерли до конца и сейчас встанут, оскалив свои искаженные гримасой боли рты. Чтобы отвлечься, мальчик снова переводил взгляд на орла, сопровождавшего в высоте их арбу. Но какой-то неведомой силой место, где лежали тела убитых, притягивало его взор вновь и вновь. Это было и интересно и пугающе одновременно. Мальчик не мог заставить себя не смотреть на мертвых. Это необъяснимо завораживало.

С левого края доносились слабые стоны раненого. Его сухие губы двигались, казалось, беспорядочно. Он что-то шептал на непонятном мальчику языке. Адыг-подросток различал лишь отдельные короткие слова. Этот раненый чужак с загоревшим, почти черным лицом звал то какого-то Билого, то называл совсем странное слово Рева, то с его губ слетало «Господи». Все это было непонятным для подростка, и он в который раз переводил взгляд с тел, накрытых рогожей, на горы или орла, посылавшего печальные крики с высоты. Чувствовалась усталость в его еще детском теле. Но он боялся уснуть. Ему казалось, что стоит ему закрыть глаза, как мертвые сразу протянут к нему свои руки и заберут с собой в свой мир. На Кавказе жила легенда, что солнце, заходя на ночь, перемещается в подземный мир, где обитают мертвые, и светит там до восхода. Но порой мертвецы покидают свой загробный мир и выходят наружу, чтобы погреться в лучах дневного солнца. Если же на их пути попадался живой человек, то они утаскивали его с собой под землю, и оттуда уже не было выхода.

Стоны раненого отвлекали от мыслей о мертвецах. Бессвязная речь его доносилась до слуха мальчика. В очередной раз раненый застонал чуть громче. Снова язык этого чужака не был понятен подростку. Странное слово то ли «пит», то ли «питьи».

– Хiу лавъхьуна? – подобравшись чуть ближе к раненому, спросил мальчик. Губы раненого задвигались, и он чуть слышно произнес:

– Хииии…

– Дада, и мотт бийца хиии! – крикнул мальчик отцу. Тот обернулся и, сняв с пояса баклажку с водой, бросил ее сыну.

Мальчик проворно поднял флягу и, открыв крышку, влил в приоткрытый рот лежавшего перед ним казака немного воды. Тот жадно сглотнул, заходив на горке кадыком.

– Еще, – застонал раненый. – Пить…

Мальчик понял без перевода и вновь наклонил баклажку к пересохшим губам раненого. Тот стал жадно глотать живительную влагу. Мальчик, испугавшись, отвел руку с баклажкой, негромко покрикивая на чужака:

– Дукха! Йиш яц дукха!

Его отец, управлявший арбой, услышав голос сына, обернулся.

– Дика ду, кiант! Дика ду!

Раненый, приподняв голову, посмотрел непонимающим мутным взглядом на адыгов. Затем повернул голову и перевел взгляд на рогожу. Казалось, он не соображал, где находится и кто рядом с ним.

– Пашка, – слетел с его губ сдавленный крик, – Па…

Он не успел повторить это непонятное для адыгов слово и вновь впал в беспамятство, опрокинувшись навзничь. Мальчик прикрыл раненого рогожей, подложив ему под голову папаху. Перебравшись в перед арбы, он коснулся рукой плеча отца. Тот посмотрел на сына и улыбнулся, сдержанно, как и подобало улыбнуться отцу подрастающему сыну – будущему мужчине.

– Дада, и дiадийша, – сказал мальчик.

– Дика ду. Дика ду, – повторил отец, ласково потрепав сына по голове, накрытой папахой.

Начало взаимоотношений казаков и адыгов было положено в конце XVIII века, когда началось массовое переселение черноморских казаков на Кубань. Контакты их с адыгами укреплялись из года в год. Кубанские черкесы встречали казаков-переселенцев дружелюбно. И казаки, со своей стороны, старались жить с горцами в мире и согласии. На этой почве взаимного уважения между казаками и черкесами в первое время возникли самые дружественные отношения. Открыта была меновая торговля, казаки и черкесы ездили друг к другу в гости, становились кунаками. Черкесские князья говорили казакам: «Мы никогда не думали с вами в соседстве жить, но теперь, раз Бог привел, то и надобно жить нам хорошо». Ведь недаром восточная мудрость гласит «соседей не выбирают, – это дар Аллаха». Долгое время соседствуя и взаимодействуя с кавказскими народами, казачий народ включал в свою культуру и быт новые черты, одновременно передавая часть черт своей собственной культуры горцам. Нередки были даже браки между представителями этих народов. Казаки брали в жены черкешенок, а казачки, что было, к слову сказать, реже, выходили замуж за горцев. Но время добрососедских отношений казаков и горцев подошло к концу, когда царская Россия возжелала видеть Кавказ своим вассалом.

Многие казаки не хотели насилия и захвата земель, как того требовало царское правительство, но в то время того, кто протестовал, шел против самодержавия, ждали жестокие наказания. Казаки были вынуждены подчиниться жесткой политике царизма по завоеванию Кавказа и насильственному присоединению его к России. Соответственно, свободолюбивым горцам это не нравилось, и на этой почве часто разгорались военные конфликты, заканчивавшиеся потерями с обеих сторон. Порой потерями довольно большими. Но несмотря на все, многие горские племена желали добровольно соединиться с Россией, видя в ней защитника. Эти племена и называли мирными горцами.

Трое представителей одного из таких племен сейчас везли на арбе тела убитых своими собратьями казаков. И одного раненого, чудом уцелевшего в кровопролитном неравном бою.

Повозка, вздрагивая на ухабах, выехав из очередного поворота, остановилась у брода. Немногим ранее через это мелководье, попрощавшись со станичниками, прошел отряд младшего урядника Димитрия Ревы. Ушел, чтобы встать преградой на пути врага. Прощаясь со станичниками и слушая наказ своего командира, сотника Миколы Билого, Димитрий Рева ответил тогда: «Добре, Микола! Не сваландим. Улагодым с Богом». Не сваландили. Улагодылы. Исполнил Рева приказ. Но себя не уберег. Не знал он тогда, прощаясь у этого брода, что прощается навсегда. Что отлетит его душа в небесные станицы и упокоится в них рядом с доченькой и женушкой любимыми. Видно, было так Господу угодно – стосковавшиеся души разлученные вновь соединить. Все в руках его. Лишь он один знает, что человеку нужно. То и дает. Остальное – все суета.

Кони, тащившие арбу, зафыркали губами, окуная их в холодную воду. Брод был неглубоким. Арбакеш нарочно не спешил, давая коням отдохнуть. Станица, куда они держали путь, судя по всему, была совсем рядом. Из-за невысокой скалы, отделявшей брод от дороги, была видна часть вышки. На ее камышовой крыше сидела птица, похожая на канюка. Этот хищный разбойник получил свое название из-за звуков, которые издает. Они такие тягучие и противные, что кажется, это канючит не птица, а кот.

Арбакеш негромко присвистнул и дернул поводья. Лошади, недовольно фыркнув, нехотя ступили в воду. Преодолев неглубокий брод, арба, стуча колесами, вошла в поворот. Здесь, у берега реки, невидимая для чужого глаза, находилась залога. Услышав свист адыга, на мгновение из зарослей ивняка показалась голова в скуфье с клобуком на запорожский лад. Опытным взглядом Платон Сусло определил, кто едет и с какой целью. Поняв, что опасности нет, он вновь скрылся в куширях.

– Адыги, видать, по нужде в станицу едут. Трое. Один из них парубок. Везут шо-то в арбе под рогожей, – скороговоркой выпалил он своему напарнику.

Задремавший было от полуденного зноя стоявший на вышке Иван Колбаса, услышав стук колес по камням, встрепенулся и незлобно выругался:

– Хай вам грэць, бисовы диты. Да никак черкесы!

Канюк, издав свой противный, режущий слух визг, взмахнув крыльями, перелетел на соседнюю ветлу и вновь замер, выглядывая себе добычу.

Арба понемногу приближалась к вышке, на которой стоял Иван. Он мог уже рассмотреть лица ехавших в арбе. Кто-то лежал на задках арбы, накрытый рогожей. Лицо его Ивану показалось знакомым.

– Господи Святый! Так цэ ж Гамаюн! – в сердцах воскликнул Колбаса, когда арба подошла совсем близко.

Глава 15

Богун, орел и душа

Мертвая тишина, изредка нарушаемая единичными окриками казаков, нависла над аулом. Совсем недавно здесь кипел бой, в котором столкнулись два характера. Оба – словно кремень, гранит. У каждой из сторон была своя правда, за которую они стояли насмерть. Вероломство, смелость, ненависть горцев натолкнулись на отвагу, смекалку и бесшабашность казаков. Это особенная черта характера, присущая пластунам, была беспроигрышной картой в любой битве, в любом боевом походе. Отдавая должное горцам, до последнего защищавшим свой аул, нужно признать, что именно бесшабашность, присущая казакам и включавшая в себя отчаянность, лихость, удальство, молодечество, беспечность, забубенность, браваду, удаль, разгульность, лихачество, ухарство, дала то преимущество в бою, позволившее с меньшими потерями одолеть серьезного врага, да еще и на его территории.

Все эти черты характера пластуны унаследовали от своих предков – запорожских казаков, из поколения в поколение привыкавших к тяготам своей нелегкой жизни.

Каковы бы ни были удобства или неудобства края, для запорожских казаков он представлялся обетованною страной, заветной Палестиной, несмотря на весь ужас его пустынности, летнего зноя, зимней стужи, страшного безводья, губительного ветра. И чем страшнее казался этот край другим, тем привлекательнее он был запорожским казакам. Многим уже один Днепр казался страшным, как по своей дикости, так и по своей малодоступности. Таким делали Днепр как его заливы, гирла, речки, ветки, озера, болота, так и его многочисленные острова, карчи, заборы и пороги. В конце своего течения Днепр имел едва исчислимое множество островов, покрытых такой густой травой, таким непролазным камышом и такими непроходимыми и высокими деревьями, что неопытные моряки издали принимали огромные деревья реки за мачты кораблей, плававших по днепровским водам, а всю массу островов – за один сплошной, огромной величины остров. Когда однажды турки, преследуя запорожцев, проникли из Черного моря на своих галерах до самой сечевой скарбницы, то, поднявшись выше устья Днепра, они запутались в целом архипелаге островов и совершенно потерялись, как в бесконечном лабиринте с его многочисленными ходами и переходами, в неисчислимых ветках и непролазных камышах реки; тогда Запорожцы, бросившись на лодках между камышей и деревьев, потопили несколько турецких галер, истребили множество людей и так напугали своих врагов, что они никогда потом не поднимались выше четырех или пяти миль от устья Днепра вверх.

Из поколения в поколение, из века в век закалялся дух запорожских казаков. Постоянные стычки с басурманами, суровые условия жизни, дикая природа, окружавшая Сичь, ставили тот самый стальной характер, который невозможно было согнуть никакой силой.

– С нами Бог, – говорили запорожцы. – А если он с нами, то все равно, кто супротив нас!

Крепость духа запорожского стала тем фундаментом, на котором формировался несгибаемый образ пластуна, отличавшегося помимо универсальных знаний боевой науки еще и непревзойденным умением меткой стрельбы.

В военных кампаниях формировались отборные стрелковые батальоны пластунов из коренных охотников. Мотивация к этому была таковой. Научить метко стрелять можно и обычных рекрутов, но их нельзя обучить беззвучному перемещению, способности пройти незамеченным, смекалке охотника, способности запоминать каждую тропинку, единожды пройденную, переправляться через реку вплавь, три дня неподвижно выслеживать цель, а затем так же внезапно ее нейтрализовать, и другим навыкам, которыми обладает коренной охотник и которые составляют натуру пластуна.

Одним словом, мать-природа сама взрастила в своей колыбели этих бесшабашных воинов, которые считали свою долю – волей Божией.

Через плотную пелену серых туч, словно перст господень, прострелил солнечный луч. Как в праздник Крещения на реках и озерах вырубают иордань, так и солнечный свет, собранный в этом луче, пробил брешь в нависшем безмолвии туч. Он осветил опустевшие сакли, прошелся мельком по телам убитых, отражаясь в обагренных кровью клинках, зажатых мертвой хваткой своими хозяевами, и, скользнув по подножию горы, скрылся вновь между тяжелыми серыми хмарами. Словно говоря:

– Что мне до вас, людишки. Я – часть дневного светила, дающего тепло всему живому, созданный всемогущим Богом для поддержания жизни на Земле. Вы же для меня подобно мурашам. Живете, рожаете детей, убиваете друг друга, умираете. Вы – смертны. Я – вечен. На ваше место придут новые. И будут так же рожать детей, убивать друг друга. Никогда не кончится эта борьба между вами. Всегда найдется причина для войны. Поэтому что мне до вас.

Вновь, несмотря на полдень, серость повисла в воздухе, и тучи грозились разразиться ливневым дождем. Откуда-то оттуда, из-под границ, разделяющих небеса и землю, раздался крик орла. Он медленно кружил в небе, спускаясь медленно, с каждым разом все ниже. Его пронзительный крик оповещал окружающие горы о случившемся. То ли ликуя, то ли скорбя.

Название этого пернатого хищника произошло от старославянского корня «ор», означающего «свет». Природа щедро наградила эту птицу внушительными размерами, мощным клювом, цепкими длинными когтями, быстротой полета и острым зрением. Он парил, снижаясь большими кругами, иногда мощными и глубокими взмахами крыльев играя с потоками воздуха. Даже при сильных порывах ветра орлы легко справляются с воздушными потоками. Сегодня же было полное отсутствие ветра. Природа словно замерла от того, что произошло в ауле. Жалобный крик птицы становился все громче, а круги, которыми она парила над землей, все шире. Словно душа казачья, оторвавшись от бренного тела, парила над ним, прощаясь, перед тем как отправится на суд Божий. Кто знает, зачем прилетела эта свободолюбивая птица? Не за душами ли погибших? Не ангел ли явился в образе орла, чтобы сопроводить грешные души на небеса? Кто знает…

Сознание путалось и сливалось с какими-то картинами. Они были то яркими и цветными, то размытыми и серыми, словно слякоть в осеннюю распутицу. Мысленно в голове возникали образы людей. Лица знакомых, близких, родных. Те, с кем делил глоток воды, с кем спал на одной рогоже, с кем съел не один пуд соли. Лица чужие, смеющиеся кривым ртом, стонущие и кричащие от боли, с рогами, похожие на оборотней. Морды коней, скалящиеся и ржущие. Образы нечисти в виде лабасты в обнимку с аггелом. Все перемешивалось в сознании, и потом – пропасть. Черная, бездонная. Только откуда-то из самой глубины доносился звук. Нечеткий, еле уловимый. То ли орел кричал «кииии, кииии», то ли кто по имени звал – «Мииикооолааа! Бииилый!».

Сознание вновь наполнилось образами. Перед очами проплыло лицо прадеда. Улыбается, бороду седую руками разглаживает. Чубук зубами держит. Закашлялся. Разгладил снова усы на запорожский лад, подковой:

– Помятуешь, Миколка, шо я тэбэ балакал о старыне казачей?

Откуда-то из глубины памаракы вышли совсем незнакомые образы, но такие близкие и знакомые. Знакомые по рассказам прадеда. Один из них – образ славного казака, легендарного Богуна. Не раз слышал Билый от прадеда байки да притчи о герое-сечевике.

Имя Богуна гремело громче имен многочисленных казацких полковников и атаманов, и молва славила его на обоих берегах Днепра. Слепцы пели песни про него по ярмаркам и корчмам, на посиделках о молодом атамане рассказывали легенды. Кем он был, откуда взялся, никто не знал. Но колыбелью ему уж точно были степи, Днепр, пороги и Чертомлык со всем своим лабиринтом теснин, заливов, омутов, островов, скал, лощин и тростников. Сызмалу сжился он и слился с этим первозданным миром.

В мирную пору хаживал он вместе с прочими за рыбою и зверем, шатался по днепровским излучинам, с толпою полуголых дружков бродил по болотам и камышам, а нет – так целые месяцы пропадал в лесных чащобах. Школою его были вылазки в Дикое Поле за татарскими стадами и табунами, засады, битвы, набеги на береговые улусы, на Белгород, на Валахию, либо чайками – в Черное море. Других дней, кроме как в седле, он не знал, других ночей, кроме как у степного костра, не ведал. Рано стал он любимцем всего Низовья, рано сам начал предводительствовать другими, а вскоре и всех превзошел отвагою. Он был готов с сотней сабель идти на Бахчисарай и на глазах у самого хана жечь и палить; он громил улусы и местечки, вырезал до последнего жителей, пленных мурз разрывал надвое лошадьми, налетал, как буря, проносился, как смерть. На море он, словно бешеный, бросался на турецкие галеры. Забирался в самое сердце Буджака, влазил, как говорили, прямо в пасть ко льву. Некоторые походы его были просто безрассудны. Менее отважные, менее бесшабашные корчились на колах в Стамбуле или гнили на веслах турецких галер – он же всегда оставался цел и невредим, да еще и с богатой добычей. Поговаривали, что скопил он несметные сокровища и прячет их в приднепровских чащобах, но не раз тоже видели, как топчет он перемазанными сапогами бархаты и парчу, как стелет коням под копыта ковры или, разодетый в дамаст, купается в дегте, нарочно показывая казацкое презрение к великолепным этим тканям и нарядам. Долго он нигде не засиживался. Поступками его вершили удаль и молодечество. Порою, приехав в Чигирин, Черкассы или Переяслав, гулял он напропалую с запорожцами, порою жил как отшельник, с людьми не знался и уходил в степи. Порою ни с того ни с сего окружал себя слепцами, по целым дням слушая их игру и песни, а их самих золотом осыпая. Среди шляхты умел он быть дворским кавалером, среди казаков самым бесшабашным казаком, среди рыцарей – рыцарем, среди грабителей – грабителем. Некоторые считали его безумцем, ибо это была душа и необузданная, и безрассудная. Зачем он жил на свете, чего хотел, куда стремился, кому служил? – он и сам не знал. А служил он степям, ветрам, битвам, любви и собственной неуемной душе.

Образ Богуна, нечеткий, знакомый лишь словесно, растаял, превратившись в ярко-синее пятно.

Вновь откуда-то из глубины, из пропасти памаракы донесся крик:

– Киии, киии, – теперь более отчетливо. Вновь знакомый голос:

– Шо, Мыкола, ухайдакался? Али слякался да зажурылся? – Образ Ревы отчетливо обозначился впереди. Он словно замер, махая рукой и зовя Билого с собой. – Пишлы, драголюбчик, со мной, там добре. Не трэба нудыгувать.

Билый повел головой, мол, нет, не пойду, и образ Ревы исчез. Вновь повторилось отчетливо:

– Киии, киии.

– То беркут плачэ. Кубыть по тэбэ, козаче. – Голос показался до боли знакомым. Смеющиеся глаза деда, убитого басурманами с десяток лет назад, предстали пред очами сотника. Потянул руку к нему. Не смог. Словно гиря двухпудовая висела на руке.

– Памятуешь, унучок притчу об орле-беркуте? Як там було? – И вновь смеющиеся глаза деда заполнили все пространство, и откуда-то рядом, словно кто-то читал неестественным, неземным голосом:

– Говорят, что в возрасте тридцати лет когти орла становятся слишком длинными и гибкими, и он не может схватить ими добычу. Его клюв становится слишком длинным и изогнутым и не позволяет ему есть. Перья на крыльях и груди становятся слишком густыми и тяжелыми и мешают летать. Тогда орел стоит перед выбором: либо смерть, либо длительный и болезненный период изменения, длящийся много дней…

Свободолюбивая и гордая птица, презирая смерть, летит в свое гнездо, находящееся на вершине горы и там долго бьется клювом о скалу, пока клюв не разобьется и не слезет… Потом он ждет, пока отрастет новый клюв, которым он вырывает свои когти… Когда отрастают новые когти, орел ими выдергивает свое слишком тяжелое оперение на груди и крыльях… И тогда, после боли и мучений, с новыми клювом, когтями и оперением, орел снова возрождается и может жить еще тридцать лет.

– К чему это? – мелькает в сознании Миколы. – Где я? Я умер?

Становится не по себе. Что-то теплое и немного соленое падает ему на сухие уста, а губы словно не его. Невозможно ими пошевелить. Хочется крикнуть, и ему кажется, что он кричит, но вокруг тишина.

Вспышка света.

Что это? Похоже на длинную пещеру и свет в конце ее. Мягкий, какой-то неземной. Какая-то невидимая сила поднимает его тело. И вновь провал в глубокую бездну, из которой доносится громкое «киии, киии».

Это длится невыносимо долго. Кажется, что времени нет совсем. Что он в другом мире. Странном, чужом, незнакомом.

Еще один образ. Четкий. Ясный. Василь Рудь. В руках у него шашка, другой – держит коня под узцы.

– Дядько Мыкола, твий кинь. Трымай.

– Мой? – неуверенно переспрашивает Микола.

– Твой! Трэмай и журись. Я по делу. Важное оно, вот те хрест.

В следующий момент он с Василем на вершине горы сидят.

– Шо губы накопулыл? – спрашивает он Рудя. Семечки лузгают, сплевывают в бездну. Высоко сидят, мимо стелются облака.

– Не жури за Марийку. Бес попутал.

– Ох и грешен ты, Василь. Сильно грешен. Одни молитвы не помогут.

– Не помогут, – соглашается казак, вздыхая.

Рудь исчез. На его месте возник образ теплый, желанный, любый. «Марфушка. Било лыченько. Коханна моя».

Марфа смеется, и вдруг ее лицо искажает гримаса боли и страха. Она кричит:

– Миколаааааа.

Последний образ – мальчика-черкесенка. Злобное лицо, что-то держит в руках. Хлопок. И вновь провал. Чувствует Микола, как летит в бездну. Свободно, легко.

– Киии, киии, – где-то совсем рядышком пронзительный крик и хлопанье крыльев. Словно подхватил его орел и уносит в безбрежные небесные дали.

– Киии, киии.

Все кружится. Темно. Провал. Теперь надолго…

Сделав еще один парящий круг в воздухе, орел, печально крикнув свое «киии, киии», уселся на крышу одной из смотровых башен. Той, что была ближе к входным воротам. Вертя головой по сторонам, эта гордая и свободолюбивая птица оглядывала зорким взглядом то, что происходило в ауле. Всем своим видом давая понять свое превосходство над теми, кто с рождения не наделен возможностью полета. Темно-желтыми глазами орел пристально осматривал местность, реагируя поворотом головы на малейшее движение. Судя по размерам, орел был взрослым и довольно опытным. Он знал, что где люди, там и кони, где кони – там овес, а где овес – там может быть его любимое лакомство – грызуны. Взгляд его привлек паддок, где еще недавно стояли кони. Все его тело напряглось как струна. Невесть откель взявшийся бабак копошился у яслей, в которых оставался не съеденный конями овес. Увлеченный едой, он и не подозревал, какая опасность ему грозит и что он сам может стать лакомым кусочком. Все произошло так быстро, что бабак не успел заметить, как орел, вытянув тело в одну линию, оттолкнувшись мощными ногами и одновременно взмахнув крыльями, соскочил с крыши башти, на которой сидел, и, паря на небольшой высоте, словно молния пронесся к паддоку. Его цепкие острые когти вонзились в жирную спину бабака. Вновь взмахнув широко крыльями, орел оторвался от земли и, выравнивая баланс в воздухе, запарил к уступу скалы, к которой примыкал аул.

С трудом сдерживая волнение, не прошедшее после битвы с черкесами, Василь Рудь обходил территорию аула. Мысль одна-единственная, но острая, режущая, не покидала его. «Дядьку Мыколу вбылы. А може, ни? Сам бачив, як вин упав. Як Марфа над ним похылылась сльозно. Як без него? Господи, подмогни».

Для него, молодого казака, этот бой был первым настоящим. Чувство гордости за то, что трех абадзехов-костогрызов зарубил шашкой и сам цел остался, смешивалось с беспокойством за жизнь сотника Билого. Чтобы отвлечься, Василь еще раз пересчитал убитых, раненых. Пробормотал себе под нос то ли молитву, то ли заговор какой. Наклонился, чтобы поднять рушницу, лежавшую около убитого черкеса. Хотел было выпрямиться, как мощный поток воздуха чуть не снес папаху с его головы, сдвинул ее на глаза. Василь быстро поправил головной убор и было потянулся к шашке, как увидел парящего к паддоку орла. Невольно залюбовался красотой этой горной птицы и той ловкостью, с которой она вонзила когти в крупного, жирного бабака и, поднявшись снова в воздух, полетела к скале.

– Ух, аггел! – незлобно выругался Рудь. – Чертяка, да и только! Так напугать! Думал, в адовы котлы собрался утащить. – И тут же, сняв папаху, истово стал осенять себя двуперстным знамением: – Прости, Господи, окаянного!

Сколько дед Трохим ему тумаков давал за слова бранные, но все нипочем.

– Господь усе бачит, усе слышит, – говорил он Василю, когда тот в сердцах что-нибудь да выпалит. – Не словоблудствуй, бисова душа! На вот тебе пряник!

И подзатыльник щедро запустит. Дед хоть и старый, да силы в нем еще порядком. Вот и сейчас, вспомнив дедову науку, перекрестился Василь и молитву забормотал себе под нос. Поднял глаза в небо, затем посмотрел на орла, сидевшего на уступе скалы, в который упиралась одна из саклей. Тот рвал клювом добычу и не обращал на людей никакого внимания. Василь вновь глянул мельком на небо. Тучи тяжелыми тяжами нависли над головой, грозясь опрокинуться ливнем. Взглядом искоса и неуверенно повел в сторону, туда, где лежал сотник Билый. Над ним, склонившись низко, сидела Марфа. Видно было, как плечи ее вздрагивают. Не хотелось верить, что его больше нет. Боялся идти. Переселив себя, сделал несколько шагов вперед. Остановился. Нет, рано снимать папаху. Посмотрел в небо. «Господи, все в руках твоих!» Это придало уверенности. Шаг, другой. Тихие всхлипывания Марфы. Тронул ее за плечо. Она вздрогнула от неожиданности. Повернула голову. В покрасневших глазах, словно две жемчужины, застыли слезы. С трудом выдавил из себя: «Як вин? Жив, чи ни?»

Марфа, не ответив, отвернулась и, положив руку на грудь Миколы, вновь зашлась еле слышным рыданием.

Глава 16

Заговор на глине

Василь, встав на одно колено рядом с Марфой, склонился над Билым и приложил ухо к его груди. Прислушался, растерянно посмотрел на девушку:

– Не разумию. Вин дыхае, али не? Серце тож не чую.

Марфа чуть слышно всхлипывала и вдруг зашептала громко, не помня себя:

– Это я во всем виновата. Я! Из-за меня столько смертей. Как же я теперь буду людям в глаза смотреть? Как же жить мне с этим?

Василь ошалел от таких открытых чувств и слегка толкнул ее в плечо. Поднес палец к своим губам, произнес:

– Тсссс.

Марфа перевела на него свой затуманенный печалью взгляд и замолчала. В темно-вишневых глазах застыли слезы-жемчуга. Василь, расстегнув крючки на черкеске Билого, вновь припал ухом к его груди. Замер. Вслушался. Показалось или нет? Едва уловимый, слабый стук донесся до его слуха. Для верности Василь вынул кинжал из ножен и приложил начищенный до блеска карбиж к губам сотника. Через мгновение на лезвии остался запотевший след. От напряженного ожидания у него выступил пот на лбу и, струйками сбежав по гладким щекам, повис каплями на редких еще усах. Громко, облегченно выдохнув, Василь снял папаху и вытер пот со лба.

– Вин дыхае. Жив дядько Мыкола! Слава Богу за все!

Марфа поднесла руку к губам и еле сдержалась, чтобы не крикнуть от радости. Да вспомнила, что матушка всегда наказывала: «Радуйся, донечка, всегда тихо, дабы Господа не гневить. Да и ему за все благодарно молись».

Поборов прилив чувств, Марфа вполголоса произнесла:

– Слава тебе, Боже наш! Слава тебе!

– Такого пулей не убить, – прошептал кто-то из станишных, и ему тут же вторили:

– Нет такой пули.

– Заговоренный сотник.

– Видать, доля другая будет.

Василь вспомнил, что дед Трохим в одном из рассказов о былой своей службе упоминал глину, смешанную с вином, как средство для остановки крови в ране. С глиной в горной местности проблем не было. Казачата с мальства знали, как и где ее лучше добыть. А вот вино в мусульманском ауле порой днем с огнем не сыщешь. «Шо на той вэрби – груши, – подумал Василь. – Хотя и грим рака вбивае».

Мысль работала, как пуля летала. Василь метнулся к богатой с виду сакле. Знал он по рассказам бывалых станичников, что такие хижины обычно принадлежат аульным князькам. Знал также и о том, что гостеприимство у горцев не меньшая традиция, чем у казаков. А значит, как и у казаков, у горцев гость – посланник Всевышнего. И даже иноверец, пока пребывает в гостях в ауле, неприкосновенен и находится под защитой князька. Гостю всегда отводились лучшие покои, подавалась к трапезе лучшая еда и порой даже вино. Размышляя об этом, Василь юркнул в подвал сакли. Не рассчитав высоты прохода, стукнулся со всего маха головой. Спасла от сильного удара папаха. Потер ушибленное место. Хотел было выругаться, да вновь наказ деда Трохима вспомнил. Стукнул сложенной в кулак ладонью по стене и теперь уже более осторожно спустился по ступеням в подвал. Через небольшое оконце пробивался тусклый свет. Но его было достаточно, чтобы глаза, постепенно привыкшие к темноте, разглядели в дальнем углу три большие макитэрки. Рядом на деревянном настиле стояла небольшая баклажка. Василь снял с горлышка макитэрки, что стояла ближе к нему, деревянную заглушку и повел носом. Запах доброго, настоявшегося вина проник в ноздри. Василь втянул в себя веселящий аромат. Искушение червячком заточило в голове. Сдержался. «В походе. Станишники прибьют, если почуют. Да и не время сейчас».

Наполнив баклажку, пулей метнулся назад, замедлив шаг у проема. Наклонил голову, чтобы пройти через проем и не стукнуться снова, и замер. Чуть правее на бетонном полу лежал дорогой работы кинжал. Василь живо засунул его за голенище ичиг и выбрался наружу. Во дворе сакли, нагруженная скарбом, стояла арба. Запряженная двойка лошадей всхрапывала, озираясь испуганно по сторонам. «Пригодится», – мелькнула мысль у приказного. Не останавливаясь, он преодолел майдан и через мгновение оказался у места, где лежал Билый.

Оставив баклажку с вином, Василь выбежал за ворота аула и спустился к речке, протекавшей совсем рядом. Приподнимая лежащие у берега камни, он рукой ощупывал почву под ними, пока рука не нащупала характерную для глины склизкую структуру. Набрав в ладонь приличный шмат, Василь вновь припустил в аул.

«Бигае, як куцый хвист за зайцем. Як скажэнный. И чегось!» – в недоумении подумал говоривший с одним из раненых казаков Иван Мищник.

Добежав до места, где лежал Билый, Василь живо вылепил из глины подобие небольшой чаши, влил в нее немного вина и, скомкав, вымесил две небольших лепехи. Рванул пропитанный кровью бешмет на теле Билого. Кровь еще сочилась из раны. Темная, она текла струйкой. «Добре, – подумал Василь, – з вены». Смочив вылепленную из глины лепеху вином, он приложил ее к ране на груди Миколы и крепко придавил ладонью. Надавливая на края, казак распластал лепеху вокруг раны, приклеивая таким образом к коже. Вторую лепеху, также смоченную обильно вином, Василь приложил к входному отверстию раны, приподняв плечо Билого и просунув глиняную заплату к области лопатки. Довольный тем, что знания, полученные от деда, не пропали задаром, а пригодились, Василь уселся рядом на землю и слегка улыбнулся посмотревшей на него Марфе. Кивнул ей головой.

– Усе будэ добре. Побачишь.

Марфа улыбнулась ему в ответ и прошептала:

– Дай Бог.

– Ух ты, бисова душа! Сущий аггел! – выругался Осип Момуль, сграбастав черкесского мальчишку своими сильными руками. Тот извивался, будто угорь, пытаясь вновь укусить казака за руку и вырваться из его хватки.

– Не придуши!

– Да что ж я, не разумию?!

– И ведь и не присткнуть звереныша, – пробормотал раненый казак, баюкая руку.

– Кубаристый, як тий карапет! Угомонись, а не то голову набекрень разом зверну, и тады кирдык тэбе! – строго прикрикнул Момуль. Мальчишка понял, что этот гяур-великан крепко держит его и что сопротивляться дальше бесполезно. Он затих и лишь взглядом дикого котенка барса посматривал на бородатого казака. Осип для верности связал черкесенка, как обычно казаки связывали пленных. Петлю веревки Момуль накинул на ноги, сделав два оборота, протянул к рукам мальчишки и, накинув вновь петлей, закрепил узел на спине.

Оценил свою же работу.

– Оце добре, – сказал Осип, проверяя крепость веревки. – Взопрел трошки! – Казак вытер пот со лба. – Теперича не сбежишь. – И, погрозив пальцем, добавил: – Гляди у меня!

Мальчик скрежетнул зубами, на всякий случай скаля их и показывая, как может разобраться с казаками.

Момуль покачал головой, сплюнул, подозвал одного из казаков и наказал ему стеречь «малэнького басурманчика». А сам торопливо зашагал к месту, где лежал Билый.

Издали он наблюдал за Марфой, склоненной к телу Миколы, и по ее эмоциям он понимал, что дело худо. «Черкесенок хотя и стрельнул наугад, но верно – пуля вошла в грудь сотника снизу вверх, – размышлял Осип. – Если навылет, то не так страшно, выкарабкается. Ежели в груди осталась, то погано. Пулю здесь не вынуть, а до станицы по колдобинам сотник не дотянет. И тогда смерть. Не от пули, так от раны». Казак вздохнул.

Момуль видел, как Василь Рудь несколько раз похылылся над Билым, ложил голову ему на грудь, снова приподнимался.

Судя по тому, что приказной, утеревшись папахой, встал и, снова надев папаху на голову, что-то сказал Марфе, казак догадался, что Билый жив. А когда подошел на расстояние вытянутой руки, то убедился в своих доводах окончательно. Сотник был жив, но состояние его тяжелое держало между небом землей.

– Ну шо, як вин? – тихо спросил Осип, смотря на лежащего без сознания Миколу, боясь потревожить душу раненого. Вопрос его оставили без ответа. Девушка находилась в трансе, покачиваясь взад-вперед, отрешенно смотря перед собой. Рудь утирал обильный пот с лица.

– Як вин? – повторил свой вопрос Момуль, трогая приказного за плечо.

Василь сразу не сообразил, к кому обратился Осип, к нему или же к Марфе, но, глядя на подавленное состояние казачки, ответил:

– Хрыстос в небесах, а душа в телесах. Жив. Тильки крови дюже богато потеряв, – ответил бодрым голосом Василь и сник.

– Бог нэ биз мылости, казак нэ биз щастя, – ответил Осип и, сняв папаху, осенил себя трижды двуперстием. – Слава Богу за все! – И хоть из раньше сказанного приказным понял состояние сотника, оценив ситуацию опытным взглядом, на душе стало немного спокойнее, отпустило. Посмотрел на казачку.

– Не плач дивка, ухватышся ще за чуба, – видя тоску Марфы, подбодрил ее Осип. – До свайбы зажывэ.

– Оттож. Загойится як на собаци, – поддержал одно-сума подошедший Иван Мищник. – Бог поможэ.

– Я слышал, что нашему сотнику ведунья от огня смерть видела. Выживет Билый, посмотришь.

– Да, что там ему пуля! Вот если бы две!

– Две! Да такого три не остановят!

Марфа подняла голову и, насколько могла, улыбнулась станичникам. Сил говорить уже не было. Сначала неволя, страх за неизвестность, за то, что могут продать в гарем турецкий, за то, что больше не увидит родной станицы да батьку. Затем чуть черкесенок не убил, и вот теперь ее спаситель, к которому она тоже питала искренние чувства, но не показывала их, лежит полуживой перед ней. За такой короткий срок столько испытаний. Даже для ее крепкого характера.

Как казачка Марфа осознавала, что показать свои чувства, а тем более слезы перед станичниками недопустимо. Не было в традициях казаков подобного. Даже при родителях дети, уже и сами семейные, скрывали чувства, отпуская их на свободу, лишь когда оставались наедине. Этому учили в казачьих семьях сызмальства.

В казачьем семейном быту взаимоотношения между мужем и женой определялись христианским учением, супруги жили по Священному Писанию.

– Не муж для жены, а жена для мужа. Да убоится жена мужа. Муж сродни Господу, а жена – церковь. Так и нужно относиться друг к другу.

При этом придерживались вековых устоев: мужчина не должен вмешиваться в женские дела, а женщина – в мужские.

На людях между мужем и женой соблюдалась сдержанность в отношениях с элементами отчужденности.

Но сейчас, склоняясь над почти бездыханным телом Билого, не зная, выживет он или нет, Марфа, как ни старалась, не могла сдержать чувств. Микола нравился ей. И это едва забрезжившее счастье могло сейчас ускользнуть, уйти в небытие навсегда.

Как и все казачки, Марфа имела в своем характере яркие черты гордости и независимости. Как поговаривали иногородние, впервые познакомившиеся с казачьим бытом, за внешней застенчивостью казачки зачастую скрывается сильный и неукротимый нрав, сознание хранительницы семейного очага и хозяйки дома.

Весь дом, все имущество, все хозяйство приобретено и держится только ее трудами и заботами.

Постоянный труд и заботы, легшие на руки казачек, дали особенно самостоятельный мужественный характер и поразительно развили в них физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера.

Казачка – свободная, воспитанная в среде, не знавшей ни рабства, ни крепостных господ, закрытых теремов и гаремов, она сознательно, как полноправный член семьи, отдавала свои силы, а часто и кровь для благосостояния и благополучия.

Казачки гордились своим происхождением – «не боли болячка – я казачка». Они решительно избегали браков с иногородними. С чужестранцами были неприветливы. Казаки упорно берегли свое племенное лицо, больше всего при помощи женщин, ревнивых хранительниц древних обычаев и чистоты крови.

Века постоянных боевых тревог, военно-полукочевого образа жизни, бытия в прошлом, выработали в казачке бесстрашную решительность и способность сохранять присутствие духа в моменты неожиданной опасности.

Она сумела достойно встать вместе с казаками с оружием в руках на защиту своих детей, куреня и станицы. И, несмотря на все это, она не теряла основных черт, присущих слабому полу: женственности, сердечности, кокетства, любви к нарядам.

Вот и сейчас в Марфе говорило женское начало. Хотелось выплакаться, излить душу. Но кто поймет ее? Станишники? Эти грубоватые, сухие на чувства в походах воины? Или тот орел, что треплет свою добычу на уступе скалы? Так они одного поля ягоды. И что им до ранимой женской души, скрываемой под покровом крепкого, недюжинного характера.

Марфа еще раз склонилась над головой Билого. Посмотрела на его загоревшее, обветренное лицо, провела рукой по щеке. Казалось, что Микола спит крепким сном после тяжелого боя. Марфа закрыла на мгновение глаза, шепча тихо молитву к Царице Небесной: «Мати Божия, помоги». Через прикрытые веки по щекам скатились две крупные слезы и упали на щеку и губы Билому.

Марфа вздрогнула. Нет, не показалось. Стон, больше похожий на мычание, слетел с засохших губ Миколы. Василь и стоявшие с ним рядом Иван с Осипом тоже услышали голос сотника и присели рядом с ним, склонив колена.

– Дядько Мыкола, – потряс Василь Билого за руку.

– Возвращайся, – прошептал Момыль, веря в чудо.

Сотник слегка приоткрыл глаза и запекшимися губами негромко произнес:

– Воды. Пить.

– Нельзя тебе, Мыкола, потерпи, – опередив Василя, сказала Марфа, – только губы трохи смочить.

Иван Мищник протянул ей баклажку с водой. Марфа оторвала от своей юбки небольшой лоскут, смочила его водой из баклажки, отжала лоскут, вновь намочила и приложила ко рту Билого. Тот, слегка приподняв голову, сжал лоскут губами и без сил вновь откинулся головой назад.

Стоявший рядом на одном колене Осип Момуль, слывший среди станичников добрым травником, умеющим и рану заговорить, и нужным снадобьем рану лечить, достал небольшой мешочек из поясной сумки. Развязав мешочек, достал из него щепоть порошка темно-серого цвета. Убрав с раны Миколы глину, заботливо приложенную Василем, Осип осмотрел рану. Кровь уже не сочилась. Края раны были слегка красными, кожа по краю взбухшей. Момуль растер между пальцами немного порошка в саму рану, остаток же высыпал на глинянную лепеху и вновь закрыл ею рану.

– Шо це, дядько Осип? – спросил с интересом Василь.

– Тю, забув вил, як тэлям був, тэля дой його, а вин бодаця рогом, – улыбнувшись с долей сарказма, ответил Осип. – Це ж порошок любистока да грыба-навозныка. Диды наши – славны запорожци – тем порошком раны ликувалы и нам то наказывали. Без старыны нэма новыны, Василь. Так-то.

Вспомнил Василь, как дед Трохим ему в детстве рассказывал о том, что в каждом походе у казаков свой цилюрник, то есть лекарь имелся. Вспомнил и о том, какие заговоры знают казаки-цилюрники, какими снадобьями владеют, чтобы кровь в ране остановить и сами раны лечить. Порошок тот, что Осип в рану сотнику положил, антисептическим действием обладает, стало быть, против микробов хорош. Листья любистока и гриб-навозник сушили казаки в тени, затем перетирали в порошок и брали с собой в специальном мешочке, притороченном к поясной сумке.

Военные лекари, цилюрники, умели не только раны заживлять. Они владели методиками и рецептами излечения практически всех известных на то время заболеваний.

Взять хотя бы лечение травами. Казаки знали множество чудодейственных целебных трав, и даже простые придорожные былинки помогали им поставить на ноги вояк. Конечно, готовили они из трав настои, отвары, спиртовые настойки. Однако был и исключительно казацкий метод лечения, когда пациенту предлагали покурить трубку, набитую лекарственной травой. Материнкой – для профилактики желудочных заболеваний, мятой и зверобоем – для успокоения нервов. Да и те, кто сидел рядом, тоже слегка подлечивались.

Вообще не зря люльку называли сестрой казака. Медсестрой она точно была. Простой люлькой – брулькой – запорожцы, предки черноморцев, лечили и болезни спины: прикладывали ее к искривленному участку позвоночника и приматывали широким кушаком. Так и отправлялись порой в дальние походы, не снимая повязки, скакали вояки на лошадях, и позвонки постепенно занимали положенные им места. Процедура суровая, но действенная. Есть несколько трав, которые знает каждый казак. Главная такая трава – емшан, степная полынь, горькая, словно казачья судьба. Каждому казаку известны ее целебные свойства, но превыше всего казак почитает полынь за то, что для него она является древним и благородным народным казачьим символом. Горький, ни с чем не сравнимый запах полыни символизирует тоску по родине.

В каждой казачьей семье за иконой хранится веточка полыни. Ее вместе с погребальной свечой вкладывают в руки усопших казаков. И как бы давно в дальних краях ни сложил голову казак, он считается не погребенным, пока на его могилу не положена ветка полыни и не насыпана земля с «родного пепелища».

Осип, вновь склонившись над Миколой, положил ладонь правой руки ему на грудь и стал негромко что-то бормотать себе под нос. То ли молитву, то ли заговор какой.

Заговорное слово у казаков – не простое слово. Заговор представлял единое целое с обрядом и являлся его частью.

При всем разнообразии заговоры в большинстве случаев состояли из стандартных формул, обычно они начинались с молитвенного введения: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…» После этого следует зачин: «Встану я, раб Божий, благословляясь, пойду, перекрестясь, из избы дверьми…» Конечная точка путешествия – бел-горюч камень, или камень Алатырь. Вокруг него и разворачиваются основные события. Действующими лицами в заговоре являются языческие божества и христианские. Далее в заговоре следовал перечень болезней, а также частей тела, откуда их следует изгнать. Плоть человека соответствовала земле, кровь – воде, волосы – растениям (траве), кости и зубы – камню, глаза – солнцу, уши – сторонам света, дыхание (душа) – ветру, голова – небу и т. д.

Болезнь мыслилась в виде живого существа, вселившегося в страждущего. В заговоре оно переводилось на неживой объект или отсылалось в пустынное место – «за мхи, за болота». Заканчивался заговор закрепкой, вроде «Буди мое слово крепко и легко. Ключ и замок словом моим… Аминь!»

В заговорах зашифровывается глубокий смысл, связанный не только с язычеством, но и с христианством.

Отдельные слова, произносимые Момулем, доносились до слуха стоявших рядом Марфы, Василя и Ивана Мищника.

Смысл этих слов был понятен лишь сведущим, знающим толк в знахарстве казакам. Василь напрягал слух, чтобы уловить всю цепочку сказанных Осипом слов, но тщетно. Это было похоже на какой-то код. Четко лишь воспринимался символ цифры три.

Число три в заговорах казаков, складывается из единицы и двойки – первая символ мужского начала, вторая – женского, результат их объединения – создания нового – исцеление человека.

Момуль упоминал о трех стихиях (воде, огне и земле), о каких-то трех именах (Ульяна, Тытяно, Яков), трех ключах. Что несомненно воспринималось привычно Василем, так это троекратное чтение «Отче наш».

Осип четыре раза повторил слово «три» в своем заговоре. Как пояснил он позже, этим указывается на четыре первоэлемента жизни – огонь, воздух, воду и землю.

Горная местность как нельзя лучше подходила для проведения обряда. Да и время Осип выбрал подходящее – полдень. В это время, по поверьям, открывается трещина между мирами, и заговор тогда приобретает особую силу воздействия.

Будучи истовыми поборниками православной веры, казаки сохраняли некоторые традиции, дошедшие из глубины веков, из тенгрианства – религии древних кочевников, коими и были далекие предки казаков.

Глава 17

Паночка-шаблюка

Присмотревшись ко многим казачьим обычаям, можно обнаружить след древней веры. Самый важный и почитаемый во всех казачьих областях войсковой праздник – Покров (первого октября по старому стилю).

Праздник древний, православный, но так широко, как в империи Российской, он не отмечается ни в одной православной стране. Не случайно с первого октября у степняков-половцев начинался новый год. Еще один отмечаемый только казаками праздник – День матери-казачки – выпадал на православный праздник Введения Богородицы в храм. Он выпадает на православный пост, но отмечается танцами – как праздник любви, благоденствия семьи и плодородия. Не случайно с ним совпадал отмечавшийся столетия назад праздник милосердия, всемилостивой и всеблагородной богини половцев-тенгрианцев Умай, которую изображали красивой и доброй женщиной-матерью с младенцем на руках.

Для казаков как народа всегда было очень важно, чтобы жили носители культуры – люди, которые сохраняют ее составные части в своей памяти, порой не придавая значения, из какой тьмы веков, из какой старины пришла сказка про репку или про курочку Рябу. И что в одной из сказок рассказывается про лунный цикл, а в другой – про год, который степняки представляли в виде птицы с 365 черными перьями и 365 – белыми. А мышка, которая хвостиком вильнула, – это короткая ночь, макушка лета (22–24 июня), разбитое же золотое яичко – солнце.

И казачонок, который, слушая сказку матери про гусей-лебедей, не подозревает, что она о его предках и работорговле. Как не подозревает, что слова считалки «эники-бенеки» были когда-то молитвой древних тюрок, проживавших в этих местах: «Энныке-бенныке» – «Мать Всемогущая». Мать Всемогущая – богиня Умай пришедших в причерноморские степи тенгрианцев – кочевников, поклонявшихся единому и всесильному Богу Неба и Земли милостивому Тенгри, которая в сознании потомков довольно легко превратилась в Богородицу. Тем более что и Умай была матерью Бога, правда, не Иисуса Христа, а Тенгри. А сам Тенгри стал восприниматься потомками степняков-христиан как Христос. Это произошло безболезненно, потому что пришедшие в днепровские и донские степи половцы были и тенгрианцами, и христиана-ми-несторианцами. Следы несторианского учения можно найти в мировоззрении казаков, в их жертвенном служении, в убежденности, что они призваны служить Иисусу Христу самым тяжким послушанием – оружием, в терпеливости, терпимости и стойкости. Не по этой ли причине у казаков, как ни у одного народа в мире, сохранилась та тесная связь с веками прошлыми, давно минувшими.

И связь эта передавалась на генном уровне из поколения в поколение.

Момуль, закончив бормотать заговоры над лежащим без сил Билым, не вставая с колена, перекрестился. Подняв голову к небу, он долго смотрел в одну точку, словно пытаясь разглядеть среди тяжелых серых туч знаки того, к кому он молитвенно обращался. И, словно являя чудо, солнечный луч, прорезав пелену туч, пролил свой свет на грешную землю. Стоявшие рядом Василь, Марфа и Иван Мищник истово осенили себя троекратно двуперстным знамением.

«Велики дела твои, Господи», – подумал Василь.

– И долго я был без сознания? – неожиданно для всех слабым голосом произнес Билый.

Марфа, вздрогнув от неожиданности, посмотрела на Миколу. Он силился подняться, упираясь о локти.

– Подмогните, станишные, – чуть громче сказал он.

– Погодь, Микола! – забеспокоился Момуль. – Не так швидко.

Василь и Иван бросились к нему и помогли сесть.

– Ваше бродь… Дядько Микола!

Голова была словно налита свинцом, красно-серые круги поплыли перед глазами Билого. Рудь подставил свое плечо под спину Миколы, не давая тому вновь упасть на землю. Сотник поблагодарил взмахом руки, отпуская.

– Дыхай глубже, Мыкола, – сказал Осип, сразу все поняв, – сил у тэбэ нэма, то и кружыть.

Сотник сжал зубы и усилием воли взял свое тело под контроль. Слабость чувствовалась неимоверная, но он был в сознании, что само по себе было уже хорошим знаком.

– Так, – протянул казак, обводя присуствующих мутным, неясным взглядом. «Тяжело, как же тяжело».

Он перевел затуманенный взгляд на станичников, слегка наклонил голову в сторону улыбавшегося ему Василя и тут увидел до боли знакомый взгляд.

Эти глаза.

Сердце учащенно забилось.

Увидев их однажды, он смог бы различить их в многотысячной толпе, снующей по базару где-нибудь в Катеринодаре.

– Марфа, – слетело с потрескавшихся губ. Необъяснимая сила повлекла ее к раненому Миколе, и в один момент она бросилась к нему и повисла на шее. Грудь ее вздымалась от неслышных рыданий. Не важно, что стоявшие рядом и сидевшие чуть поодаль станичники видят ее слабость. Сейчас в ней говорило женское начало. Момент истины. То, что накопилось в ней за время плена, выплеснулось наружу.

Билый прижал здоровой рукой голову Марфы к своей груди:

– Плачь, Марфушка, можно.

Василь стыдливо отвел глаза в сторону и носком чуни ковырнул ком грязи и присвистнул, увидев стреляную гильзу в пылюке. Вот так находка! Наклонился, рассматривая. Момуль хмыкнул тихонько в усы.

То ли крепкий организм, данный ему матушкой-природой, то ли заговор и порошок Осипа Момуля, а скорее всего, и то и другое вкупе сделали свое доброе дело. Силы потихоньку возвращались к Миколе. Он бросил взгляд на майдан, где расположились биваком отдыхавшие после тяжелого боя станичники, перевел взгляд на лежавшие чуть поодаль и накрытые рогожей тела погибших казаков, вновь посмотрел на Осипа и Ивана.

Молча.

Затем кивком головы подозвал стоявшего в сторонке Василя.

– Ну, хватит пылюку мучать. Дело есть.

Казак подбежал, готовый исполнить любой наказ сотника, и замер, вытянувшись в струну.

– Да, ваше бродь!

Сотник поморщился.

– Василь, тэбэ и в ступе не пиймаешь. Швыдко стрыбай до коневодов, хай сюды коней ведуть. Да и сам им подмогни, – приказал Билый.

– Слухаю, господин сотник! – выпалил Василь и через минуту уже выбегал из ворот, беря направление к склону невысокой горы, на вершине которой остались коневоды с лошадьми.

– Осип, друже ты мий сэрдэшный, – обратился сотник к Момулю, – шо ты там нашептывал надо мной?

Момуль в легком смущении, не свойственном суровому воину, негромко произнес:

– То заговор, от прабабки моей слыхал. – Выждав недолгую паузу, продолжил: – Есть море-окиан; на том море-окияне стоит столб, на том столбе стоит царь, высота его с земли и до небеси, и от востока и до запада, и от юга и до севера; и тому ж замолвит и заповедает своим языком всякому железу новому и не новому святой мученик Христов Мина Минуй, и всякому страж во страны преподобный Тихон. Утиши всякое стреляние встречу, святой евангелист Христов Лука, неверных людей, моих супостатов. Падите, железа, в свою матерь-землю! Ты же, береза, в свою ж матерь-землю, а вы, перья, в свою птицу пернату, а птица в бонт и в сыню, а рыба в море – от меня, р. Б. Осипа, всегда, ныне…

– Досыть, Осип, благодраствую, – прервал Момуля Микола, – бери Ивана и пошукайте по аулу, может, где арбу найдете. Без нее нам дорога домой тяжелой окажется.

– Добре, сробим, – ответил Осип и кивнул головой Мищнику. Оба двинулись к сакле, о которой говорил Василь Рудь.

Внезапно резкий порыв ветра, рожденный на свободе, там, где скалистые пики гор, покрытые местами снегом, дышат вечной прохладой, пронесся над аулом. Наклоняя и раскачивая верхушки вековых горных сосен, кубанец, как называли этот порывистый, сильный, но быстро утихающий ветер казаки, пронесся по крышам черкесских саклей, приподымая чакан, и, стукнув по уступу скалы, на котором орел доедал свою добычу, полетел дальше. Словно вырвавшийся на волю дикий жеребец, ветер промчался по пологому склону горы и, спустившись в долину, затерялся где-то в лиственных перелесках среди дубов, каштанов и буков.

Потревоженный орел, оставив остатки добычи, оттолкнулся своими мощными лапами от камня, на котором сидел, и, расправляя огромные крылья, взмахнул ими и воспарил над этим суетным миром. Оставляя тень на склонах гор, покрытых густо разнотравьем, он поднимался все выше, пока не превратился в небольшую точку среди постепенно прояснявшегося от туч неба.

– Ой, панночка наша шаблюка! З басурманом зустрилась. Не раз, не два цилувалась, – громогласно разнеслось по округе. То Осип Момуль завел свою любимую песню. Он всегда пел ее, когда поход заканчивался удачно. Песня та дошла к нему через поколения предков из самой Сечи Запорожской. А петь Момуль был горазд.

– Як рубне кого, так надвое и розсиче, – с легкой улыбкой сказал негромко Билый, прислушиваясь, – та и спивать горазд дюже. Як гаркнэ, так и птаха мертва падэ. Добрый казаче.

Микола усмехнулся и зашелся в кашле. В ране больно кольнуло. Схватился за грудь и, с трудом переведя дух, сдержал кашель.

Славні хлопці – запорожці.

Вік звікували, дівки не видали,

Як забачили на болоті чаплю,

Отаман каже: «Ото, братцы, дівка!»

Осаул каже: «Що я й женихався!»

А кошовий каже: «Що я й повінчався!»

Мені ж з жінкою не возиться,

А тютюн та люлька

Козаку в дорозі знадобиться, —

продолжил громогласно Момуль. Грянул так, что станичники, сидевшие на майдане, закряхтели, довольно улыбаясь и переглядываясь друг с другом.

– Хто це спиваэ? Не разумею, – спросил один.

– Хто-хто, та дид пыхто али баба сэровотка! – подтрунил над ним другой под общий смех станичников. – Момуль глотку дерэ. Чи не чуеш?! Вин шо рубака добрый, шо спивака. А ты «хто-хто»?

– Тю, та шоб ты варывся и воды три дни нэ було, – не остался в долгу первый. – Разве ж сдалека почуеш?!

«Казаки жартують – добрый знак», – отметил про себя Билый. И словно вторя его словам, второй из двух шутковавших казаков обронил:

– Дида грие не кужух, а вэсэлый, теплый дух.

И станичники снова засмеялись вполголоса. Напряжение после боя спало, печаль по погибшим казакам отошла в сторону, уступив место той особенной радости, когда осознаешь, что ты жив и что твои родные тебя дождутся. Такова казачья доля – горе и радость рядом идут. Одним шляхом.

– Ой, панночка наша шаблююююка! – затихая среди дворов сакли, донеслось снова до казаков.

Сабля исстари считалась первейшим оружием казака и называлась в песнях систрицею, ненькой ридненькой, дружиною, панночкою молоденькою.

Шашку да шапку казак мог потерять только с головой. Такой негласный закон существовал со времен Запорожской Сечи и перешел через поколения и переселился вместе с казаками в земли черноморские, на Кубань. Шашку, как и кинжал, в казачьих семьях передавали по наследству.

Одним из основных источников поступления оружия являлись военные трофеи – казаки просто снимали понравившееся с убитых врагов, поэтому оружие казаков характерно для местности их проживания в целом. Предки кубанских казаков – запорожские казаки, исповедавшие православную религию, находились среди враждебного им окружения.

С одной стороны их окружали враги поляки – католики, которые считали казаков бандитами, устраивали карательные экспедиции на казачьи земли, которые по своей сути являлись теми же набегами. С другой были крымские татары – наполовину мусульмане, наполовину язычники, которые совершали постоянные набеги, жгли, грабили и уводили в плен население поланок. С третьей стороны были турки – мусульмане, мощнейшая на тот момент Оттоманская империя, которой очень не нравилось присутствие независимой православной республики на своих границах. Османская империя прикладывала все силы, чтоб сначала переманить казаков на свою сторону и обратить их в мусульманство, а когда стало понятно, что это невозможно, решила просто уничтожить Сичь. Поэтому казакам постоянно приходилось совершать упреждающие удары по всем направлениям, постоянно ходить в военные походы, отбивать пленных и награбленное добро. Естественно, из этих походов привозилась военная добыча, значительную часть ее составляло трофейное оружие.

Основная масса холодного оружия изготовлялась искусными мастерами в самой Сечи. Гарматы и рушницы также нередко были собственного производства. Порох казаки хранили в натрусках, патроны – в специальных лядунках, изготовляемых из кожи в виде сердец, фляшек, тыкв. Носили их обыкновенно на поясе, на грудь же надевались череса с уже готовыми зарядами. Соответственно вооружению делался и убор боевого коня, на который надевалась узда с байраком, алого цвета чапрак, орчак на красном бархате с серебряными галунами. Спереди седла свешивались кобуры для пистолей, а сзади навязывались тороки для привешивания к ним мешка или привязывания пленных. Все эти военные традиции унаследовали и потомки запорожских казаков – пластуны, черноморцы.

Момуль с Мищником уже входили в небольшой двор сакли, на которую указал Василь Рудь. Судя по строению и отделке, сакля могла принадлежать местному князьку. По двору были разбросаны одежда, посуда, утварь. По всему было видно, что черкесы были застигнуты врасплох и собирались впопыхах. Забирали с собой лишь самое необходимое, оставляя пожитки на волю врага. Разбирать весь этот скарб ни Осипу, ни Ивану не было охоты. В любое иное время они бы не упустили случая поживиться такими трофеями, но сейчас первоочередным делом было доставить раненных казаков и тела убитых в станицу. В стороне послышался шорох и знакомое каждому казаку фырканье. Осип с Иваном, не сговариваясь, посмотрели в сторону, откуда доносился звук.

Под навесом, испуганно озираясь по сторонам, переминаясь нетерпеливо с ноги на ногу, стояла пара лошадей. Судя по всему, лошади были голодны и хотели пить. Они были запряжены в большую арбу. Арба была наполовину нагружена хозяйским добром. Видимо, слуги князька успели вывезти самое основное на одной повозке, а эту бросили, испугавшись за свои жизни.

Иван неторопливо, чтобы еще больше не испугать лошадей, подошел к ним. Вынув из поясной сумки два сухаря, он протянул их на открытых ладонях к мордам испуганных животных. Те повели ноздрями и, почти одновременно слизав лакомство, довольно захрустели, перемалывая сухари крепкими зубами. Иван осторожно погладил обеих лошадок по мордам, похлопал по двигающимся скулам. Лошади, чуя остатки запаха на ладонях казака, принялись вылизывать их. Иван улыбнулся, приговаривая на турецкий лад:

– Якши. Якши.

Осип, сказав негромко Ивану:

– Я швыдко, – прошел на задний двор, где по обыкновению горцы хранили запас сена. Найти его не составило большого труда. Ориентируясь на запах, знакомый каждому казаку с детства, Момуль открыл дверь в сараюшку и прямо перед собой увидел небольшую скирду. Сено, по обыкновению, было плотно уложено. Ни вил, ни крюка рядом не было.

По традиции дедовской Осип всегда носил с собой два якирьца. Грозное оружие против вражеской конницы сейчас сослужило казаку мирную службу. Сняв с пояса якирьцы, Момуль в две руки надергал в достатке душистого сена. Приладив шарики с крюками снова к поясу, он охапкой подцепил сено и пошел в обратном направлении, к арбе.

Якирьцами, известными еще под именем троицких чесноков, широко пользовались еще запорожские казаки. Оружие выковывалось из железа и имело вид птичьей лапы с тремя передними пальцами и одним задним. Лошади, наступив на якирьцы, получали серьезные ранения и не могли более участвовать в бою.

Осип, храня традиции дедов, всегда имел при себе это оружие. И несколько раз оно выручало его в бою. Хранить верность заветам предков было одним из главных принципов существования казачьего рода. Традиции не только сохранялись, но и обогащались добавлением нового, заимствованного в походе у других народов. Будь то враг или же народ дружественный.

Охапка сена, которую нес Осип, была настолько велика, что скрывала его почти полностью. Лишь ичиги и нижний край черкески виднелись от земли. Казалось, что шла копна сена на человеческих ногах. Иван, глядя на это зрелище, невольно усмехнулся:

– Який ты чудной, односум!

– Тю, блэстыть як нова купийка. Шо зубы гарыш? – незлобно откликнулся Осип. – Подсобил бы!

Иван охотно перенял у Осипа часть ноши, и вдвоем они бросили ее к передним ногам оголодавших лошадей. Те довольно уткнули свои морды в ароматное сено и, аппетитно хрустя им на зубах, словно в знак благодарности, кивали головами.

С момента обряда посажения конь для казака становился не просто другом, он становился боевым товарищем. И поэтому любовь казаков к лошадям передавалась на генном уровне, на уровне подсознательном. У кубанцев перед выездом из дома на войну коня казаку подводила жена, держа повод в подоле платья. По старому обычаю, она передавала повод, приговаривая: «На этом коне уезжаешь, казак, на этом коне и домой возвращайся с победой». Приняв повод, только после этого казак обнимал и целовал жену, детей, а нередко и внучат, садился в седло, снимал папаху, осенял себя крестным знамением, привставал на стременах, взглянув на чистую и уютную белую хату, на палисадник перед окнами, на вишневый сад. Потом нахлобучивал папаху на голову, огревал нагайкой коня и карьером уходил к месту сбора.

У кубанских казаков культ коня преобладал во многом над другими традициями и поверьями.

Перед отъездом казака на войну, когда конь уже под походным вьюком, жена вначале кланялась в ноги коню, чтобы уберег всадника, а затем родителям, чтобы непрестанно читали молитвы о спасении воина. То же повторялось после возвращения казака с войны или боя на свое подворье.

При проводах казака в последний путь за гробом шел его боевой конь под черным чепраком и притороченным к седлу его оружием, а уже за конем шли близкие.

Пока кони смачно пережевывали душистое сено, Осип и Иван скинули нагруженное имущество с арбы. В самом низу на подстилке из соломы лежали два черкесских ружья и шашка, ножны которой отливали серебром.

Взглядом знатока Осип осмотрел оружие и довольно крякнул:

– Гарны рушницы, да и шаблюка в аккурат придется. Миколе в дар.

Дождавшись, пока лошади насытятся, Иван взял их под узцы, а Осип открыл небольшие ворота, отделявшие двор сакли от майдана. С этого места майдан хорошо просматривался. Казаки, сидевшие на площади, устремили свои взгляды на арбу и сопровождавших ее Осипа и Ивана. Тот, что недавно подшучивал над своим односумом, присвистнул:

– Грэце тотэ! О це за добрым зипуном сходили, станишные!

Иван с Осипом прошли мимо станичников в направлении того места, где сидел Билый с Марфой.

Глава 18

Василь Рудь и дольмен

Василь Рудь на всех парах несся к склону горы, откуда не так давно они со станичниками, ведомые сотником Билым, пешей лавой атаковали аул.

Приказной торопился исполнить приказ Билого. В его молодом теле еще бурлил дух боя. Первое серьезное испытание. Первый настоящий противник. Все это ни в какое сравнение не шло с тем, что изучали молодые казаки на регулярно проводимых сборах. Джигитовка, рубка, секреты – все это давало основу для воина. Но закалялся дух непосредственно в боевых вылазках.

Вот где, как говорится, можно было и себя показать и на других посмотреть. Но смотреть приходилось не разевая рта. Иначе можно было лишиться головы. «Черкес, унучок, не халам-балам. Зенки не растарычивай и мурло куды не следует не суй, – наставлял пред походом Василя дед Трохим. – Понимать должен. Большой уже!»

Мысли о прошедшем бое переворачивали сознание. Первое боевое крещение – и сразу три черкеса на счету Василя. «Если бы не пригляд сотника, то больше бы басурмана положил бы, – подзадоривал себя Рудь горячими мыслями, – может, пять, а то и десять! Будет шо деду рассказать».

Молодецкая бравада брала верх над трезвостью мысли. Такое было свойственно всем молодым казакам, впервые понюхавшим пороху, к тому же удачно.

Некоторым особливо кубаристым такая беспечность стоила жизни. Именно по этой причине молодых казаков в бою берегли, отодвигая в задние ряды. Приглядывали за ними, охолаживая то словом, то тумаком, как тех жеребцов, вырвавшихся на свободу. Чтобы не сунулись сгоряча в пекло.

Василь гайсал подобно барсу. Молодость несла казака во всю прыть. Бешмет под черкеской взмок. По спине текли струйки пота. Не уменьшая шага, Рудь, сняв папаху, отер лицо и вновь нахлобучил папаху на чубатую голову. Вышитый тесьмой крест на красном тумаке из белого стал грязно-серым.

– Вот ведь, – негромко ругнулся внук деда Трофима.

Крест на тумаках папах казаки нашивали как символ света Божьего. Казаки верили, что он животворящий, ровно как и свет Божий оберегает от нечести, сохраняет от сглаза, дурного воздействия, гипноза. В походе перед боем, сняв головной убор, молились на крест. Затем прикладывались к честному кресту губами и лбом и надевали на голову. Будучи еще малым, Василь как-то спросил у деда Трохима:

– Зачем нужен крест на кубанке, дидо? Зачем он вообще нужен?

И ответил старик так:

– А кода Батька(Бог) начнеть сверху топтать всех, глядь, а энто свой, крест на голове носить. Вот и различит нас.

Внезапный сильный порыв ветра, слетевший, казалось, с горных вершин, ударил в лицо и, сдвинув папаху на затылок, понесся дальше, в сторону аула. Казак поправил папаху и вновь гайсанул к склону. Невдалеке послышалось знакомое журчание. В голове моментально мелькнула мысль: «Вода! Пить!» Организм требовал утоления жажды. Василь обогнул большой куст рододендрона и остановился. Вот и небольшая речка, берущая свое начало где-то высоко в горах. Мелкие ледниковые ручейки, сбегая по крутым скалистым склонам, образовывали более крупные, а те, в свою очередь, соединились в один быстротечный поток.

Рудь преклонил колено и, набрав в пригоршни студеной воды, жадно сделал несколько глотков. Затем омыл лицо, отер его папахой и перекрестился с благодарной молитвой. Где-то совсем рядом, над его головой послышалось знакомое «киииии, киии». Василь поднял голову. Прикрывая ладонью глаза от пробивавшихся сквозь пелену туч солнечных лучей, огляделся. На расстоянии выстрела, рассекая густой горный воздух, парил большой орел. Василь невольно залюбовался красивой свободной птицей.

– Як та душа казачья, – вырвалось у него вслух, – нет ему преград.

Несколько взмахов крылами, и орел, подхваченный поднимающимися воздушными потоками, сделав круг, направил свой полет в сторону соседнего хребта, осматривая с высоты окрестности.

Василь поправил пояс, подтянул крепление кинжала и шашки и вновь двинулся к намеченной цели. Река была неширокой, но, как и все горные реки, быстрой. Переходить по скользким, гладким камням – стоило времени, да и желания оказаться по пояс в ледяном бурлящем потоке не было. Метрах в двадцати ниже по течению Рудь заметил переправу. Скорее подобие оной – несколько небольших стесанных поверху бревен и связанных между собой толстым канатом были переброшены между двумя большими валунами. Мостик был узким, но места хватило бы на то, чтобы всадник мог провести за собой своего коня. Для верности Василь ступил на край мостика и несколько раз подпрыгнул. Мостик слегка качнулся, но остался лежать на месте. В несколько шагов казак преодолел переправу и, не замочив ичиг, очутился на противоположном берегу.

Невдалеке от реки, на склоне, чуть правее того места, где намедни спускались к аулу казаки, рос смешанный лес. «Как же мы не заметили давеча ни переправы, ни леса?» – задал сам себе вопрос Василь и, не утруждая себя поиском ответа, на мгновение остановился. Пытливый молодой ум казака и желание поиска чего-то нового, им неизведанного, влекли в направлении к лесу. Долг и казачья честь требовали неукоснительного исполнения приказа сотника Билого.

«Як дядько Мыкола казав? Мене и в ступи не пиймаешь, – подзадорил сам себя Василь. – Так я мигом чрез лесочку метнусь и напрямкы к коневодам».

Дед Трохим, гораздый на сказки да притчи, рассказывал подрастающему внуку о том, что в лесах, тех, что в горах растут, скрыта тайна предков. В незапамятные времена обитали в сих горах племена воинов.

Добрые богатыри то были. Силу черпали в местах сокровенных. А места те сокрыты были от сторонних глаз. Среди деревьев вековых, на пересечении линий света невидимого. И только самим воинам было дано знать о тех местах. Строили они средь деревьев, непременно в ночи полнолунные, из камней сооружения и комплексы. Именно в них и накапливалась сила, которую черпали себе воинственные племена, жившие задолго до того, как ступила на землю эту нога казака и черкеса. Назывались те сооружения по древнеадыгски кромлехи да дольмены.

Запоминал Василь все, о чем дед ему балакал, и лелеял мечту оказаться посреди такого леса, чтобы прикоснуться к местам силы и воином стать непобедимым.

В мыслях о сокровенном не заметил Рудь, как ряды стройных горных сосен скрыли за его спиной и реку, и очертания аула, где его станичники отдыхали после тяжелого боя.

Ноги твердо ступали по каменистому склону и корням вековых деревьев, то тут, то там выходивших на поверхность. Они были похожи на гигантских коричневых червей, вылезших из земляных нор, чтобы обогреться под солнечными лучами.

Василь с некоторым усилием преодолевал первые десятки метров. Далее подъем стал не таким крутым. Казак на минуту остановился, чтобы перевести дыхание. Невдалеке среди деревьев показалась открытая площадка, освещенная солнечным светом. Внук вспомнил слова деда Трохима, что именно на таких местах между деревьями и строили свои сооружения древние племена адыгов.

Отдышавшись, Василь направился к этой площадке. То, что он увидел в следующий момент, заставило его сердце биться быстрее. Старые замшелые камни разных размеров и причудливых форм образовывали круги. Некоторые камни были соединены между собой в виде мозаики, некоторые – стояли отдельно. Одни словно столбы, другие похожи на алтарь, третьи – на кресло или трон.

В лесной тени было расположено несколько таких комплексов. Василь осмотрел площадку с нагромождением камней. По описанию они подходили под то, что дед Трохим называл кромлехи.

Не торопясь, затаив дыхание, Василь прошел еще несколько метров и увидел нечто необычное, невиданное им доселе.

«Як то дидо балакал, – размышлял Василь, – оце и есть богатырска хатка!»

Богатырскими хатками или домиками души – так старики называли дольмены.

Само слово «дольмен» означает «каменный стол». Ведь он представляет собой сооружение из четырех прямоугольных глыб, которые накрывает сверху пятая – крыша. На одной из четырех сторон – ровное круглое отверстие. Сооружение и действительно было похоже на большой стол. На дольмене Василь разглядел украшения в виде надписей и каменных узоров.

Василь вспомнил старинную адыгскую легенду, рассказанную ему дедом Трохимом.

История в ней рассказывает, что жили в давнее время на Кавказе карлики, которые знали многие тайны природы, да только физической силы у них недоставало. А поскольку они были умные, то решили попросить местных великанов построить для них дома, чтобы жить в тепле и уюте. Карлики спроектировали дома, назвали их испуны, а великаны их построили.

И так загордился своим умом малый народец, что могучие боги решили их покарать. На землю опустились всевозможные стихийные бедствия, и когда природа прекратила свое буйство, оказалось, что все карлики погибли, а вот дома их, испуны, остались.

Эти мегалитические сооружения выглядили действительно как домики для карликов. Старики в станице говорили, что дольмены – это захоронения древних адыгов.

Светилища были построены в третьем-втором тысячелетии до Рождества Христова и служили гробницами и местами поклонения для родовых племен.

Василь обошел сооружение вокруг и остановился у его центра. Дольмен был ориентирован на солнечный свет, для этого каменный домик и был построен на открытом участке у горного хребта. Василь повернулся в ту сторону, откуда пришел. С этого места открывался вид на речную террасу и дальние горы. Дед Трохим говорил, что дольмены ориентированы также и на звездные объекты в бескрайнем небе и предназначены для связи человека с силами природы и передачи энергии земли и солнца. Святилище может помочь обменяться энергиями с природой людям, сбросить негативную энергию и зарядиться хорошей.

– Сила дольмена, внучок, – говорил дед Трохим, – в том, что его вибрации зажигают внутри человека что-то новое и яркое. А злая сила уходит, освобождая человеку пространство для действий. Такие люди становятся счастливыми и непобедимыми.

Василь еще раз обошел дольмен вокруг и, прикоснувшись к холодной гладкой его поверхности, замер, закрыв глаза. Несколько минут он стоял не шевелясь. Ощущение отрешенности, потери связи с реальным миром овладели им. Какая-то невидимая сила проникала в его тело и словно накапливалась в нем. Необычным было это состояние. Словно тонкие нити опутывали его тело изнутри, и по ним пробегало тепло. Сколько стоял так казак, он не смог определить. Ощущения, которые приказной испытывал, постепенно ослабли, и сознание вернулось в реальность.

Что-то новое в движении, в мыслях, в поведении появилось в нем. Василь чувствовал в себе изменения. То ли внушение, то ли действительно дольмен, как рассказывал дед Трохим, наделил его несокрушимой силой. Нужно было продолжать путь. Не выполнить приказ сотника Билого или промедлить с его исполнением – значит покрыть себя позором. Повернувшись к дольмену лицом, Василь медленно стал отдаляться от него.

«Какое точное единение с окружающим ландшафтом и удивительное знание, как именно вписать архитектурный элемент в природу, а затем использовать ту силу, которую дает дольмен, – промелькнуло в голове Василя. – Дело даже не в том, что такие огромные каменные глыбы очень тяжело было затащить в лес или на гору, чтобы там построить дольмен. Главный вопрос – как и с помощью каких инструментов они были выпилены так точно, чтобы идеально подходить друг к другу и вписаться в особенности ландшафта?»

Сказал это сам себе казак и удивился тому, как он это сказал. Было ощущение, что кто-то говорит эти слова за него. Удивляется и думает.

На всякий случай Василь снял папаху, истово осенил себя широко двуперстным знамением и, нахлобучив снова папаху, повернулся спиной к дольмену и опрометью побежал вверх, петляя между стволами вековых сосен.

Глава 19

Односумы

Микола Билый, немного оклемавшись, послал Марфу за Осипом Момулем. Тот в аккурат на пару с Иваном Мищником управлялся с арбой. Вдвоем принесли соломы и устлали плотно дно арбы. Сверху бросили несколько бурок, найденных там же, в сакле, у которой стояла повозка. Нужно было определить на арбу тяжело раненных казаков, тех, кто из-за ранения самостоятельно не сможет держаться в седле. Отделили в телеге и место для тел убитых станичников.

– Гарно сробили, односум, – поправляя черкеску, сказал Осип Ивану.

– От тож. Мягко будэ станишым йихать. И тем и иншим, – отозвался товарищ и встревоженно посмотрел на приближавшуюся девушку.

– Осип, тэбэ Мыкола клычет, – обратилась к казаку, подойдя ближе, Марфа.

Момуль обернулся, приняв серьезный вид.

Не очень ему понравилось, что женщина передает ему наказ его командира, но, справившись с негодованием и махнув в ответ головой, не стал расспрашивать, по какой причине. Если сотник требует, значит, важно. «А то, шо дивчина со мной балакает, так нехай, время такое», – подумал он. Ускоряя шаг и слегка сгибая ноги в коленях, по-кошачьи, Осип направился к Билому. Тот уже стоял в тени смотровой башти, облокотившись на стойку. Легкое головокружение и слабость в теле еще присутствовали, но Билый мог уже понемногу ходить, и ясность мысли постепенно возвращалась к нему.

– Живой, батько? – подойдя к Миколе, спросил Осип.

– Да какой я тебе батько? – огрызнулся сотник.

– Батько и есть! – Осип развел руки в стороны.

– Да шо ты все заладил «батько, батько»?! Батько в станице сидит, далече глядит, все бачит, да не все говорит, – ответил скороговоркой Билый, немного осерчав.

– Та як же ж! Ты в походе за главного, почитай, атаман походный. Значит, батько, – не унимался Осип. Микола выдохнул, поняв, что казака не переспорить.

– Спаси Христос за доверие, односум, – с легким прищуром в глазах отозвался Билый. Осип сразу заулыбался.

– А ты знаешь, господин сотник, откель пошло это слово – односум? – хитро спросил Момуль.

– Кто ж не знает? Слыхивал от стариков, – произнес в ответ сотник.

Словно не слыша его ответа, Осип продолжил:

– Слово то доброе, старинное. Еще от пращуров наших, шо на Сечи гулевали, идет. – Тут Момуль цокнул языком, блеснув своими ровными, белыми как снег зубами и, слегка сдвинув папаху на затылок, с удовольствием, присущим любому рассказчику, продолжил: – Предание от прадедов наших дошло. Мол, товарищества черноморских казаков, переселившихся с Сечи, разделялись по сумам. Так же, как и предков наших запорожцев – по казанам, суть котлам. Слово то татарское. Шо котел, шо казан.

Котел составляли до тридцати казаков. То шо в походе добывали, в общую суму складывали, где и хранили свои запасы да ясырь. Вот оттель и пошло – односум. С одной сумы, стало быть.

Довольный собой, Момуль разгладил усы и с улыбкой посмотрел на своего командира.

«Добрэ, – подумал Микола, глядя в отсвечивающие задором глаза станишника. – Раз уж Осип не смурной, значит, дело справили. Показали черкесу его место. Теперь вовсе не сунутся».

– Осип, я шо-то черкесенка не вижу, который в меня пульнул. Я же говорил, чтобы его не трогали, – перешел на серьезный тон Билый.

– Як балакал, так и сробили! – с нотками недовольства ответил Момуль. – Я этого грэцика в яму посадил. В ту, шо черкесы для хранения зерна пользуют. Там неглубоко, но вылезти не сможет. Тай ты и сам побачь.

– Проводи. Побалакать с ним трэба, – уверенно сказал Билый. И, немного помедлив, добавил: – Тебе не показалось его лицо знакомым?

– Кто?! – изумился казак и в сердцах воскликнул: – Та хай ему грэць. Уси вони на одно мурло, бисовы диты.

– Ты не прав, односум.

– Не прав? – Казак свел брови.

– Нет, Осип, сомнения у меня есть, – не согласился в очередной раз сотник. – Показались в его лице мне какие-то знакомые черты. Я мельком видел человека, но в сознании отпечаталось. Веди, побачим. Что зря судачить.

Билый оттолкнулся рукой от стойки. Снова боль пронзила спину и отдалась в руку. Но уже терпимо. Сознание колыхнулось, свет померк, но в теле осталось. Микола лишь слегка качнулся. Момуль хотел было подставить руку, но Билый резко отстранился.

– Батько?

– Сам!

Усилием воли сделал еще шаг и далее зашагал ровно, положив раненую руку на рукоять кинжала. С майдана, где биваком расположились станичники, раздавался негромкий смех. «Хороший знак, – подумал сотник, – добрый!»

Заметив своего командира, казаки притихли, но, чтобы разрядить обстановку, Билый махнул рукой, мол, отдыхайте.

– Так шо ж дальше було? – донеслось до слуха Миколы. Один из казаков рассказывал какую-то историю, но, смущенный появлением сотника, осекся. Теперь же станичники ждали с нетерпением продолжения.

– Так я ж и балакаю, – продолжил рассказчик. – Жинка прыйшла пизно и каже, шо ночувала у подружкы. А я-то знаю, шо вона брэшэ, а сказаты нэ можу, бо сам у той подружкы ночував. Так шо ж, про мэнэ: чи так-то й так, чи гаразд, то й добрэ – хиба мэни шо? А воно бачишь як?!

Дружный хохот казаков пронесся по аулу и, оттолкнувшись о скалу, эхом возвратился обратно.

– Слухай, шабер, – обратился к говорившему казак лет тридцати пяти, – а як та чорноморска былина, шо старики у нас в станице балакают. Помятаешь, чи ни?

– А як же ж! То добрая легенда. Слухайте, станишные, тай запамятайте, – ответил казак с длинной с проседью бородой, которую носили все староверы. На вид ему было около пятидесяти лет. Лицо, испещренное морщинами, загорелое до черноты. Но в глазах ребячий задор и отвага. Воин, видавший многое на своем веку. Про таких говорили «вин тильки Бога лякается».

– Про часи, коли козаки ще не були гніздюками. Обмельчавшие потомки знаменитых предков – це про нас, – начал казак. – Заправди то було, али ни, то не ведаю. Тильки легенду ту слыхал я от дида Трохима нашего. Вин о том в каком-то умном журнале читав. «Кавказ» назывется. А в журнале том легенду москаль один записал. Вин в станице Пластуновской, шо от нас не так далече буде, гостил, стало быть. Там ему дид старый, ще с сечи-веков родом, ту легенду и поведал. И зовется та легенда чорноморской. Так вот. Ну, стало быть, слухайте дальше, станишные. – Казак хитро посмотрел на односумов и заговорил вдруг заученно:

– Доехав до черноморской станицы, войдя в хату и отдохнувши немножко, я стал оглядывать присутствующих: пригожая хохлушечка с удивлением на меня посматривала, двое ребятишек взбирались на печку, крича «москаль прийшов, москаль прийшов!», и наконец, на печке седой старик, ни на что не обращавший внимания, спокойно курил трубочку. В то время как я хотел завести разговор с бывшими в хате, вошел хозяин, вежливо и по-приятельски разговаривая с моим провожатым казаком-черноморцем, от которого я узнал, что он с его дозволения поставил лошадей под навес и задал им сена… мы с ним очень дружелюбно поздоровались. Сперва шли взаимные расспросы; мой казак рассказывал историю претерпленных нами бедствий, потом незначащие разговоры, из которых я узнал, что хозяин мой зовется Панхвилом Горлыком, что у него есть старый отец и что они, распытавшись с моим проводником, оказались дальними родственниками, хотя никогда и не видали друг друга; наконец, переговоривши обо всем, они единогласно решили, что мы блуждали по окрестностям потому, что «воно водыть». Это «водыть» сильно заинтересовало мое любопытство и я, обращаясь к моему казаку, сказал: «Послушай, любезный, ты обещал мне рассказать, что это такое – водит; ну, начинай, я тебя слушаю». Казак переглянулся с хозяином, а тот, улыбнувшись, моргнул мне, указывая на отца; я понял этот знак и, вставши с лавки, подсел к старику и сказал: «Пожалуй, дедушка, расскажи, что это у вас водит». «Та шож, водыть тай тыльки», – произнес он. Я понял, что с этой стороны приступ неудачен, а потому, отойдя назад, достал из кармана портсигар, вывул папиросу и, закурив ее, предложил старику. Тактика моя подействовала: тот, принимая ее, весело мне улыбнулся; я начал совершенно о постороннем. «Дедушка, давно ты в отставке?» «Та давно, вже годив с двадцати». «Что, ты был в турецкой или в персидской кампании?». «Та був». «Ты, дедушка, из запорожцев?» Этим вопросом я затронул самую чувствительную струнку старика. «Эге-ге! Из самых запорожцев», – сказал он самодовольно, покручивая усы. «Расскажи, пожалуйста, что у вас тут такое водит?» – повторил я прежний вопрос. «А от що, слухайте, пане», – сказал казак, спуская ноги с печи. Я насторожил свое внимание. «Это было давно, очень давно; лет, может быть, с пятьдесят, а то и с пятком, вот как давно.

Может быть, еще и отца вашего не было на свете, – прибавил он, улыбаясь, и потом, грустно покачав головой, как бы углубляясь в прошедшее, продолжал: «Да, тогда еще не переводились наши сичныки (сечевики); еще не померкла наша слава украинская; еще наши казаки не обзаводились домами, еще трубка да конь были милее жены, еще мы только на Кубань переселялись. Вон там, за черной плотиной, вправо строились курины (курени); в крайнем, как теперь помню, жил казак Касьян Остапчук, парень расторопный, хороший рубака, отличный стрелок и на коне молодец; куда ни повороти – запорожец-казак. И жена по нем была, Галя – лицом бела, взор ясный, волосы черные до самого полу, словом, раскрасавица! Теперь таких нет, все уже перевелось. И хозяйка-работница, и ласкова-приветлива. Любил ее Касьян, и был у них сынок – мальчик весь в отца: веселенький, беленький, красавчик; он был еще ребенок, по другому году. Казак был богатый: лошадей, скота, всего было много, а люди говорили, что и деньги имелись; да Бог их знает – я сам не считал. А ружей с насечкой из чистого золота, сабельных ручек в дорогих камнях, турецких пистолей с золотым разводом, – этого, я видел, много было. И хорошо жили Касьян со своей Галей – на зависть другим, в радость себе». Тут помолчав немного, старик опять заговорил: «Случилась у них радость: Господь дал им дочку.

Созвал Касьян к себе всех, друга и недруга. Дочку окрестили и стали гулять – и знатно гуляли тогда запорожцы; меду, пива, всего было вдоволь; из серебряных кубков, добытых войной у ляха и турка, пили украинцы три дня; еще раз опохмелились и, пожелав хозяину здоровья, распрощались и разошлись по куриням. Проредивши гостей, Касьян стал собираться в поле ночевать, чтоб там пораньше с божьей помощью приняться за работу. Пока он ужинал, пока собирался, стало совсем темно. Оседлав коня, сел он и поехал. Отъехавши с версту, а может быть, и больше, видит он – огонек у леса светится. «Дай-ка подъеду да закурю трубочку; там, верно, соседи». Приударил коня, подъезжает и видит: у огня сидит запорожец.

«Здорово, – сказал запорожец, – садись подле меня, закурим трубку; садись, добрый человек, до тебя есть дело».

«Гм, что это за диво, – подумал Касьян, – какой это молодец? Он не из наших, я его не видал, я, может, где и видел, да не упомню; должно быть, так, ведь он меня знает; дай-ка спрошу, что там за дело». «Здорово, козаче, что тебе нужно? Скажи, как тебя зовут, а то я не вспомню, где мы встречалась». «Да мы и не встречалась, а я тебя знаю; парень ты бравый и во всем молодец; мне нужен помощник, тебя я и выбрал, а дело вот какое. Казак ты не бедный, всякого добра у тебя много, – так станет до самой смерти; тебя уважают и любят соседи, враги молчат, да толку-то в том мало: ты почестей не имеешь, прожил ты с полвека, а все ты казак… А я знаю дело; если мне поможешь, я денег достану… Вот как и денег будет много, да так много, что и в век свой не сочтешь, так с деньгами, может, и гетманом будешь, главным начальником над кошами. Всю Сечу на войну поведешь – и будут великие бояре, генералы с тобой хлеб-соль водить, и сам ты попадешь в знатные царские слуги, все тебя будут бояться и любить… И дело не страшное… Вот, слушай, – продолжал запорожец, – видишь вон тот курган, там под землей есть клад из золота, серебра, камней самоцветных, и много там всякого добра. Вот видишь, какое дело: тот клад караулится нечистой силой, а был он заложен в том кургане лет сто тому назад. Чтобы вынуть клад, нужно курган тот облить младенческой кровью, а у тебя есть дети… Ну, подумай, а завтра в эту пору приезжай сюда; да смотри, не опоздай, если до полночи не успеешь прийти – все пропало, клад в землю уйдет опять на сто лет». Сказавши это, незнакомец вскочил на коня и поехал к лесу. Долго-долго стоял Касьян, протирая глаза; дернул за ус – видит, что не спит; перед ним огонь, кругом черная степь… И задумал казак думу крепкую, нерадостную, задумал погубить детей своих – знать, нечистая сила вконец попутала его. Давно уж день, а Касьян наш сидит, не приходя в себя. Уж солнышко зашло. Ветер, дождь, гром, молния – зашумела непогода… Вскочил запорожец на белого коня и как бешеный помчался к своей хате: схватил своего сына, опять на коня и поскакал к лесу, взбежал на курган, выхватил саблю острую, и невинная младенческая кровь полилась по кургану. Страшно загрохотало по лесу. Испугался казак, опять вскочил на коня и помчался куда глаза глядят. И скачет он день и ночь по горам, по степям, и как завидит где в поле курган – поворачивает коня в другую сторону и скачет, и скачет, и будет он скакать ровно сто лет; нигде не остановится, нигде не будет места проклятым костям, костям сыногубца, и с ним переведется его проклятый род, и душа его сожжется адским огнем, как сожгли его хату гром и молния… И запустели на той плотине курини, и осталось там голое, проклятое, нечистое место…» И старик замолчал, грустно понурив голову. Розовые лучи восходящего солнца пробивались сквозь замороженные стекла, распространяя какой-то фантастический свет по хате, трепетно обрисовывая все предметы.

Никто не прерывал молчания, все было тихо; седой старик сидел в тени, куда еще не проникал луч солнца, и со своей драматической легендой на устах представлял собой славное, страшное прошедшее, а слушатели, как молодое поколение, жадно внимали повести былых дней. Дивная старина быта украинцев, мрачный рассказ из жизни предков и, наконец, дряхлый рассказчик, этот полуотживший представитель грозной Сечи – все это переносило в другой мир, мир славный, удалой, но невозвратно прошедший. Воображение рисовало оригинальную картину: вольные сыны Запорожья, грозные сечевики, богатыри-украинцы невольно вставали перед глазами. Особенность их быта, особые понятия, нравы, образ жизни, характер, наконец, это постоянно-рыцарское настроение духа всей общины, – все это производило какое-то безотчетное, но сильное впечатление. В параллель к этому окружающие потомки, эти, в сущности, храбрые и отважные казаки, но обмельчавшие потомки знаменитых предков, наводили на душу какую-то грусть; хотелось бы видеть их хотя на миг в одной сфере с предками, сделать прошедшее настоящим… Грустно пожал я руку старику украинцу, грустно мне было расставаться с этой избушкой; что-то родное сердцу оставил я за порогом хаты, в которой провел минуты столь впечатлительные.

Закончив рассказ, казак довольно крякнул и затих, разглаживая бороду, не подвела память – все рассказал, ничего не забыв. Сидевшие вокруг него станичники молчали.

Затем один, тот, что просил легенду эту рассказать, не выдержал и громко произнес:

– Брэшэшь, поди! Сам придумал. Уж больно мудрено.

– Ну, за шо куплял, за то и продал, – недовольно ответил рассказчик.

Билый, стоявший чуть в стороне и слышавший все, о чем говорил казак, мотнул головой, словно стряхивал с себя остатки сна и, сделав знак Момулю, направился к тому месту, где были устроены ямы для хранения зерна.

Глава 20

Акимка

Дружный хохот десяток глоток, окативший аул, заставил Билого замедлить шаг. Уставший от боя и боли в ране, он хотел отвлечься от назойливых мыслей, чтобы затем вновь вернуть свежесть сознания. Задышал ровнее, пытаяь контролировать. До уха донеслись шепотки:

– Батько шось загорюнился.

– Думу думает.

– Что-то будет?

Сотник умехнулся – ничего не утаишь от зорких глаз, не нужно и говорить, кто захочет – по лицу прочитает.

Им еще предстояло вернуться в станицу, и путь мог оказаться не из легких. Учитывая тот факт, что хотя враждебных горцев становилось из года в год все меньше за счет политики, проводимой Российской империей, полностью исключить опасность еще одного столкновения с черкесами по дороге в станицу было нельзя. Присутствие несгибаемого духа и трезвого восприятия действительности было необходимо. Этого требовала обстановка. К тому же обратный путь мог занять больше времени из-за наличия раненых и убитых казаков.

Билый вслушался в отрывки рассказа, доносившегося от места, где сидели его станичники. По голосу Микола узнал Петра – станичного баболюба – любителя женского пола. Хоть и был казак женатым, но до хохлушки одной – работницы, на сезон сбора гарбузов, винограда да кавунов нанимавшейся ежегодно, ох и страсть имел захаживать. И как ни скрывал казак своей охоты, а в мешке шила не утаишь.

Билый улыбнулся, слушая, как Петро отбивается от словесных подстежек станичников.

– Пэтро, я ще до похода спытать хотел. Хто тэбэ так вдарыв по морди? – спросил казак, что чистил свою шашку.

– Кто? – Казак округлил глаза, пытаясь избежать темы.

– Вот и я пытаю – кто?

– З жинкою посварывсь! – ответил Петро, выждав минуту, поняв, что от ответа не уйти, и в сердцах махнул рукой.

– Тю. Чогось? – подзадоривая, вторил своему одно-суму другой казак.

Петро, вновь выждав положенную минуту и усмехнувшись в усы, ответил:

– Та прокынувсь посэрэд ночи и кажу: «Галю, повэрнысь на другый бик, мыла».

Станичники, ожидая вполне предугадываемый финал, уже улыбались, перемигиваясь друг с другом. Накал развязки нарастал.

– А вона шо ж?! – еле сдерживая смех, перестав протирать шашку, вновь спросил первый казак.

– Шо вона?! А вона нэ Галя, а Маруся! – вдруг посерьезнев, закончил Петро и потрогал щеку – видно, вспоминая удар.

Смех, вырвавшийся из луженых глоток казаков, прокатился по аулу, отозвался эхом, ударившись о скалу и проскакав волной по крышам опустевших саклей, растворился в воздухе.

Микола прыснул было в кулак, но боль снова резким ударом пронзила грудь. Закашлялся. Каждый толчок отдавался нестерпимым жжением. С трудом сдержал кашель.

– Прости господи! – сказал Билый, переведя дыхание.

– Держись, атаман. Качает?

– Кружит. Справлюсь.

– Станишные кышкы рвуть, – заметил Осип Момуль, попытавшись поставить плечо Миколе, когда тот зашелся в кашле. Сотник вновь отстранил руку казака:

– Дьякую, Осип. Сам с божией помощью.

Казаки на майдане затихли.

– Любэ свою любку, як голуб голубку, – нарушил тишину молчавший доселе седовласый казак. На вид ему было около сорока годков, но шрамы на лице и седина в волосах говорили о богатом военном опыте. Казак этот был известным в станице приверженцем и пламенным ревнителем истинной веры. Посему и все заповеди божии чтил без огрех, да и в церкви станичной алтарником прислуживал каждую литургию. Вздохнул казак и добавил:

– Так Господь нам кажэ, а мы усе грехом живэм. Опосля реветь будем, як та Прыська, шо шыю намыла, намысто надила, а сваты нэ прэйшлы. От и Господь мимо нас пройдэ. Шо Бог послав, то и наше. Чужэ нэ займай, а свое нэ заграй.

– Тай ты ж мий добролюбчику, – незлобно осек его баболюб. – Нэ чипляй своих барок до моей пидводы.

– Та я шо ж. Коли воно так, вибач, односуме, – по-свойски ответил собеседник.

– От тож и ты менэ, – закончил баболюб.

«Добре, – подумал Микола. – Не время за чубы таскать друг друга, успеется. Точно не в этом ауле и после боя».

– Осип! – кивнув головой, позвал Билый. Тот махнул утвердительно в ответ, и вдвоем они пошли к яме с зерном, где томился черкесский мальчик, выстреливший в Миколу.

Когда Билый, раненый, теряя сознание, крикнул: «Не убивайте черкесенка», тот хотел было сбежать. Но Осип Момуль крепкими, словно кузнечные лещотки, руками успел схватить мальчишку за шиворот бешмета и приподнять над землей. Такой напор со стороны казака охладил пыл мальчишки, и он, видя, что убивать его никто не собирается, постепенно успокоился. На вид ему было лет десять. Хотя внешность обманчива. Порой и черкесские мальчишки, и казачата выглядели старше своих лет. Постоянные физические нагрузки, жизнь в окружении воинственных соседей заставляли мальчиков народов Кавказа взрослеть и физически, и духом намного раньше, чем их сверстники, скажем, в той же Москве.

Момуль, зная повадки горцев, будь то малец или же взрослый, решил не испытывать судьбу и на всякий случай связал ремнем руки мальчишке за спиной. В этот момент вспомнил Осип, как они с Иваном Мищником стреляли по черкесам с укрытия, возле которого находились ямы с зерном. «Вот туда-то я тебя и посажу, бисова душа», – подумал Осип, взвалив брыкающегося черкесенка на плечо и идя в направлении зерновых ям. Открыв крышку одной из ближних ям, он посмотрел внутрь. Яма была наполовину пуста. Расстояния от уровня зерна до лаза было около полутора метров. Этого было достаточно, чтобы десятилетний мальчик, даже будучи хорошо развит физически, не смог бы без посторонней помощи дотянуться до края лаза. Осип опустил мальчишку на зерно и для верности прикрыл яму крышкой, сделанной из толстых досок.

К ней и вел сейчас сотника Билого Осип Момуль.

– Что думаешь делать с мальцом, батько?

Сотник не ответил, но поджал губы, явно что-то задумав. Теребил пыльный ус.

Подойдя к яме, Микола с Осипом остановились. Прислушались. Из ямы доносилось тихое пение. Слов нельзя было разобрать, но мелодия, которую напевал мальчишка, показалась казакам знакомой. Микола с Осипом переглянулись. Осип пожал недоуменно плечами, а Билый дал знак поднять крышку и открыть яму.

Момуль без особого напряжения поддел руками доски, и, тяжело грохнув о землю, крышка отлетела в сторону. От неожиданности черкесенок вздрогнул и уставил свой пронизывающий, холодный взгляд на казаков.

Билый пристально взглянул на мальчишку. «Определенно черты его лица мне знакомы. Где-то я уже видел этого бесенка», – подумал сотник.

Много общего было в воспитании детей мужского пола у казаков и у горцев. Но были, разумеется, и отличия.

Черкесский юноша становился совершеннолетним в пятнадцать лет, в отличие от парубков казачьих, совершеннолетие которых наступало с восемнадцати годков. В этом возрасте казак уходил на службу. Прослужив пять-шесть лет, он возвращался в станицу и обычно обзаводился семьей. В день совершеннолетия черкесским юношам по традиции родственники дарят множество подарков, но самым значимым, так же как и у казаков, является папаха. Папаха – главный атрибут одежды кавказских мужчин, символ его чести и достоинства. Когда юноша надевает папаху, это означает, что он стал зрелым и отвечает за свои поступки. Уважающий себя мужчина всегда появляется на людях в папахе. Снимать ее не принято даже в помещении. Невероятное оскорбление для чеченца, если кто-то собьет его папаху. Никто не имеет права прикасаться к ней. Только в единственном случае снимают головной убор, когда просят пощадить от кровной мести. В отличие от черкесов, казачата носят папаху с момента посажения на коня. Тем самым с малых лет учась значимости этого головного убора. Обычаи и традиции – это многовековой опыт общества, сокровище древних предков, которое ревностно чтут все народы Северного Кавказа.

Был у черкесов еще один своеобразный ритуал представления ребенка родственникам и знакомым. Обрядом Бешикке Салгъан (укладывание в колыбель) малыша официально вводили в семью. Это очень важный день для ребенка, его семьи, друзей и знакомых. На обряд приглашают самых старших женщин рода, они контролируют весь процесс. Родители самого ребенка в ритуале не участвуют, чтобы не обидеть недоверием старших. Обряд по традиции проходит в доме свекрови. Она в знак уважения предлагает матери невестки перепеленать ребенка, та же, в свою очередь, тоже в знак уважения отказывается в ее пользу. Ребенка укладывают в колыбель на подушки, шитые золотом, и туго пеленают, затем убаюкивают колыбельными песнями. В это время в доме идут приготовления к празднику.

Слушая заунывный напев черкесского мальчишки, Микола улавливал в его нотках знакомые с детства звуки. Но полностью понять мотив Билый не мог, как ни старался.

– Осип, ты же по-черкесски балакаешь. Спытай этого юнца, кто он и зачем стрелял в Марфу, – обратился сотник к казаку.

Осип спрыгнул в яму к мальчишке, приподнял его на своих могучих руках и усадил на край лаза. Черкесенок, озираясь, подобно дикому котенку, засучил ногами, пытаясь толкнуть Момуля.

– Гяур! – со злостью во взгляде выпалил мальчишка в лицо Осипу.

Тот, больше для острастки, прикрыл мальчишке рот и с легкой улыбкой на губах, пригрозив указательным пальцем другой руки, произнес по-черкесски:

– Ia меллаша!

Мальчишка, видимо, осознав, что зла ему не желают, утвердительно махнул головой. Осип убрал руку и снова улыбнулся:

– Якши.

Поговорив с мальчишкой, Осип перевел суть разговора Билому:

– Зовут его Азнор. Хлопец этот балакает, шо вин сын местного джигита. Вроде как не родной. Я его спросил о том, почему в Марфу стрельнул. Вин, бисова душа, балакает, шо отец ему наказал за Марфой приглядывать, когда мы в аул нагрянули. Марфу на рынке невольничьем в Туречине продать хотели. Вот отец и сказал ему, мол, если гяуры придут, то, шоб им не досталась, убей казачку. Тот и стрельнул. Не рассчитал, конечно, хотя и прицельно метил.

– Это все? – спросил Билый.

– Вроде все. Хотя, господин сотник, сдается мне, шо это не черкесский хлопец. Да и сам вин балакае, шо отец, джигит тот, стало быть, не родной ему батько, – подтвердил сомнения Билого Осип.

– Вот и я смотрю, что на черкеса малой не дюже похож. Глянь на его волосы с рыжиной. Глаза, нос… – в голове сотника мысли складывались в единую мозаику. – Не родной отец, говорит. Помятаешь, Осип, лет эдак пяток тому, когда мы в поход ходили, черкесы набег на станицу сделали. Тогда у Димитрия Ревы жинку с донечкой вбилы, а у Гната Рака сынка вкралы? Уж не он ли это? Не Акимка? Дюже похож.

Осип пристально всматривался в лицо мальчишки. Тот снова напрягся, и в глазах его показался испуг. Отталкиваясь ногами, мальчишка попятился было назад, уж очень пристально смотрели на него две пары глаз этих гяуров.

Билый, видя испуг мальчишки, протянул к нему руку и негромко произнес:

– Якши, Акимка, якши. Все хорошо. Тебе никто зла не желает.

Испуг на лице мальчишки сменился недоумением. Он растерянно смотрел то на Осипа, то на Миколу, на этих больших, в его глазах, одетых во все черное, с черными мохнатыми папахами на головах, мужчин. В глубине души его затерзали сомнения, и оно подсказывало детскому сердцу, что перед ним не враги. Что-то родное виделось в их облике.

Мальчишка хотел крикнуть, но язык словно одеревенел. Словно вместо него во рту была льдинка. Давно забытое вновь всплывало на поверхность детского сознания.

– Ты Аким. Наш. Казачонок. Сын Гната, – медленно, чуть ли не по слогам, произносил Билый, пододвигаясь к мальчишке все ближе. Тот сидел как завороженный, не смея сделать ни одного движения.

Придвинувшись к мальчишке на расстояние вытянутой руки, Билый медленно притянул его к себе и, прижимая к груди, произнес:

– Все хорошо, Акимка, все хорошо.

Все еще ничего не понимая, мальчуган не оттолкнул казака. Напряжение постепенно исчезало. Запахи пропахшей потом, порохом и степными травами черкески показались ему знакомыми. В его детской голове возникали давно забытые образы коней, дома, покрытого чаканом, седобородые старцы, говорившие на знакомом языке, и образ женщины. Милая, добрая улыбка на ее лице, мягкие руки, протянутые к нему, и голос, которого нет роднее: «Акимушка, сынок!»

Билый почувствовал, как затряслось тело мальца в рыданиях. Он крепче прижал его к себе.

– Плачь, хлопчик, плачь. Это помогает.

Осип, стоявший рядом, снял папаху, перекрестился, молвив:

– Чудны дела твои, Господи! Слава тебе за все!

– Кого запорожци ризалы? – донеслось с майдана, когда Осип с Билым, держащим за руку Акимку, возвращались назад.

– Некрасовскую босоту, которая в своих карательных набегах доходила аж до Саратова, вырезая православный люд «по заветам Игната», – повышая голос, говорил казак, давеча чистивший свою шашку.

– Ну если спорят, то, значит, совсем отошли от боя станичники, – смеясь, сказал Осип.

– Главное, чтобы чубы друг другу драть не начали, – усмехнувшись, ответил Микола.

– Спор без драки – спор, – усмехнулся казак в усы.

– Они же участвовали в набегах на курини черноморцев, уводя в полон, – не унимался казак. – В пиратском порту Туапсе несчастные переправлялись в Туре-чину. Когда же некрасовцы збиглы в Турэчину, там их зувстрилы запорожци. Они-то и показали, хто е козакы, а хто нащадкы биглых старообрядцив под названием донских казаков.

Спор не утихал.

– И шо?

– Да ни шо!

– Они всегда готовы были оказать гостеприимство незнакомцам, нуждающимся в помощи, – включился в разговор казак, что слыл в станице ревнителем веры Христовой. – Первоначальное их название было запорожцы. Происхождением из-за порога Днепра, откуда они были выведены покойной императрицей Екатериной на Кубань с целью отражать набеги черкесов и татар из-за турецкой границы. Предки наши изначально селились на берегах и на болотистых островах Днепра. При основании Херсона они были изгнаны из своих домов и укрылись в устье Дуная, сохраняя обычаи рыбаков и пиратов. Потемкин предложил им деньги и земли за служение на стороне России во второй турецкой войне. Прадеды наши получили в награду страну, отвоеванную у кубанских татар. Теперь мы владеем своими землями и пользуемся привилегиями, как и донские казаки. Предки наши – черноморцы, они в основном занимались скотоводством и обменом соли на кукурузу с черкесами. За службу, которую они оказали России в ее последней войне с Турцией, Екатерина указом от второго июня 1792 года подарила им полуостров Тамань и всю страну между Кубанью и Азовом, вплоть до рек Ея и Лаба, охватывавшую около тысячи квадратных миль. Они также были наделены своей конституцией, подобной той, что существует у донских казаков, и получили название черноморские казаки. Им была оставлена привилегия выбора атамана, но численность их уменьшилась. Когда-то они могли предоставить армию из сорока тысяч всадников. По приезде их на жительство в Кубанскую Тартарию сначала было необходимо изгнать исконных жителей, которые были таким же свирепым племенем, как и черкесы. Часть их была изгнана в ногайские пустыни, а часть – в степи к северу от Крымского перешейка. Оставшиеся бежали через Кубань в Черкесию и подчинились князьям, населявшим Кавказ. Черноморцы заняли всю страну от Еи до Черного моря, от границы донских казаков. Русские говорили о наших предках как о ворах и разбойниках. Что не соответствовало действительности. Москали всегда относились к нашим пращурам, как к сословию низшему, хотя и не могли без нашего брата выиграть ни одного сражения. Посему и москаль – для наших прадедов, да и для нас – не ровня.

Завидя Билого, казаки снова приутихли.

– Добре, станишные. Хто правду шукаэ, того Бог най-дэ, – сказал Микола. – Побачьте, казаки! Сынка Гната Рака Господь сподобил обрести снова.

Станишные воспринимали новость по-разному: один из сидевших на аульном майдане казаков вскочил с места, вглядываясь в лицо шедшего рядом с сотником мальца. Другой, сняв папаху, стал истово осенять себя двуперстным знамением.

Но были и такие, кто, не веря до конца в происходящее, переговаривался, обуждая чудо.

Акимка, став на время центром внимания, смутился, прижавшись к ноге сотника Билого. Взгляд его выражал удивление и некоторую радость. Энергия волнами исходила, знакомая и теплая, от этих могучих воинов с бородами и усами, с нахлобученными на головы мохнатыми папахами. Это было его племя. Он чувствовал очевидное на непонятном ему генном уровне. Реальность возвращалась к нему. И он был рад проиходящему.

Пять лет, проведенные среди чуждого народа, наложили свой отпечаток на детское сердце. Но сейчас оно, казалось, оживало заново, наполняясь новым и в то же время знакомым и родным чувством.

– Станишные, кто чем богат, малого накормите, – распорядился по-отечески Микола Билый. И тотчас перед Акимкой легли несколько лепешек, добро смазанных соленым бараньим салом и горсть сушеных яблок.

– Так ты, стало быть, Гната сын?

– Акимка?

– Чумазый-то какой!

– Не наседайте! Дайте малому освоиться, – приказал сотник, видя растерянность Акимки, когда несколько казаков присев рядом с ним наперебой стали задавать ему вопросы. Казаки послушно встали, оставив мальчика одного. Тот заправски уселся, скрестив ноги на турецкий лад, и, прошептав, вероятно, молитву, сложил ладони вместе и омыл ими лицо. Видевшие это казаки, да и сам сотник Билый, недовольно, но с пониманием мотнули головами и оставили Акимку в покое трапезничать.

– Где Василь? – глядя на станичников, словно спрашивая их всех сразу, произнес Билый. – Не случилось бы чего по дороге.

Глава 21

Василь

А Василь Рудь уверенно продвигался к своей цели, исполняя приказ своего командира – сотника Миколы Билого.

Солнце, все больше пробивавшееся сквозь завесу туч, постепенно овладевало всем небосводом. Становилось жарко. Бешмет у казака взмок под черкеской, со лба из-под края папахи стекали мутные капли соленого пота. От постоянного подъема в гору ступни ног отекли, и ичиги слегка давили на пальцы. «Горе – не беда, – подзадоривал себя Василь. – Сейчас станет легче!»

Задание, которое он получил от Билого, необходимо было исполнить как можно быстрее.

Горцы непредсказуемы.

Враждебных племен еще достаточно бродило по горным дорогам Кавказа. И если кто-то из уцелевших жителей аула успел послать за подмогой, то повторный бой может закончиться для казаков не так успешно. Поэтому нужно спешить оповестить коневодов и как можно быстрее привести коней в аул.

Напряжение боя в ауле прошло давно, но легкое волнение оставалось. Мысли не могли собраться в единую цепь. В сознании пробегали картины схватки с горцами. Вот один упал с отрубленной Василем рукой и добитый им же кинжалом, подаренным еще дедом Трохимом. Вот второй горец, срезанный ловким ударом шашкой наотмашь слева-направо. Третий попался более ловкий и, судя по всему, опытный. Но и с ним Василь не сплошал. Вспомнил, чему учили его дед Трохим и дядько Гамаюн. Увернулся удачно от очередного замаха, изловчился и нанес молниеносный ответный удар, аккурат в адамово яблоко. Чиркачем прошла шашка, вспоров горло абреку.

– Аллах акбар, – только и просипел.

Алая кровь из разрезанной сонной артерии пульсирующей струей выплеснулась наружу. Вытаращив глаза от неожиданности, горец схватился за горло, зажимая смертельную рану. Сделав еще несколько неуверенных шагов к Василю и поднимая шашку в ослабевавшей руке, он упал замертво, хрипя и поливая остатками крови землю, которую еще совсем недавно топтали его кiархаши – чувяки из сафьяна, что говорило о зажиточности его хозяина. Завершению поединка Василь был особенно рад. Срубить более опытного врага для молодого казака всегда – честь. Есть что деду Трохиму рассказать, есть.

«Не позорь хфамилию!» – наказ на всю жизнь.

Мысли о бое сменялись тоской по родной станице, по деду Трохиму. Идти стало немного сложнее. Усталость давала о себе знать. Василь намеренно поднимался по более крутому склону, чтобы выиграть время. Но молодость снова проигрывала перед опытом. Рассчитывая на то, что по пологому склону подыматься дольше, Василь после посещения долмена рванул напрямки. Но без опыта хождения в горах ошибся в распределении сил и выдохся.

Чуть в стороне показалась тропа, по которой он, Рудь, спускался давеча со станичниками к аулу. «Ни хмары, ни витра», – взглянув в прозрачную синь небес, вздохнув, подумал Василь. «Можэ, где товарчии недалэко овец пасут? – спросил сам себя приказной. – Водицы бы испить да шо съестного раздобыть».

Молодое, крепкое тело казака нуждалось в подкреплении сил. Решив сделать короткий привал, Василь осмотрелся вокруг. Метрах в двадцати красовался, раскинув в стороны свои огромные темно-зеленые листья, горный лопух. Рядом примостился небольшой валун, вероятно, когда-то отколовшийся от скалы и скатившийся сверху. Ветры отшлифовали его, стерев острые грани. И теперь он был похож на каменное изваяние, похожее на то, что видел Василь у дольмена. «Оцэ кстати!» – крякнул обрадованно казак и, пройдя с десяток метров до валуна, с видимым облегчением уселся на ковер из густо растущего горного разнотравья, достигающего местами пяди высоты. Оперевшись спиной на ровный край каменюки, Василь устало откинул голову назад. Снял папаху, вытирая ею пот с лица. Прислушался. Нет, не показалось. Еле слышное журчание воды доносилось до его слуха. Совсем рядом тек ручеек. Казак наклонился, вновь прислушался. Журчание доносилось из-под толстых стеблей лопуха. Ручеек тоненькой струйкой сочился меж скалистой почвы и таял, не оставляя следа, метрах в пяти от валуна. Василь раздвинул мясистые стебли. Почти у самого корня лопуха между небольших камешков бил родник. Точнее, не бил, а медленно вытекал из-под земли. Помня науку деда Трохима, Василь не стал разрывать почву, чтобы увеличить сам родник. Это могло привести к обратному эффекту. Маленькие и слабые родники уходили внутрь земли, если неопытная и незнающая рука пыталась их расчистить. Василь пошарил и вынул из поясной сумки кусок мягкой суконной ткани. Приложив ее к крохотной лужице, образованной родничком, и используя ткань как фильтр, Василь стал жадно пить, делая большие глотки. От этой затеи пришлось почти сразу отказаться, так как сил родника не хватало вновь наполнить ямку величиной с небольшую ладонь. Василь стал пить мелкими глотками, и дело пошло лучше. Выпрямившись и переведя дыхание, он вновь припал к живительной влаге и напился вволю. Сделав шаг к валуну, он вновь уселся на зеленый ковер альпийских трав, пьянящих своим духмяным ароматом, и прикрыл на минутку глаза. Образ красавицы хохлушки невольно вкрался в мысли. Вспомнился, как будто вчера было, сеновал. Жаркая июльская ночь. Такая же жаркая, пышущая страстью девка-работница. Ее обнаженное пышное тело, пахнущее терпкой смесью желания. Ненасытная и любвеобильная, она сводила с ума, отключая возможность здраво мыслить. Да и кто ж из молодых казаков-станичников смог бы удержаться от соблазна попробовать сладость любви такой женщины?! Ведьма. Здесь уж сила инстинкта переборет любой строгий указ стариков на запрет водить шашни с гамсэлками.

Однако поступок повлек за собой много бед, сея в сердце тревогу и боль. Многое могло случиться по-другому.

Крепко жалел опосля Василь о содеянном. Но дурная голова, затуманенная изрядной порцией дымки, не думает, шо робыть. Вот и поплатился Василь Рудь за свою страсть к молодым девкам. Впредь зарок дал перед стариками станичными да атаманом – батькой сотника Билого – с бабами до женитьбы ни-ни.

Легкий ветерок пронесся в мимолетном порыве и взбодрил разомлевшего на солнцепеке казака своей прохладой. Пронесся и растворился между ближних отрогов.

Василь сорвал сочный лопуцык и, зажав его зубами, стал откусывать и жевать его мягкую нижнюю часть. Сойдет.

Тишину нарушил знакомый с детства посвист. Василь нехотя приподнялся и посмотрел в сторону раздававшегося звука. Слева, метрах в пятидесяти, среди кустов дикого агруса торчал светло-коричневый столбик. Василь улыбнулся. Каждый казачонок признал бы в этом столбике зверька, названием которого нарекают ленивых лежебок. Бабак только нагуливал жир на зиму, когда он впадает в долгую спячку. Выглядел он худосочным. «Мабуть и нору себе под агрусом сробил. Возни с ним. Багатиця усе одно не развэдэш», – отмахнулся казак от появившейся вначале идеи поймать бабака и вслух пропел негромко:

– Куплю Дзюби, куплю Дзюби чэрэвычкэ з бабака, та шоб моя Дзюба, люба, выбывала гопака.

Вновь в сознании промелькнул сеновал, смеющаяся голая батрачка-хохлушка, жаркая ночь, проведенная с нею.

«Тьфу, язви тя в пэчэнь», – ругнулся Василь и, громко свистнув, махом подскочил на ноги. Бабак исчез в один момент, будто и не было его. Пугливый зверек. Но жир и мясо полезные. Далеко не лопух. Казак посмотрел на остатки стебля и, вздохнув, выкинул.

Жиры «спящих» животных – медвежий, барсучий, сурчиный, считались на Кубани эффективным лекарственным средством, так как их жиры насыщены полезными веществами и витаминами, необходимыми для поддержания жизнедеятельности животного в период зимней спячкой. Бабак привередлив к пище: он отбирает чистые корешки, зерна растений и травы. Поэтому жир сурка является экологически чистым, наполненным питательными веществами.

От простуды жиром детей в станице казачки натирали. Не было лучшего средства при кашле, если смешать растопленный жир бабака и овечье или козье молоко. Захворавшие дети быстро шли на поправку.

Отдохнув, Василь продолжил свой путь. «Задержался я с дольменом и с отдыхом, да и мысли всякие в голову лезут. Негоже. Шо дядько Мыкола да станичники скажуть?» – подбадривая себя, казак направился дальше. Склон стал более пологим. Трава не такой высокой. Было видно, что ее не скашивали, а срезали, и она вырастала вновь. Так могли сделать, конечно же, не люди, а животные. На это указывало то, как аккуратно и выборочно была срезана трава, и то, как неравномерно она росла. Кое-где лежали кучки катухов, что также указывало на то, что здесь проходила отара овец. Засмотревшись, Василь наступил на одну из кучек. Катухи оказались свежими. Скорее всего, рано утром товарчии перегоняли отару на новое место.

Прикрыв ладонью глаза от яркого солнца, Василь осмотрелся.

Вот и тропа, по которой они спускались к аулу. До перевала, где ждали посыльного коневоды с конями, оставалось около трехсот саженей. Василь уж было повернулся, чтобы, собравшись с силами, преодолеть последний участок пути, как увидел сизый дымок, подымавшийся среди гряды валунов, саженях в ста от него. Место здесь было более открытым, и ветерок гулял на просторе как мог. Его дуновение приятно охлаждало разгоряченное лицо. Чуткий казачий нос уловил легкий запах приготавливаемой пищи, принесенный неугомонным ветерком. В утробе снова заурчало. Соблазн оказался велик, и, прибавив ходу, Василь направился к тому месту, откуда пахло костром. Не забывая об осторожности, он крадучись подполз с подветренной стороны к валунам и осмотрелся. Отара овец паслась посреди высокого разнотравья. Два громадных волкодава лениво лежали невдалеке. У костра сидело три человека. Судя по описанию и одежде, это были те самые товарчии, о которых говорили Иван и Осип, вернувшись из разведки. Пастухи мирно балакали, лениво подчеркивая жестами самые яркие выражения.

Убедившись в том, что опасности ничего не представляет, Василь встал из-за укрытия и медленно направился к товарчиям. Собаки, как положено, заметили казака первыми и, подскочив, ринулись было на непрошеного гостя, но были остановлены резким окриком одного из пастухов. Увидев несущихся к нему собак, Василь остановился, слегка согнул ноги в коленях и приготовился как безопаснее для себя отразить натиск животных. Напряжение спало, когда казак услышал окрик пастуха. Подойдя к костру, Василь по традиции приложил руку к груди и слегка склонил голову, обозначая тем самым, что намерения у него сугубо мирные. Двое из товарчиев, те, что были постарше, ответили ему тем же, приложив руку к груди и склонив голову. Третий же, что был помоложе, лишь слегка кивнул в ответ. Это насторожило приказного. Но заострять внимание на этом он не стал. Он гость. А на Кавказе гость – друг и посланец небес. Одно смущало Василя. Он не знал черкесского. Но помнил о том, что языком жестов и мимики можно сказать намного больше, чем речью. Запах пищи вызвал обильное слюноотделение. Пахло невыносимо вкусно.

Живот вновь предательский завыл, и Василь невольно сглотнул слюну. В казане дымилась шурпа с плавающими посреди нее, как корабли, кусками баранины.

Самый старший из пастухов и, судя по всему, главный, достал из походной саквы глиняную кисаю. Наполнил ее шурпой и поверх положил кусок баранины на ребре. Протянув кисаю, он вновь слегка склонил голову. «От всего сердца. Ешь, уважаемый», – читалось в его взгляде. Василь посмотрел на других пастухов. Второй тоже улыбался открытой улыбкой. Третий же ворочал желваками, сжимая зубы. Он внимательно посмотрел на кинжал Василя, притороченный к кавказскому поясу. Рудь заметил это и, сев на гладыш, принял кисаю из рук пастуха, приложив руку к груди и поклонившись в ответ. Шурпа была жирной, горячей, ароматной. Чтобы не обидеть хозяев, казак прочитал молитву про себя и принялся поглощать содержимое миски. Обжигаясь горячей шурпой и запихивая в себя кусок баранины, Василь торопился. Нужно было спешить к коневодам. Да и этот молодой пастух странно себя вел по отношению к нему. Посматривая временами на горцев, казак поглощал еду. Старики улыбались ему в ответ, кроме того, что помоложе. Василь невольно встретился с ним взглядом. Горец, словно читая мысли казака, вновь посмотрел на кинжал приказного. Рудь заметил, как вспышка ненависти блеснула в черных глазах горца.

«Ээээ. А ты, видимо, не совсем пастух. Да и кинжал тебе этот, судя по всему, знаком», – подумал молодой казак, пристально глядя на смотревшего на него горца. Оружие это Василь снял с зарубленного им в ауле черкеса. И кинжал был знатный! Лаконичный и одновременно богатый по своему оформлению, он был ручной работы и выполнен из дамасской стали. Лезвие украшали тематические восточные узоры, а ножны были еще и с изображением всадника на коне и кабошоны нефрита. Рукоять кинжала выполнена из латуни с нефритовыми вставками.

В черкесе, сидевшем напротив Василя, закипала ненависть. Белки глаз нервно двигались, желваки перекатывались от злобы. Он что-то резко сказал, пытаясь встать, но был остановлен таким же резким окриком старшего по возрасту пастуха. Рудь знал, что по законам гостеприимства, пока он находится здесь, его тронуть никто не посмеет. Старший пастух – салмач – улыбнулся приказному, помахивая открытой ладонью. Мол, все спокойно. Ничего не случится.

Василь был не из робкого десятка, но не хотелось ему омрачать гостеприимство стычкой с горцем. Закончив с трапезой, он встал, склонил голову и, приложив руку к груди, произнес как можно мягче:

– Рахмат. Сау бул.

В ответ салмач также наклонил голову и, приложив руку к груди, сказал:

– Сау бул.

Другой пастух последовал примеру старшего товарища. Третий же вновь порывался встать, но снова был остановлен резким окриком салмача.

Казак, попрощавшись с товарчиями, не оборачиваясь, чтобы не возбуждать лишний раз гнев черкеса, направился к конечной цели своего похода.

До скалы, отделявшей перевал от склона, за которой укрывались коневоды с конями, оставалось саженей сто, не больше, как Рудь услышал стук шагов и звук перекатывающихся камней. Казак покривился, понимая очевидное.

В следующий момент мимо него, разрезая воздух противным свистом, пронеслась пуля и, глухо стукнув о скалу, упала среди камней. Не дожидаясь следующего выстрела, Василь нагнулся вправо, вытащил из ичиги нож и, разворачивая корпус, с силой метнул его в догнавшего его горца. Тот, видимо, не ожидая такой прыти от казака, опешил, застыв на мгновение, но все же успел увернуться от несущего смерть карбижа. Нож вошел черкесу в правую руку. Горец выронил пистолет. Потянулся было за кинжалом левой рукой, но в тот же момент казачья шашка, со свистом разрубая воздух, с силой опустилась на плечо джигита. С хрустом разрезая ткани и кости, шашка завязла, дойдя до грудины. Хватая беспорядочно ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, черкес в предсмертной агонии ворочал белками выпученных глаз. Из страшной раны вытекала кровь, заливая бешмет и шальвары. Глаза горца уставились на казака, зрачки округлились – в них затухал свет, и душа мусульманская, оторвавшись от тела, полетела к гуриям. Бренное тело упало к ногам Василя и задергалось в конвульсиях, выплескивая остатки крови на камни.

Василь стоял, словно каменный. Он и сам еще не осознавал до конца, как ему удалось так быстро справиться с противником. Оцепенение прошло, и сознание вновь вернулось к нему.

– Господи, прости мою душу грешную, – прошептал Василь, с трудом вытаскивая клинок из безжизненного тела черкеса. – Ну, чего тебе не сиделось. Сейчас бы ел дальше свою баранину и был бы счастлив.

Взяв черкесса за ноги, Василь оттащил тело за камни. Отер шашку о полы черкески, собрал заработанные в честном бою трофеи – снял кинжал с пояса горца, подобрал, лежавший в двух шагах на земле пистолет. Осмотрелся. Нет ли еще какой опасности. Все было тихо.

Василь постоял еще несколько минут и направился к перевалу.

Глава 22

Станица Мартановская

22.1

Коневодам был дан приказ ждать посыльного. Костров не разводить и смотреть в оба.

Приказ казаки исполняли ревностно. Кони были под приглядом: накормлены, ухожены.

В ожидании новостей коротая время, один из станишников достал из саквы засаленный, пожелтевший кусок газеты.

– Слухай, Ляксей, ты у грамоте дюже тямишь. Почитай, шо тут напысано. Чоловик, шо мне сию газетенку дав, куплял ее в самом Катеринодаре. Балакал, шо о нас напысано, та о горцах, етить их, басурманское мурло, – сказал он, протягивая кусок газеты самому молодому из коневодов.

– Да ни брэши!

– Вот те крест!

Односум недоверчиво взял кусок газеты и, хмыкая, с деловитым видом глянув на друзей, кашлянул для важности. Выждав положенную в таких случаях минутку, начал читать медленно, с расстановкой:

– Заглавие, стало быть. – Он обвел всех важным взглядом, проверяя, все ли внимают. – Территориальный вопрос между горцами и казаками.

– Какой вопрос?

– Самый важный, значит: о земле и границах.

– Иди ты!

– Хай вам грэц!

– Слухать далее будете? Или решили между собой побалакать? – насупился чтец.

– Прости, Ляксей Семенывич. Виноваты, – зажурились односумы.

Казак важно откашлялся и продолжил:

– Горцы, проводя свои будущие границы, правда – пока на бумаге, считаются только со своими собственными интересами. Почему мы должны поступать иначе? Подходя к вопросу будущего размежевания границ со стратегической точки зрения, горцы, очевидно, дают и нам, казакам, подойти потом к пограничным вопросам с той же точки зрения. Мы на нее, ту стратегическую точку зрения, посмотрим, конечно, со своей, казачьей, точки зрения.

Для горцев на первом месте – соображения стратегические. У нас таких соображений больше, а первое из них – тот факт, что на тех территориях, которыми манипулируют горские стратеги, живут казаки и уходить оттуда не собираются. До сих пор мы думали, что наилучшими стратегическими границами в нашем случае являются границы этнографические. Но, как видим, для горцев из Северного Кавказа воли и желаний населения заинтересованных территорий не существует. Вопрос! – Казак сурово обвел взглядом притихших односумов. – Почему же мы должны думать и поступать иначе?

Умеют или не умеют горцы рассчитывать свои силы со своими проектами, это их дело, а не наше. Но мы видим, что казачьего вопроса для горцев не существует. Почему же для казаков должен существовать горский вопрос?

В заключение этого нашего короткого резюме по поводу горских притязаний хочется сказать самим горцам: проекты ваши, конечно, смелые, но – и только. Нет, не крепости Ставропольского плато охранят вашу самостоятельность. Плато то вам пришлось бы сначала завоевать и – неизвестно еще, хватило ли бы ваших сил на то. Говорим вам совершенно искренно: там, где живут казаки, будет или Казакия, или Россия. Никто третий!

Там, где живут горцы, тоже будут или Горцы, или Россия.

Если там, где живут казаки, будет Казакия, то там, где живут горцы, сможет существовать и Горская республика, тогда это будет зависеть только от самих горцев. В этом случае Кавказ вообще получит свою свободу даром.

Если же по тем или иным причинам там, где живут казаки, будет Россия, то совершенно неизбежно, что и там, где живут горцы и вообще кавказцы, тоже будет Россия. Не знаем, что это такое за «знаменитая мансуровская граница», но хорошо знаем, что среди кубанцев до сих пор еще не было сторонников федерации Кубани с Кавказом… – Ляксей Семеныч замолчал и задумчиво посмотрел на односумов.

– Усе?! – спросил коневод, что просил прочитать статью.

– Да, – ответил чтец, – дальше оборвано.

– Происки москалей!

– Ироды!

– Вот, станишные, бачите, шо кацапы мутят? – начал было дискуссию первый, но не закончил. В этот момент троекратно прокричал сыч. Это был условный знак того, что прибыл посыльный. Молодой казак, читавший газету, не раздумывая, сложил ладони у рта и также троекратно сычом ответил в пустоту. Спустя мгновение в просвете меж скалой появилась фигура Василя.

– Це ж Рудь, – громко сказал молодой казак. – Василь, здорово живешь!

Василь, уставший, но довольный, что наконец добрался и выполнил приказ Билого, в следующую минуту уже обнимал своих станичников, троекратно лобызая:

– Слава богу, братцы! Слава богу!

22.2

Над станицей Мартанской солнечный диск катился к полудню.

Было жарко.

Малые казачата, вдоволь наигравшись в чижа, думали, чем заняться дальше. До хаты не хотелось. Мамки непременно заставят управляться по хозяйству. А в такой солнечный день, когда приключения сами тебя могут найти, возиться на базу охоты большой не было. Плавни манили своей таинственной тишиной. Приученные с мальства не иметь страха перед неизведанным, в голове самых бойких стали рождаться идеи, как провести с пользой время. Но большинство не желало искать приключений на то, по чему частенько доставалось от батьки с мамкой. Придя к единому решению, казачата гуртом помчались к речке, оставляя на пыльном шляхе четкие следы босых ног.

Марта в это время года заметно мелела и смиряла свое бурное течение. Поскидав шальвары да портки, отсвечивая белыми местами, теми, что пониже спины, казачата с криком и гаканием ринулись в освежающие воды родной реки. Между зарослей ивняка вдалеке виднелась сторожевая вышка и темный силуэт дежурившего казака. Как хотелось малым казачатам хоть на чуток влезть на ту вышку и подывытись, шо робыться за рекой у абреков. Но без спросу идти – выдерут сами казаки, шо на баштях стоят, а опосля еще и мамка добавит. Да еще и с хаты не выпустит неделю. А спрашивать было без пользы. Что малым, что подпарубкам на казачьи посты и залоги ходить было строго заборонено. Но мечту о том, что все же случай побывать на вышке представится, каждый из станичных казачат лелеял и в нее свято верил.

Нанырявшись вволю, дрожавшие от холода, выползли казачата по скользким гладышам на берег. Устроились на согретых солнцем валунах. Разомлели.

– Эх, ща бы сапетку. Шамаек бы натаскалы, – сказал небольшого роста, но крепкий не по летам казачонок.

– Да, шо та наметка, – ответил другой, схожий обликом с черкесом, – пишлы лычу у армян тырить. Я прошлый раз лопазик гарный приметил. Оттель усе видно. Як тильки армян в дом зайдэ, так мы гуртом и гайда.

– Робя, харэ. Мурло не треснэ? – вскинулся третий, самый бойкий из всех. – Пишлы лучше пружки проверим. Давече гордокали фазаны недалече у балки. Оттель до поста треть стаи, можа, половина. Побачимо, як станичные казаки службу несуть.

Под одобрительные возгласы остальных идея была принята к исполнению. Казачата, натянув шальвары да бешметы, гуртом шмыгнули в заросли прибрежного ивняка и, перебравшись через Марту вброд, направились в сторону балки.

– Помню, кабыцю пид орихом у бабули в станыци… Хлиб пыкла в жаромнях, а пирижкы з вышней на капустынных лыстах, помазаних пирьиной в олии. Дрожи робыла сама з хмэля. Тоди вин скрись плився. Хлиб був як пух. Такого вжэ ны пыкуть. Огород 40 соток, и вправлялась сама, тягая кошолкы у город на базарь. От того и гроши водылысь. Та вси до копийкы раздавала дочкам и внуцям. Ще й худобу дыржала. А скико було курэй, качок, гусэй, индыкив… И з вныцямы вправлялась. А шо наши бабы зараз?.. Смих да журба. – Кряхтя и покашливая, дед Трохим делился своими воспоминаниями.

Старики, по обыкновению своему собравшись на майдане под тенью высоченных раин, обсуждали важные, как они считали, вопросы. Балакали за дела былые, когда бравыми казаками отчаянно рубились с неприятелем на поле брани, соединяли эти истории с временем нынешним, не забыли и своих станичников, что пошли абрека воевать. Разгорячились в спорах.

– А в Турляндию или в Персию сходишь, так и грошей карман! Аж сжгутся, так просятся – трать!

– И тратишь, а они из кармана не убывают!

– А зараз?!

– Хиба це жизнь!

Старики повздыхали. В глазах полыхнула молодость, удаль, хоть сейчас самим на коней и гайда на басурмана. Полыхнула и погасла. Майдан сейчас жизнь, тень да прохлада от раин.

Охолонули, испив домашнего квасу, припасенного дедом Трохимом. В жаркий день в аккурат домашний квасок. И продолжили уже балакать за жизнь мирную. Шо старые, шо малые – одно. Вот и вспомнили деды, как малолетками были.

– А у дида була кабыця пид повитою, – продолжил дед Трохим, сделав большой глоток кваса. – Там була балка с гаком на цепи. На той гак чиплявся казан з кашою або супом. Не знаю, чому мени вона так подобалась. Потим вже дида мий казав, що таки на Сичи в куринях булы кабыци.

Гаврило Кушнарэнко – сосед деда Трохима, подхватил:

– Оттож, шабэр. А це колы сами жылы. Важко було, на быках пахалы. З ранку до ночи на степу. А все ж такы весело було. Риздво, Паска, вулыця.

– Эх, шабэр, – ответил дед Трохим, слегка усмехнувшись. – Як у нашого Омэльки нывылыка симэйка: тикы вин, та вона, та старый, та стары, та дви Насти в запаси, та два парубка усати, да дви дивкы косати, та дви Христи в намысти, та дви лялькы в колысци, та Панас, та той хлопыць, шо у нас.

Старики и стоявшие рядом подпарубки засмеялись шутке. Все знали, что дед Трохим мастак был откинуть шутку-другую в подходящий момент. За что и любим был станишными.

– Дидо, – спросил хлопец с черным, выглядывающим из-под папахи чубом, – а як наша Черноморская линия образовалась? Дюже интересно. Будь ласка.

– Ну шо ж, можно и про предков наших славных словечко замолвить, – переходя с балачки на русский, ответил дед Трохим, – слухайте и вникайте. Як наши предки линию ставили. Было то аккурат мая двадцать третьего, года, занчить, одна тыща семисот девяносто третьего от Рождества Христова. Атаман тогдашний Чепега Захарий отдал приказ войсковому полковнику Кузьме Белому о расстановке кордонов от Воронежского редута до Казачьего ерика «расстоянием один от другого в десяти верстах, с определением на каждый кордон по одному старшине и пятьдесят человек казаков». Этот приказ и стал началом создания Черноморской кордонной линии. Изначально Черноморская кордонная линия – то был просто ряд оборонительных укреплений на правом берегу реки Кубани-матушки. Организована она была для противодействия грабительским набегам горцев с левобережной Кубани. Но в итоге кордонная линия не только развивалась и росла, принимая в свой состав все новые ряды укреплений, но даже меняла названия. Так, ее часто именовали и Кубанской линией, и Кубано-Черноморской. Первым начальником Черноморской кордонной линии был назначен войсковой есаул секунд-майор Лукьян Тиховский. Отец будущего полковника Льва Тиховского – героя сражения у Ольгинского кордона. Со временем менялось количество кордонов, как и само их название, протяженность линии и количество войск, ее охранявших. Сама линия начиналась от берега Кизилташского лимана, то есть фактически от Черного моря, и тянулась на восток до района Усть-Лабы. Вот так и поставили нашу линию.

Выждав минутку, глядя куда-то вдаль, дед Трохим продолжил:

– Придя на Кубань, казаки-черноморцы не стали выдумывать ничего нового, а сохранили свой прежний уклад и войсковую структуру. Здесь появились их курени. В Сечи так назывались воинские подразделения, но здесь так стали называть казачьи поселения, а казачьи воинские части получили общерусское название «полк». Большая часть черноморских куреней получила названия от городков той местности, откуда пришли наши предки. Городки Умань, Полтава, Корсунь, Батурин, Фастов, Канев – казаки, пришедшие из этих местностей, назвали свои курени Полтавским, Каневским, Батуринским и так далее.

Березанский курень появился в память взятия турецкой крепости в устье Днепра – на острове Березань. Кстати, станицы Староминская и Новоминская пишут через «и», хотя к Минску они никакого отношения не имеют. А вот к городу Мена, что стоит на реке Мена Черниговской области, – имеют прямое.

Название многих куреней произошли от имен, прозвищ, фамилий каких-то деятелей. С Екатериновским куренем все понятно – он был назван в честь императрицы. Но в этих названиях представлена и целая галерея деятелей Запорожской Сечи. Шкуринский курень – был такой атаман Леско Шкура. Роговской курень был назван в честь Ивана Рога. Вот так, мои драголюбчики, – закончил дед Трохим.

– Да. Еще не погибло на Кубани старое черноморское казачье панство, которое продолжало, в глазах имперских чиновников, мутить воду, – добавил Гаврило Кушнарэнко, – к примеру, один жандармский ротмистр так писал в своем отчете наверх: «Казачье панство – старые офицеры из черноморских казаков – с некоторого времени вдруг вспомнили свое знаменитое происхождение от запорожцев, стали на визитных карточках писаться ”Пав-ко” вместо Павел, ”Грицко” вместо Григорий, с простым казаком говорить на малорусском наречии и… уверять их, что честь покорения Кавказа принадлежит им, а не сотням тысяч воинов из всех мест Империи, проливавших потоки крови и положивших свои кости на неприступных твердынях Кавказа. В итоге от таких речей часть простого казачества, давно забывшая буйную историю славных предков-запорожцев, начинает мнить себя чем-то отдельным от своей кормилицы – остальной России и переполняться хмелем далеко не заслуженного величия».

– Кацапам все покою не дает наше сечевое братство, сохранившееся и поныне, – вторил односуму дед Трохим. – Добрэ козацькэ братство дорожче всякого богатства. Шаповалам та мужикам це не понять.

Конечно же, никто из черноморцев не забывал свое запорожское происхождение. Кубань официально считалась преемницей Запорожья и Гетманской Украины. В глазах русских чиновников же стремление к сохранению традиций Казацкой Украины выглядело как мазепинство, иными словами – предательство.

Дед Трохим еще хлебнул кваску. Обвел взглядом станишников. Тишина среди слушателей. Деду Трохи-му льстило то, что его слушают станичники с интересом. Огладил он свою густую седую бороду, довольный вниманием. Крякнул и вновь молвил:

– Ну шо, односумы да подпарубки, все молимся мы нашему Святому Егорию Храброму, то бишь Георгию Победоносцу. А вот послухайте, станишные, как связаны меж собой гора Стрижамент, наш Святой Егорий и его коняка.

Сидевшие рядом старики повернули головы к говорившему, а малолетки подошли поближе. Сидеть при старших строго запрещалось. Это было написанным законом, который соблюдали все без исключения.

– Так вот, – продолжил дед Трохим. – По легенде, в древние времена гора эта на языке казаков-черкасов называлась Стрежань – то бишь навершие, вершина чего-нибудь. Жили здесь люди злые, язычники. И в наказание им поселился в темных пещерах горы страшный змей-людоед, которого тоже прозвали Стрежань. Собирал змей дань прекрасными девушками, брал их себе в жены, а когда женщина рожала ребенка, то он пожирал сначала дитя, а потом молодую мать. Продолжалось это многие годы, и люди не могли вырваться из-под власти людоеда. Изрыл гору норами и лазами, а в глубине сделал огромный зал, куда складывал свои сокровища. Однажды прекрасная девушка по имени Мента должна была стать очередной жертвой змея. Заливалась слезами у пещеры «Ворота счастья», названной так змеем в насмешку, ожидая своей участи. А мимо проходил Егорий Храбрый, облаченный в сверкающие доспехи воина, с копьем длиною чуть больше сажени. Спросил святой о причине слез девушки, та рассказала о злом змее, терзающем людей. Святой ответил: «Покарал Господь вас за грехи этим змеем, и победить его можно лишь молитвой и Божиим благословением!» Молитвой на восток вызвал Святой Егорий Стрежаня из пещеры, воткнул в его шею копье, набросил на него узду и прыгнул сверху. Взметнулся змей, стал брыкаться, чтобы сбросить Святого Егория, а тот только улыбается да молитву читает. И стал змей чудесным образом превращаться в белоснежного коня, который долго еще бился, и красным огнем горели его глаза! Святой Егорий сел на коня и сказал: «Наказываю тебе, Стрежань, быть конем до Страшного суда, есть траву, сено и овес, пить холодную воду вместо дев и младенцев!» А девушке он наказал первенца своего наречь Георгием и передать людям, чтобы принимали святое Крещение. И ускакал Святой Егорий на том белом коне, как рисуют его на иконах. И не раз видели люди скачущим его средь облаков по вершинам Кавказских хребтов!

– Дюже гарна байка, шабэр, – сказал Гаврило Кушнарэнко. – Святой Егорий – наш, казацкий, покровитель. Ему и молимся во спасение.

Ненадолго повисло молчание в пропитанном жарой полуденном воздухе. Откуда-то издалека донесся ружейный выстрел.

– Почудилось, чи ни? – спросил дед Трохим, хмуря седые кустистые брови.

– А шо такое? – переспросил глуховатый дед Аким, прикладывая к уху ладонь. – Чегось вы, а? – И начал привставать.

– Погодь! – Дед Трохим придержал станишника за локоть, внимательно смотря на Гаврилу. Тот хоть и считался древним стариком, но был на десяток лет помоложе остальных.

– Ни. С рушницы шмальнули. Точно! – подтвердил Гаврило Кушнарэнко.

Старки встали и, прикрывая глаза ладонями, всматривались в даль. Туда, где находилась сторожевая вышка.

– Никак снова сполох?! – выпалил один из подпарубков.

– Не лезь попэрэд батьки у пэкло. Мал еще кумекать. Есть кому, – оборвал его дед Трохим. – Беги лучше да узнай, шо там стряслось.

– Добре, – радостно выкрикнул малолеток, и вскоре его силует маячил на окраине станицы.

Глава 23

Станичный священник

– Господи, да шо ж то робытся! – повторил Иван Колбаса и перекрестился грубыми пальцами, щурясь из-под кустистых бровей. – Никак черкесы крепостицу порушили?!

Оставлять пост без пригладу не полагалось по уставу.

– Онисько! – позвал Иван молодого казака, отдыхавшего в тени развесистой ветлы. Тот в одно мгновение оказался на ногах, протирая туманенные полуденным сном глаза.

– Шо? – Голос звучал слишком сипло.

– Сигай на вышку, да гляди в оба, шоб птаха без твоего ведома не пролетела, – распорядился Иван, торопливо сбегая по лестнице вниз. Деревянные перекладины, потемневшие от времени, стонали не хуже Ониськи. Колбаса поджал губы, мельком глянув в голубое небо.

– Добре, дядько Иван! А шо за беда?! – все еще пребывая в полусонном состоянии, спросил Онисим.

– Ты шо сказывся, чи ни? – строго спросил Иван. – Зенки разуй. Арбу с адыгами бачишь? У ней станишники наши порубленные лежать.

– Да як же так!

Онисим в момент взбодрился и, поднявшись на вышку, стал внимательно наблюдать за тем, что происходило внизу у арбы, не забывая посматривать по сторонам. Сон у него как рукой сняло. Лицо медленно каменело в суровых ранних морщинах.

Держа в руках рушницу, Иван Колбаса, подошел к арбе, давая понять адыгам, что им никто худого не сделает. Те утвердительно закивали головами, но в глазах играли огоньки страха. На чужой территории, кругом чужие воинственные люди, кто знает, что придет в голову этим урус-шайтанам. Арбакеш, обернувшись, что-то сказал, сидевшему рядом с раненым Гамаюном, мальчику. Тот откинул рогожу и стал торопливо говорить на своем языке, указывая на погибших казаков. «Дакъа! Дакъа!» – смог разобрать Иван. Что на адыгском означало «мертвец». Не понимая значения слова, Иван догадался, о чем говорил мальчик. Тот же, указывая на Гамаюна, с чувством сказал:

– Дийна! Якши. Башха гiийла. Чiогiа во!

Колбаса не знал языка, на котором говорил юный адыгеец, но по интонации и по тому, с какой жалостью он выговаривал каждое слово, казак понял, что мальчик переживает за раненого Гамаюна. Иван жестом показал смотревшим на него адыгам, что все будет хорошо, и в знак благодарности приложил руку к груди и слегка наклонил голову. Мальчик успокоился, перестав отчаянно жестикулировать. Сокрушенно поцокал и поник головой.

Иван осмотрел лицо станишника. Не узнавая товарища, отказываясь верить в очевидное. На смуглой коже не было живого места. Он тронул раненого за плечо: «Мертв? Не довезли?»

Слабый стон слетел с запекшихся губ.

– Господи, сохрани, – произнес Иван Колбаса, крестя Гамаюна. И, подняв голову, крикнул стоявшему на вышке казаку:

– Онисько! Ну-ка, станишник, подай-ка сигнал. Хай у станице услыхают.

– Як подать, дядько Иван? – ответил тот, разводя руки в стороны.

– Экий ты дурдала. Рушница у тэбе на кой?! – строго сказал Иван. Онисим снял с плеча ружье и, вытянув руку, выстрелил в воздух. Кони, запряженные в арбу, от неожиданности шарахнулись в сторону, но не понесли. Арбакеш успел натянуть поводья. Мальчик, сидевший в арбе, испуганно посмотрел на стрелявшего казака, но Иван жестом показал ему, что все хорошо и нет повода для безпокойства:

– Якши. Якши.

– Почуялы, хлопцы! – поднимая руку вверх, сказал казачонок, что предложил пойти проверить пружки на фазанов. – Никак с вышки палят. Зовсим рядом. Айда побачим, шо там стряслось!

– А ну як нас споймают да опосля выдерут, – отозвался один из ватаги.

– Не бойсь, не впервой, али мы не казачата! Мы тишком. Никто и не заметит! – утвердительно закончил первый и первым развернулся в обратную от балки сторону. Фазаны подождут. Не до них, когда у вышки происходит что-то важное. Иначе не стали бы палить в воздух.

Их разделяла с вышкой небольшая ореховая рощица. Нужно было пройти через нее так, чтобы стоявший на баштях казак не принял мальчуганов за абреков и не стал палить по ним. Осторожно, стараясь не наступать на ветки, пробирались казачата сквозь заросли. При любом малейшем шуме мальчики прикладывали палец к губам и шикали друг на друга. Интерес перебарывал страх. Вот и просвет показался среди густых веток орешника. Идущий первым, тот, что был самый бойкий из всех, присел и, махнув рукой, показал, чтобы и остальные последовали его примеру. Казачата сели на корточки и притихли. Сквозь ветки деревьев просматривалась сама вышка, стоявший на ней казак. Хорошо была видна дорога и арба с сидящими на ней горцами. Еще один казак стоял у арбы и жестами объяснялся с адыгейцами. Что-то, несомненно, произошло у вышки, да и повозка неспроста оказалась рядом с ней. Казачата пребывали в догадках, посматривая заговорщически друг на друга.

– Змея! – вдруг разрезал тишину крик одного из них. Небольшой уж, видимо, охотясь в рощице на мышей, прополз по ступне мальца. От неожиданности тот вскрикнул, через секунду осознав, что опасности нет, увидев на голове змейки типичные два желтых пятнышка. Но было поздно. Крик услышали и на вышке.

– Эй, курячьи ноги, ну-ка гэть сюды, – услышали казачата окрик. Стоявший у арбы казак, направлялся в их сторону. Оробевшие, они по одному показались из рощицы. Через минуту уже вся ватага стояла, потупив взгляд до земли, у ветлы, росшей рядом с вышкой.

Иван Колбаса вразвалочку подошел к мальчуганам. Окинув их строгим взглядом, он тоном, не терпящим возражений, спросил:

– Вы шо, бисовы диты, здесь робытэ?! Кто дозволил?!

Те стояли, не смея взглянуть на Ивана. Знали, что их ждет, если откроется их выходка. Строго-настрого было запрещено малолеткам появляться у вышек и постов.

– Дядько Иван, вибачтэ, мы ж тильки узнать кто с рушницы палив, мож допомога трэба, – несмело начал заводила. Осознавал, что это он подбил всю ватагу к вышке идти, значит, и вина на нем больше остальных.

– Вибачтэ, – передразнил Иван, незаметно усмехаясь в усы, но сохраняя строгий вид. – Портки посымать и гузни ваши надрать, пока не уссытесь, а опосля добавить за то, шо уссались.

Казачата переглянулись виновато, зная о том, что по традиции каждый станичный казак мог наказать их за проступок, а после еще и дома отец или мать добавили бы.

– Ладно, курячьи ноги, – помягчевшим голосом сказал Иван. – Гайсайте в станицу, кажите крепостицу нашу абреки разбили, казаков порубалы, тильки Гамаюн живой, но тяжко ранен, дюже добре крови потерял. Пулей неситесь!

Казачата побежали, довольные, что наказание их поступку не последует, мало того – им наказ дали весть донести. В глазах снова вспыхнул задор. Им доверили важное дело! Перегоняя друг дружку и оставляя четкие следы босых ног в пыли, мальчишки гуртом понеслись по каменистому шляху в сторону станицы. Преодолев с лету реку Марту вброд, они срезали путь к станице через бахчу. Навстречу им, тем же путем бежал подпарубок, посланный к вышке дедом Трохимом.

– Эй, шантропа, – окрикнул он малых казачат, – шо за сполох? Куды гайсаете?

Казачата наперебой, заглушая друг друга, стали кричать:

– Казаков вбылы, крепостицу порушылы, Гамаюна почти вбылы, на ладан дыхае, дядько Иван Колбаса послал нас в станицу с вестью!

Подпарубок переведя дух и отерев пот со лба, примкнул к ватаге, и все вместе понеслись что есть мочи в станицу.

Покачал головой Иван Колбаса, провожая взглядом шумных казачат, не успел и дух первести, как напарник с вышки тревожно окликнул:

– Дядько Иван!

– Да шо таке?! – ошетинился казак. Ну за что ему такое наказание? Хоть бы молодого на другой пост перекинули.

– А дядько Иван!

– Да, боже мать, тут я. Чего тебе, оглашенный?!

– Я вижу кого-то.

– Ониська, возжей всыплю! Ты доложить по форме можешь или нет?!

– Дядько Иван! Сумневаюсь я сильно. Не знаю, как докладывать.

– Да не тяни уже!

– К краю рощицы двое вышли. Открыто так-то, таща-ли что-то. Теперь нет. Стоят машут! Пальнуть?! Или как?

– Или как, – заворчал Иван Колбаса, начиная проворно взбираться на сторожевой пост. – Сам посмотрю!

Онисько посторонился и с готовностью показал направление, куда надо смотреть. Иван прищурился, а потом глаза его расширились.

– Пальнуть?! – с готовностью встрепенулся молодой казак.

– Я тебе пальну! То Михась, брат сотника, машет. Кого убить хочешь?!

– Да как вы разглядели-то?! – опешил Ониська.

– Взором внутренним смотреть надо, чутьем. Неужто не знаешь, как Михась двигается?

– Как Михась? – глаза у молодого казака округлились. – Ни.

– Кого я спросил, – сердито сказал Иван и сплюнул вниз с вышки. – Швыдко собирайся. Дуй к хлопцам – помощь им нужна. Я тут и один управлюсь.

Отец Иосиф, станичный священник, сидел на крыльце церкви в окружении старух. В руках он держал свежий номер газеты, присылаемой ему регулярно братом из Катеринодара. Старухи, одетые в повседневные летние парочки, с покрытыми белыми платками головами сидели полукругом, внимая каждому слову, что произносил отец Иосиф. При некоторых из них в ногах расположились малые внучата. Двое ползали рядом, в теплой пыли, находя небольшие камешки, непременно пытаясь попробовать их на вкус. Отчего на их бузях оставались грязные следы. Бабули этих карапузов то и дело вставали со своих мест и, взяв на руки внучат, пытались урезонить, усаживая вновь рядом с собой. Но куда там. Разве можно усидеть на месте, когда Господь тебе дал ноги и ты уже можешь не только быстро ползать, но и почти ходить. Вскоре обеим старухам надоело это беспокойное хозяйство и, махнув руками, они оставили внучат в покое, лишь изредка наблюдая, чтобы они не уползли куда подальше. Казачки, что помоложе, с девками и молодухами замужними в отсутствие казаков все как одна были на работе. Кто на бахче, кто на виноградниках. Не собери вовремя кавуны с гарбузами, полежат на солнцепеке – и считай пропало. А то и худоба какая сама забредет, да и стадо за собой приведет. Похерят все добро, шо с Божией помощью выросло, и не видать тогда урожая. День летний зимой неделю кормит. Нелегкий труд был в жару под солнцем палящим, да иного выбора не было. Постоянный труд и заботы, легшие на руки казачек, дали им особенно самостоятельный мужественный характер и поразительно развили в них физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. Причем независимо от возраста. Ведь к труду казачек приучали с трехлетнего возраста.

Отца Иосифа уважала и любила вся станица. Он был своим, из казаков. Не иногородним, не москалем. Всегда знал, кому какая нужда, всегда находил слова, чтобы помочь человеку и в горе, и в радости. Его руки крестили, почитай, всех родившихся за последнее время казачат, венчал он и их родителей, да и отпевал регулярно тех, кто, окончив путь земной, мирным шляхом к Господу отошел, но чаще тех, кого с поля брани уже бездыханного свои односумы привозили.

Доброй души был станичный священник. Но и доброе слово мог в напутствие после исповеди сказать так, что станичники стыдливо глаза прятали. Истинным ревнителем веры православной почитался отец Иосиф. До него служил в местной церкви священник, присланный из Москвы. Не нравился он станичникам. Чужак. Москаль. Да к тому же и в блуде был уличен. Казаки мартанские долго терпеть не стали. Взбунтовались. Блудный священник еле ноги унес. Да и письмо в атаманское правление казаки справили. Дошло то письмо кому надо. Священника того перевели в глухомань на перевоспитание. В станицу же направили отца Иосифа. Его станица сразу приняла. Свой. Да к тому же и потомок запорожцев. Чистой души человек. Казак.

«Библия – лучшее лекарство для души человеческой, – любил он повторять. – Как потребность какая имеется, открывай Святое Писание и читай с Божиим благословением. Откроются и глаза, и язвы душевные зарубцуются». Станичный приход и церковь при отце Иосифе изменились. Казаки с казачками строже к себе относиться стали.

Так вот, почитай, тихой сапой уж восемнадцатый год окормляет приход свой. Здесь и женился. Матушка из местных. Дочь почти взрослая.

Путь отца Иосифа к вере и сану был долгим, тернистым. Не сразу нашел он в себе силы крест свой, что Господь по силе каждому дает, нести. Много есть людей, которые не верят в Бога. Такие люди, конечно, не верят и в Причастие. Но Господь по милости своей открывает шаг за шагом чудесным образом все то, что сокрыто от глаз маловерных. Жил простой казак, нареченный Иосифом при крещении, лет тридцати пяти от роду. Он вел очень чистую, праведную жизнь и отличался необыкновенным смирением. И вера его была простая и тихая. Он всем сердцем верил, что Христос – это Сын Божий. И так же всей душой верил в Причастие. И Господь наградил его за простую и чистую веру. Однажды Иосифа настоятель церкви попросил помочь ему в алтаре. И когда казак стоял в алтаре, то сподобился великого и страшного видения. А было это так: он раздувал кадило, и вдруг показалось ему, что блеснула яркая молния и упала в чашу. Затем из чаши поднялся пламень и начал ходить по Престолу. Когда священник взял чашу в руки для причащения, то его окружило со всех сторон пламя, а затем этот же огонь распространился по всей церкви. Но никого не обжег и не спалил, потому что он был как сверкающая вода из ручья или как роса. Однако когда Иосиф увидел, что священник принимает внутрь себя пламя, то изменился в лице. После службы он с огромным волнением рассказал священнику, что он наблюдал во время Причастия. Начиная с этого дня каждый раз, когда бывала служба с Причащением, которая называется Литургия, Иосиф снова видел все то же самое – то есть как в чашу, подобно молнии, сходит огонь – Христос, и как пламя охватывает всех молящихся, и как священник пьет огонь из чаши. И всегда казак с замиранием сердца следил за видением, и радовался, и торжествовал. Потому что он видел, как к нему и ко всем сходит с неба Иисус Христос. Это было знаком. После обстоятельной беседы священник благословил казака Иосифа на служение, напутствовав словесно:

«В Священном Писании сказано, что наш Бог – это огонь. Только для верующих этот огонь – свет и жизнь, а для неверующих – палящий жар. Особенно когда они живут дурно. Тогда их собственная совесть жжет их, как раскаленный уголь. Им через совесть Бог сообщает: вы, живете нехорошо, неправильно и нечестно. Причастие – не простые хлеб и вино, а сам Господь. После Причастия Господь соединяется с нами, и мы становимся похожими на него: такие же чистые, честные, простые и любящие всех. Будь же таким всю свою земную жизнь. Благословит тебя Господь на дела благие».

Вот и привел через тернии Господь казака к служению. Принял Иосиф сан и стал отцом Иосифом.

– Так вот, бабоньки мои драголюбые, – продолжил отец Иосиф, оторвав на мгновение взгляд от газеты. – Стало быть, говорится в статейке сей о Пасхе у нас, у пластунов, в Закавказье. Великий пост оканчивается. Наступает седьмая неделя. Повсюду в домах, где живут пластуны, начинается усиленная чистка, обметание стен и потолков, мытье полов. Те счастливицы-хозяйки, у которых в доме есть грубка, стряпают к предстоящему празднику у себя дома, устанавливая очередь между собою пользования печкой. Повсюду бабы, пасхи, птица, барашки, торты и тому подобное готовятся в таком количестве, что хватит на целую неделю на семью душ на десять. Так как вестовой и хозяйка не имеют никакой физической возможности приготовить вдвоем всю массу жарких, печений и тому подобное, то в помощь им приглашаются казаки из сотни. Вымыв под наблюдением хозяйки дома руки и засучив рукава по самые плечи, начинают казаки бить тесто для баб. Макитра, в которой тесто, поставленная на табуретку, под могучими ударами бьющего тесто подпрыгивает и, поддерживаемая другим казаком, ездит по табуретке. Наконец пот крупными каплями начинает покрывать лицо бьющего тесто. – Довольно, Герасименко! – говорит хозяйка, не отходящая от макитры. – Теперь бей ты, Шулика! – И державший макитру Шулика начинает в свою очередь бить тесто, а макитру держит Герасименко, пот с которого обтирает полотенцем, стоящий тут же третий казак, Горобец. Меняясь друг с другом, долго бьют тесто для баб два казака, долго обтирает пот то с одного, то с другого третий казак; долго глухо раздаются сильные удары рук по тесту, под которыми вздрагивает весь домишко-клетка. – Довольно, – говорит наконец хлопотунья-хозяйка, и казаки, тяжело отдуваясь, красные, потные, перекидываясь шутками друг с другом, прекращают утомительную работу. Накануне Святой Пасхи в зале составляется несколько столов, которые накрываются белою скатертью, и начинается уборка стола. По нескольку раз переставляются закуски и блюда, графины и бутылки; мужа своего с детьми хозяйка, чтобы они не мешались, командирует в сад за цветами, плющом и зеленью, которыми и украшает искусница-хозяйка и без того красивые бабы, торты, жареных барашков, окорока ветчины, а также бутылки и графины, обвивая их плющом и цветами. Столы ломятся под тяжестью множества пасок, тортов, баб, жарких, закусок и бутылок. Все это, разукрашенное зеленью и цветами, представляет красивую картину. И хозяйка, окинув все это своим опытным глазом и видя, что все, кажется, хорошо, немного успокаивается. Уборка и украшение стола составляют тайну каждой хозяйки. У кого будет лучше убрано – вот та трудная задача, которую хозяйка бывает вынуждена решать почти в продолжение всей седьмой недели. Не забыты и холостые офицеры. У семейных и на их долю испечены вкусные сдобные бабы, которые под Пасху и рассылаются к ним, положенные во избежание возможности помяться на пуховые подушки.

Общему любимцу – вдовцу-священнику – каждая хозяйка считает долгом послать тоже бабу или кулич, так что сколько при штаб-квартире семейных офицеров – столько у батюшки и пасок красуется на столе. Для казаков пекут пасхи пурщики (булочники) там же на посту; где нет таковых, пасхи пекут казаки под руководством жены сотенного командира. Наконец последний день Великого Поста близится к концу; быстро смерклось, и темнота закутала все вокруг. Во всех домах светятся в окнах огоньки; всюду спешат закончить приготовления. В хлопотах и возне незаметно приблизилась и полночь. «Дон!

Дон!» – послышался благовест небольшого церковного колокола. Офицеры спешат одеться в парадную форму и идут в церковь, куда, глухо топоча десятками ног, прошла и сотня, назначенная на церковный парад. Южная пасхальная ночь темна; небо усыпано миллиардами звезд; лишь по временам проползет медленно облачко или тучка; в воздухе чувствуется маленькая свежесть и тишина, которую нарушает лишь журчание ручейка да равномерные удары колокола. – Христос воскресе из мертвых! – запевает священник, выходя из церкви. За ним идут офицеры, за офицерами казаки. У всех в руках зажженные свечи. Медленно по временам колеблется пламя под струею набежавшего ветерка, освещая узенькую дорожку, вьющуюся вокруг церкви, стоящей на площадке под откосом горы; даже и здесь приходится внимательно глядеть себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть на встречающиеся на каждом шагу с трех сторон церкви камни; лишь на самой площадке ровно и гладко.

Вошли в церковь; не очень большая, устроенная в комнате, она быстро наполняется молящимися казаками. Спускаясь немного с потолка, на короткой цепи висит маленькое паникадило с зажженными свечами; оклеенный белою глянцевою бумагою домашней работы иконостас с холщовыми образами весело выглядывает при ярком свете множества свечей, вставленных в подсвечники орехового дерева. Стройно поет хор казаков. Дым от кадила, чад от свечей пеленой носятся над потолком. Воздух жарко удушлив, несмотря на растворенные окна и двери. – Христос воскресе! – возглашает священник, одетый в светлые ризы, с добрым, похудевшим от долгого поста лицом, вышедший на амвон и благословляющий крестом с зажженными свечами молящихся. – Воистину воскресе! – глухо гудит в ответ ему сотня голосов. Заутреня окончена. Перед церковью, на площадке, вытянулась длинная вереница зажженных свечей, возле которых разложены на подносах и чашках пасхи, яйца, сало и тому подобное – это все принесли казаки из сотен и от офицеров святить. Ночь южная, ночь темная, все еще висит над землей; на темном фоне неба чуть заметно вырисовываются со всех сторон черные-черные громады гор; на клочке неба, видном из-за них, все еще мерцают мириады звезд. Взор и дума невольно переносятся на эти вершины гор, на эти подоблачные выси… Там, среди глухого, дремучего леса, среди гор и скал, в постовом домике тускло горит лампа, освещая нары, висящую по стенкам одежду и блестя на стволах и штыках винтовок, стоящих в пирамиде. Видны, как бы в тумане, фигуры сидящих и ходящих казаков. Ветер, со свистом налетая, стучит в окна, с воем заглядывает в трубу и, мчась дальше ломить и валить, выворачивая с корнем лесных великанов, как бы радуясь возможности разгуляться, вырвавшись на простор из-за цепи гор, оковывает холодом все живое и заставляет плотнее кутаться в бурку и башлык часового казака. – Ставь, хлопцы, пасху на стол, – приказывает урядник. – Кажется, уж время! – На вымытый и выскобленный стол ставится заранее освященная священником пасха, присланная на пост из сотни; кладутся крашеные яйца, кусок сала и тому подобное, тут же ставится штоф с горилкою и штоф с местным вином. Казаки толпятся вокруг стола. – Христос воскресе, – затягивает урядник. – Из мертвых, – подхватывает хор из остальных казаков. Истово крестятся они и молятся на висящую над столом на стене небольшую икону, перед которой теплится лампадка. Молитва окончена. – Христос воскресе! – обращается урядник к близстоящему казаку, целуясь с ним. – Христос воскресе! – говорит он другому, и дальше, христосуясь со всеми. – Христос воскресе!

Воистину воскресе! – слышится по всей комнате, сопровождаемое чмоканьем поцелуев. А вне стен казармы буря воет, буря стонет! Разыгралась она не на шутку! В Артвине же она дает знать о себе лишь слабыми порывами ветра… Обедня кончилась. Все расходятся: казаки в казармы, офицеры же, похристосовавшись с ними, спешат домой отдохнуть. Восток уже начал светлеть. В семь часов утра все на ногах. Священник со святостями обходит казармы. Около девяти часов, чтобы поскорее отделаться, офицерство начинает визитацию, отведывая наставленное на столах во всяком доме; а так как из числа пробуемого не исключаются и напитки, то под конец визитов многие бывают уже с веселыми ногами. Мужья-офицеры – это, так сказать, разведчики, но разведчики плохие.

По возвращении домой любопытные хозяйки атакуют своих мужей расспросами: «У кого и как убран стол?», «У кого лучше пасхи?» и тому подобное, сыпятся вопрос за вопросом, несмотря на равнодушный тон отвечающего: – А кто ж их знает! Я не заметил! Вот вино… Но тут его прерывает хозяйка: – Ну уж и человек, – ворчит она, – ничего-то он не видел, ничего не расскажет; только в вине и знает толк, только его и замечает! Храп мужа, заснувшего под воркотню своей нежной половины, показывает, что он не очень-то близко к сердцу принял неудовольствие супруги. На второй день начинается визитация жен офицеров. Уж тут-то и производится самая тонкая, самая тщательная оценка убранства стола и качества изготовленного. – Ужасный народ эти вестовые, – жалуется своим гостям одна дама, как бы оправдываясь пред ними за свои подгоревшие и неудачные бабы и сваливая с больной головы на здоровую, – вечно что-нибудь да уж испортят! Самой-то мне некогда было (между тем, сама все время была на кухне, что соседка и видела) присмотреть на кухне, а они все сожгли и попортили! – Да, да! Ужасный народ! – сочувственно поддакивают визитерши, отлично зная настоящего виновника. – Хорошо А. В., – щебечет одна из визитерш в другом доме, – ей все из Батума муж выписал! – с улыбкой на лице, с досадой в душе на хорошо все удавшееся и хорошо убранный стол продолжает она, желая хоть словами немного досадить А. В., зная отлично, что А. В. все сама делала и из Батума ничего не выписывала. Впрочем, подобные беседы нисколько не мешают дружески при расставании расцеловаться и хозяйке и гостье.

– Та воно ж и у нас так празднують, – заметила одна из старух, чей внучок в который раз пробовал на вкус гладкий камешек, найденный в пыли. – Та шож то за дытына неслухана. Бузя як у горобця, а вин все каменюку у рот суе, – переключилась она на внучонка.

– Пасху у нас спокон веков богато празднують. А приготовляються к ней усим гуртом, то правда, – поддержала другая старуха, вытирая грязную бузю своему внучку.

Отец Иосиф вновь принялся было читать, как мимо церкви, оставляя после себя облачко пыли, пронеслась ватага казачат.

– Куды вас несэ, окаянные? – окрикнула казачат одна из старух.

– До атамана посланы. Казаков наших, шо с Гамаюном булы, абрэки вбылы. Крепостицу порушылы, – наперебой ответили казачата.

Старухи повскакали с мест, беря в охапку своих внучат. Одна из них, чей сын был среди остальных оборонявших крепостицу, завыла надрывно и зашлась в рыданиях.

Отец Иосиф, отложив газету, встал и, подняв взгляд на купольный крест церкви, осенил себя двуперстным знамением. Подошел к старухе, обнял. Та, не сдерживая слез, припала к груди батюшки.

– Плачь, Матвеевна, плачь и молись за упокой души. На все воля Божия, – тихо, но твердым голосом произнес отец Иосиф.

Остальные старухи, похватав своих внучат, поспешили к станичному майдану, где в нетерпении томились дед Трохим и старики с подпарубками.

Глава 24

Братья Раки

Гнат Рак, осенив себя двуперстным знамением, нахлобучил на голову, до самых глаз, свою черную лохматую папаху и, глядя на остывающее тело Димитрия Ревы, направился к его коню. Тот нервно пощипывал сочную зеленую траву у склона горы, откуда несколько минут назад вели прицельный огонь казаки. Совсем рядом на пригретый камень выползла мелкая серая ящерка и с интересом разглядывала бескопокойную ухоженную животину.

Гнат подошел к коню на расстояние вытянутой руки. Конь напрягся и резко повернул голову в сторону, всхрапнув угрожающе.

– Тихо, тихо, драголюбчик, – как можно ласковее сказал казак, протягивая руку к поводьям, – нет твоего хозяина боле. Пишлы прощеваться.

Гнат медленно взял поводья в руку и крепко сжал в кулаке. Конь, почуяв знакомый запах, успокоился и, недовольно фыркнув, побрел, низко опустив голову, вслед за казаком. «Быстро сдался. Видно, почуял уже», – подумал казак.

Подойдя к односумам, стоявшим, снявши папахи, кольцом вокруг тела Димитрия, Гнат Рак отпустил поводья. Конь, чувствуя неладное, вновь недовольно фыркнул и, глубоко втягивая воздух, уставил свой лиловый глаз на бледное лицо своего хозяина. Вытягивая морду, он наклонился и, прядя губами, коснулся лба казака. Резко отпрянул назад, словно испугался чего и вновь коснулся губами лица своего хозяина, выдыхая из ноздрей горячий воздух. Забеспокоился, по бокам пробежала дрожь. Не выдержал, громко заржал. Несколько раз ткнулся мордой в тело казака, словно хотел сказать: «Вставай, Димитрий. Садись на меня, и как прежде полетим, будто птицы».

Но не проснулся казак от вечного сна.

Не встал.

Не сел на своего боевого товарища.

Остывало его бренное тело, и лишь душа его летала над ним, прощаясь со станичниками.

Гнат Рак взял из походной сумы мешочек с родной станичной землей и по старой запорожской традиции высыпал землю на грудь Димитрию.

Очередной раз прощаясь взглядом со своим односумом, он накрыл тело казака буркой и произнес:

– Прощевай, Дмитро. Отбегали твои ноженьки по земле грешной. Не вынешь ты боле шашки из ножен. Не выпить тебе с товарищами боевыми чарки вина доброго. – И, подняв голову к небесам, снял папаху, перекрестился и молвил тихо: – Упокой, Господи, в селениях твоих.

Не надевая папахи, подошел к брату своему Григорию, обнял за плечи и тихо запел старинную песню:

– Ой на горы вогонь горыть,

А в долыни козак лежыть.

Стоявшие рядом станичники из бывалых казаков тут же подхватили. Молодые парубки, отведавшие пороха лишь сегодня, уважая традиции, отошли на шаг назад. Голос казаков становился громче. И вот уже песня зазвучала, как гимн погибшему односуму. В ней слышались и слова прощания, и желание отомстить басурманам за смерть товарища:

Накрив очы кытайкою,

Заслугою козацькою.

А що в головы ворон крячэ,

А в ныженьках конык плачэ,

Быжи коню дорогою

Стэповою шырокою.

А щоб татары нэ спыймалы,

Сидэлэчка нэ здыймалы,

Сидэлэчка золотого,

З тэбэ, коня вороного.

А як прибижэш пыд ворота,

Стукны-грюкны была плота,

Выйде сэстра – розгнуздає,

Выйде маты – розпытає.

Пели мартанцы медленно, протяжно, чувствуя душой каждый слог. Пели, следуя традиции пращуров, когда те, не имея возможности отпеть погибших на поле брани соплеменников, шептали молитвы и дополняли их поминальными песнями.

Эти песни переходили из века в век, из поколения в поколение.

Пели мартанцы, прощаясь со своим братом. Не раз спасали они жизни друг другу, не раз делили последний сухарь и глоток воды. Не раз смотрели не страшась в лицо смерти, побеждая ее. Но сегодня она оказалась сильнее.

– Прощевай, Дмитро! – сказал Гнат Рак, когда песня стихла и казаки замолчали, понурив чубатые головы. – На тим свитэ побачымось. Чекай на мэнэ.

Он перекрестил ставшее совершенно белым лицо казака и накрыл его буркой.

Стоявшие рядом станичники молча перекрестились и надели папахи. Гнат подошел к коню Димитрия и, похлопав его по крупу, поднял обе руки вверх и крикнул ему «Гэть!». Конь, встав на дыбы, высоко подняв передние ноги, заржал. Забил в воздухе копытами – блеснула новая подкова. Затанцевал на месте на задних ногах, затем резко опустился на все четыре и, развернувшись в прыжке, поскакал, подымая хвост, к остальным коням, пасшимся неподалеку.

– Слухайтэ, станишные, – уверенно произнес Гнат голосом, не терпящим возражений. – Тот абрек теперича наш кровник.

– Так то понятно.

– Все они нам кровники.

– Этот особый!

– За Дмитро трэба отомстить. – Гнат раздул ноздри, сдерживая, переполнявшие эмоции. – Вы почекайтэ туточки наших станишников, шо с Билым в станицу воз-вертаться почнут, а я того басурмана ловить. Теперь – это дело чести и во имя доброго имени Дмитрия. Опять же, – Гнат задумался, – сдается мне, что абрек – важная птица, судя по всему. За такого и бакшиш дадут добрый. Надо делать дело, хлопцы.

– Так-то оно так, – ответил Иван Журба, зажурился, сбивая папаху на макушку, как лихой джигит, и хотел было сказать, что, мол, опасно в такое дело одному отправляться, продолжая: – А вдруг…

– Цыц! – резко перебил его Сидор Бондарэнко. – Нэ чипляй своих барок до чужой арбы! Мал ще в разговоры встревать. Слухай, шо старшие решат. Твое дело телячье!

– Извиняйте, – пробормотал Журба, сконфузился и замолчал. Сам понял, что ошибку сделал. За то и выговор получил.

Гнат Рак, обведя серьезным взглядом стоявших перед ним казаков, произнес:

– Слухайтэ, шо скажу. – И, выждав момент, продолжил: – Особливо парубков касаемо. Так вот. Было это в Турецкую войну, так это рассказывал мне один старик, ея участник. Начальство послало пять казаков под командой урядника Петрова в разведку, а они нарвались на турецкую засаду, которая их обстреляла. Под одним казаком убили коня, и он упал вместе с ним, а другие ускакали.

Явились в сотню, доложили о произошедшем. Опросили урядника и казаков, составили акт, написали в станицу. Будь это кавалерийский полк, этим бы дело и кончилось, а вот у нас по казачьей линии пошло. Написал, стало быть, один казак домой: «…были в разведке, на турок нарвались, под Петькой Мрыхиным коня убило, и он с конем упал. Кабы урядник Петров распорядился бы, можно было бы и Петьку выхватить, но урядник, видимо, сильно спужался и поскакал, а мы, каждый в отдельности, тоже не решились». Эти сведенья пронеслись по хутору и дошли до отца Петьки Мрыхина. Пошел он к отцу урядника Петрова и начал разговор: «Вот мы с тобой, значит, тоже служили, но у нас такого не было, чтоб брата своего в беде оставлять, потому что знали наше старое казачье правило ”Сам погибай, а товарища выручай”. И как же это так сынок твой Петьку моего-то туркам бросил, плохое воспитание ты ему дал…» Приехал этот самый урядник Петров на побывку домой, встретился с девкой Фросей, за которой прохаживал, а ее отец уже кричит: «Фросья, поди сюда, ты там с Петровым зубоскалила? Не желаю, чтобы у меня в зятьях был который брата своего казака туркам бросил, услышу еще раз, так выдеру – до новых веников не забудешь». Собрались казаки в праздник возле церкви и гутарят: «Это кто же там пошел, обличие знакомо, а не признаю? Да это Петров с хутора Михайловского, дядя того, что Петьку Мрыхина туркам бросил». Пятно ложилось не только на родителей, но и на всех родственников.

Стена отчуждения, созданная общественным мнением, не скоро забудется, годы и годы на это понадобятся. Хуторское общественное мнение всегда собирало сведенья о служивых казаках, и если бывали сомнительные случаи, то горе было тому семейству. Молодняк! Все ли вы поняли? – подытожил Гнат. Несколько чубатых голов кивнули в ответ. – Ну и добре. Не зря время терял.

Рак вздохнул, невольно задержался взглядом на Журбе. Не сдержался:

– Вот те «а вдруг», – передразнил он парубка. – Вразумел, бисова душа?!

Покрасневший Журба еще больше надулся, как та мышь на крупу, и от стыда отступил на пару шагов назад. Совестно стало, что слабину дал в разговоре. Да что уж. Слово – не воробей. Вылетело и улетело, даже эхом не вернется.

Гнат перевел взгляд на накрытое буркой тело Димитрия Ревы, вновь посмотрел на станичников, стоявших напротив него, и произнес:

– Много было пролито казачьей крови, так много, что в казачьих поверьях степную ковыль-траву считают травой мертвых, растущей на костях наших предков – казаков. По сохранившимся легендам, ковыль – это седые волосы казачек, потерявших в войнах и походах мужей… Поэтому казаки никогда не рвут ковыль и не вносят его в дом. Выйди в степь и посмотри на волны серебристого ковыля, уходящие к линии горизонта… Эх… Того басурманина споймать – дело чести. У Дмитро не осталось никого. Он последний в роду Ревы был. Стало быть, станичный кровник абрек, в него со спины выстреливший. Найду, чего бы это ни стоило. А там как Бог даст.

– Э нет, братэ! – возразил Григорий Рак. – Нэ гожэ младшому попэрэд старшого в пэкло суваться. Вместа йидэм.

Традиции казаки почитали рьяно. Как ни пытался Гнат изменить решение брата, не вышло. Старших в станицах слушали. И кто знает, что там ждет впереди на чужой земле.

– Добрэ, братэ, йидымо вместе, – кивнув головой и впрыгивая в седло, ответил Гнат, младший из Раков. И добавил шуткой: – Гуртом и батька бить сподручнее.

Григорий подозвал свистом своего коня и, вдев ногу в стремя, вмиг оказался в седле. Несмотря на свои сорок годков, он мог бы дать фору в ловкости не одному молодому казаку. Да и стрелком был старший брат одним из лучших в станице.

– Благословите, станишные, и не поминайте лыхом, всяко быват, – сказал Григорий, обращаясь к своим одно-сумам.

Сидор Бондарэнко поднял руку, складывая пальцы для двуперстного знамения, и осенил обоих братьев, двигая рукой в виде креста:

– С Богом!

Развернув коней, братья Раки пустили их сразу наметом, и через минуту осталось лишь облако пыли, повисшее в воздухе, да гулкое эхо, бьющееся о каменистые уступы скал, исходящее от стука копыт.

Дорога шла через ущелье. Где-то недалеко, за тем перелеском, находился аул. Абрек, стрелявший в Реву, вряд ли смог уйти далеко. Горная местность не располагала к галопу. Да и рысью пускать коня по камням, которыми покрыта то тут, то там дорога, было ошибочным решением. Местность была незнакомая, но казаки ориентировались в горах не хуже местных жителей. Природная чуйка пластунов – то преимущество, которым не владели горцы. План созрел мгновенно. Пластунам в горах проще и быстрее было передвигаться пешком. Посему братья Раки решили дойти на конях до перелеска, расположившегося на склоне небольшой горы. Там, спешившись и укрыв коней в схроне, пройти по склону на другую сторону. Так сэкономить и выиграть время.

– Чуэшь, братэ, шо кажу, – нарушил молчание Григорий, – аккурат за отступников. Бывшие христиане – потурнаки, как называли их запорожцы, или ахрияны, как именовали их донцы, всегда испытывали ненависть со стороны казаков, которые считали, что они «отпали… окаянные, от… православные християнския веры самоволством – ни прелестью, ни мукою турских людей», «для панства великого, для лакомства нещастного». Вероотступники не могли надеяться на казачье снисхождение: ахриян, попавших в плен, донцы обычно вешали на якоре.

– Ну ты загнул, братка. Что в голове творится? Ты это к чему? За Журбу, чи ни? – ответил Гнат – Тююю. Так вин ще молодой. Не дрыснул в бою. Гарный хлопэць. А то шо невпапад казав, так то от малоопытности. Молодой же! Забыл, как сам таким был? Ты вот послухай, шо мне за братство казачье дидо Трохим балакал.

– Шо?

Гнат откашлялся:

– Дидо балакал, шо то время, когда москалы Сичь порушылы, так вот, все окрестные запорожские селения и главный кош были отданы в особое владение полковника Норова, отличившегося большим усердием в деле разорения мятежной Сечи, а в самой Сечи был поставлен Донской казачий Сулимы полк в виде гарнизона. Видя неизбежную гибель запорожского казачества навсегда и не желая из упорства покориться регулярной силе, запорожцы тайно сговорились между собой и в одну темную ночь в числе пяти тысяч человек, избрав походным атаманом Ляха, проскользнули в чайках мимо стороживших их военных постов и ушли в Черное море; приплыв к устью Дуная, они высадились и перешли в подданство Турции. Обязав воинской службой, турки предоставили запорожцам все права и обычаи казачьего существования. После этого бегства Сечь окончательно была разрушена, все укрепления снесены до основания, все жилые строения разрушены, не пощажены были даже памятники на могилах и часовни; лишь уцелела одна Сечевая церковь, в которой, впрочем, по уходе гарнизона не оставалось ничего, кроме голых стен. Через некоторое время было организовано Новое Войско из оставшихся запорожцев. Поселили их на территории между реками Днестром и Бугом, в Бессарабии, и названо, в отличие от бежавших в Турцию казаков, Черноморским. Черноморцы приняли самое деятельное участие в разразившейся вскоре Турецкой войне. На поле брани им, между прочим, пришлось встретиться со своими братьями, бежавшими в Турцию – запорожцами, и причем, по свидетельству очевидцев, обе стороны отказались действовать друг против друга, что и было уважено как турецким, так и русским начальством.

– Да… Дела… – многозначительно произнес Григорий – Доля козацька – шо тот челн на волнах. А я вот кажу, шо…

– Тихо, Грыцько, – оборвал брата младший Рак. – Перелесок. Дальше пластать йидэм. Коняк в ивняке сховаэмо, и гайда.

– Добрэ, братэ. С Богом, – ответил Григорий, опуская ноги в ичигах на пыльную землю.

Спешились.

Взяв коней под уздцы, ведя их почти бесшумно по траве и сами ступая тихо, словно две дикие кошки, Гнат и Григорий подошли к склону невысокой горы, откуда начинался небольшой перелесок. Ореховые деревья, разбавленные местами горными соснами, раскинули свои кроны, словно огромные зонты, давая всякой живности, в изобилии снующей в горной местности, защиту от яркого солнца. Прохлада ореховой рощи приятно обдала вспотевшие лица казаков. Братья выбрали удобное место в тени огромного ореха, распластавшего свои нижние ветви на две сажени в каждую сторону, привязали коней. Похлопав их по влажным мордам, переглянулись и молча стали подыматься вверх по склону.

– Слухай, Гнат, – нарушил тишину старший из братьев, когда преодолели примерно половину пути. – Сон мне давече снился. Будто свято у нас. Дид, еще живой, в белой рубахе во главе стола сидит. Справа от него батько наш, опосля мы с дружинами нашими, диты, Акимка твой малой гайсает у палисадника, за плетнем. Заливисто хохочет. Дид хлиб рукамы ломаэ и балакае: «Хлибыну хлиба от визьмить и ризану ийштэ, и визьмить соби отламайтэ. Одын и той же хлиб, но совэршэнно разный вкус. Оцэ як спычэ бабуля, да мамка ваша хлиб и до кого-нибудь понэсэ, зроду нихто ны риже, тикэ или грызэ, или ламае…» Разломал дид хлиба, да каждому по ломтю даэ. А на сто-ли крошки лежать. Ще дид, стало быть, обэрэжно собрал в жменю часть и у рот, приговаривая: «Крошечка упадет, а мы па ей будем ходить, а это хлеб – Иисус Христос, тело Христово». А батько наш на дида глядит и балакаэ: «У нас батько все крошечки саберет, ни адной крошечки нигде не астанеца, в ладошку и в рот положит». А дид другу частыну крошек в ладонь собрал и подозвав твого Акимку, ему с приговоркой даэ: «Одризав, кажному по куску, поклалы хлиба, а ти крихоткы от так пощипалы, пощипалы: “Ну, кому?” И Акымке там поклалы на хлиб, а той сразу в рот и пойив, нидэ крошечкы. Цэ як награда, поощрение». А Акимка довольный, шо ему поощрение вышло. Опосля дид на нас с тобой поглядел и с улыбкой протягивает тебе слипушек, а мене горбушку и снова приговаривает: «Поломав хлибушек, а кому ще поощрение? Знаэ кому! Гнату слипушек, Грицьку горбушку». Так-то. Разумеешь?

Гнат кивнул.

Хлеб за столом у кубанских казаков разрезал старший и наделял каждого участника трапезы. В некоторых семьях сохранялась традиция не резать, а ломать хлеб руками. После того как хлеб был разрезан, отец или дед раздавал его всем сидящим за столом. Особое внимание придавалось хлебным крошкам. Крошки глава семьи бережно собирал и либо съедал сам, либо отдавал кому-то из детей. Таким же «поощрением» выступал слипушек/ злэпок и горбушка (натеки из теста).

– Присниться же такое. Може, тебе в церковь треба? Молибен за упокой заказать? – мрачно спросил Гнат и, тяжело вздохнув, добавил куда-то в пустоту: – Дид уж давно в станицах небесных почивает. А Акимка… Сынок. Жив ли? Поди, с дедом коней пасет.

Единым разом нахлынули воспоминания. Заволновало, закрутило головушку – кровь засучала в висках.

Вспомнился памятный день.

Возвращался Гнат с очередного похода. Счастливый, что жив, слава Богу. Песни гарные все отпеты, скрашивая путь. Вот и станица, двор, родная хата под раскидастным кленом, калина у окон. Привязал коня. Собирался в хату войти, супругу с сынком обнять. Обернулся, а на пороге жинка, вся в слезах:

– Прости, муженек, не доглядела.

Будто в случившемся за собой вину чувствовала. Да только какая вина? Так доля, и правда, суровая. Рассказала, как абреки на станицу набег сделали. Как стариков вбылы, как Димитрия Ревы у жинки с донечкой жизнь отняли. Как сыночка их, первенца, вкралы и с собой забрали. Не успел Акимка, как его друзяки-одногодки, сховаться. Бежал до хаты, да абрек его на коне догнал и с лету за шыворот и на седло. Так и ускакал с сынком. Пока жинка в хату за рушницей метнулась, басурмана и след простыл. Только пыль осела, да след простыл.

Горевал Гнат шибко. Нет, нет да украдкой слезу скупую утирал.

Сын.

Первенец.

Наследник.

Такое в миг не забудешь. Почернела душа, очерствело сердце, и без того камнем было, а теперь – словно чужое. Мстил Гнат басурманам. Везде, где мог.

Порой жестоко мстил. Но облегчения не наступало. Неистовством не вернуть сына. Где его искать теперь? Горы большие. Пленных абреков пытал, с кунаками балакал. Никто не мог дать вразумительный ответ. За пять прошедших с того трагичного момента лет боль поутихла. Но когда воспоминания вновь одолевали, сердце начинало кровоточить. Не давало покоя Гнату то, что сын его среди врагов воспитывается.

Попав в горы в совсем маленьком возрасте, казачата воспринимали местные обычаи, становились мусульманами и зачастую абсолютно не знали русского языка. Известны случаи, когда в станицы после многолетнего плена возвращались очеркесившиеся дети казаков, но, найдя родственников-казаков, оставались в станицах и вносили горский колорит в традиционный казачий быт. Перевоспитанием таких казачат занимались в первую очередь их матери или усыновившие женщины. Эти дети не просто росли в горской среде и в процессе этого обасурманивались; вырастая, они обзаводились семьями здесь же, в аулах, внося тем самым казачью кровь в общий горский генофонд.

– Нэ журысь, братэ, – сказал Григорий Рак, почувствовав настроение брата. – На все воля Божия. Найдется Акимка. Чувствую. Ну хочешь, я тебе историю расскажу?

– Опять сон.

– То друга, – отмахнулся брат, – слухай сюды. В далекие времена, в тысяча восемьсот сороковом году, старики балакалы, казачка нашей станицы Анна Шевченко узнала по родственным чертам и ожогу на ноге в бежавшем из гор черкесе Мустафе своего сына Лаврентия. Он еще маленьким ребенком попал в горы и мог лишь догадываться, что на самом деле был из казачьей семьи. Так что верить надо, и чудо произойдет.

– Устал я верить.

– Нельзя веру терять, ты шо, Гнат? Как жить без веры?

Чтобы не дать невеселым мыслям овладеть собой, Гнат, повернувшись к брату, ответил:

– Твоя правда. Дай-то Бог, братэ, чтоб так було. Молюсь денно и нощно. – И, чуть помедлив, добавил скороговоркой: – Як у нашого Омэльки нывылыка симэйка: тикы вин, та вона, та старый, та стары, та дви Насти в запаси, та два парубка усати, да дви дивкы косати, та дви Христи в намысти, та дви лялькы в колысци, та Панас, та той хлопыць, шо у нас. Не вмрэм, та будэм жывы! – И, переходя вновь на серьезный лад, с которым и подобает пластуну-охотнику басурмана воевать, пропел протяжно строку из старинной черноморской песни: – Ой, бодай ты, ричка, рыбы нэ плодыла, Як ты ж мэнэ молодого з родом розлучила.

– Оттож! – поддержал брата Григорий. – Якэ дэрэво, такый и тын, якый батько, такый и сын. Цэ твий сын, Гнате, встренитесь, Бог милостыв.

Слово за слово, прошли пластуны склон до места, где он покато переходил в спуск. С этой точки хорошо просматривалась местность, насколько это позволял ландшафт. Горная местность крайне обманчива, так как глубокие лощины и ущелья скрадывают расстояния, в результате чего предметы и цели кажутся ближе, чем они расположены в действительности.

Осмотрев лощины, прорезавшие хребты и противоположные склоны, братья не заметили ничего подозрительного.

– Слухай, братэ, – сказал Григорий, – ты трохы моложэ. Сигай на дерево та побачь добрэ. Оттель лучше видно. Весь шлях как на ладони.

– Добэ, – коротко ответил Гнат и с проворством барса в минуту вскарабкался до середины высокого горного кедра, росшего в одиночестве у самого перелома склона. Он выбирал наиболее толстые и суковатые стволы, закрытые густыми ветками. Опыт ведения боя в горах давал о себе знать. Держась обеими руками за толстый сук, Гнат вгляделся в залитую солнечным светом местность. С этой точки действительно были видны не только склоны близких гор, но и ущелье, которое, словно змея, рассекала небольшая горная река, вдоль которой коричневатой лентой пролегла тропа. Ветви дерева хорошо закрывали от ярких солнечных лучей, что давало преимущество. Не нужно было прикрывать рукой и напрягать глаза, вглядываясь в даль. Осмотрев местность по секторам, начиная с дальнего, Гнат заметил одинокого всадника на тропе, примерно в двух-трех верстах от их временной стоянки. Всадник, очевидно из местных, не торопился, конь под ним шел шагом.

– Ага, бисова душа! – с появившимся огоньком азарта в глазах произнес Гнат. – Тэпэрь не уйдэш.

– Побачил? – заволновался внизу брат.

Казак быстро спустился вниз, где ждал его Григорий и, указывая направление рукой, произнес:

– Братэ, ясырь возьмем богатый. Похоже, там басурман, который Дмитро вбыл. Швыдко трэба до низу, иначе убегеть.

Григорий махнул в ответ молча и, заткнув полы черкесок за пояса, братья, мягко ступая по каменистому склону, стали быстро спускаться. Зная об опасности, которая подстерегает неопытных и молодых казаков, когда те наобум спускаются напрямик, что может привести к довольно серьезному падению, братья спускались змейкой, серпантином, наступая слегка на пятки. Тем самым предотвращая нежелательное падение. Довольно быстро спустились к подножию склона. Жажда добычи и мести за убитого односума давала сил.

Вот и речка. Тропа, казавшаяся с высоты склона узкой, на самом деле выглядела намного шире. Вполне могли разойтись две арбы. Гнат присел и рассмотрел следы подков. Они были совсем свежие. Взглянув еще раз внимательнее на рисунок, оставленный конем, младший Рак криво усмехнулся и, подмигнув брату, произнес:

– Далеко не уйдет, хай ему грэць. Коник под ним хромой. Видимо, ногу повредил.

Братья сняли папахи, окунули головы в студеную воду горной реки, сделали по нескольку глотков и, вновь надев папахи, припустили по тропе вслед за тем, кого найти и изловить считали честью.

Всадник, а это был тот самый черкес, что преждевременно окончил земной путь удалого казака Димитрия Ревы, представлял собой бесстрашного и храброго воина. Как, впрочем, и другие его соплеменники, он почитал доблесть, щедрость и великодушие, презирая трусость в любом ее проявлении. Он выглядел высоким, статным, с правильными чертами лица. Его темно-русые волосы слегка выглядывали из-под каракулевой папахи.

На нем была одета традиционная черкеска черного цвета с прикрепленным башлыком. Мягкой кожи сапоги прикрывали ноги до колен. К узкому, отделанному серебром наборному поясу идеально были подогнаны шашка, кинжал и пистолет. Чуть левее кинжала к поясу была прикреплена жирница. Все его богатое одеяние, оружие, отделанное серебром, его грациозная посадка в седле говорили о том, горец этот относился к аристократическому сословию. На вид ему было лет двадцать пять, что указывало на то, что черкес мог быть сыном местного князька.

С момента, как его конь оступился на гладком небольшом валуне и поранил переднюю правую ногу, черкес ехал медленно. Временами он останавливался и давал коню передохнуть. Осматривал его ногу. Нижний сустав не выглядел опухшим, но на ощупь был горячим. При легком нажатии на него конь отдергивал ногу. Плохой знак. Видимо, ушиб. После того как всадник выстрелом поразил одного из гяуров, он резко развернул своего коня, натянув до отказа поводья, и пустил его сразу галопом. Конь громко заржал от внезапной боли и, рванув с места, словно вихрь понес своего хозяина прочь. В горячке всадник не заметил, что на укатанном колесами повозок шляхе стали тут и там попадаться небольшие валуны. Не сбавляя темпа, конь передней правой ногой соскользнул на одном из таких валунов и задел скаковым суставом о другой камень. Всадник, заметив это, моментально осадил коня, и тот, кося лиловым глазом на хозяина, негромко заржал. Черкес спрыгнул на землю и, успокаивая своего четвероногого товарища, осмотрел ногу. Крови не было, кость вроде бы не задета, шкура цела. Уже хорошо. Но о том, чтобы вновь идти галопом, не могло быть и речи.

Ушибы на ногах лошадям лечили сначала холодом и аппликацией из глины. Совсем рядом, сопровождая пыльный, каменистый шлях, журча и играя на солнце всеми цветами радуги, неторопливо несла свои воды небольшая горная речушка. Черкес взял коня под уздцы и ввел его в холодную воду, намочив полы своей черной суконной черкески. От действия холода боль утихла, и конь, успокоившись, благодарственно уткнулся мокрой от пота мордой в плечо хозяина. Тот обнял своего спасителя в ответ и потрепал его за холку. Заметив среди нанесенного течением песка характерного цвета уплотнение, черкес наклонился и вонзил в него пальцы. Ледяная вода обжигала кожу, сковывая движения рук. Стиснув зубы, черкес не торопясь вылепил из глины небольшой шар, распластав его затем в подобие ленты. Выведя коня из реки, он преклонил колено и заботливо налепил полоску глины на раненый сустав животного. Конь, пофыркивая, все пытался стянуть с головы горца каракулевую папаху. Наконец черкес справился с глиняной повязкой, облепив ее вокруг ушибленного сустава. Взяв коня под уздцы, он провел его несколько метров, глядя на его походку. Конь шел не хромая. Нужно было торопиться. Черкес знал, что казаки не оставят его в покое и непременно организуют погоню. Но на раненом коне далеко не уйдешь. Выбора не было. Оставалось уповать на Всевышнего.

– Аллаху акбар, – проговорил горец, складывая ладони вместе и поднося их к лицу, словно омывая его. Не торопясь сел в седло и пустил коня шагом. Конь пошел уверенно, даже пытаясь перейти на рысь. Горец слегка отпустил поводья. Конь, чувствуя свободу, пошел быстрее. Хозяин дал еще больше свободы, ослабив поводья еще больше. Конь играючи перешел в галоп и уверенно сделал несколько движений. Черкес радостно цокнул языком и закричав «йа-хаа», подстегнул коня, слегка стукнув каблуками ичиг по бокам, что было опрометчиво. Конь рванул и вновь споткнулся, припадая на ушибленную ногу. Черкес, громко выругавшись по-своему, спрыгнул на землю и с досады, выхватив шашку из ножен, с силой стал рубить кустарник, росший на берегу речушки.

– Шайтан! – кричал джигит, и эхо вторило ему «…йтан, …тан, …ан», усиливая троекратно.

Выпустив всю злобу, горец вложил шашку вновь в ножны. Завертелся волком, подвывая, но потом махнул рукой – дикая кровь совсем успокоилась. Конь фыркал, беспокойно озирался на своего хозяина, переминаясь с ноги на ногу. Черкес подошел к речке, опустился на колено и, черпая пригоршней студеную воду, стал неистово обливать разгоряченное лицо. С каждым ледяным ополаскиванием ему становилось легче.

Конь, стоя чуть в стороне, недовольно заржал. Горец, успокоившись и закончив обливать себя, не придал этому значение, списав на то, что конь ржал от боли. Наклонился к воде, чтобы утолить жажду и погасить остатки гнева. Теперь точно все. Надо брать себя в руки и продолжать путь.

Внезапно на него сзади навалилась тяжестью чье-то тело, а руки крепко сжали шею. Черкес пытался было сопротивляться, но тщетно. Руки, словно кузнечные лещотки, сдавливали его, лишая возможности вдохнуть. Последнее, что слышал черкес, было ржание его коня, доносившееся словно из сна. Тело горца обмякло, и он потерял сознание.

– Убыв? Жыв? Чи ни? – спросил Гнат брата.

– Та шо з ним сробытся?! Жыв бисов син! Я его лэгэнько прыжав, – усмехнувшись, ответил Григорий. – Трэба, братэ, сего грэця до седла прикрутить. Знатный ясырь. Бакшич за него дадуть немалый. До станыцы свезем, атаману сдадым. Хай кумекаэ, шо з ним робыть.

Связав руки и ноги черкесу, братья Раки подняли его и уложили поперек седла, прикрепив так, чтобы не упал он во время движения.

Работали быстро, со знанием дела. Упаковали черкеса добре. Прежде чем двинуться в путь, Гнат подошел к раненому коню. Тот, почуяв запах чужака, шарахнулся в сторону и тут же замер, приподняв поврежденную ногу.

Гнат осторожно присел и, успокаивая коня ласковыми словами, осмотрел его ногу.

– Ушиб, – сказал он, поворачиваясь к брату. – Жаль животыну. Добрый конык.

Рука потянулась к рушнице. Каждый, кто имел опыт общения с лошадьми, знал, что раненое животное пристреливают, чтобы не мучилось. Но не поднялась рука у казака. Сердце сжалось. Снял папаху и, сжимая ее в руке, махнул на коня, прогоняя. Конь шарахнулся, и, хромая, побрел прочь, ориентируясь на знакомые запахи.

– Слухай, Грицко, – обратился Гнат к брату, – хиба аул, шо наши станичники воевали, недалече. Йидэмо туды. Заодним побачимо, шо да как.

Старший брат кивнул в ответ:

– Добре. Йидэмо.

Григорий, в отличие от младшего брата, был худым и высоким. В детстве его даже дразнили штахэт. Гнат же статью вышел коренастым, но роста небольшого.

– Сидай, Гриц, в седло с черкесом, – посоветовал Гнат. – Коныку будэ лэгче.

Впрыгнув в седла, братья пустили коней шагом и свернули на дорогу, ведущую в аул.

Глава 25

Пленный

Кони сразу пошли мелкой рысью.

Свежий ветерок приятно холодил лицо. Братья переглядывались, иногда хитро подмигивая друг другу и перекидываясь легкими шутками.

Несмотря на дополнительную поклажу в виде плененного черкеса, конь Григория шел бодро. «Словно домой вертается», – с легкой усмешкой подумал про себя старший брат. Внимательно осмотрел одежду пленника, его оружие и, свистнув брату, привлекая того внимание, произнес:

– А шо, Гнат, добрый бакшиш за басурманина получит станишный атаман. Глянь яка одежа богатая на ем. Да и рушница с шашкой и кинжалом. Видать, и впрямь сынок князя.

– Я зря не балакую. Сразу казав, шо трофей знатный будет!

– Чуйка у тебя на такие трофеи!

Тело связанного черкеса подпрыгивало на ухабах в такт хода коня. Он очнулся и попытался поднять голову, и тут же широкая ладонь Григория Рака с силой опустилась между его лопаток, придавив к седлу.

– Тюю, ожил чи шо? И не помышляй, бисово отродье. Не посмотрю, что из знатных, голову вмиг сверну! – с перчинкой ярости в голосе произнес старший из Раков. Черкес хотя и не понял слов, сказанных казаком, но уловил по интонации, что лучше вести себя покорно.

Горец знал, что казаки не очень-то церемонились с пленными, будь то простолюдин или как он – сын адыгского князя Аджэса. Помыслить о побеге было сродни самоубийству. Проще головой гору протаранить – казак с легкостью мог в один миг срубить его ловким ударом острой шашки. Оставалось принять свою судьбу и отдаться на волю Аллаха.

Аллах милостив. Аллах акбар.

При всей общности традиций и культуры племена горцев в старину отличались по способу управления. Некоторым из них удалось ввести зачатки демократии и ограничить власть знати. В этих так называемых демократических племенах всем управляли выборные старейшины. А вот в племенах аристократических руководили князья. Однако общим было то, что жизнь адыгских племен основывалась на строгой сословной иерархии. Князья управляли, дворяне воевали, захватывая чужие земли и защищая свои, крестьяне и домашние рабы трудились. Мезальянсы не допускались: князь не мог жениться на простолюдинке.

Человек каждого сословия должен был исполнять предписанные ему правила. Правильное воспитание ценилось у горцев всегда. Закладывалось с детства.

Человек должен быть культурным, нравственным, уважительным и храбрым. Для того, кто не умеет вести себя должным образом, у адыгов сохранилась присказка «разве ты не адыгеец?». Простой вопрос мог поставить любого джигита на место, какая бы дикость ни будоражила его вены.

Главные черты характера адыгов, которыми они славились и за пределами своей земли, – храбрость и воинское умение. Их в юных черкесах воспитывали с детства. Над колыбелью новорожденного мальчика бабушка пела песни о том, каким смелым и ловким он будет.

О том, что в доме появился ребенок, сигнализировал флаг, вывешенный на крышу дома. Пестрый флаг – знак рождения девочки, однотонный свидетельствовал о рождении сына. Пока малышу не исполнится год, во дворе его дома дедушка по отцу должен посадить дерево. Ухаживать за ним позже будет сам новый член семьи.

Как растет это дерево, так и ребенок набирается разума и воспитания.

Подросшего малыша сажали на коня, учили метать нож, управляться с кинжалом, потом стрелять из лука. Детей воспитывали так, чтобы они выросли храбрыми и достойными воинами. Все без исключения мальчики проходили суровую школу воспитания, благодаря которой формировался характер и закалялось тело.

До шести лет воспитанием мальчика занималась женщина, а после все переходило в руки мужчины. У высокородных адыгов практиковалось аталычество: еще малышами княжеских детей отправляли в семью знатного человека. Там они воспитывались, знакомились со своими правами и обязанностями, изучали кодекс правил поведения – «Хабза». В доме своего отца юный князь появлялся только после достижения шестнадцатилетия, а дочь – почти перед замужеством. В шестнадцать лет мальчика одевали в лучшую одежду, давали лучшее оружие и лучшего коня и отправляли домой. Возвращение сына домой считалось большим праздником. Отец был обязан одарить человека, у которого воспитывался его сын.

Адыги были искусными наездниками и меткими стрелками. Того, кто проявил трусость в бою или страх перед смертью, подвергали унизительной процедуре: надевали грязную шапку, сажали на больную лошадь и в таком виде выводили напоказ. Смеяться над таким человеком не только не запрещалось, но и приветствовалось. Трус становился изгоем, отверженным.

Пожалуй, только своей смелостью настоящий адыг и мог привлекать к себе внимание. Скромность считалась достоинством. Среди горских племен существовала поговорка «В центре внимания человек может быть только три раза в жизни – в момент появления на свет, в день свадьбы и в день смерти».

Много общего было в воспитании детей у горцев и у казаков. Поэтому и не уступали казаки в храбрости и достоинстве черкесам, а порой и превосходили их. Горцы знали об этом с детства и относились к казакам хотя и с ненавистью, но принимая за равных противников.

Небольшая речушка, бегущая параллельно дороге, по которой ехали братья Раки, петлей огибала невысокую скалу. Здесь течение замедлялось, образуя неглубокий затон. Водная поверхность, словно замирая, была похожа на зеркало. Скала отвесно уходила вверх метров на десять. Объехав ее, казаки остановили коней. Гнат поднес руку к губам и махнул головой, указывая по направлению вперед. Верстах в двух среди невысоких зарослей кустарников виднелись сторожевые вышки черкесского аула. Того самого, что захватили станичники, уничтожив воинственных горцев, населявших его. Братья прислушались.

Тихо.

Ни звука.

Братья переглянулись.

На одной из вышек стоял человек. Григорий всмотрелся в залитый солнечным светом воздух, приложив ладонь ко лбу, прикрывая тем самым глаза от солнца.

– Свои! – радостно выдохнул он. Гнат кивнул, соглашаясь.

Сокращая расстояние, братья провели коней по мелкому броду и, оказавшись на другом берегу, вновь пустили коней рысью в сторону аула.

* * *

– Ну шо, Васыль, кажи дорогу к аулу, – сказал, вздохнув, старший из коневодов, когда радость встречи сменилась легкой тоской по убитым в ходе боя станичникам.

Василь Рудь подозвал своего коня, взял его под уздцы и, указывая коневодам на узкую тропку, словно змейка, изгибавшуюся по пологому склону, произнес:

– Тудыть!

Где-то там, внизу, оставляя после себя два облачка пыли, в сторону аула шли рысью два всадника. Как ни всматривался Василь, но расстояние не позволяло разобрать, свои это были или чужаки. Постояв с минуту, Василь дернул рукой и повел своего коня вниз по склону. Коневоды с остальными конями последовали за ним.

Дойдя до места, где он чудом победил в поединке с горцем, Василь невольно вздрогнул. Из-за камня, где лежало тело абрека, с режущим слух криком «каррр» выпорхнули несколько воронов. Коневоды молча переглянулись и посмотрели на приказного. Тот, немного смущенный, махнул рукой и, показав на прикрепленный к поясу кинжал, продолжил спуск. Не задавая лишних вопросов, коневоды повели коней след в след, спускаясь еще ниже.

Василь посмотрел направо, туда, где некоторое время назад он угощался сытной, обжигающей рот шурпой. Отары не было видно. Видимо, пастухи увели овец на водопой. Чуть ниже слева по склону, словно бунчук, маячил куст горного лопуха, у которого казак утолил жажду. Вновь захотелось пить, но времени на это не было. Нужно было как можно скорее привести коней в аул. Спуск пошел легче, склон стал более пологим. Кони, ведомые коневодами, шли вереницей, вдавливая копытами мелкие желтые цветки куриной слепоты. В их недовольном пофыркивании слышалось чувство жажды.

Василь остановился, указывая рукой вниз, где поблескивавшей на солнце лентой пролегла небольшая горная речка.

– Там и коней напоим, – сказал он следовавшим за ним коневодам.

– Гайда!

– Геть!

Жажда подгоняла не только коней, но и ведущих их казаков. Хотелось пить. Рудь прибавил шаг. Минут через десять до слуха казаков донеслось приятное журчание воды и легкий ветерок принес освежающее прохладное дыхание источника живительной влаги.

Кони, почуяв воду, сбились в косяк и, не слушая команды казаков, а те и не пытались их остановить, ринулись к речке. Василь улыбнулся. Жадно втягивая холодную, сладковатую на вкус воду, кони довольно мотали мокрыми мордами, временами нарушая тишину легким ржанием. Казаки тоже утоляли жажду, черпая воду пригоршнями. Холод ломил суставы, но жажда была сильнее. Утолив ее, станичники собрали коней и повели их чуть ниже по течению, где находился мост, точнее, два толстых бревна, перекинутых с одного берега на другой. Здесь предстояло перевести коней через реку, а там уже и до аула рукой подать.

Стоило проверить переправу. Василь первым ступил на мост и, для надежности несколько раз с силой подпрыгнув, опустился ногами на бревна. Они лежали, крепко вдавленные в прибрежный песок. Бревна были преднамеренно положены так, что для коней переправа по ним не представляла сложности. Следуя один за другим, они благополучно перебрались на противоположный берег. Почуяв под своими копытами твердую почву, некоторые из них, подобно малым жеребятам, подняв хвосты и высоко закидывая задние ноги, промчались несколько метров по травянистому покрову.

Рудь, впрыгнув в седло, дал знак коневодам, и те последовали его примеру. Верхом было сподручнее собрать коней в косяк и вести их в аул. Василь привстал в седле и посмотрел вперед. К распахнутым воротам аула подъезжали два всадника. Судя по одежде и манере сидеть в седле, Василь признал в них своих станичников. Но кто это был, издали разобрать было невозможно. Им, сжимая папаху в руке, махал с вышки другой казак.

«Мыкола часового выставил», – подумал Василь. И, обернувшись к коневодам, с радостью в голосе выпалил:

– Трохы щэ. Гайда швыдчэ!

* * *

– Слыхал я, Мыкола, як старики наши балакалы за святой колодэзь, где всяк исцеление получал, – готовый помочь хотя бы советом, не унимался Иван Мищник. Он лихо подкручивал ус, занятый историей. – Балакалы старики ще, шо це самый першый и богато почитаемый на Кубани колодэзь. И колодэзь сей – Параскевы Пятницы. Вин меж станыцами Новолабинской и Некрасовской. Тудыть тэбэ трэба. Усю хворобу сымет.

– О то дило! – поддержал ближайший казак.

– Святые места кого хочешь на ноги враз поставят!

– Да и я слыхал за сей источник, – поддержал односума Осип Момуль. – Дед Трохим, который, почитай, все знает, ибо древней, умнее и старше его никого нет, балакал, что упоминание о нем и о его чудодейственной силе встречается еще в одна тысяча восемьсот сороковом году!

– Как – старше деда Трохима никого нет? А мой дед?!

– Не перебивай! Давай, Момуль, дальше!

– А шо дальше? – крякнул Осип. – Связывают появление этого источника с молитвами монахов-подвижников, которые имели нужду в ближайшем источнике воды, и с обретением иконы святой Параскевы Пятницы. Здесь же под крупным обрывом возвышенного берега Лабы бил родник. Существует предание об источнике святой Параскевы: «Местный пастух нашел в нем икону, и ключ стал особенно почитаем. Произошло это в девятую пятницу после Пасхи. Найденную икону он отнес домой, но утром икона исчезла и была позже обнаружена в роднике. На этот раз ее уже перенесли в церковь, откуда икона тоже чудесным образом исчезала . И являлась все в том же источнике, после чего было решено построить часовню. Родник обустроили, сделали сруб. У колодца выстроили часовню, куда и поместили икону, с тех пор икона не исчезала. Известие об явленной иконе быстро разлетелось по всей округе и далее, люди потянулись сюда и конным и пешем ходом, приходили даже из других регионов Российской империи. Ежегодно девятая пятница стала одним из главных праздников станицы Некрасовской. Богомольцы во главе со священниками приходили сюда Крестным ходом с иконами и хоругвями, а после молебна начинались народные гулянья. Ктитором этой часовни в начале XX века был Трофим Тараненко. Из наших, из черноморцев. Вокруг часовни им был посажен красивый сад, в котором росли яблони и груши. Перед праздником Девятой Пятницы Тараненко на подводе ездил по станице и собирал самовары, чтобы на праздник напоить людей чаем. Станичное правление устраивало для всех бесплатное угощение. Паломники, приходившие сюда, набирали воду в ведра, бутыли и бидоны на год вперед для себя и своих близких. Говорят, однажды собралось около двадцати тысяч человек. Приезжают не только из окрестных местностей, но даже из-за пределов Кубанской области. Все это собрание располагается под открытым небом и после краткого богослужения варит себе пищу, отдыхает, пьет чай, что представляет весьма живописную картину. Все это мне дед Трохим поведал, – закончил Осип.

– А я сам там был, у того колодэзя, – продолжил разговор тот самый казак, слывший в станице ревнителем веры православной. – Так вот, в среде паломников существовало испокон веков устойчивое мнение, что к святому источнику или другой святыни нужно обязательно идти пешком, шли и калеки. С собой ничего паломники не брали: в селениях покормят, все дадут, пошли дальше. Рассказывали и об исцелении этой водой. Шли с Урала, Киева и исцелялись, знали о колодэзе и на севере. Большинство источников раннего происхождения освящались казачьим населением Кубани в честь святой Параскевы Пятницы – покровительницы семейного благополучия, женщин, детей, полей и плодородия. Кроме того, святой Параскеве молятся о сохранении скота от падежа. Она является целительницей людей от самых тяжелых душевных и телесных недугов. Из ее жития мы узнаем, что святая мученица Параскева, нареченная Пятницею, жила в III веке в Иконии в богатой и благочестивой семье. Родители святой особенно почитали день страданий Господних – пятницу, поэтому и назвали дочь, родившуюся в этот день, Параскевою, что в переводе с греческого и означает – Пятница. Всем сердцем возлюбила юная Па-раскева чистоту и высокую нравственность девственной жизни и дала обет безбрачия… За исповедание православной веры озлобившиеся язычники схватили ее и привели к городскому властителю. Здесь ей предложили принести богомерзкую жертву языческому идолу. С твердым сердцем, уповая на Бога, отвергла преподобная это предложение. За это она претерпела великие мучения: привязав ее к дереву, мучители терзали ее чистое тело железными гвоздями, а затем, устав от мучительства, всю изъязвленную до костей, бросили в темницу. Но Бог не оставил святую страдалицу и чудесно исцелил ее истерзанное тело. Не вразумившись этим божественным знамением, палачи продолжали мучить Параскеву и наконец отсекли ей голову. Вот такие, стало быть, дела.

Казак выждал минутку и добавил:

– Так есть, господин сотник, до крыныцы той тэбэ трэба. Исцеление от ран, тай иншых недугов дарует святая Параскева.

– А я шо казал? – обиделся Мищник. – Туда надо!

– Побачимо, – негромко произнес Билый. – Бог даст, на все его воля. Пойду Акимку гляну. Чай, накормили станишные малого.

Билый прошел к тому месту, где оставил Акимку на попечение станичников. Казаки, кто развалившись на земле и облокотившись на руку, кто сидя по-турецки, держа в руке чубук с терпким тютюном, пуская сизый дымок изо рта, кто просто стоя рядом, с серьезными лицами внимали словам говорившего станичного балагура-рассказчика, не уступавшего в охоте побалакать самому деду Трохиму. Акимка, держа в руках кусок лепешки, с нескрываемым интересом вслушивался в рассказ казака. По его взгляду было заметно, что сути самого рассказа он не понимает, как и слов, хотя и на родном, но забытом языке. Но от этого интерес не ослабевал, наоборот, следя за мимикой и интонацией рассказчика, Акимка пытался все же вникнуть в происходящее.

Билый не стал мешать и, присев чуть поодаль от малого, сам вслушался в то, о чем вещал говоривший.

* * *

Их было семеро. Пятеро братьев Дейнек и еще двое: чигиринский хлопец Петро Загорулько и весельчак Федор Коробка.

Сам Хмельницкий пришел к ним поклониться:

– Спасибо вам, казаки.

Они сидели на земле, и он сел с ними.

– Вы знаете, на что идете, и не отступились! Дай же Бог каждому из нас прожить такую светлую жизнь… Пойдет один. Кто – сами решите. Но прежде чем сказать «иду», измерьте духом вашим силу вашу, ибо пытки ждут охотника хуже адовых, а стоять надо будет на своем, как Байда стоял, вися на крюку в Истамбуле.

Молчали.

Хмельницкий горестно покачал головой:

– Какой наградой поманить можно человека, если смерть ему обещана? Нет такой награды. Но знай, человек, ты спасешь все наше войско. Вот и все утешение.

Хмельницкий встал, и казаки встали. Обнялся с каждым до очереди.

– Ну что, хлопцы? – подмигнул товарищам Федор Коробка. – На палке будем канаться или как?

– Лучше соломинку тащить, – сказал Петро Загорулько. – У кого короткая, тот и пойдет.

Наломал сухих стебельков, измерил, обломил концы. Растерянно улыбаясь, поглядел вокруг, кому бы отдать соломинки. Хмельницкому – неудобно вроде, Кривоносу или старику-запорожцу, отбиравшему охотников? Кому? Кого не обидеть? Запорожец этот был сед и жилист, под стать Кривоносу.

– Возьми, тащить у тебя будем! – протянул ему соломинки Петро Загорулько.

– Погодите, казаки! – сказал запорожец. – Давайте-ка кровь я вашу заговорю. Становись круг меня.

Запорожец перекрестился, поцеловал крест.

– За мной повторяйте. И шло три колечки через три речки. Як тем колечкам той воды не носити и не пити, так бы тебе, крове, нейти у сего раба божьего. Имя реки-те. – Казаки назвали каждый свое имя. – Аминь! – Девять раз «аминь» надо сказать… А теперь еще два раза повторить заговор. – Повторили. – Ну и славно! – просиял запорожец, словно от самой смерти казаков загородил. – Богдан! Максим! А к полякам я пойду. Этим молодцам сабелькой-то рубать да рубать. Погляди, силища какая! Что у Петро, что у Хведора… А у меня какая сила? На дыбе голоса не подать разве что. Столько рубцов и болячек. Привык я терпеть.

Богдан шагнул к старику, поглядел в голубые глаза его и опустился перед ним на колени:

– Прости, отец, за хитрости наши проклятые, но врага без хитрости не одолеть.

– Встань, гетман! – тихонько сказал старый запорожец. – Негоже тебе убиваться за каждого казака. На то мы и казаки, чтобы на смерть идти. Пришел мой черед. Не беда. Себя береги. Берегите его, хлопцы.

– Чем хоть порадовать-то тебя? – вырвалось у Богдана.

– Дайте мне воды попить и доброго коня.

Принесли воды, привели коня. Запорожец сунул за пояс два пистолета, попробовал большим пальцем лезвие сабли.

– Я за себя хорошую цену возьму. – Поманил семерых казаков: – Давайте-ка, хлопцы, оружие ваше. Заговорю от сглаза. То будет вам память от меня.

Казаки достали сабли, положили на землю, положили пистолеты и ружья.

– Господи! – поднял запорожец к небу глаза. – Очисти грехи мои, очисти и оружие мое. Царь железо! Булат железо! Синь свинец! Буен порох! Уроки и урочища среченные и попереченные, мужичие и жоначие. Аминь!

Вздохнул, улыбнулся, поставил ногу в стремя – и сразу пошел галопом, не оглядываясь.

– Имя-то ему как? – спохватился Богдан.

– Не знаю, – развел руками Кривонос. – Господи, помилуй раба твоего!

Герцы затевались вокруг польского лагеря то на одном фланге, то на другом. Стычки были короткие, но кровавые. Запорожец выехал перед лагерем один и стал вызывать поединщика. В него пальнули из пушки, но ядро перелетело.

– Коли вы такие трусы, мы вас до самой Варшавы гнать будем! – кричал запорожец. – Вот уж потешимся над вашими панночками, как вы над нашими тешились!

– Взять его! – налился кровью Калиновский.

– Я же звал одного, а вы пятерых послали! Ну, держитесь! – Запорожец повернул коня, но поскакал не вспять, а по дуге. Жолнеры вытянулись в цепочку, и старый воин первым же выстрелом уложил одного, а вторым – другого. На глазах всего польского войска он, как лозу на учении рубят, аккуратно снес головы трем жолнерам. За последним ему пришлось гнаться, он догнал его у самого вала и рассек саблей от плеча и до седла. Жолнеры дали залп. Конь запорожца взвился на дыбы, рухнул, придавив седока. Со стороны степи с криками «алла!», сотрясая землю топотом, шла орда.

Запорожец радостно закричал, выбрался из-под коня, побежал, прихрамывая, к своим.

– Взять его! Живым! – приказал Калиновский.

Запорожца догнали, окружили. Он стоял среди вооруженных людей, разведя пустые руки.

– Нечем мне вас стрелять и резать, да все равно вы все сгниете в этой земле.

Шел между всадниками, глядя через плечо на степь, по которой летела ему на помощь татарская конница. С вала ударили пушки.

В тот же миг запорожец сорвал из седла жолнера, прыгнул на коня, но его схватили и затянули в лагерь.

Допрашивал запорожца сам польный гетман. Допрашивал трижды. Сразу, как взяли в плен, обойдясь мордобоем. Во второй раз – серьезно, на дыбе. В третий раз огнем пытал. Запорожец твердил, как присказку: «Хмель идет с ханом. У хана сто тысяч войска и у Хмеля сто тысяч. А пушек у Хмеля двадцать шесть».

Потоцкому было доложено, что говорит запорожец на допросе, и еще о неистовстве Калиновского: польный гетман изощряется в пытках, кричит на казака и беснуется: «Врешь, сатана! Врешь!» Казак же молит пощадить его за правду.

Потоцкий явился на четвертую пытку, лично придуманную польным гетманом. Казаку после каждого его ответа отрубали один палец на руке или на ноге и прижигали рану огнем.

– А, коронный! – Запорожца окатили водой, и он в очередной раз очнулся от забытья. – Лют у тебя польный.

– Сколько у Хмельницкого войска? – прохрипел Калиновский сорванным голосом.

– А нисколько у него нет. – Казак закрыл глаза, и на него снова опрокинули ушат воды. – Нисколько, говорю, нет. Ты же это хочешь от меня услышать, душегуб вонючий. И Хмеля нет, а только вы оба тут, на этой горе, сгниете. Со мною рядом.

– Руби! – Калиновский толкнул палача к казаку.

– Прекратить! – раздался голос коронного гетмана. – Скажи мне, сколько у Хмельницкого войска, сколько войска у хана? Сколько у них пушек, и я прекращу твои муки.

– Нет хана, и Хмельницкого нет, – ответил казак. – А пушек двадцать шесть. А казаков сто тысяч и сверх того не считаны.

Потоцкий посмотрел на распластанное окровавленное тело и тихо сказал палачам:

– Отрубите ему голову.

Запорожец потянул в себя воздух, чтоб вдохнуть последний раз во всю грудь, и грудь, наполненная кровью, забулькала, заклокотала, но воздух прорвался-таки к легким, остудил их огонь, и сказал казак самому себе:

– Теперь дело за вами, хлопцы!

В тот же миг свистнула сабля.

– Стой! – закричал Калиновский. – Он что-то еще говорит.

– Поздно, – палач аккуратно вытер тряпкой кровь с лезвия и поглядел – не затупилось ли.

Считали трофеи, пленных, убитых. Казаков погибло в том бою семьдесят человек, ранения получили девяносто пять. За те смерти и раны польское войско заплатило дорогой ценой. Убитых казаки не считали, считали пленных. Взяты было два гетмана; высоких чинов – полковников, ротмистров, капитанов, поручиков, высокородных хорунжих – 127, рядовых – 8520, взято было: хоругвей – 94, булав – 5, пушек – 41, а также множество фузий, пистолетов, копий, обухов, сабель, панцирей с шишаками, телег, лошадей, шатров и всякого имущества.

– А найден ли старый запорожец? – спросил Богдан Кривоноса.

– Нашли и похоронили, – ответил Кривонос гетману. – Над Росью могилка. На самом высоком месте.

– А поедем-ка, Максим, поклонимся казаку. Победой и, может, самой жизнью все мы ему обязаны.

И поехали они на реку Рось и поклонились могиле безымянного казака.

Такая притча, хлопцы.

Молчание повисло в воздухе. Было слышно даже, как далеко затявкал шакал. Все были поражены историей и героическим поступком безымянного казака.

Тишину нарушил мерный стук копыт, доносившийся негромко из-за ворот. Дежуривший на вышке казак, сняв папаху, стал истово махать вдаль. Затем, перегнувшись через поперечину и посмотрев вниз, отрапортовал:

– Господин сотник, двое наших. Кажись, Раки. И вдали несколько всадников с косяком коней. Судя по всему, наши коневоды с Василем.

Билый подорвался, резко встав. Покачнулся. В глазах сразу помутнело и все пошло кругами. И вышка, и казаки, сидевшие рядом, и Акимка, и горы. С трудом удерживаясь на ногах, сотник силой воли заставил себя не потерять сознание, но организм был еще слаб после ранения. Последнее, что он увидел, были Григорий и Гнат Раки, въезжавшие на конях в распахнутые ворота. Затем вновь черная пропасть и падение в бездну.

Глава 26

Атаман

26.1

Хотя станица Мартанская и считалась зажиточной, но и в ней проживали несколько казачих семей с достатком ниже среднего. Лень да чрезмерное пристрастие к чарке были плохими союзниками в ведении домашнего хозяйства. И если лень еще можно было как-то победить наставлениями да укорами станичников, то зеленый змий оказывался соперником посерьезнее. И слава богу, что казаков – любителей приложиться к чарке пенного, в станице было раз, два и обчелся.

Хата богатого казака, как, впрочем, и в любой казачьей станице, отличалась от хаты бедного только своей величиной, прочностью, растворчатыми оконными рамами и окрашенными ставнями. Большинство хижин имели одну, две, иногда три комнаты.

Близ хаты, немного в стороне, располагалась так называемая будка, то есть нечто вроде амбара, куда ссыпался хлеб. Здесь также хранились все мелкие вещи домашнего хозяйства. Будка делалась из турлука. Только у богатых хозяев были деревянные амбары. Более бедные жители не имели будок и ссыпали хлеб в сенях. За будкой следовала повитка, то есть сарай, где в зимнее время хранили земледельческие орудия, возы, повозки и прочие вещи. В этих помещениях имелись отделения для рабочих животных, овец, коров и телят. За повит-кой находился приусадебный участок, предназначенный под огороды. Рядом располагался баз – хозяйственный и скотный двор.

Были в станице еще два амбара.

Один, небольшой – это казачий амбар, бывший практически в каждом казачьем дворе, а вот длинный – это так называемый гамазын – общественный амбар для хранения зерна, в обязательном порядке имевшийся в каждой станице на случай голода, пожара или неурожая.

Курень станичного атамана Ивана Билого отличался еще и тем, что был выбелен до цвета снега, а оконные ставни и рамы были выкрашены темно-голубой краской.

– Як то нибо биз хмар! – любил повторять атаман, обновляя ежегодно, непременно перед Святой Пасхой, вид деревянных ставней. Красил их непременно сам. Никому не доверял.

– Ибо все одно сробят не то, як мне потрибно! – ворчал Иван.

Неспокойно было на душе сегодня у атамана.

Ночью не спалось. Вставал несколько раз, выходил на двор. Глядел в сторону черкесских гор, куда на дело ратное увел станичников его сын – Микола Билый. Не было вестового от него. Сомнения вкрадывались в душу. Все ли ладно? Верный пес, чуя тревогу хозяина, подбегал, терся мордой о руку, мол, не журысь, все добре. Но сердце старого вояки сжималось от неведомой тревоги.

Утром поднялся ни свет ни заря. Как был в исподнем, вступил босыми ногами в калоши, вышел на баз. Обойдя, по обыкновению, хозяйство, дал наставление работнику, задававшему сена коровам. Хотел быстро вернуться в тепло, но останавливался несколько раз и вглядывался через туманную дымку, подымавшуюся от реки Марты на черкесскую сторону. Затем омыл лицо прохладной водой из стоявшей у крыльца бадьи и вошел в хату. Перекрестился на образа. Жена уже хлопотала у грубки, готовя к завтраку на сковороде шакшуку. Мелко порезанный лук шкварчал в раскаленном ароматном топленом масле, вслед за ним отправились также мелко нарезанные помидоры и болгарский перец. Чуть погодя овощи накрыли пять крупных, каждое на два желтка, яиц. Потомив все это немного в грубке, жена подала на стол, поставив рядом полный стакан со свежим ирьяном.

Закончив с трапезой, атаман сел писать цидулу по сотне да отчет в атаманское правление, чтобы затем отправить его как можно быстрее с вестовым. Мысли в голове путались, перо постоянно надламывалось, приходилось часто выправлять. С горем пополам бумага была исписана неровным почерком. Оставалось только подписать и отправить по назначению.

Давно не сменяемый на ежегодных выборах станичный атаман Иван Билый подписи своей уделял особое внимание и производил росчерк фамилии таким образом, ставшим для него с годами неким ритуалом. Написав документ, атаман вставал, проходил по комнате, скрестив руки на груди, затем вставал перед образами в красном углу, читал «Царю Небесный», снова подходил к столу, усаживался с размаха на табурет, брал в заскорузлые руки перо и диктовал самому себе вслух по собственной терминологии каждую букву:

«Колэсо з хвостыком увэрх», – и писал букву «Б».

«Дви палочкы з попэрэчкою на искос», – и писал букву «И».

«Разкаряка», – и писал букву «Л».

«Колэсо з палычкою, та ще палычка», – и писал букву «Ы».

«И останная. Дви палочкы з попэрэчкою на искос та з птахою», – и писал букву «Й».

Затем откладывал перо в сторону, брал в руки лист и, довольный, словно закончил тяжелую работу, говорил:

– Ось! Подпысав!

Ритуал, сформировавшийся за годы правления, повторился и в этот раз. Подписав отчет, атаман аккуратно сложил лист, довольно крякнул и, встав с табурета, с силой вытянул руки в стороны, потягиваясь.

Со стороны улицы через приоткрытое окно послышались крики. Это были детские голоса, прерываемые, судя по интонации, голосами стариков. Отодвинув занавески и выглянув в окно, Иван увидел следующую картину.

По станичной улице в сторону его хаты направлялась процессия, состоявшая в основном из стариков и казачат и возглавляемая дедом Трохимом. Старцы суровы и важны, как некогда – уже знак на особую важность произошедшего. Атаман не удержался и потрогал нательный образок.

Казачата, бежавшие по обе стороны деда Трохима, тянули за рукава его старого бешмета и что-то бойко выкрикивали, перебивая друг друга. Старик отбивался от них, как от назойливых мух.

– Цыц, бисовы диты. Нэ лизьтэ попэрэд батька у пэкло, нэхай вин попэрэд попробуе. Разумили?

– От галчата, – прошептал атаман. – Достали старого.

– Цыц, кому кажу! – сердился не на шутку дед Трохим и бил клюкой пылюку, готовый огреть чью-нибудь задницу поближе.

Далековато было, и до атамана доносились лишь отдельные фразы. Но по мере приближения процессии картина происходящего стало мало-мальски складываться в одно целое.

– Дидо Трохим, дидо Трохим, – не унимались малые, – мы хотим казаты. Нас дядько Иван послав!

– А ну цыц менэ! – уже сердито прикрикнул на казачат дед Трохим. – Шоб боле пары из рота нэ пускать. На вэрби груши! Шоб курячьи ноги атаману доклад робылы?! Цыц, не то батюгом угощу! Яки скаженны!

Поняв, что дед Трохим не шутит, малые угомонились, хотя и было обидно, что не они расскажут станичному о том, с каким поручением послал их Иван Колбаса. Уважение старшего – один из главных обычаев казаков. Таков первый неписаный закон любой станицы.

Отдавая дань уважения к прожитым годам, перенесенным невзгодам казачьей доли, наступающей немочи и неспособности постоять за себя, казаки всегда помнили слова Священного Писания:

– Перед лицом седого вставай, почитай лицо старца и бойся Бога своего – я господь Бог ваш.

Дед Трохим, пославший подпарубка на пост, после того, как раздался выстрел с той стороны, не находил себе места. Словно вожжа попала под гузню. Подогреваемый любопытством, он настропалил стоявших рядом с ним стариков, и все вместе направились к хате атамана.

26.2

Вот и улица, на которой стоит его хата. Пока суть да дело, старики не торопясь идут. Глядь, шо за сполох. Мимо них, подымая пыль босыми ногами, проносится ватага казачат и среди них тот самый подпарубок, посланный дедом Трохимом разузнать по какому поводу на посту стреляли.

Стариков на мякине не проведешь. Сразу смекнули, что малые что-то знают важное и посланы к атаману с донесением. Здесь как ни верти, но чтобы докладывали станичному атаману малые казачата – ни в какие ворота. Вот и окрикнул их дед Трохим. Осадил их прыть:

– А ну-ка, стоять, курячьи ноги. Куды головы сорвали?!

Те повиновались. Остановились нехотя. Рассказали и про арбу, и про убитых казаков, и про Гамаюна, и про то, что их дядько Иван Колбаса с донесением к самому атаману послал. Умолчали только, как около поста оказались. На беглый вопрос деда Трохима об этом, ответили неуверенно, что, мол, пружки проверяли да заплутали. Дед Трохим смекнул, что здесь нечисто, и вмиг козыри в руках заимел. Мол, байки не рассказывайте, шантропа. Знамо дело, какие такие фазаны вблизи поста водятся. Казачатам хоть и обидно, что теперь не удастся первыми рассказать атаману о случившемся, но против традиций и законов не попрешь. Так и двинулась вся процессия во главе с дедом Трохимом к атаману с докладом.

Тот, поняв, что случилось что-то серьезное, наскоро натянул шаровары, сапоги, бешмет, надел черкеску, папаху и, поправив кинжал на кавказском, прибранном серебром поясе, вышел из хаты. Спустился по крыльцу не торопясь, с достоинством. Ворота открыл лишь тогда, когда в них раздался глухой стук.

– Здорово живешь, атаман! – приветствовал его от всей процессии дед Трохим, машинально крутя ус.

– Слава Богу, – ответил Билый, – и вам того же желаю, господа старики.

И, строго глянув на казачат, добавил:

– Шовковыця-вышня, а чия цэ шантрапа на улыцю вышла?

Те обрадовались было, что сам атаман станичный обратил на них внимание, и открыли было рот, чтобы, воспользовавшись замешательством стариков, наперебой рассказать о происшествии, как дед Трохим, громко откашлявшись, скорее для порядку, чем по нужде, опередил их, начав разговор первым.

– С дурными вестями мы к тебе, атаман, – нахмурив густые седые брови, сказал дед Трохим, – нэма бильше крепостицы, да и казаков, ее державших, вбылы. Гамаюн ранен, но на ладан дыхае. Тильки Богу ясно, будэ жыть, али нет.

– Таки дила, – поддакнул односум, тыкая палкой в сухую землю – надо было встрять в разговор и показать свою важность – встрял. – Таки дила.

Дед Трофим грозно зыркнул на него.

Лицо атамана из сурового стало каменным. Непроницаемым взглядом смотрел он сквозь стоявших перед ним стариков. Выслушал до конца. Немного помедлил с ответом, оставляя себе время на принятие решения. Затем, сняв папаху, перекрестился. За ним последовали и старики и казачата.

– Господа старики, – молвил атаман, – кто из вас в силе, берите моего коня, впрягайте арбу и езжайте на пост. Перегрузите тела станичников и затем к майдану правьте.

Старики, несмотря на возраст, не заставили повторять наказ дважды. Выбрали из своих пятерых самых молодых, которые от роду разменяли шестой десяток. Те, с благословения старших товарищей и следуя наказу атамана, впрягли в арбу рабочую лошадь и, по-молодецки впрыгнув на края арбы, направились к посту, где их ждали тела погибших станичников.

Казачата, распределившись по обеим сторонам арбы, семеня мелкими шажками, бежали рядом до самого брода через реку Марту. Далее им идти было нельзя. Начиналась территория, где безопасность не мог гарантировать никто. Такова жизнь на приграничных с черкесами областях. Казачата с легкой досадой смотрели вслед удалявшейся арбе, пока та не скрылась за высокими кустами ивняка. Через минуту вновь слышался веселый смех, и белые гузни казачат, как поплавки, мелькали в прохладной воде Марты.

Следуя традициям, обязывающим каждого, включая и атамана, с уважением относиться к старикам, Билый пригласил оставшихся стариков во двор. Усадил их в тени под развесистой лозой винограда, принес свежего холодного домашнего кваса и, дождавшись, пока все усядутся, сам сел с краю на лавку.

– Да. Дела, – отхлебнув кваску, молвил дед Трохим и добавил многозначительно: – Казачью службу нэсти, нэ мудямы трясты.

Старики и сам атаман молчали. Каждый думал о своем, и все невольно ждали, что скажет дед Трохим дальше. Все знали о его умении найти нужные слова в нужный момент.

– Вот послухайте, как пращуры наши славу добывали. То и мы не срамим их память. В летописях сечевых, что до нас дошли, описана битва на Сечи, что произошла на Рождество 1674–1675 годов. Битва произошла между казаками и турецкими янычарами. Пятнадцать тысяч турецких янычар и сорок тысяч татар подошли к Чертомлицкой Сечи. Сняв охрану, на Сечь тихо вошли пятнадцать тысяч янычар. Расчет был на то, что запорожцы будут опьяненными. Когда казаки одного из куреней увидели полную Сечь врагов-турок, то сразу тихо побудили всех запорожцев своего куреня, который имел три с половиной сотни. Они быстренько встали, тихо вооружились, а под предводительством своего куренного атамана сделали такой порядок, что у каждого окна поставили по несколько человек лучших стрелков, чтобы те постоянно стреляли, а другие чтобы заряжали мушкеты. Так тихо поладнавшись и помолившись господу Богу, сразу пооткрывали они все окна и ставни и начали густо и непрерывно стрелять в тесноту янычар, сильно их бить. Услышали это и с других куреней, и, увидев наяву тех же врагов, сразу зажгли со всех сторон и со всех куренных окон на сечевых улицах и закоулках весьма густой и непрерывный ружейный огонь и как молнией просветили в своей Сечи темную тогдашнюю ночь. Они так тяжело разбили турок, от одного выстрела падал их два или три. Янычары же из-за своей тесноты не могли просто наставить к курению окон свое оружие, они стреляли в воздух и, бросаясь между собой, как козлы, падали на землю, часто битые, и топились в своей собственной крови. После того, как толпа янычар была разрежена, казаки пошли врукопашную. В результате битвы погибли тринадцать тысяч янычар, сто пятьдесят янычар были взяты в плен. Также погибло много татар, но точное количество неизвестно. Два дня казаки вычищали Сечь от трупов, которые спускали в днепровские проруби.

А за славу черноморских казаков, что в конце 1790 года подошли к турецкой крепости Измаил. После двух безуспешных штурмов началась ее осада. Крепость была поистине неприступной, ее укреплением занимались иностранные инженеры-специалисты. Измаил окружали четырехсаженной высоты земляные валы, главный из которых, до шести верст протяженностью, имел семьдесят семь бастионов и множество входных и исходных углов. А перед валами – заполненный водой ров шестисаженной ширины и почти такой же глубины. Гарнизон крепости насчитывал тридцать пять тысяч человек. Крепость была готова к длительной осаде: продовольствия и боеприпасов было в избытке. Возглавить штурм должен был Суворов, на ультиматум которого с требованием сдаться в двадцать четыре часа турки заявили, что скорее Дунай остановится в своем течении и небо обрушится на землю, чем сдастся Измаил. И казаки пошли на штурм… Ожесточенное сражение за стенами и внутри крепости длилось много часов. Вода в Дунае покраснела от крови тех и других. Однако мужество и упорство наступающих сломили сопротивление осажденных. Сражение за Измаил длилось одиннадцать часов. Турки потеряли только убитыми двадцать шесть тысяч человек, тогда как казаки убитыми и ранеными – не более пяти тысяч! Взятие крепости Измаил стало событием беспрецедентным в истории войн. Пал не Измаил – пала непобедимая Османская империя, армия которой была практически разгромлена. В 1791 году участия в значительных сражениях казаки не принимали, да и крупных дел в том году не было. Казачьи части то и дело дробились на мелкие отряды и направлялись туда, где требовались быстрота, сметка, ловкость и другие качества казака-разведчика. Как уже выше было сказано, казаки прекрасно были знакомы с местностью, вели армию по удобным дорогам и местам, способствовали своевременной доставке в назначенные пункты боеприпасов и провианта, давали наиболее полные и точные, а значит, и лучшие сведения о расположении неприятельских войск. Не раз казаки снимали пикеты турок, брали их в плен почти под стенами сильных крепостей, как, например, под Килией, захватывали целые стада рогатого скота и табуны лошадей и своими неустанными действиями держали в постоянной тревоге и напряжении всю турецкую армию.

Вот такой славой покрывали себя наши предки. То же и нам наказывали из поколения в поколение. И мы достойно несем свои хоругви в память о наших прадедах.

– Эх, – вздохнув, сказал атаман. – Хрыстос в небесах, а душа в телесах. Кубань вечно с кровью тэчэ.

Казачий род Билых вел свое начало, как, впрочем, и всех черноморских казаков, от Сечи Запорожской. Пращур станичного атамана Ивана Михайловича Билого Савва Билый входил в состав делегации, посланной казаками в Петербург, к царице. Сборы были тщательными, дабы не ударить в грязь лицом честному казачеству пред государыней. Да и дело важное решалось – прошение о землях на новой родине в вечное пользование.

В 1792 году во главе казачьей делегации войсковой судья Черноморского казачьего войска Антон Головатый отправился в столицу с целью вручения Екатерине II прошения о предоставлении земель Черноморскому казачьему войску в районе Тамани и окрестностей. Переговоры шли непросто и долго – прибыв в Петербург в марте, делегация прождала высочайшего решения до мая. Головатый просил выделить войску земли не только в Тамани и на Керченском полуострове (на что уже было дано согласие Потемкиным еще в 1788 году), но и земли на правом берегу реки Кубань, тогда еще никем не заселенные. Царские сановники выговаривали Головатому, что требования завышены. Но Головатый не зря был выбран в уполномоченные – его образованность и дипломатичность сыграли свою роль в успехе предприятия. На аудиенции у просвещенной монархини Головатый говорил на латыни и сумел убедить Екатерину во всеобщей пользе от такого переселения – черноморским казакам были пожалованы земли на Тамани и Кубани «в вечное и потомственное владение».

В лето 1792 года от Р. Х. Екатерина ІІ пожаловала Войску Черноморскому земли Кубани. Сверяясь с документом, ей подписанным, пожалованные земли составили 30691 квадратную версту. Самодержица всероссийская также даровала черноморским казакам войсковое знамя и различные регалии, а еще, чему казаки были рады не меньше, право свободной торговли вином. Правительство выдало 30 тысяч рублей на нужды переселяющихся казаков. Особливым реестром выделялось вдовам с детьми, которые потеряли своих мужей в сражениях. 13 июля 1792 года царица благословила черноморцев хлебом-солью. На этом приеме Антон Головатый дал своеобразную клятву не только Екатерине II, но и всей России. Он сказал вещие слова: «Мы воздвигнем грады, населим села, сохраним безопасность пределов. Наша преданность и усердие, любовь к Отечеству пребудут вечно…» Казаки сдержали клятву «от ныне и до века».

Правительством было решено провести переселение двумя путями. Первым на Тамань прибыл казачий флот с артиллерией под командованием Саввы Леонтьевича Билого, пращура атамана станицы Мартанской Ивана Михайловича Билого и основателя казачьего рода Билых. Таким путем было отправлено 3847 человек. За морскими переселенцами двинулись два пехотных полка под командой Константина Кордовского. Их численность составила 600 человек. 2 сентября 1792 года в путь двинулся отряд во главе с атаманом Захарием Чепегой. Путь этого отряда был самым трудным. Они должны были подойти к землям с северной стороны. Остальная часть войска во главе с Антоном Головатым в течение всей осени и зимы готовились к передвижению.

К 1793 году черноморцы в составе 40 куреней (около 25 тысяч человек) переселились в результате нескольких походов на кубанские земли. Главной задачей нового войска стало создание оборонительной линии вдоль всей области и развитие хозяйства на новых землях. Несмотря на то, что новое войско было значительно переустроено по стандартам других казачьих войск Российской империи, черноморцы смогли сохранить в новых условиях много традиций запорожцев, правда, сменив украинские шаровары на более удобную местную одежду: черкески, бешметы, ичиги и т. д. А также переняв у местных горцев некоторые традиции.

Под стать славным предкам Иван, сын Михайло, в бытность свою ратными подвигами приумножал славу рода Билых. Не раз его природная смекалка, помноженная на присущую казакам чуйку, помогала в схватках с дикими мюридами. Не раз воинственные горцы попадали в умело выставленный казаками под командованием Ивана Билого вентирь и погибали в нем до последнего, Казаки же выходили из такого боя с совершенно малыми потерями. Креп дух и мужал характер природного черноморского казака Ивана Билого. В перерывах между боевыми стычками окунался Иван в мирную станичную жизнь с удовольствием. Как и в Писании Святом сказано, каждому дню, что Бог отмерял, радовался. За жизнь праведную дал Господь жинку добрую, хозяйственную. Из своих, станичных девок. Там и сыновья пошли – наследники традиций славного рода Билых. Пронеслась лихая молодость, как суховей во степи, подымая в воздух бурунчики пыли. Зрелость легкой сединой голову припорошила. Сыновья мужали. Из малых казачат добрыми казаками стали. Уважали и станичники Ивана. На одном и станичных сходов единым решением выбрали Ивана Билого атаманом станичным. Долго привыкал казак к тому, что он уж и не Иван, но Иван Михайлович. И на атаманском поприще крест свой нес ровно, ступая твердыми шагами по данному Господом шляху. Став атаманом, не возгордился, не возвысился. Все спорные дела решал по справедливости. Да и детей своих за спину не прятал. Чем вызвал еще большее уважение у станичников. Микола, старшой, не в одном пекле побывать успел, несмотря на свой возраст. И в Сербии братьям по вере помогал землю от басурманина очистить, и в боях под Плевной отличился. Да и за честь станицы родной в боях с местными черкесами показать себя сумел. Младший, Михась, под стать брату. Лихой казак вырос. И любили и уважали атамана в станице и млад и стар. Так и оставался Иван Михайлович на своем атаманском посту несменяемым несколько лет на радость всей станице.

Старики, прихлебывая свежего кваску, принесенного Иваном Михайловичем, балакали о старине казачьей. Сам же атаман, сидя с краю лавки, был погружен в свои мысли.

Вбытые станичники, Гамаюн, сын Микола не давали ему покоя. Нужно было разложить все в голове по полочкам и по каждому вопросу принять четкое решение. Да еще и о мирских заботах не забыть. Бабы кое-как справляются с уборкой кавунов и винограда. В этом году работников из иногородних нанялось меньше обычного. Важно собрать и сохранить весь урожай. Посему и слушал атаман вполуха, о чем балакали старики. Какой бы темой ни начинался разговор, он все одно постепенно сходился на времени прошлом. «То була жизнь, не то шо тэпэр».

Инициативой в делах балачковых, как обычно, владел дед Трохим. Остальные старики лишь изредка поддакивали ему и вставляли между делом пару фраз. Атаман приподнял голову, прислушался. Разговор, судя по всему, начался давно, и балакали старики за то, что почиталось святыней в любой кубанской казачьей семье.

– Сидим мы с вами, односумы, стало быть, за столом и на лавке. А помятаете, раньше-то окромя сырно и не було ничого. Вокруг сырно вся семья сбыралась. Дороги мне воспоминания о семейных трапезах та посиделках, шо любили устраивать в станыцях, – задумчиво продолжал дед Трохим. – Сырно, почитай, як святыня у каждой хате було. Дид мий для сырно ще робыл специальные лавочки али стульчыкы, по размеру сырно, тоже низэнькы.

– Сырно было. Здоровый-здоровый. Стульчики кругом манэньки. Но детэй кормылы отдельно. Другэ было малэнько сырночко. Дитыны за общий стол ни-ни. Воны самостоятельно едять, – отозвался сосед деда Трохима Гаврило Кушнарэнко.

– От тож, шабэр, – поддержал Кушнарэнко дед Трохим, – як прыйдуть гости, дитэй отправлялы у кладовку, примыкавшу у кухне и накрывалы там исты на сырно. А як поидять, то мы, дыты, выглядаем из кладовки через двэрь. А батько мий Микыта було так указатильным пальцем шэвэльнэ нызамитно на двэрь, шо на улыцю. Та мы гурьбою и выкатымся. Пры взросих нызя було находыться.

– Сырно и я помню, – добавил атаман. – Часто благодатными кубанскими вечерами его выносили на улицу, чтобы насладиться совместной едой на свежем воздухе. А что еще нужно для счастья простому человеку? Оно такое мимолетное. Все исчезает со временем. С каждым новым поколением теряется частичка устоявшихся традиций, частичка той вольной, лихой казацкой жизни. Время меняет жизнь. И даже если и сырно исчезнет из нашего быта, местный диалект еще долго будет беречь это слово в своих драгоценных запасах.

В тишину наступавшего предвечерия внезапно ворвался колокольный набат. То звонарь, взобравшись на колокольню, пристроенную не так давно к станичной церкви, истово отбивал тревожный сигнал языком главного колокола. Старики и сам атаман, как по команде, подскочили со своих мест. Глядя на купола церкви, частично скрываемые густыми раинами, стянули с голов папахи и медленно осенили себя крестным знамением. «Господи помилуй», – негромко выдохнул атаман и быстрым шагом направился к церкви. Старики, отмеряя шаги короткими таяками, а кто помоложе и без их помощи, потепали вслед за атаманом.

Небольшая площадь перед церковью постепенно заполнялась станичным людом. В отсутствие казаков, ушедших воевать черкеса, в основном пришли старики да бабы с малыми казачатами. На арбах, подстегивая рабочих лошадей и подымая густую дорожную пыль, принеслись казачки, работавшие на бахче и виноградниках. Хохлы, оставив свою работу, тоже были здесь. У церковных врат стояла арба с телами погибших казаков. Пятеро стариков, посланных за ними на сторожевой пост, аккуратно переносили раненого Гамаюна в другую арбу, которой управляла Аксинья Шелест.

– Вези его к бабке-знахарке, – распорядился атаман, – скажи, чтобы делала все возможное и невозможное, но чтобы выходила!

Видевший множество смертей и прошедший огонь и воду атаман с трудом сдерживал волнение. По-иному воспринималась смерть казаков, когда ты не стоял с ними плечом к плечу в кровавой сече. Справившись с волнением, атаман снял папаху и, перекрестившись на купольный крест, повернулся к стоявшим перед ним станичникам.

– Братья и сестры, – медленно, четко проговаривая каждое слово, произнес Иван Михайлович, – плохая весть. Нет больше крепостицы нашей. Гамаюн ранен, остальные, покрыв себя славой, отошли в вечность. Помяни, Господи, души новопреставленных воинов твоих. Вечная им память.

«Ааааааа», – пронеслось из разных мест людской толпы почти одновременно. Матери, бабки, сестры погибших – кто прикрывая рот ладонью, кто встряхивая в сердцах руками, кто утирая глаза концами платков – направились к арбе, с телами их родных.

Привыкшие к гибели отцов, сыновей, братьев, казачки плакали беззвучно, поминая недобрым словом в душе и черкесов, и горы, и время, в котором им пришлось жить.

Станичный священник отец Иосиф, облаченный в соответствующие одежды, с дымящимся кадилом показался из церковных врат.

Казаки стянули папахи с голов, женщины, временами громко вздыхая и всхлипывая, стояли, понурив головы.

– Господу помолимся, – призвал отец Иосиф, начиная отпевание. – Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Самому Христу, Цареви и Богу нашему.

Траурная торжественность окутала каждого стоявшего на площади. Поминали погибших добрым словом и молитвой, вторимой за отцом Иосифом.

– Со духи праведных скончавшихся душ раб Твоих, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче. В покоищи Твоем, Господи: идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и души раб Твоих, яко Един еси Человеколюбец. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу: Ты еси Бог, сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам и души раб Твоих упокой. И ныне и присно и во веки веков. Аминь. Едина Чистая и Непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися души его. Господи, помилуй, – разносилось над церковной площадью и, отражаясь негромким эхом от стен церкви, уносилось вслед за душами новопреставленных воинов. Ангелы, незримо присутствовавшие рядом, подхватывали души, каждый своего казака, и уносили на суд божий, суд праведный. Все простит им всемилостивый Господь и упокоит в станицах небесных, в месте покойном. Ибо нет больше той любви, аще кто положит живот и душу свои за други своя.

– Все по доброму улагодылы, Иван Михалыч, – докладывал один из пятерых стариков, посланных на пост к Ивану Колбасе. – Абреки, шо тела привезли, из мирных оказались. Балакают, шо им это дело кто-то из наших наказал. Должно быть, Димитрий Рева. Абреков отпустили с миром – и сразу сюда. Но вести быстрее расходятся. Пока арбу гнали, малые, шо с нами шли, наперед погайсали и бабам на бахче доложили. Пока до станицы добрались, почитай, уже все знали, кого везем.

– Добре. Отдыхайте, – ответил смурно атаман.

Народ после отпевания стал постепенно расходиться. Родные забрали тела своих погибших. Отец Иосиф пошел служить молебен за упокой.

Старики, негромко переговариваясь, разошлись по своим хатам.

Атаман еще долго стоял у церкви. Отсюда открывался вид на горный перевал, за который ушли станичники под командованием его сына – Миколы Билого. Стоял и думал о своем.

Солнечный диск, в последний раз озарив небосвод оражево-желтым сполохом, цепляясь за темнеющие силуэты ближайших горных вершин, закатился за них. Ночная мгла окутала станицу тишиной. Лишь слышны были громкие причитания из открытых окон в домах погибших казаков.

Родные оплакивали своих сыновей, братьев, отцов.

– Кубань вечно с кровью тэчэ, – произнес, направляясь в свою хату, атаман.

Глава 27

Бабка Аксинья

Бабка Аксинья – станичная знахарка в третьем поколении, шепча себе под нос, варила на грубке, занимавшей половину хаты, очередное снадобье.

Черный кот, развалясь на лавке, украшенной цветастой дорожкой полотна, лениво наблюдал за хозяйкой.

Пучки трав, свешиваясь с потолка, ждали своего часа и наполняли благоуханиями хату. Старуха вытянула вверх руку и, не глядя, нарвала желтых цветков зверобоя. Побросала в казанок и, медленно помешевая, продолжила заговор дальше.

Будучи знахаркой потомственной, бабка Аксинья хорошо разбиралась в лечебных свойствах многих растений, в их воздействии на человеческий организм. Хорошо знала, где какая травка, какой цветок растет, от чего его применять в лечении и когда лучше собирать, чтобы давал силы.

Использовала старая казачка в лечении и приготовлении снадобий не только средства растительного, но и животного происхождения, да и с минералами управлялась не хуже. Умела потомственная знахарка не только лечить, но и отводить сглаз, снимать порчу, излечивать болезни у животных и даже угадывать вора.

Боялись Аксинью смолоду, и хату всегда обходили стороной.

– Все на користь: обряды, амулеты, травы, настои, змовы. Замовны слова – не проста слова. Змова – то єдыне цыле з обрядом и є його частиною. Без нього нэ будэ сили в лыкуванни, – говорила знахарка.

Никто в станице не знал, сколько точно лет было бабке Аксинье. О себе же она говорила:

– Скилькы е уси мойи. – И сурово поглядывала на говорившего. На этом чаще всего распросы и заканчивались.

Боялись бабку Аксинью, не любили, но всегда шли к ней со всеми недугами своими.

Темная, то ли от загара, то ли от копоти кожа на лице была испещрена глубокими морщинами – свидетелями трудного времени в жизни знахарки. Муж и два сына погибли разом в бою с черкесами, почитай, уж двадцатый годок тому. Схоронили их рядом на кладбище у церкви. Горем умывалась бабка Аксинья долго. Но красота ее женская долшо не блекла. Сватались к ней казаки станичные, даже офицерик заезжий из сословия дворянского сватов засылал. Всем отказала знахарка. Честь перед мужем берегла.

– На тому свиты побачымося, як в очи ему дывытыся стану?!

С той поры и носит траур бабка Аксинья. Всегда в черном. В любую погоду. Отчуждение от мирского пошло. К природе потянулась. Нашла забвение в травах. Вспомнилось то, чему ее в детстве бабка, а затем и мамка учили. Стала бабка Аксинья знахарить да люду станичному в хворях помогать.

Вот и сейчас готовила снадобье, как будто чувствовала нутром, что понадобится.

Неожиданно ворота широко распахнулись, и на двор въехала повозка, управляемая тезкой знахарки, Аксиньей Шелест.

– Бабка Аксинья! – громко крикнула Шелест, спрыгивая на землю с арбы. Не дожидаясь появления знахарки, отворила покосившиеся от времени скрипучие двери и вошла в хату. – Приймайтэ поранэного станичника нашого, отаман розпорядывся, – добавила казачка, перекрестившись на образа, тускло освещаемые мерцающим огоньком свечи. Голос ее в конце тирады осип, и, всегда бойкая, сейчас она оробела.

В хате пахло молоком и травами. Спокойно стало на душе. Кот, учуяв чужого, потянулся, выпуская когти, но глаз не открыл.

Бабка Аксинья, в черной, до пола, юбке, засаленной и затертой от бесконечной носки, и в такого же цвета кофте, двигая бесшумно потрескавшимися старческими губами, уставила свои выцветшие от старости глаза на вошедшую казачку. Мол, не мешай, сейчас закончу и приму. Пошептав только ей одной известные слова, знахарка отставила казанок со снадобьем, бросив в него щепоть сухих листьев можжевельника, накрыла его крышкой и лишь тогда обратилась к ожидавшей ее казачке:

– Ну, шо там сталося? – Несмотря на возраст, голос у бабки Аксиньи оставался молодой, и если не видеть лица, то можно было предположить, что голос принадлежит женщине лет тридцати, но никак не старухе.

Аксинья Шелест, впервые увидевшая хату станичной знахарки изнутри, на минуту забыла о том, зачем пришла, отпустила страх и с интересом спросила:

– А що варытэ, бабка Ксения? Пахнэ смачно топленым молоком з травамы.

Аксинья в разговоре со знахаркой порой называла ее бабка Ксения, чтобы не путаться.

Бабка Аксинья, утерла сухие губы концами платка, вытерла руки о юбку и с таинственным видом произнесла:

– Варю листя лопуха в молоци. Це пэршый засыб при ранах, особлыво глыбоких тай брудных. – И, откашлявшись, вновь повторила настойчиво свой вопрос: – Так шо там сталося то?

– Гамаюна поранэного привезла. На ладан дыхаэ. От-аман распорядывся выходить его, – как скороговоркой выпалила Аксинья Шелест.

Не торопясь, без излишней суеты знахарка протепала на улицу и, подойдя к арбе, посмотрев на раненого, нахмурилась. Без того глубокие морщины стали еще глубже. Аксинья Шелест наблюдала с крыльца, стараясь не мешать знахарке. Та повернулась на Восток, сложила пальцы и, осенив себя двуперстным знамением, произнесла: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Затем низко склонилась над тихо постанывавшим Гамаюном и продолжила:

– Стану, благословясь, пиду, пэрэхрэстывшысь, з дверей в дверы, з ворот у ворота, вийду в чистэ поле, пиду далеким-далеко до окиян-морю. У окиян-море бел латырь-каминь, на цьому камени немає ни кровы, ни вильхы, ни пухлыны. Так би й у козака тут лежачого не болило, не тягнуло, ни в жытло, ни в суглобах, ни в кистках, ни в мізках, ни в буйний голови, ни в гарячий кровы. Плоть людыны – земля, кров – вода, волосся – трава, кистки та зубы – каминь, очи це сонце, вуха – сторони свиту, дихання з душой – витер, голова – небо. Ийди хвороба, насиле в стражденного за мохи, за болота. Буди моє слово мицно и легко. Ключ тай замок словом моим… Аминь!

Приподняла голову старуха, склонила ухо над лицом Гамаюна, долго вслушивалась в дыхание.

Затем снова шептала, трогала тело Гамаюна руками, нажимала пальцами. Дула ему на лицо, поглаживала, сплевывала, вновь прикладывала свои сухие, старческие ладони к телу казака.

Достала из кармана передника сухую траву и приложила к ране. Постояла, покачала головой. Прошла, словно тень, в хату, не замечая стоявшую на крыльце Аксинью Шелест. Вышла с небольшой бутылкой, наполненной водой. Обычно казачки хранили в таких бутылках святую воду, припасая ее с праздника Крещения. Вновь подошла к арбе со словами:

– Господь йиде попэрэду, Мати Божа посередыни, ан-гели з бокив, а я, хрещеная, – позаду, святий брати води. Добрий вечир тоби, вода Уляна, земля Титяно, тай нич Мар’яно, дайте мени святой води вид видважной биди. – Сделав короткую паузу, знахарка продолжила свой ритуал: – Перший день понедилок, другий день вивторок, третий – середа, тоби на допомогу вода. Ты, земля Титяно, и ты, вода Уляна, очищала кориння и креминь, очищуй його серце и вид крови, вид кисток, вид нутра – живота.

Знахарка осенила себя знамением и стала приговаривать:

– Первым часом помоги, Господи, рабу Божьему здесь лежащему.

Прочитала «Отче наш», а затем говорит:

– Помилуй Господи, вид хворобы раба Божого здесь лежащего. Є в свити Кутем трава, допомога твоя. Ни рики, ни грим, ни молонья. Є дерево, воно неубиєнне, воно не потоне ни в вогни, ни в очах. Помилуй, Господи, раба Божого здесь лежащего. В руках у нього трясеница, в ногах у нього ветряница. И Духу Святому Аминь, и древу Божому Аминь, и всим святим Аминь. Аминь. Аминь.

Прочитав до конца, знахарка прикрыла воду платочком, несколько капель сцедила в приоткрытый рот Гамаюна и умыла его, набрав воды в пригоршню. Затем вытерла ему лицо изнаночной стороной юбки снизу от подбородка ко лбу. Перекрестила. Лицо ее вновь приобрело оттенок обычности, сменив пелену таинственности. Подойдя к Аксинье Шелест, знахарка с довольно серьезным видом сказала:

– Передай атаману, шо мени одний не впоратыся. Кровы багато втратыв. Силы його залышають. Змовою одным не допомогти. Його в гошпиталь потрибно видправити. В мисто. Там ликары виликують. Нехай поки у мэне день-другий побудэ. Я йому сил змовамы, так зиллям додам, а писля прямисынько в мисто.

Знахарка подала знак Аксинье, чтобы та помогла ей перетащить Гамаюна в хату.

– Він хоч и завелыкий для нас з тобою, але хвороба у нього силы забрала, та й мы з тобою козачки мицны. Здужаємо. В хате на лаву його покладэмо, а дали я вже сама впораюся. Ну, з Богом!

Несмотря на немощь, Гамаюн оказался тяжеловат для двух женщин. Но сдюжили. С передышками доволокли обессиленного подхорунжего в хату бабки Аксиньи. Уложили на широкую скамью, устланную тулупами. Знахарка взяла нож и вспорола бешмет, пропитанный кровью. Так же поступила и с шароварами, оставив на Гамаюне лишь исподнее. Аксинья Шелест, увидев мужское тело, в смущении отвела взгляд. Заметив это, знахарка хитро улыбнулась:

– Розумниця, дивка! Грих то на наготу чоловичу витрищатыся! Все, йиди. Передай Ивану Михайловичу, що я сказала. Нехай через пару днив гарбу споряджають. Я пораненого для шляху далекого пидготую, щоб витрымав. Зроблю все, що в моих силах. Йиди з Богом. Пизно вжэ.

Аксинья выскочила из хаты все еще в смущении:

– Прости господи! – Перекрестилась. Развернув коня, хлестнула ласково и, усевшись в арбе, помчала к дому атамана.

Как и обещала, бабка Аксинья сделала все возможное, чтобы Гамаюн, несмотря на тяжесть его ранения, смог перенести путь до ближайшего города. Атаман распорядился снарядить арбу, дно которой устали толстым слоем соломы, застелили поверх тапчан, на который уложили Гамаюна так, чтобы при движении тело его оставалось на месте. В сопровождение Иван Михайлович выделил пятерых стариков, что были моложе всех. Тех самых, что привезли Гамаюна и тела убитых казаков с поста. Снабдили их провизией и, как полагается, оружием. Места неспокойные.

Вернувшись, старики докладывали, что Гамаюна довезли живого, передали в госпиталь. А там уж как Бог даст.

– Вчинки завжди говорять бильше ниж слова. Спаси вас Христос, драголюбчики! – говорил атаман.

Глава 28

Билый

Первый солнечный луч, выстрелив из-за темно-синей гряды гор, потоком света озарил небосвод. Зацепившись за дремавшее облако, оранжево-желтый отблеск через мгновение вытянул из ночного ложа и само светило. Лениво, не торопясь, Ярило выкатилось к горизонту и, словно шагая по невидимой лестнице, стало подыматься все выше, освещая подвластную ему землю и побуждая к пробуждению все живое. Как искусный художник, тонко знающий свое дело, Ярило постепенно раскрашивало местность, придавая краскам всевозможные сочетания и оттенки. Живность, активная по ночам, укладывалась на отдых, пряталась по норам да дуплам, скрываясь от яркого солнечного света и всевозможных дневных хищников, которыми изобиловали горы и долины. Предутренний туман, зависший серовато-белым облаком над рекой и окутавший, словно огромной буркой, долину, постепенно таял, поднимаемый потоками воздуха и уносимый в безграничную небесную синь, чтобы вновь вернуться к земле к вечеру.

Не уступая белоснежной чистоте вековых ледников, на нескольких вершинах примостились облака, добавляя некой суровой торжественности в горный пейзаж. Смешанные леса с широколиственными и хвойными деревьями зелеными пятнами темнели на склонах, к которым еще не добрался солнечный свет. К альпийским лугам с их сочными высокими травами и разнообразием цветов потянулось стадо диких оленей, возглавляемое внушительных размеров рогачом. Мелкая фауна в виде белок, мышей, тушканчиков, барсуков, пробудившись, забегала и запрыгала в поисках пищи. Хищники покрупнее отправилась на поиски живности мелкой, не прерывая пищевую цепочку. Почуяв косулю, сосредоточенно жующую сочное альпийское разнотравье, рысь своей мягкой поступью, крадучись приближалась к намеченной жертве. Где-то среди горных сосен внезапно заревел медведь. Его рык разнесся по округе и, откатившись эхом от ближайшей скалы, вернулся и затерялся там же, меж сосен. Рысь низко присела на все четыре лапы, дико озираясь вокруг. Стадо оленей, а вместе с ними и зазевавшаяся было косуля, шарахнулись в сторону и исчезли среди густых порослей дикой облепихи. Горный орел, дремавший на развесистой крючковатой сосне, встрепенулся и, расправив свои крылья, взмыл к небесам, наслаждаясь свободой и выискивая себе жертву на завтрак.

Ярило, расправив широко свои лучи, проглотило последние остатки тумана, нависавшего над рекой, и заиграло серебром в быстротекущих водах. Подымаясь из-за горных пиков все выше, дневное светило бросило свой взгляд далеко вперед, освещая не только горы, но и просторы, на которых раскинулись степи с ковылем и оазисы с островками розовых и белых ромашек. Пробежавшись по покрытым лесами горным склонам, солнечные лучи осветили небольшую балку с копошившимися в ней людьми, в основном это были старики, дети и женщины. «Мелкие людишки, словно мураши. Что нам до них?!» – и лучи побежали дальше, играя с облаками. Лучи солнца, все больше и больше захватывая пространство и местность, прогоняли задержавшуюся тень, согревая своим теплом все вокруг. На мгновение задержавшись над одиноко стоявшим аулом, солнечные лучи побежали дальше. Аул был пуст, без каких-либо признаков жизни. Хотя дымок, исходивший от кучки пепла тонкой сизой ленточкой, говорил о том, что люди покинули аул не так давно.

Словно соперничая с солнечными лучами в скорости, горный орел парил над землей, постепенно сужая круги. Тишина и покой, лишь изредка нарушаемые пронзительным криком величавой птицы – киии, киии, – встречали утреннюю зарю во всей ее красоте.

Приветствуя пробуждение природы, солнечные лучи осветили небольшое ущелье, согревая в нем остывший за ночное время воздух. Словно следуя за ними, горный орел, взмахнув своими огромными крыльями, пролетел вдоль скал, осматривая с высоты дно ущелья. Там, далеко внизу, вдоль небольшой горной речушки, похожие сверху на черных мурашей, двигались люди. Это был отряд сотника Миколы Билого, возвращавшийся домой, в станицу Мартанскую. Кони шли шагом, уверенно ступая по мелкой гальке, устилавшей дно ущелья.

– Киии, киии, – донеслось из поднебесья. Ехавший впереди отряда казак поднял голову:

– Кричи, або биды не наклыкай!

– Тай хай летае, Гриц, – отозвался следовавший за ним другой казак. Рядом с ним, крепко вжимаясь спиной, сидел мальчик лет десяти. По внешней схожести можно было сказать, что это отец и сын.

– Птах хоч и вильна, Гнате, але самотня, та й крик ий печаль наводить. А свободу врятуваты можна тилькы через братство. Так, Акимка?! – весело подмигнув мальчугану, спросил Григорий. Акимка улыбнулся по-детски, но с толикой серьезности, и мотнул головой в знак согласия.

То были два брата Рака. Как казаки опытные и стреляные, они шли во главе отряда, растянувшегося на добрую сотню метров. Две арбы, запряженные черкесскими конями, медленно переваливались, наезжая колесами на гладкие камни. В одной арбе везли накрытые рогожей тела погибших в стычке казаков. В другой, находясь в бреду, лежал сам Микола Билый. Голова его то и дело качалась из стороны в сторону, когда арба подпрыгивала на ухабах. Рядом с ним смурная сидела Марфа. Ее печальный взгляд был направлен на сотника. Все, что до последнего момента в жизни казалось ей важным, исчезло в один миг. «Все суєта. Головне, щоб Мыкола, любый мий, живий був», – владела ее сознанием лишь эта мысль. Рядом постоянно вертелся Василь Рудь, видимо, считая себя ответственным за дальнейшую судьбу командира. Замыкали процессию не менее опытные, чем братья Раки, казаки Осип Момуль да Иван Мищник. Шли не торопясь, не давая коням устать.

Кто знает, что ждет впереди.

– Ну шо, Мыкола, чай, побачымося все ж. Чекаю на тэбэ? – Из темноты, как из туннеля, ведущего в никуда, появился облик Димитрия Ревы. Он смотрел пустыми глазами на Миколу, улыбаясь и обнажив свои желтоватые, но ровные, крепкие зубы.

– Димитрий, ты, что ль? – спросил Микола, протягивая руку. Облик Ревы исчез, остался только смех, похожий на крик:

– Киии. Киии.

Вновь черная пропасть, словно воронка, засасывающая в бездну. Кто-то невидимый тряс голову, стучал по ней чакалкой, звал из темноты. Шептал неразборчиво жарко в ухо. Смеялся, задыхаясь.

Темнота густая, липкая. Подбирается к горлу и затекает в рот, не давая дышать. Хочется пить.

– Так ось, сотник, немає бильше крипостыця! – из темноты вновь появился знакомый образ. На этот раз Гамаюн. Голос его, а облик чужой. На черкеса похожий, которого Микола в схватке зарубил. Борода рыжая, ниже груди, папаха на глаза слезла. Снова смех, похожий на крик: «Киии. Киии!» Руки к нему из темноты тянутся, крепко за горло хватают. Задыхается Микола, освободиться от чужой хватки пытается. Снова как удар по голове, и вдруг… свет. Сначала тусклый. Глаза открывать больно. Чьи-то лица. Но уже вроде наяву. Голос близкий, родной, знакомый:

– Слава Богу! Отямывся! Мыкола, любый мий!

Билый с трудом открыл глаза. Яркий свет солнечным бликом на мгновение ослепил. Прищурился. Медленно открыл глаза вновь, с трудом понимая, где он. Осмотрелся. Василь, Марфа, Осип с Иваном, чуть в стороне связанный черкес, смотрит волком, скаля зубы. Слегка приподнял голову, посмотрел вперед. Рядом еще одна арба, на ней поклажа накрыта рогожей. Впереди его станичники на конях. В голове слегка затуманилось. Откинулся назад на тюк, набитый соломой.

– Пить! – пересохшими губами прошептал еле слышно. Марфа полила водой край нижней юбки и промокнула губы Билому.

– Пить! – вновь повторил сотник.

– Не можна, мий дорогий! Багато кровы втратыв. Слабкый ты ще. Тильки губы змочити трохи, – заботливо ответила Марфа, поддерживая голову Билого, когда арбу вновь подбросило на ухабе.

Микола перевел взгляд на простиравшееся над ним бездонное небо.

– Киии. Киии, – донеслось с высоты.

– Шо ж ты, поминки по мени справляти надумав? Не дочекаєшся. Дай бог поживу ще, – выдыхая, слабым голосом произнес Билый. Найдя все еще слегка затуманенным взглядом Василя Рудя, позвал его:

– Василь, будь ласка, скажи, що трапылося. Скильки я без свыдомости? Де Акимка, Раки?

Василь, радостный, что командир пришел в себя, придержал коня, чтобы идти вровень с арбой, и вкратце рассказал Билому, что произошло с того момента, как Микола снова потерял сознание.

– Мы з коневодами до аулу пидйихалы, колы Гнат з Григориєм булы вже там. Вы, дядьку Мыкола, вже були без свыдомости. Так всю нич, до цього моменту и не при-ходылы до тямы. Акымка то, батьку свого визнав, хоча почитай п’ять рокив минуло. Гнат на радощах все Господа дякував, так Акымку лещатах в обиймах. А варнака цього, – показывая взглядом на связанного черкеса, произнес Василь, – Гнат з Григориєм споймать. Важлыва птах. Кажуть, син князька мисцевого. – Василь сделал паузу. – Вин… – и осекся. Рука потянулась было к кинжалу.

Билый понял, случилось неладное. Строго взглянул на Василя, говоря всем взглядом: «Шо вин?»

– Вин в Димитрия стрельнув, – ответил тот, понурив голову, словно это он, Василь, не уберег станичника.

– Жыв? – не своим голосом спросил Билый. Василь посмотрел непроницаемым взглядом на командира. Рука потянулась к папахе. Стянул ее с головы и закрыл лицо. Билый понял все.

– Господи! Рева, – выдохнул из себя Билый. Попытался сесть, но ослабевшее тело не слушалось. Марфа подставила под спину Миколы свое крепкое девичье тело. Тот облокотился и посмотрел на лежавшего в арбе связанного черкеса. Желваки на щеках заходили, во взгляде появился огонек гнева, рука машинально потянулась к поясу. Кинжал, как и пояс, когда Микола потерял сознание, казаки сняли и, аккуратно завернув в бешмет, положили в изголовье Миколе. Раненому ни к чему, но рядом быть должно. Это и спасло черкеса. Не нащупав привычного холодка дамасской стали, Микола попытался было дотянуться до черкеса руками, но сил пошевелиться не было. Обжигающим взглядом он уставился на горца. Хотя тот и не был из робкого десятка, но отвел глаза, не в силах вынести напряжения.

– Василь! – распорядился Микола. – С черкеса глаз не сводить. Лично головой отвечаешь. Судьбу его в станице решать будем!

– Слухаю, пане сотник! – выпалил приказной, довольный новым приказом командира. Сдержался, чтобы не показывать свое внутреннее состояние Билому.

– Кто впереди у нас? – справившись с нахлынувшим напряжением, спросил Микола.

– Братья Раки! – ответил Рудь.

– Добре. Передай, чтобы по возможности шаг ускорили. Поторапливаться нужно. Пока черкесы не опомнились и нам в спину не ударили. – Микола вновь был командиром, требующим беспрекословного исполнения приказа.

– Слухаю! – кратко ответил Василь и, пустив своего коня рысью, помчался вперед, чтобы передать приказ сотника.

Глава 29

Возвращение

Билый, держась левой рукой за брус, связывавший край арбы, медленно опустился на подстилку из душистого сена, положив голову на густошерстную черную папаху. Устало выдохнул, посмотрел с теплотой на сидевшую рядом Марфу и закрыл глаза. Забылся на мгновение. Смахнул с лица острую соломинку, царапавшую лоб и щеку.

Казачка несмело провела ладонью по лбу Миколы, помогая. Выдохнула, не веря себе – голос от волнения срывался:

– Мокрий.

– Шо, – не понял сотник, прикрывая глаза и уносясь на секунду в бессознание.

– Тяжко тебе, милый. – Марфа задумалась, краснея, и неуверенно трогая дальше лоб. – Лихоманыть його, але трымаэтся.

Вспомнила девушка совет бабки Аксиньи, знахарки станичной: «Коли лихоманыть людыну, читай змову видповидный».

Осенила казачка себя крестным знамением, прочитала начально «Царю Небесный…», как водится, и, слегка склонившись над головой Билого, зашептала: «Заря, зар-ныця, Божа помощныця! Освяти своими лучамы орданьску воду. Гей кынь, нэчыстый, из Миколы опой, та нэ будэ ему тоди. Опою ни в ричках, ни в балках, ни в озэрах. Нехай дух хворый з нього выйде при выдыху, а дух здоровый зайде на вдыху. Нехай лихоманка залышыть Миколу и тило його очиститься вид хворобы». Перекрестила чело сотнику и вновь молитву зашептала, псалом покаянный: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей…»

Веровал народ в одухотворенность болезней, придавая им живые облики. Так и лихорадку, которой насчитывалось на тот момент несколько десятков видов, большинство знахарей лечили, считая их за семь самых страшных сестриц, обитающих в сырых местах и появляющихся в полночь. Народная фантазия создала их в облике девушек в белых рубахах и с распущенными волосами. Молитвы всегда предшествовали заговорам, которыми затем начинали изгнание хворого духа из тела.

Сотник Билый вновь открыл глаза. Слегка затуманенным взглядом посмотрел на Марфу. Улыбнулся ей, приходя в себя, подумал: «Эка тебя, сотник, угораздило, шо у девки на попечении находишься. Оказия. Пора в жизнь возвращаться. Еще отряд до станицы довести нужно».

Вслух же саказал:

– Все хорошо, Марфа.

Девушка смотрела на него взглядом, в котором смешались и забота, и тепло, и любовь. Казалось, что если бы не обстоятельства, то бросилась бы на шею Миколе и обожгла бы его губы жаркими поцелуями.

– Киии. Киии. – До слуха Миколы долетели знакомые звуки. Он не торопясь сел и, запрокинув голову назад, посмотрел в белесовато-голубую даль неба.

– Поживем еще. Ну что ты, улыбнись. Рано тризну по мне справлять, – произнес негромко Билый, глядя, как парит в струях воздуха горный орел.

– То другие слезы, – прошептала казачка, отворачиваясь и стыдясь своих чувств.

Арба подпрыгнула на очередном ухабе. Колесо заскрипело, подозрительно шатаясь.

– Шайтан арба, – выругался пленный черкес, стукнувшись бритой головой о слегу. – Шайтан – казак!

Микола перевел взгляд на горца. Пристально, не отрывая прищуренных глаз, смотрел на него с минуту. Странно, но в этот момент Билый не испытывал ни ненависти, ни тем более жалости к своему кровнику. Чувство безразличия овладело им. Черкес, не выдержав взгляда Билого, отвел глаза. Его губы шевелились, то ли в ругательстве, то ли в молитве. Микола ухмыльнулся, довольный тем, что эта борьба взглядов закончилась победой для него.

– Господин сотник, наказ передав. Раки кажуть, що скоро будэ ущелина, де отряд Ревы абрекыв розбыв, – оторовал Билого от мыслей подъехавший Рудь.

– Добре, Василь, – мрачно ответил Билый, вновь вспомнив о Димитрии. «Эх, справжный казак был, – вздохнув, произнес Микола – искал смертушку, да она его сама нашла».

– Еще что, ваше бродь?

– Василь, – вновь обратился к Рудю сотник, вспоминая. – Как там Акимка? Батьку-то своего признал?

– Та слава богу! Зараз все вже втихомирылося. А спочатку, як дикый кошеня був. Гнат то його одразу впызнав, хоча и часу пройшло багато. Як з коня зискочив, спочатку було до вас, господин сотник, коли ви знову бездиханно впали. Потим зырк в сторону. Забарывся немного. Глядыть на Акымку и очы радыстю налываються. Дывывся, дывывся, а писля як закрычить: «Акымка, сынку! Живый! Господи!» А малой-то слякался немного на початку. Жодной живой ни мертвый сидыть. Зенкы вытрищив. Гнат до нього бежыть, лещеткамы своимы сграбастал, той и пискнути не встиг. Гнат його пидкидає на руках, та все в радо-щах виголошує, мовляв сынку знайшовся, ридний. Акымка поступово оговтався и начебто теж як визнав Гната, навить посмихатися став. Що то по-черкески балакає. Нашу то балачку видать забув. Кров то ридна, ось и звикся. Це добре. А я-то думав, що чужим так и залышытся.

– Чужими детьми, Василь, подвергаювшимися всеобщему презрению, у казаков были прежде всего дети, рожденные вне брака. Им даже названия придумывали: выродки, байстрюки, краженые дети. В станице у нас таких не было, сколько помню. А вот старики с соседней станицы балакали так: «У нас дитэй, яки родюцця на сторони, называють байстрюкамы», йих ныхто ны любыв, дажэ прызиралы. Так то, Василь, такие вот прозвища постоянно напоминали ребенку о постыдном поведении его родителей и отчуждали его от мира своих. А ты говоришь, «чужим так и залышытся». Кстати, Василь, непослушные и озорные дети тоже имели свои прозвища: «дикая дивизия», «бисова душа», «катова душа», «хамова душа», «собачья душа». Кто на что горазд. Но таким образом дети были объектом любви, радости, заботы, ответственности, воспитания и понимания, при этом они могли приносить и проблемы, боль, горе, беды. В то же время дети могли быть отчужденными элементами общества, быть в роли изгоев, неся ответственность за родителей.

Василь внимательно слушал, что говорил сотник, и думал про себя, что ни за какие коврижки детей незаконнорожденных иметь не будет:

– Нееее! Байстрюков плодить, Бога гневить. Потом не отмолишься!

– Тпрууу. Охолонитесь. Куды мордами своими лезете, – раздался окрик казака, управлявшего конями, запряженными в арбу. Весь отряд по команде головных всадников внезапно остановился. Кони же, запряженные в арбу, прошли по инерции еще несколько шагов, чего хватило, чтобы своими мордами уткнуться в крупы впереди идущих лошадей. Во избежание давки казак-арбакча натянул поводья так, что оба коня привстали на задние ноги и от боли недовольно заржали.

– Василь, – позвал Билый, – узнай, что там.

– Я мигом, господин сотник! – выпалил приказной, направляя коня во главу колонны.

Билый привстал, пытаясь увидеть через спины сидящих на конях станичников, что происходит впереди и почему отряд остановился. «Уж не черкесы ли? Не к месту», – мелькнула мысль в голове.

– Что там, станишные? – спросил Микола двух казаков, пытавшихся утихомирить своих коней. Те беспокойно перебирали ногами под своими седоками, возбужденные минутой назад произошедшим столкновением с арбой.

– Да шоб ты варывся и воды тры дни нэ було, бисова душа. Стой, тебе говорят! – в сердцах выругался казак, что был справа, угомонив наконец своего коня. – Не могу знать, Ваш благородь, ничого не видать отсель.

Билый привстал на край арбы, заглядывая вперед. Не удержался, соскользнув ногой со слеги, но не упал, ловко соскочив на землю. Марфа, наблюдавшая за ним, негромко вскрикнула, зажав рот ладонью:

– Слава тебе боже ж мой. Обошлось.

– Господин сотник! Дядько Микола! – раздался радостный голос Василя.

– Ты чего орешь?! – оборвал его Билый. – Горы кругом. А ну как басурмане услышат. А мы в этом ущелье как в вентире шапари. Что там? Светишься, как новый пятиалтынный!

– Господин сотник, – вновь повторил Василь, уже более тихим голосом. – Отряд Ревы Димитрия впереди. Они нас дожидались!

– Слава богу! – перекрестившись и посмотрев с улыбкой на Марфу, ответил Билый.

Поправив пояс и нахлобучив папаху скомандовал:

– Василь! Коня! Живо!

– Та як же ж, господин сотник, Вы ж хворый ще, – попытался вставить Василь заботливо.

– Казак Рудь! Мне дважды повторить?! – изменившимся голосом, в котором чувствовались металлические нотки, охладил заботливость Василя Билый. Рана болела. Слабость чувствовалась во всем теле. Голова слегка шла кругом. Но показывать свою хворь перед станичниками, а тем более перед казаками из отряда убитого Димитрия Ревы, Микола был не вправе. Марфа хотела было тоже попытаться остановить Билого, но скромно понурила голову, услышав то, как сотник одернул Василя.

Превозмогая боль, стиснув зубы, Билый медленно сел на подведенного к нему коня. С трудом, но не показывая виду, выпрямился в седле и, дав знак рукой Василю, чтобы тот следовал за ним, направил коня в голову отряда.

– Здорово живете, станичники! – проезжая мимо казаков, поздоровался Билый. Те, видя своего командира на коне, радостно отвечали:

– Слава богу! – И тут же по рядам понеслось: – Жив наш сотник! Бог сберег! Доброго казака и пуля не берэ, тай и штык не колэ!

Василь, как и полагается, шел на своем конике чуть поодаль от Билого. Слыша ответные приветствия станичников, поймал себя на мысли, что не зря сотник уделяет ему внимание, держа рядом с собой. Наказ деда Трохима хоть и играет роль, но у дядьки Миколы, видать, имеются свои планы в отношении него.

– Василь! Не отставай, – вывел из задумчивости молодого казака сотник Билый. Рана в плече ныла, как будто горячим железом вытягивали за живое. Но Билый усилием воли держался в седле и не показывал виду.

Вот и последние ряды казаков. Вот и Акимка на коне отца Гната Рака. Один. Чуть впереди Билый увидел и обоих братьев, Григория да Гната, в крепких объятиях станичников, посланных с Димитрием Ревой.

Подъехав ближе, Микола, сдерживая радость, крикнул:

– Здорово живете, братцы!

И в ответ громыхнуло:

– Слава богу!

Микола невольно задумался: «Эти суровые воины, закаленные в постоянных стычках с горцами, радовались встрече со своими станичниками, с которыми не виделись совсем недолго. Радовались искренне, открыто, даже по-детски. Такова жизнь. Никому не дано знать, что будет завтра. Живи днем сегодняшним и радуйся тому, что дает Господь. А все остальное – суета».

Микола посмотрел на солнечный диск, изливавший тепло своих лучей на окрестности, пасущихся невдалеке коней, казаков, радующихся встрече. Благодать Божья.

Взгляд Билого упал на лежавшую на траве рядом с гладким осколком скалы скатанную бурку. Сотник слез с коня и медленно направился к тому месту. Он понял все без слов. Казаки, заметив это, сменили радость встречи на более серьезный тон. Молча смотрели, как их командир подошел к телу Димитрия Ревы, бережно завернутому в бурку, как, сняв папаху, преклонил колено и коснулся рукой бурки. Все видели станичники, но не могли заглянуть в душу сотнику. А душа Билого была сдавлена крепкими лещотками до хруста, так, что не слезы капали с нее, но кровь. Боевой друг, с которым прошли не один круг ада в боях с басурманами, лежал бездыханный перед ним, сраженный подлым выстрелом в спину.

Тяжело было стоять коленопреклоненным – рана давала о себе знать. Билый сел по-турецки, скрестив ноги. Мысли его были далеко. В них он вновь бок о бок с Димитрием воевал басурмана, гонял его по скалам да горам. Вновь Димитрий спас его, молодого хорунжего, в одной из стычек, когда в спину Билому вышли два абрека, и вот уже шашка занесена, еще мгновение – и не сносить бы Миколе головы, но ловкий выпад Ревы, и первый черкес упал, пронзенный в сердце. Взмах шашки – и голова второго покатилась по каменистому склону горы. Вспомнил Микола и разговоры у костра, после боя, в которых Димитрий открывал свою душу. Не просто односумами были Микола с Димитрием, несмотря на разность чинов. Почитай, за старшего брата был Рева для него. А теперь нет брата. Душа его на суд Божий пошла, а тело бренное в землю уйдет, как и завещано Создателем. Останется лишь память добрая.

Прочитав неслышно молитву, Билый поднялся и обернулся. За его спиной, сняв папахи, стоял весь его отряд, за исключением тех казаков, что охраняли пленного.

Билый молча смотрел на своих станичников. Слова были не нужны. В этот момент они лишние. Каждый из стоявших здесь знал Димитрия как доброго казака, надежного боевого товарища. Каждый прощался с ним молча. Выждав время, Билый скомандовал:

– По коням!

Казаки перенесли тело Ревы в арбу, в которой лежали погибшие в ауле. Сев на коней, построились в походный строй и, ведомые своим командиром – сотником Миколой Билым, двинулись дальше, к родной станице.

Коней пустили шагом.

По каменюкам шибко и не разогнаться.

Билый, как и подобает командиру, шел первым, чуть сзади, с бунчуком в руке ехал Василь Рудь, довольный тем, что ему досталась роль вроде адъютанта. За ним походным строем шли остальные казаки.

– Если все добре пойдет, то к вечерней зорьке в станицу войдем, – обернувшись на ехавших за ним братьев Раков, сказал Билый. Впереди показался просвет. Дорога выходила из ущелья, горы постепенно оставались позади, сменяясь равниной, переходящей в степи. Вдалеке блеснула в солнечных лучах, петляя излучинами, родная Марта. Где-то там расположились и знакомые каждому станичнику с детства плавни – заболоченные поймы реки. Еще подпарубками лазали Микола с друзяками в этих причудливых лабиринтах болот и лиманов различной величины, с пресной, полусоленой и соленой водой. Плавни реки Марты были покрыты густыми зарослями чакана, камыша, рогоза, осоки, ежеголовника, где обитало множество диких гусей, уток, лебедей и хищных птиц. А среди подводного царства водорослей, рдеста, роголистника, кувшинок водилось много рыбы. Частенько казачата видели в плавнях лисиц, диких котов. Однажды чудом спаслись от большого секача, вышедшего с матками и подсвинками на тропу. Камыш и чакан станичный люд заготавливал как строительный материал, покрывая им крыши хат. Вся это родная, дышащая свободой бескрайняя территория стоила того, чтобы защищать ее при необходимости до последнего дыхания.

Кони, почуяв знакомые запахи, норовили перейти с шага на рысь, но казаки сдерживали их прыть, чтобы те ненароком не повредили себе ноги на каменистом шляхе. Откуда-то справа донеслось громкое ржание. Билый повернул голову. В версте от них пасся табун лошадей. Микола прикрыл ладонью глаза от солнечных лучей, всмотрелся. Поднял руку, давая знак казакам остановиться.

– Тю! – вдруг радостно выкрикнул он. – Так то ж наши кони! Поди, и черкесские среди них тоже. А я в горячке-то и забыл о них. Гнат, Григорий, – позвал сотник Раков. – Возьмите еще пару казаков попроворнее, из молодых, да гоните коней в станицу. – И, моргнув сидевшему рядом с отцом Акимке, добавил: – Акимка! Поможешь батьке?

Акимка, видимо, догадываясь, но до конца не разобрав, о чем говорил Билый, улыбнулся в ответ искренней детской улыбкой и мотнул головой.

Глава 30

Дорога домой

– Кургана охомутайте, и весь косяк за ним пойдет, – крикнул вслед удалявшимся в сторону табуна казакам Билый.

Курган, чья линия шла от чистокровных кабардинцев, был вожаком станичного табуна. Лошадь – животное стадное и не ходит поодиночке. Отношения в табуне строго регламентированы. В чем-то эти отношения схожи с обществом людей. Но главенство в табуне передается не по наследству – от вожака к вожаку, а путем сражений жеребцов. Стоит только ввести в табун нового жеребца, как начинаются бои за главенство. Кургана ввели в станичный табун года три тому назад. Сильного, крепкого молодого коня старый вожак, как и подобает, встретил в штыки. Но после нескольких серьезных стычек, одна из которой закончилась победой молодости и силы над опытом, старый вожак ретировался, зализывая несколько глубоких ран, оставленных зубами Кургана. С того самого момента главной работой Кургана стала защита табуна от опасности. Опасность в степи, где в основном выпасали станичный табун казаки, могут представлять как хищники и люди, так и жеребцы из других табунов, которые могут увести его кобыл из табуна. Курган четко привел отношения внутри табуна к иерархическому порядку. Собратья слушались его беспрекословно. А через год Курган, как истинный вожак, стал отцом всех жеребят в табуне, добавив кабардинской крови в своих потомков.

Проводив взглядом посланных за табуном казаков, Билый приподнялся в седле и, сколько хватало сил (рана все еще напоминала о себе приливами головокружения и хотя уже не острой, но ноющей болью), крикнул:

– Братцы, в станицу повертаемся, не гоже без песни. Давайте дедовскую. В аккурат подходящий случай.

Ехавший в первом ряду казак, черноволосый с усами-подковой на запорожский лад, сняв папаху, осенил себя двуперстным знамением, прошептал «Царю Небесный» и, вновь нахлобучив папаху на бритую голову, затянул мотив старинной запорожской песни. Первые слова разнеслись по походному строю, будто легкий ветер качал чакан в плавнях. Но с каждой новой строкой сила в голосе запевалы нарастала, поддерживаемая подпеванием остальных казаков.

їхав, їхав козак містом,

Під копитом камінь тріснув. Та раз, два.

Під копитом камінь тріснув. Та раз!

Під копитом камінь тріснув —

Соловейко в гаю свиснув. Та раз, два.

Соловейко в гаю свиснув. Та раз!

Соловейку, рідний брате,

Виклич мені дівча з хати. Та раз, два.

Виклич мені дівча з хати. Та раз!

И, дойдя уже до своей середины, песня грохнула, будто горный поток, сорвавшийся с высоты в пропасть. Голоса казаков эхом откатывались от оставшихся позади них скал:

Виклич мені дівча з хати —

Щось я маю розпитати… Та раз, два.

Щось я маю розпитати… Та раз

Щось я маю розпитати…

Чи не била вчора мати Та раз, два.

Чи не била вчора мати Та раз

Ой хоч била, хоч не била,

А зустрілась, полюбила Та раз, два.

А зустрілась, полюбила Та раз!

Радость и боль чувствовались в этой песне. Радость за то, что живыми возвращаются в родную станицу. Боль за погибших в бою станичников. Пели искренне, от души. Эти вольные дети степи и гор, суровые и порой безжалостные в боях, они умели лечить свои огрубевшие души доброй песней. Душа их становилась мягче от ее слов, и лица добрели.

Песня стихла так же внезапно, как и началась.

Казак, зачавший петь, пронзительно свистнул и громко залюлюкал. Дремавший на арбе пленный черкес вздрогнул, открыв глаза. Озираясь загнанным волком, посмотрел на своих конвоиров. Мысли, будто вспышки молний, проносились в его басурманской голове: «Куда везут? Что с ним будет дальше? Убьют или все же оставят жить?» Прошептал что-то по-своему, прикрыв глаза. Должно быть, молитву, и вновь погрузился в дремотное состояние. Его голова то и дело покачивалась, когда арба наезжала на очередной голыш.

Все ближе становились родные просторы, все резвее шли кони, почуяв дом. Сотня перешла мелкий брод, оставив по левую сторону казачий секрет. На мгновение из кустов ивняка показалась черная папаха и вновь скрылась в зарослях. То были казаки, несшие службу в секрете. Заметив в арбе пленного, не стали открывать своим появлением месторасположение секрета, лишь обозначили свое присутствие негромким криком выпи.

Билый, услышав крик, подал знак рукой. Мол, понял. Добре.

Вот и последняя скала, за которой открывается вид на башти – казачью смотровую вышку.

– Дошли, братцы! Слава богу! – сказал Микола. – Бачите, Иванко Колбаса никак на баштях.

Билый поднял руку вверх и тут же с легким стоном опустил. Резкая боль прорезала тело. Стиснув зубы, прижал ладонь здоровой руки к ране.

– Нужно знак дать, чтобы с далека с черкесами не попутали, – обратился Микола к Василю, сопровождавшему сотника всю дорогу, как тот сел снова в седло.

Василь недолго думая снял ружье и, подняв руку вверх, выстрелил. Облачко белого дыма поднялось вверх, ударив в нос запахом жженого пороха.

– Сробил, господин сотник. Вроде должны были заметить нас, – выпалил Василь, на радостях готовый пустить коня во всю прыть.

– Угомонись, кубарь! – одернул его Билый. – В характере казака есть три золотых качества, Василь. Это терпение, чувство меры и умение молчать. Иногда в жизни они помогают больше, чем ум, талант и красота.

Василь смущенно посмотрел на сотника. Тот хоть и был серьезен, но в глазах светились добрые огоньки. «Молод еще. Горяч. Но казак славный».

– Все, братцы, почитай дома, – громко сказал Микола, когда с вышки ответили таким же выстрелом в воздух.

– Вперед, – скомандовал Билый, махнув рукой. Снова боль прошла от раненой руки по телу ожигающей волной. Сжав зубы, Микола взял контроль над собой, иначе бы вновь провалился в незримую бездну.

Глава 31

Дома

Громкий, мелодичный свист пронесся над разнотравьем, обильно росшим на бескрайних просторах правого берега реки Марты. То Гнат Рак выискивал среди табуна Кургана – вожака, молодого трехлетка. Стайка встревоженных воробьев серой тучкой сорвалась с дерева и перелетела на безопасное место. Громко чирикая, они предупреждали друг друга о возможной опасности.

Казаки с ранней весны и до праздника Покрова выпасали здесь станичный табун. Кони нагуливали за период выпаса жирок, приобретая справность в боках. Вот и на этот раз освобожденных из черкесского аула собратьев Курган привел на знакомый луг. Поддавшись природному стадному инстинкту, устремились за казачьими конями и черкесские.

Гнат, набрав в легкие побольше воздуха, меняя тон, еще раз пронзительно свистнул. В ответ раздалось неторопливое ржание. От табуна отделился гнедой масти статный красавец и уверенно зашагал в сторону казака. Акимка, сидевший в седле спереди отца, слегка напрягся и невольно прижался спиной к Гнату.

– Не лякайся, сынку. Вин добрый кинь, – подбодрил казачонка отец. Акимка взглянул на сурового казака и слегка улыбнулся. Гнат подмигнул ребенку, подсказал:

– Накось, дай йому горбушечку, та долоню не затыскай, видкрытою трымай! – наставлял казак сына, вкладывая в его ладонь горбушку черствого хлеба.

Курган, раздувая широко ноздри, жадно втягивал в себя воздух. Аромат любимого лакомства манил, но чужой запах незнакомца заставлял держаться на некотором расстоянии. Прядя ушами, Курган то тянулся влажными, мягкими губами к горбушке хлеба, лежавшей на открытой ладони казачонка, то вновь отворачивал морду, чуя незнакомый запах. Игра затягивалась.

Гнат, цокая языком, подозвал коня по имени. Хлебный запах возобладал над минутной неуверенностью, и, подойдя ближе, Курган снял горбушку с ладони Акимки и довольно захрумкал, перекатывая ее между зубами.

Акимка, исполненный радостью от произошедшего, повернув голову к отцу, улыбнулся своею детской улыбкой, открыто и искренне. Глаза казака увлажнились, но тут же поспешил скрыть все в ответной улыбке:

– Э-э-эх! Казачий конь! – радостно сказал Гнат, цокая языком на татарский лад. – Знаешь, сынку, шо деды наши балакають за друзев наших – коней? Ни? И то правда, откель тебе знать. Звычайный кинь коштуэ п’ять рублев. Цина рабочого коня доходила до десяти. А коза-чий скакун коштуэ п’ятсот-шистсот рублев! О как! А знаешь почему? У козачого коня инше серце, – добавил, подумав, Гнат. – Вин готовий зробити будь-що для свого господаря: стрибнути у вогонь, подолати будь-яку пере-шкоду. Але найголовнише – у нього инше серце.

Аким кивал, мало что понимая. Может, ловил через слово. Но важен был тут не смысл, а связь между отцом и сыном. Речь, она потом станет ясной и чистой. Сойдет акцент. «Сердцем чуе! – подумал Григорий, брат Гната. – Сердцем и говорит!»

– Ти знаэш, сынку, як ловили козацьких коней? – спросил вновь Гнат Акимку. Тот мотнул головой. – Я розповим тоби. У козакив була специальна команда, яка шукала та выстежувала табуни диких коней. Колы воны знаходыли велыкий табун, воны гналы його до рички, починали кричати и стриляты в повитря, заганяючи тварин у воду. Кони вмиють плавати, вони, борючись из плыном, переплывали на инший берег. А там на них уже чекалы козакы, яки стоялы спостеригалы за табуном. Доросли коняки, переплывши на инший берег, як правило, скакали геть вид воды та людей. Молоды трымалыся на плаву, але до иншого берега не поспишалы. Але иноди на очи козакам траплявся шаленый кинь. Такий був не в кожному табуни. Щойно выйшовши з води на другому берези, вин обертався, дывывся на ричку и, побачившы друзив, що гинулы, знову кыдався у воду. Пидплывши до коня, що тонув, вин хапав того зубами за гриву и тягнув до берега. Вин просто не миг бачыты, як гынуть його браты. Цых коней козакы й ловили, а потим довги мисяци приручали. Тилькы з таких и можна було виростыты козацьких скакунив!

Акимка внимательно слушал, вникая в каждое слово, сказанное отцом и дядькой Григорием. Для него, оторванного от всего родного, это родное открывалось как бы заново. И язык предков, и традиции, и быт.

– Добре, батьку, – сказал он тихим голосом, запинаясь и подбирая слова, стесняясь, видимо, прилипшего за годы жития у черкесов характерного акцента, добавил, подумав: – Хочу до дому.

Гнат, обняв сына, прижал его к себе, ответил:

– Все тепер будэ добрэ, Акимко. Все будэ добрэ, мий драголюбчик!

Незаметно для сына, смахнул скупую отцовскую слезу с глаз и, устремив лик к небесам, промолвил:

– Слава тебе, Господи, слава тебе!

Григорий, услышав, перекрестился. Слегка тронул уздечку, украшенную серебрянными монетами, правя коня.

– Повертаэмось до дому, станишные, – сказал Гнат, накидывая на Кургана уздечку. – С Божией допомогой, повертаэмось.

Курган послушно последовал за казаками. Остальные кони, до последнего момента с интересом наблюдавшие развитие событий, последовали за своим вожаком.

Жизнь без коня для казака не жизнь.

Существование одно.

От праздников до будней, в мирное время или же в годины военные все у казаков было неразрывно связано с конем – верным спутником всей казачьей жизни. В старину и хаты строили под одной крышей с конюшней. Так в суровые зимние месяцы, особенно когда бушевали степные бураны, когда снег засыпал не только хаты, но и сараи, и в них невозможно было попасть с база, казак зажигал лыхтарь, открывал из сеней дверь, что вела в конюшню, и без всяких хлопот проходил к своим любимцам. Непременно проверял, все ли в порядке, есть ли сено в яслях, зерно в торбах, настлана ли сухая солома под ноги.

Лишь только солнце освещало вычурные рисунки, оставленные ночным морозцем, растапливая их на уголках окон, как казак уже на ногах. Помолился, поблагодарил Господа за новый день и, не завтракая, спешит хозяин проведать коней. С грохотом открывалась наружная дверь. В лицо тут же ударял крепкий запах травы и лошадиного пота. На вошедшего устремлялся взгляд лиловых глазищ. Тихое пофыркивание в ожидании какого-нибудь лакомства. Казак протягивал руку с кусочками хлеба, и конь вытягивал навстречу большие бархатные губы, осторожно собирая с ладони лакомство. Тут же конюшня наполнялась смачным хрумканием. Хозяин, выждав минутку и поздоровавшись с конями, начинал уборку помещения. Коней чистили и поили, задавали корм, проверяли упряжь.

Земля в конюшне, во избежание болезней ног и копыт, должна быть всегда мягкой и сухой. Землю заблаговременно на штык лопаты выбирали, а вместо нее насыпали несколько слоев глины и соломы, располагая этот настил под углом к центру, где проходил выводящий желоб.

Издревле соблюдался обычай ставить в казачьем дворе две конюшни: одну для выездных лошадей (на них ездили в гости, на ярмарку, в церковь, участвовали в скачках), другую – для лошадей рабочих, на которых пахали, сеяли, ездили в поле за снопами, сеном, подсолнухами, вывозили навоз со двора и удобряли им свои паи.

В первом отделении всегда находилась строевая лошадь, предназначенная для воинской службы. Покупали ее заблаговременно, чтобы казак до службы привык к ней, изучил ее повадки.

Казаки старались купить сыну породистого жеребенка. Тем самым детство и юность будущего воина были неразрывно связаны с родным для него существом. Казачонок приучал коня к себе, своим командам, постигал основы верховой езды. Впоследствии они вместе осваивали приемы джигитовки. Четвероногий друг учился не бояться выстрелов.

В станице Мартанской разведение лошадей составляло особую главу доходов. Коневоды угоняли табуны в степь с ранней весны и до поздней осени. Огораживали место, куда их сгоняли на ночь – летний баз.

Осенью иной раз случались нападения волков. Но кони во главе с Курганом могли защитить себя. Жеребцы загоняли молодь в середину, а сами с кобылами занимали круговую оборону.

На летних сборах молодые казаки уже могли показать свою удаль и успехи перед службой: рубка лозы одним и двумя клинками на скаку; индивидуальная и групповая джигитовка; прием, когда по команде казака конь должен быстро лечь на землю, чтобы хозяин из-за него произвел выстрел.

Выучку коня проверяли и другим способом. Новобранцы отходили от своих коней метров на пятьдесят и окликали их по имени или подзывали условным свистом. Задача нелегкая! Ведь среди многочисленных молодых парней, одетых в одинаковые бешметы, шаровары да черкесски, не так легко найти своего хозяина, если еще учесть, что нередко бывали у коней одинаковые имена. Хотя и старались казаки дать имя своему питомцу отличное от других. Тут уж конь казака ориентировался по запаху или по условному, только ему понятному сигналу. Но даже среди большого числа подготовленных лошадей попадались особые, необыкновенные, с даром артистизма.

Бывало, подойдет лошадь к казаку, а тот ее спрашивает:

– Как ты меня любишь?

И его верный четвероногий друг тут же снимает с казака губами папаху – кубанку – и, опустившись на одно колено, кланяется ему, вызывая восторг и восхищение окружающих.

Единение мартанцев с лошадьми было поистине нерасторжимым.

Если в бою казак был ранен и падал, то конь всегда останавливался, подходил к нему, трогал его лицо губами и, даже если не получал команды от хозяина, опускался рядом, чтобы раненый мог забраться на него хотя бы поперек седла. Так верный товарищ выносил казака из боя, спасая от неминуемой гибели.

Поднимая облако пыли, весь табун устремился за своим вожаком. Курган, осознавая свою ответственность и положение, порой подгонял своих четвероногих собратьев громким ржанием.

– Бачиш, сынку, – слегка подтолкнув в бок Акимку, сказал Гнат Рак. – Там попереду башти. На них наши козакы. А там за ричкою, трохи виддалы, бачиш, верхивкы раин високих, там и станиця наша, та ридна хата.

Акимка прижимался спиной к отцу. Гнат чувствовал через сукно черкески, как быстро бьется сердце сына от охватившего его волнения.

– А у башти, вышки, стало быть, бачиш людей бага-то? То наши станишные що вперед пышлы. З ними и командир наш сотник Микола Билий, – заметив волнение сына, сказал Гнат. – Все, Акимка, почитай уже вдома.

Акимка был рад. Генная память подсказывала ему то, что, казалось, было утраченным безвозвратно, возвращалось вновь, заполняя сердце радостью. Родина и все, что связано с ней, приобретало новый смысл, новые краски. От этого переживания в Акимкином детском сердце сливались воедино, соединяясь в восторг. Он – казак. Он – потомок славного казачьего рода Раков, ведущего свое начало из Запорожской Сечи. И отец, и станичные казаки, и этот конь, и даже Курган, и та вышка, названная отцом непонятным еще ему словом башти, и станица вдалеке – все это становилось реальностью, всплывая из прошлого отдельными отрывками и возвращаясь в его сознание единой картиной.

– Добре, батько, – вторил Акимка отцу, – мы вдома.

Глава 32

Гамаюн

– Все тихо, та спокийно, господин сотник. Черкеса не бачылы з того самого моменту, як воны коней наших вкралы, – докладывал Билому Иван Колбаса, когда сотня приблизилась к вышке.

– Добре, Иван! То нам и потрибно. За те й живота свого не щадымо, – ответил сотник. – Ось и мы з пэрэмогою повертаємось.

И, замолчав на секунду, добавил:

– Жаль, що не вси.

Иван Колбаса снял папаху и осенил себя двуперстием:

– Царство Небесне. Упокий, Господи, души козакив, шо живит свий у справи ратний поклалы.

– Аминь, – отозвались десятки голосов станичников.

– А шо, господин сотник, дозвольте з рушныцы бахнуты з нагоды вашого повертання. Хай у станицы почують, шо з перемогою повертаетэсь? – спросил Иван Колбаса. – Зараз так вдарю, шо вси с хат побегут вас встречать.

– Дозволяю, Иван, добре! – махнул рукой Микола.

Через мгновение раздался выстрел. Белое облачко оторвалось от рушницы и, медленно подымаясь, словно душа, растаяло в воздухе.

Иван бросил взгляд на скалу, из-за которой некоторое время назад выехала сотня станичников. Насторожился. В направлении вышки быстро приближались всадники. Из-за облака пыли, подымаемой конями, невозможно было разглядеть, сколько было всадников. «Наши, чи ни?» – пронеслось в голове у Ивана.

– Господин сотник, всадники. Не бачу, хто скаче, – выпалил Колбаса, сжимая ружье в руке. И добавил: В одного з вершникив дытына у сидли.

Билый развернул коня. Прикрыв рукой, как козырьком, глаза от солнца, всмотрелся вдаль. Улыбнулся, разглядев знакомые силуэты.

– Видбий, станичные. То ж наши! Раки с козакамы коней повертають, – ответил Микола. – А хлопець, Иван, то Гната син, Акимка!

– Знайшлы?! Господи, слава тебе! – радостно выпалил Иван и еще раз выстрелил в воздух. – Радисть якась!

Табун лошадей уверенно приближался. Через мгновение кони остановились по команде Гната Рака, обдав сотню Билого густой пылью и терпким запахом пота.

Меж тем в станице текла своя жизнь.

– Да, односумы, будэмо молытыся, щоб Гамаюн выдэрся. То и знахарка наша ликуваты не взялася. Балакае, що нэ впораэться. Багато кровы втратыв и глыбоки раны у его. Тильки у госшпытали ликари його выходыты зможуть, – после недолгой паузы, возникшей в разговоре, высказался дед Трохим.

По обыкновению своему, старики сидели на майдане и перебирали в разговоре последние новости. Несколько подпарубков стояли рядом и с интересом слушали, о чем балакают старики.

Выждав, когда в разговоре наступит передышка, один из подпарубков несмело обратился к деду Трохиму:

– Дозвольте, уважаемые деды, спросить?

Никто из стариков не подал виду, что услышали вопрос, и для пущей важности пропустили слова хлопца мимо ушей.

Тот, зная традиции поведения, понял, что ответ нужно ждать, и не стал вновь нарушать покой стариков.

Наконец дед Трохим, переведя взгляд с высоченных раин, росших у майдана, на стоявшего рядом хлопца, сказал:

– Говоры, що хотив.

Радостный, оттого что ему дали слово, хлопец обратился к деду Трохиму:

– Дидо Трохим, а звидки пишло призвище Гамаюн и що воно означає?

Дед Трохим внимательно посмотрел на хлопца, чем ввел его в смущение. Не очень любили старики, когда молодые влезали к ним в разговор. Но здесь был иной случай. Дед Трохим всегда был рад поделиться своими знаниями. К тому же ему отчасти льстило то, что он слыл станичным балагуром и сказителем.

– Что оно означает? – перешел с балачки на русский дед Трохим. – Ну слухайте. Скажу, что знаю. Что мне дед мой рассказывал, а ему его дед.

Старик откашлялся, поправил слезшую на лоб папаху и поведал историю, тянувшуюся из глубины веков, со времен дохристианских.

Гамаюн – по древней мифологии вещая птица, поющая людям божественные гимны и предвещающая будущее тем, кто умеет слышать тайное. Гамаюн все на свете знает о происхождении земли и неба, богов и героев, людей и чудовищ, птиц и зверей. Когда Гамаюн летит с восхода, приходит смертоносная буря.

Очень часто птица Гамаюн связывалась в сказаниях с богиней Умай, которая является вторым по значимости божеством, почитаемым в тенгрианстве после Тенгри.

Умай – покровительница женщин, рожениц и детей. Традиционно Умай изображали как красивую молодую женщину в трехроговой тиаре, которая спускалась с солнечными лучами, держа в руках лук и стрелы для защиты младенцев. Символом Умай является треугольник, который создается либо сочетанием лука и стрелы, либо трехроговой тиары, либо трехзубчатым гребнем, что в свою очередь соответствует символическому изображению женского начала. Вот и птица Гамаюн изображается точно в такой же тиаре.

Ее имя происходит от слова «гам» или «кам», что означает «шум», отсюда слова «камлать», «шаман».

Изображалась с женской головой и грудью. Слово «гамаюн» происходит от «гамаюнить» – баюкать. Легенды о птице служили также сказками детям на ночь. Отсюда и «баюкать».

Корни ее отыскиваются на Востоке, но не на арабском, а на иранском. Древняя форма, с которой связано слово гамаюн, это гумайя – «искусный, хитроумный, чудодейственный», откуда в древнеиранском мире употреблено было имя собственное Гумайя.

На Руси она считалась посланницей богов, оглашавшей их волю. Кроме того, известна она тем, что поет божественные гимны, то есть славит Богов, что по смыслу идентично одной из трактовок происхождения слова «славяне».

«Прилети, Гамаюн, птица вещая, через море раздольное, через горы высокие, через темный лес, через чисто поле. Ты воспой, Гамаюн, птица вещая, на белой заре, на крутой горе, на ракитовом кусточке, на малиновом пруточке».

Люди верили, что Гамаюн знает все обо всем на свете – о Богах, людях, животных, явлениях, о прошлом и будущем. Только вот понять ее предсказания способны не все – для этого нужно уметь разбирать тайные знаки. Сам крик птицы Гамаюн уже сулит счастье или предвещает некую добрую весть.

«Птица вещая, птица мудрая, много знаешь ты, много ведаешь… Ты скажи, Гамаюн, спой-поведай нам… Отчего зачался весь белый Свет? Солнце красное как зачалось? Месяц светлый и часты звездочки отчего, скажи, народились? И задули как ветры буйные? Разгорелись как зори ясные?

…Ничего не скрою, что ведаю…»

Интересно, что в иранском эпосе также известна птица со сходным названием Хумаюн, которая считается птицей радости. Это дало повод некоторым ученым доказывать, что и Гамаюн как таковой пришел на Русь с востока от персов, тем более, что где-то на востоке он по преданиям и обитает: есть у Гамаюн и другая любопытная черта – ее полет способен вызвать страшную бурю:

«Разгулялась непогодушка, туча грозная поднималася. Расшумелись, приклонились дубравушки, всколыхалась в поле ковыль-трава. То летела Гамаюн – птица вещая со восточной со сторонушки, бурю крыльями поднимая. Из-за гор летела высоких, из-за леса летела темного, из-под тучи той непогожей».

Стоит бел-горюч камень Алатырь, на камне том растет яблоня с молодильными яблочками. Стережет чудное дерево вещая птица Гамаюн, которая дарует счастье и предрекает будущее – людям, готовым его принять. Помогает советами дельными да дает надежду на славный исход подвигов ратных. Иным же райская птица может навеять печаль и поведать o смерти.

Существует присказка о появлении вещей птицы Гамаюн. Говорят, возродилась и появилась земля, и посреди моря-океана вырос Буян-остров. Много чудных деревьев было на том острове. Приплыла на Буян уточка Рода, отложила яички золотые, серебряные, да железные. Вылупились из них пернатые разные, да не простые, a волшебные. Одна из них и была птица Гамаюн.

Глава 33

Иван Колбаса

Долго смотрел Иван Колбаса с вышки на удалявшихся в сторону Мартанской станичников. Зажурился. Грустинка проскальзывала во взгляде раскосых глаз. Думал о своем: «Ех ма. Такий набиг на черкеський аул односумы зробылы. А я тут. На баштях пузо грию. Та малолитка уму-розуму вчу. Тьху». Сплюнул в сердцах. Ушли станичники, славу себе сыскавшие, в станицу родную. Осталось висеть в воздухе небольшое облачко пыли, да сакмы, отпечатавшись на степном шляхе замысловатыми узорами, напоминали о недавнем присутствии станичников.

– Коли змина, одному Господу видомо, – сам себе под нос пробурчал Иван. И, поправив папаху, чуть громче произнес: – Служба козача – життя собаче.

– До дому хочу, наши мабуть уже сидають обидать, а мэнэ ныма, – задумчиво протянул напарник Онисько Козуб, тем самым оторвав Ивана от грустных мыслей.

– Шо? – недовольно спросил Иван.

– Борщу наваристого, вареникив з сиром и з сметаною, айрану, та мяса – баранчика молодого в грубке стомленого, – мечтательно произнес Онисько, пропустив вопрос Ивана мимо ушей.

– Ека ти загнув, – поддержал разговор Иван и добавил, глотая тягучую слюну: – И не кажи. Вдома зараз и масло, и сыр, и варэныкы.

Долгая служба на постах да пикетах отрывала казаков от повседневной станичной жизни. Служба в основе своей переносилась казаками стойко. Но уже после первой недели, проведенной на отдаленном пикете, служилый люд начинал скучать по домашней еде. Конечно, плавни да небольшие перелески в округе изобиловали дичью, река давала возможность хорошего улова. Но пища эта была до того однообразной, что животы казаков порой бастовали, грозя несварением, и требовали снеди, приготовленной дома. Оставалось лишь лелеять мечту о смене и скором возвращении домой, где вдоволь накормят и борщом, и варениками, и всем тем, чего никак не возможно раздобыть на постах да пикетах.

– Так звычайно, варэныкы, – выпалил Ониська, – дюже их поважаю!

– Оттож, – буркнув в рыжеватую бороду, ответил Иван Колбаса.

– А шо, дядько Иванко, – не в тему разговора продолжил Ониська, – попросымось у господына сотника, али у атамана, нэхай пустэ охотныцьку команду до черкесив знова, тай нас визьмэ з собою. Звистно, цэ наша справдэшна пластунська служба.

– Який жэ ты, у грэця, пластун, коли тоби повэлазыло, – иронично поддел Ониську Иван. – Та тэпэр зараз черкесы заляжуть по аулам и носа не покажуть!

Иван Колбаса недовольно сплюнул, глядя на неопытность своего напарника. Но, заметив, что тот сконфузился, сменил свой тон на более мягкий. Шутливо добавил:

– Тюююю, ты дурне! Хиба ж мы такы дурны, що пи-демо тих черкесив по горах та скелях ганяты? Та нэхай вони сказяця! Якый жэ ж добрый казак у таку годыну, як Успение, у горы полизэ? Мы зараз пийдэмо, за перелисок, де малолитки ховалыся, повэрнэмо, та, на уманця, скризь плавни прямисэнько у станицу и помандруемо.

Онисько задумался. Правду говорит дядько Иван или же с присущей ему тягой к подшучиванию пытается его, еще не опытного казака, разыграть?

– У станыцу, кажэш? – неувереннно спросил Козуб.

– Звистно, у станыцу! – придавая серьезности голосу, подтвердил Иван. И, видя нерешительность Ониськи, добавил: – У мене там, кум, е, шабэр дида Трохима. Та ти ж його знаєш. Кушнарэнко. У его така смачна запэканка. Така смачна!

Ониська начинал постепенно верить словам Ивана, так правдоподобно он говорил.

– Запэканка, кажэш? – спросил радостно.

– Божэ мий, шо за запэканка! А варэныкы! А налывки – и слывянка, и тэрнивка, и що душа забажаэ! – нараспев выдал Иван, поглядывая сквозь прищур глаз на Ониську. Тот уже сейчас готов был слезть с башти и прямиком погайсать в станицу к шабэру Ивана Колбасы, Кушнарэнко.

– Колы цэ було, як я смачну горилку пыв? – протянул мечтательно Колбаса. – Цэ вжэ котрий тыждень, як я з тобой на энтим пикете вэштаюся? А варэныкы! Якы варэныкы варэ стара Кушнарыха!

Иван все косился на Ониську, примечая, как меняется его настроение. В глазах напарника светилась радость, как светится неподдельно в глазах ребенка, получившего желаемый подарок.

– Запэканка, варэникы, слывянка, тэрнивка, – повторял как стих Онисько.

– Та борщ з часныковыми пампушками, – подытожил Иван.

– Дядьку Иване, пишлы швыдко сходымо до кума твого. Одна нога тут, друга там. Вмить обернемося, – умоляюще выдал Ониська.

Иван, осознавая свой триумф, с минуту внимательно глядел на расплывшееся в улыбке лицо напарника, как у кота, съевшего крынку сметаны, вдруг разразился густым негромким хохотом. Ониська, осознавая постепенно, что его провели на мякине, с досады выругался. Услышав недобрые слова напарника, Иван приняв, серьезный вид, строго произнес:

– В якись повики такэ було, щоб башти без службы залышыти. Пид батоги захотив? Щоб до вечора мени з башти не злазив. В обыдва очи у сторону гор дывысь и щоб жоден птах без твого видома не пролетив. Зрозумів?

– Зрозумив, – надув губы, обиженно буркнул Ониська.

– Куди зараз пішов?! – строго спросил Иван Колбаса, увидев, как Ониська стал спускаться с башти.

– Сцять хочу, – слегка повысив голос ответил Козуб и добавил: – Чи не можна?

– «Сцять», – передразнил Колбаса, – шоб мигом мне! – И, покачав вслед спускавшемуся Ониське, ухмыльнувшись, добавил: – Пластун.

Ониська понимал, что не со зла над ним пошутил Иван Колбаса. Долгое пребывание на постах да пикетах в отрыве от повседневной станичной жизни, где можно было и лясы поточить с девками, и пиндюрку-другую доброго чихиря с казаками опрокинуть, накладывало свой отпечаток. Оттого и подтрунивали друг над другом казаки, несшие дозорную службу. Как водится, старшие подначивали младших, считая их неопытными, не готовыми, не нюхавши пороха, стать настоящими пластунами. Оправившись, он вновь поднялся на вышку. Его старший напарник всматривался в даль, на прилегающие горы, покрытые в это время года ароматным разнотравьем. Легкий ветерок донес до носа Ониськи пряный аромат, замешанный на полыни и чабреце. Ветерок коснулся чуба молодого казака и понесся дальше, по другую сторону реки Марты, где начинались степные раздолья. Пробежался волнами по седому ковылю и скрылся за дальними курганами – безмолвными свидетелями цивилизации скифов и сарматов.

«Эх краса яка! – подумал Ониська. – Немаэ ничого кращого за наши горы, нашого стэпу. Воистину Божа краса!»

– Шо надувся як мыша на крупу? Харэ журытысь! – мягко, по-отцовски, сказал Иван Колбаса, – Тю, яка бида. Без жарту козаку та служба не на радисть.

– Та гаразд, дядьку Иване, я не журюся. Розумию все, – состряпав некое подобие улыбки на лице, ответил Козуб.

– Ото и добре! Що нам, козакам, дилити?! – довольный тем, что его подковырка закончилась миром, без обид, подытожил Иван. И, чуть помедлив, добавил:

– Слухай, Онисько, я нещодавно, поки ты на баштах стояв, трех шапарей спиймав. Став казанок на вогонь, зараз добру шурпу наваримо та посербаэмо. У самого живит до спыны прылып.

– Я мигом, дядько Иване! – выпалил Ониська, готовый скатиться кубарем с вышки, чтобы выполнить просьбу старшего товарища.

– Чуешь! – остановил его Иван (со стороны плавней, поросших густо чаканом, разавались характерные звуки). – Карась, карась, лын, лын, шкрыбу, шкрыбу, йим, йим – вот о чем спиваэ камышанка. Маленька птаха, а як спиваэ!

– Чу! А це послухай, – подняв указательный палец вверх, тихо сказал Колбаса. – Наварыла борщу – каши, борщу – каши, аж в роти потэ-э-эрпло, а это то, о чем спиваэ ласточка. Он воны, кружляють нызэнько. Отже до дощу.

Оба казака смотрели, как маленькие юркие птички ловко на лету ловили мошкару, в изобилии появлявшуюся в воздухе после того, как полуденный зной сменялся предвечерней легкой прохладой.

– Добре, Онисько, розводь багаття, шурпу наварымо, та вечеряти сядемо, – прервал молчание Иван Колбаса.

Ониська Козуб спустился к халабуде, и через минуту в воздух потянулся ароматный дымок костра.

Старший караула, глядя на то, как Ониська умело разжег костер, довольно цокнул языком и подумал: «Характерний. Значить, добрий пластун з нього вийде».

Иван Колбаса происходил из казаков запорожских. Роста был среднего, но крепок в сложении, коренаст. Его внешность не была особо примечательна. Впрочем, глубинные гены относили происхождение родоначальника рода Колбаса к народам тюркским. Оттуда же, из глубины веков, и пошло прозвище Колбас, что на тюркском означало «усмиряющий рукой» (от слов «кол» – рука, «бас» – усмирять, давить). От своих далеких предков, живших еще в дохристианские времена и исповедовавших тенгрианство, Иван Колбаса, несмотря на то, что столетия кровь тюркская в его роду смешивалась с кровью славянской, унаследовал характерный разрез глаз – оливками. Зеленоватый оттенок глаз как нельзя лучше гармонировал с рыжеватым оттенком его волос, что опять же являлось отголоском тюркских генов. И что характерно, это сочетание цвета глаз и волос неизменно проявлялось в роду Колбаса через поколение, передаваясь от деда внуку. Густая рыжеватая борода окаймляла слегка вытянутую, похожую по форме на кабак, голову, волосы на которой Иван тщательно сбривал, что придавало его внешности еще большей тюркскости. Супруга Ивана в сердцах дразнила его абреком. Прадед Ивана Колбасы – запорожский казак, тоже Иван, тридцати лет от роду был переселен с женой Соломонидой и двумя детьми Лаврентием и Ксенией при Олбаском лимане в курень Титаривский. С ним вместе переселился и дядька его Григорий Деркач, брат матери, с супругой Пелагеей и дочерьми Аккелиной и Татеянной. Спустя время уже дед Иван Колбасы, Андрий, с сыном Виктором, с хозяйством своим был переселен во вновь образованную в 1864 году станицу Мартанскую. Станица была образована на месте аула Псегуб, сожженного в 1851 году русскими войсками под предводительством генерала Рашпиля за отказ принять присягу на верность Российской империи. Там, в станице, и появился на свет Божий казак Иван Колбаса, унаследовавший от деда своего Андрия рыжеватый цвет волос и зеленоватость глаз. Добрым пластуном стал Иван впоследствии. Да и рубакой был славным. Не одна черкесская душа отлетела к праотцам их от острого клинка, зажатого в крепкой руке Ивана. Знал свое дело казак. В плавнях да в горах как на собственном базу мог безошибочно и днем и ночью бродить. Теперь вот молодых уму-разуму учит. Дело не менее важное.

Пока Иван, стоя на вышке, внимательно изучал окрестности, всматриваясь в сереющую даль, Ониська заварил жирную шурпу, добавив к большим нарезанным кускам шапарей несколько веточек чабреца. Чуткий нос Ивана почуял запах приготовленной еды. Сглотнул слюну, предвкушая трапезу.

– Дядько Иван, спускайтеся вечеряти. Готова шурпа, – позвал Ониська.

– Добре, хлопчику. Йиду, – довольно крякнул Иван и спустился к халабуде.

В костре весело потрескивали чурки. Пламя облизывало их, танцуя в каждом дуновении ветерка, доносившегося с ерика. В казанке дымилась шурпа, приправленная горстью крупы. Бульки, подымавшиеся со дна, с характерным звуком пробивались сквозь куски шапарей, взрываясь на поверхности пузырьками. Пахло смесью чабреца, шурпы и тепла, оставляемого медленно катящимся к верхушкам дальних гор дневным светилом.

Ониська с Иваном помолились и принялись трапезничать, черпая шурпу деревянными ложками прямо с казанка. Животы соскучились по горячему, по жидкому. Наполняли утробы казаки. Насыщение приходило постепенно.

– Слухай, Ониська, – облизывая ложку, смакуя, нарушил молчание Иван Колбаса, – за пластунов хисторию скажу. Никому до силь не казав. Тоби повидаю. Мы з тобою скильки днев тут разом? Оттож. Почитай, начебто односумов. Так вот, слухай и не кажи посля шо не слыхав. Була справа на вийни, що мы з туркамы велы. Сидилы мы ось також, вечерялы. Поруч из нами солдаты росияни, значить. А наши козаки не промах, вином розжылыся и взагалы кожному по пиндюрке досталося. Взяли на душу. Першу, другу, а там и за батькив по-третий, выпыты не грих. А гамселы, що ти хохлы, тильки балакають инакше. Але сутнисть та сама. Почал з мною росийський унтер-офицер суперечка. Мовляв, краще за нього нихто не стриляэ. Так вот, як мы повечерялы и началы спорыть. «Цэ я же лучще тэбэ стреляю!» – кажэ унтер. А я йому: «Брэшэш, я лучше!» А вин нэ утихаэ: «А ну, а ну! Побачим, як ты стреляешь!» Та и у менэ хмиль в голови и я не здаюсь. Москали нам, козакам, не указ. И кажу йому: «Я на сто шагов зобью с твоей головы шапку».

Унтер картинно насовуэ шапку, видмирюэ крокы «10… 40… 70… 99, 100, готово! – крикаэ. – А ну, козак, побачим, як ты зобьешь з менэ шапку!» Я прицилився. Пролунав пострил. Унтер упав. Мий товариш пидходить ближче, подывывся, похытав головою, засвистав меланхолийно: «Трошкы понызив». От так от, Ониська.

– И шо було дали? – спросил слушавший до этого внимательно Ониська.

– Шо було… Слава богу, обийшлося. Командир наш заступывся. Инакше й на каторгу могли запроториты, якбы замисть унтера, охфицер був. Так-то, Онисько, – закончил рассказ Иван.

После сытной трапезы слегка клонило в сон. Ониська потихоньку стал клевать носом.

– Сховай казанок у холобуду и сам подрими. Я на баштах постою. Опосля зминиш мене, – распорядился Иван.

Ониська послушно накрыл казанок деревянной крышкой, убрал его в холобуду, чтобы зверье потемну на запах еды не вышло, да и откинулся в холобуду на спину. Приятно захрустел под телом мягкий чакан. Сон мгновенно сморил Ониську. Снилось ему, как он метится в большого секача, пасущегося в перелеске. Еще мгновение, и меткий выстрел сразит дикого зверя. Но тут кабан поднимает клыкастую морду и говорит человеческим голосом: «А ну, а ну, побачим, як ты стреляешь!» Ониська бросает от неожиданности рушницу, а кабан не унимется: «Слякался, казак, мий чэрэд. Считай сто шагов».

Ониська вскрикнул во сне, в полудреме прошептал:

– Сгинь, грэць, – повернулся на бок и снова засопел. Рой комаров с надоедливым поиском кружился над холобудой. Но умело расставленные дымовухи с тлеющим сухим кизяком не давали проникнуть этим кровососущим обитателям прибрежных зарослей внутрь холобуды. Иван Колбаса поднялся на вышку, проверил рушницу и, прислонившись к стойке – неошкуренному бревну, стал всматриваться в предзакатную оранжевую даль. Вряд ли абреки решатся на набег. В горах оставались в основном мирные горцы – кто хотел принять подданство империи Российской. Те же, кто еще держал в руках оружие и не сдавался, уходили далеко в горы и все реже совершали набеги. Но казачьи посты и пикеты еще долгое время оставались надежной защитой от незваных гостей с гор. Баштя или сторожевая вышка и фигура казака составляли служебные принадлежности пикета, как и поста. Но на посту дымится труба хаты, более или менее гостеприимной; пикет же не представляет другого приюта, кроме холобуды, с разложенным посредине ее огоньком. Тому примером и был пост, на котором несли свою нелегкую службу Иван Колбаса и Ониська Козуб. Был и еще один служивый – приблудившийся кот, любивший растянуться около огонька. Кот делил сухарь с казаками в этом глухом, угрюмом аванпостном шалаше и наделял эту убогую холобуду ее единственным мирным и мягким впечатлением, единственным отрадным развлечением среди бессменных суровых дум об опасности и неприятеле. Вернувшись из поиска, Иван подсядет к огоньку сушиться; его чело хмурится, его ус топорщится, на душе тяжело, в голове смутно. Подойдет на цыпочках котик и умильно уставит на него свои добрые серые глазки. Казак его оттолкнет; но котик подъедет немного спустя в другой раз. Казак его погладит и нежно подергает за жидкий ус. Тогда кот повиляет ему дружелюбно хвостом и помурлычет воспоминанием о своей бабушке, с которой играют где-то в станице казачата. И вот морщины слетели с чела, ус прилег, от сердца отошло, и на душе казака опять светло. Добрая казацкая душа не зачерствеет и не заплесневеет ни в какой трущобе, ни среди каких суровостей военного быта.

Кто-то из путешественников, проезжая по кордонной казачьей линии, написал впоследствии: «Убийственное житье на постах в Черномории! Кругом трясины, болота и топи, покрытые камышом; мошки и комары едят до крови; провиант привозится из дальних станиц за 50–80 верст. На эти посты ссылают за наказание».

Наказанием для Ониськи с Иваном эта служба, конечно же, не считалась. Бывает и что похуже стояния на баштях. Но и легкой ее назвать было нельзя. Но на то казак и родился, чтобы службу нести.

Глава 34

Побрэхэньки

Хата станичного атамана Ивана Михайловича Билого заметно отличалась от остальных. Трудом да славными боевыми походами расширял и облагораживал свое жилище Иван Михайлович. Стал зажиточным еще задолго, до того как казаки на одном из сходов выбрали его атаманом. В вере православной был усерден, чтил заповеди. О ближнем заботу имел и станичникам своим в трудную минуту помощь оказывал. Где рублем, где словом добрым, а где и трудом на благо. За то и станичники его любили, и, видимо, Господь старания его видел да и воздавал по делам.

Во дворе, под устроенным у хаты навесом, за столом сидели трое. Сам хозяин – станичный атаман, отец Иосиф и дед Трохим. В тарелках дымилась ароматная мамалыга, приправленная коровьим маслом. В центре стола стояла макитэрка с домашним квасом. Ели молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами в адрес хозяйки и ее золотых рук. Отпивали по глотку из пиндюрок прохладный, освежающий напиток, вытирая усы и бороды. По окончании трапезы отец Иосиф, как и полагается, встал, за ним последовали и атаман с дедом Трохимом.

– Благодарим тя, Христе Боже наш… – нараспев прочитал отец Иосиф. Все трое осенили себя крестным знамением и вновь уселись на лавку. День был жаркий, а навес давал обильную тень и немного прохлады. Уходить не хотелось. Да и атаман в разговорах отвлекался от постоянных дум о сыне Миколе.

– Уже мини годив шесть-семь було, зэмля була там, где тэпэр литний баз у степу для коней сробылы, – нарушил молчание дед Трохим, после того как отец Иосиф прочел благодарственную молитву. – Уси выижаим, ныдилю там сиялы пшиныцю, и я на конях йиздю, ото косят, а я на конях йиздю погонычем. Тэпэр до семи сплять, а тоди до семи отак во наробымся, шо уже пот глаза повы-идае. А як наши пращуры, шо на Черноморию при Катырыне переселились? Як попрыходылы воны на цю землю, то пусто було скризь… Трудно було сперва жыть на Черномории. Люды прыйшли з далекой стороны пообдыралысь, знемощилы и зовсим обиднялы. Кругом убожество, болисть прыкынулась, а тут щей до службы прыпынають, до всего докопуюця: щоб кинь був добрый, мушкет справный, шабля гарна, тай спис чистый. Всю ту збрую казакы на свий кошт справлялы. А службы й кинця не було, служы покы й здужаешь. От така життя була.

– Эка ты, дидо, вчипывся як та вошь за кужух, – незлобно подметил Иван Михайлович. – Время инше. Людыны також.

– От тож ты, Иван Михайловыч, правильно сказав. Иншы людыны. Совсем иншы, – вздохнув, сказал дед Трохим. – 2 вересня 1792 року кошовий отаман 3ахарий Чепега, зибравши в Слободзеи козакив и видслуживши напутний молебен, виступив в похід на Кубань. Склад загону – 2063 людыны, три кинних и два пеших пятисотенних полку, обозы семейного козацтва тай вийськового майна. Наш могутний чорнозем маэ щось особлывэ властывисть, що найменше запустение затягуэ терном ниву тай очерэтом калюжу. На наших очах видбулыся прыклади, що покрыты очерэтамы калюжи пэрэтворылыся в пахатные поля, – и чому? Вид простого дотику до них осилого проживания. Запытайте у людей похилого вику Мишастовской станиці, ніж було раніше це Понурское Топыло, через якого вони скубуться тэпэр з титаровцамі, як из-за кращого угоддя? Вай, вай, скажуть, так там ледь не водилыся крокодили, як в плавнях Нила. Або запытайтэ у сивых борид татарськой станицы Ади, ниж булы ци затихли розгалуження Кубани: Енгелик, Козачий Ерок, Давыдивка, Калаус, Курка, – и вони вам засвидчать, що то булы каналы з жывым и правильным перебигом, що на них не лежав саван очеретив, поки дияльну народонаселення сидило миж ними и по ним рухалося.

– Погодь, деда. Не все, как ты говоришь, было, – незаметно для себя перешел на русский язык Иван Михайлович. В минуты легкого волнения с ним случалось такое. Атаман пригладил усы. – Вот я тебе приведу несколько примеров из истории. Чай не зря учился. Конечно, в сам момент переселения казаки застали земли практически пустыми, но! Правобережье Кубани, а тем более Тамань, вовсе не были первобытными пустынями, которые надо было упорно осваивать. Стоит ли говорить о том, как из степей между Доном и Кубанью за пятнадцать лет до этого в результате войны с Россией ушли сотни тысяч кочевавших там поколениями ногайцев. Ушли, потому что предложение отбыть на Урал с освоенных предками степей Кубани посчитали для себя невозможным. Буквально накануне прихода казаков на Таманский, тогда еще остров, его покинули тысячи жителей – татары, черкесы адыги, некрасовцы. Бросили свои жилища да многочисленные таманские мечети, кладбища, на которых были захоронены их предки как минимум с XIII века. Бежали от Российской империи, победившей в войне с Османской, точно так же, как в XIV веке отсюда же бежали итальянцы и греки, опасаясь притеснений со стороны турок-осман. Но это война, и это понятное ее следствие. Люди уходят туда, где им безопаснее и привычней. Казаки же пришли на место этих поселений, где стояли дома и рынки, земля была освоена под пашни, росли сады и остались брошенные, но освоенные ресурсы вроде рыбы, нефти и строительного камня. Так же и вдоль Кубани, по местам сезонных черкесских аулов. Жаловаться тут было не на что.

Иван Михайлович, сделав небольшую паузу в импровизированном докладе, отхлебнул кваску с пиндюрки и продолжил:

– Более того, казакам эти места были очень даже известны. Они постоянно торговали на местных рынках, а в Ачуевских плавнях, знаменитых своей рыбой и икрой еще в античное время, они были простыми рабочими при татарах. Об этом прямо написано в некоторых источниках, что рыбной ловлей в Атчу занимаются казаки, называемые «сари инад», подданные крымского хана; ловля длится с мая до конца октября, так как в остальные месяцы года она невозможна, ввиду того что река Кубань замерзает. В день начала рыбной ловли бей дает большой праздник.

Эта запись сделана за пару лет до ухода татар и перехода Ачуевских плавней в руки черноморских казаков под Российским подданством. Бывшие рабочие сразу после переселения приватизировали их, и в последующие долгие годы рыба и икра с Ачуевских плавней станет одной из главных статей дохода казачьего края. Что же касается земледельческого освоения степи, то вопрос спорный, ибо хорошо известно, что казакам часто было не до хозяйства – война держала их вне дома большую часть жизни. Так что не в пустыню пришли черноморцы, но в брошенную и очень выгодную землю своих противников по последней Российско-Османской войне 1787–1791 года.

– Грамоте ты обучен, Иван Михайлович! – не без доли восхищения сказал дед Трохим. Но чтобы не оставаться в долгу, с легкой иронией добавил: – Вишь як по иногороднему чешешь. Так и балачку забыть не мудрено. По-русски и мы обучены. А вот скажи мне, дорогой Иван Михайлович, в училищах ваших истории-то народа нашего казачьего хорошо ли обучают? Читал ли кто из вас, ученых, упоминания о последнем запорожце, как называли его местные жители? Это был Даниил Ковтун, который по старости отказался переселяться вместе с Черноморским казачьим войском на Кубань. Он жил в каменной пещере – бурдюг, где под свою мощную фигуру изготовил всю мебель также из камня. В своей жизни последний запорожец не признавал власть государства, семьи, денег; вел натуральное хозяйство – ловил рыбу, разводил пчел и, имея излишки продукции, раз в год летом накрывал стол и приглашал всех желающих на поминки Сечи в начале июня в годовщину уничтожения.

Атаман и отец Иосиф с интересом выслушали рассказ деда Трохима о последнем запорожце. Дослушав до конца, Иван Михайлович коснулся своей крупной, что та грабарка, ладонью руки деда Трохима:

– Прости меня, за ради Христа, дидо. Перегнул я что-то.

– Бог простит, атаман. На то ты и начальство, чтобы ученей нас, сиромах, быть. Но история народа пишется самим народом, а не теми, кто к этому народу отношения не имеет, – подытожил дед Трохим, довольный тем, что все одно оказался на коне.

– Вот и слава богу! – сказал, молчавший до сих пор отец Иосиф. – Дорогой Иван Михайлович, я-то вот по какому поводу к тебе заглянул-то. День похорон тех казаков, что давеча привезли, назначить нужно, и желательно скорее. Дни жаркие стоят. Я вот что подумал…

Но договорить отец Иосиф не успел. Издали, со стороны поста, где несли свою сторожевую службу Иван Колбаса и Ониська Козуб, донеслись два характерных хлопка.

Все трое собеседников как по команде встали, переглянулись.

– Никак выстрелы?! – спросил дед Трохим.

– Так и есть. Со стороны поста стреляли. Неужто черкесы в набег пошли? Если так, то худо дело. В станице казаков-то, почитай, не осталось, – с серьезным видом ответил атаман.

– Война план покажет, – спокойным голосом заметил дед Трохим. – Если бы черкесы, то выстрелов бы было больше. Может, наши повертаются?!

– Дай-то бог, – сказал Иван Михайлович.

– Дай-то бог, – повторил отец Иосиф.

Глава 35

Казачата

Станичные казачата от жары не вылазили из ближайшего ерика. Вода в нем не была такой обжигающе-холодной, как в самой Марте, и приятно охлаждала разгоряченные и загоревшие до черноты тела мальцов.

Нанырявшись вдоволь, стали наперебой ловить раков, ища их босыми ногами по песчаному дну, то и дело вскрикивая и по-детски ругаясь, когда, наступив на предмет ловли, тот отвечал укусом своих крепких клешней. Наскоро выкопав небольшую яму и заполнив ее водой, стали кидать пойманных раков в нее, соревнуясь в точности. Затем снова забегали по пояс в воду, отсвечивая своими белыми гузнями, и охота на раков продолжалась, сопровождаемая негромкими вскриками наступивших на свою добычу.

Накидав полную яму раков и довольные уловом, казачата затеяли играть в чаплю.

Считалкой выбрали чаплю, досталось водить Николке Кушнарэнко. Остальные были лягухи. Пока чапля спала, стоя на прямых ногах и слегка наклонившись вперед, лягухи прыгали по мелоководью у берега ерика. Затем чапля просыпалась и, издав характерный звук, начинала ловить лягух. Не просто бегать и салить, зазевавшихся лягух, но непременно ступая прямыми ногами, не сгибая их в коленях, переступая большими шагами и держась одной рукой за голени. Лягухи убегали от чапли, прыгая на корточках. Кого первого ловила чапля, или же уставшая лягуха поднималась во весь рост, тот становился чаплей, и игра продолжалась вновь.

Сколько бы энергии ни накапливалось в ребячьем теле, но и они, притомившись, распластались на теплом желтовато-коричневом песке, подставляя солнечным лучам свои и без того шоколадные спины.

– Слухай, робя, – начал разговор старший из всех, – шо я давече бачив. Тильки никому не балакайтэ. А ты, Лушпай, – обратился он к самому младшему казачонку, – ежели лякаешься, то ухи закрой.

– Нииии, – протянул Лушпай, прозванный так за свой небольшой рост и нацепленную шелуху семечек на одежде, которые он любил щелкать, – чого лякаться-то?! Починай звою зторыю.

– Третього дня послала мене мамка до бабки Аксиньи за видваром. Справа до вечора була. Пидходжу до ея хаты, бачу, а ворота розпахуються тай на баз до нее на всьому скаку арба влитає з титкою Аксиньэю. А у той арби людына лежыть, як та куль. Я трохи слякався, але дюже интересно стало шо дале будэ. Я через плетень гайсанув тай у кущах сховался. Бачу, а тут з хаты бабця Аксинья выходэ, очима блыщиты, сама уся у чорному. Рукамы стала махаты, улюлюкае. До арбы йиде. Полог видкыдаэ, а пид ним в арби дядька Гамаюне лежыть. Билий як той мертвяк. Стала бабка Аксинья стогнаты, дыму пускати. Ну що та видьма. Тетка Аксинья, шо около стояла без почуттив впала з ляку. А я дывлюся, шо дале будэ. Тут бабка Аксинья знову в хату шасть и тут же назад йиде. З выгляду як той грець. Очи выблискуваты вогнямы, заместо рук лещетки, а з рота икла стырчат. Пийдышла до арбы, схылылася над дядьком Гамаюном, прыпала до його выи клыкамы и давай кров пыты. Напылася. И тут ее грець крутыть почав. Навколо себе крутыться, улюлюкаэ. Тетка Аксинья вроде очнулась, а бабка знахарка то ей и балакаэ, мол гэть до отамана, а сама то она за Гамаюном прыглядыть. И тильки тетка Аксинья за ворота шасть, як знахарка дядька Гамаюна на плече звалыла и у хату потягла. Я бачу, а з дымаря дым чорний потягнувся. Стало буты засмажыла дядька Гамаюна видьма и зьыла. Я що е силы через плетень гайсанув и до хаты своей втек. Никому не говорыв, тильки вам. И вы щоб мовчалы мне.

Казачата слушали, затаив дыхание. Кто с легкой завистью, оттого что их товарищ смог увидеть то, что не довелось увидеть другим. Те, что помладше, слушали со страхом в глазах. Каждый знал, что бабка Аксинья занимается знахарством, но никто из них никогда не заходил к ней на баз.

– Тююю, та ты брэшэшь, чи ни! – нарушил молчание Николка Кушнарэнко, внук шабера деда Трохима.

– И ничого нэ брэшу. За что купыв, за то продав, – уверенно ответил рассказчик.

– Харе, робя, лясы точыть, тай лякалки балакать. Гай-да раков варыть, – подбодрил всех Николка, внеся оживление в нависшую тишину.

Где-то совсем рядом громыхнули два ружейных выстрела.

– Должно быть, с поста пуляют, – важно заметил старший из компании, что поведал страшную историю о станичной знахарке.

От неожиданности казачата повскакали на ноги, всматриваясь в сторону поста. Над дальним перелеском, где ерик соединяется с излучиной реки Марты, зависло сизоватое облачко. До слуха казачат долетели отрывки смазанных фраз.

– Раки подождуть. Гайда, робя, до поста. Подывымся шо там робыться, – сказал Николка Кушнарэнко, наспех натягивая шаровары и рубаху на мокрое тело.

– Эй, Лушпай, а ты чого?

Лушпай сидел как завороженный, глядя неотрывно в одну точку. Николка подошел к товарищу и тронул его за плечо. Тот вскрикнул от неожиданности и издал характерный звук.

– Фуууу, – протянул Николка, давая малому подзатыльник, – шоб ты сказывся, Лушпай. Як та порося.

– Николка, выдчыпысь вид него. Бачиш вин слякался, – казачонок, из тех, кто был постарше, вступился за младшего товарища.

– А чого Лушпай бздыть, нэвозможно стоять, – ответил Николка.

– Вин воздух спортыв с ляка. Вин ще малэнький, – и другой казачонок вступился за Лушпая.

Николка сконфузился и уже более спокойно ответил:

– Так я ж и кажу, шо вин так набздив, шо аж воздух испортыв.

И, стараясь перевести внимание с Лушпая на предстоящие приключения по дороге к посту, добавил:

– Гайда, побачимо шо там робится. Лушпай, швидко одягайся, чекаемо на тебэ.

Наскоро одевшись и забыв о раках, всем гуртом помчались казачата к казачьему посту. Не до раков сейчас. Казаки зазря стрелять не станут. Стало быть, что-то важное случилось. Может, абреки снова, а может, еще что.

У каждого в голове мелькала шальная мысль стать свидетелем стычки станичников с черкесами.

Попрощавшись с Иваном и Ониськой, оставшимися нести сторожевую службу на баштях, казаки, ведомые сотником Миколой Билым, направили своих коней в сторону станицы. Оставалось каких-нибудь полторы-две версты. Сердце радостно билось, оттого что родная хата уже рядом.

– Гнат, – подозвал к себе одного из братьев Раков Билый, – коней ведите к летнему базу у степу. В станице им делать сейчас нечего. Коневоды пусть с вами идут, там и останутся с конями, а вы в станицу опосля повертайтесь Ты за старшего.

– Добре, батько! Улагодым! – отчеканил Гнат.

– Да ладно тебе, удумал тоже… «батько», – отозвался Микола. – Батько наш, атаман, в станице.

Гнат, приложив руку к папахе и отдав честь Билому, развернул коня и, улюлюкая на черкесский лад, пустив коня рысью, полетел в конец строя, где шли коневоды с их подопечными. Косяк станичных лошадей пополнился черкесскими из аула. Нужно было быть внимательными, чтобы чужие кони обвыклись и были приняты в станичный табун. Курган взволнованно пофыркивал, иногда раздавалось его нетерпеливое ржание, несколько раз он пытался затеять потасовку с черкесскими конями. Таким образом Курган показывал, кто истинный хозяин в табуне.

Отделив черкесских коней от станичных, коневоды во главе с Гнатом Раком погнали оба косяка к летнему базу, что был устроен в степи.

– А ну, станичники, – повернувшись к казакам, крикнул Микола, – не гоже в станицу возвращаться без песни. Запевай!

– Ой на гори снежок трусэ, – бодро откликнулся Василь Рудь. И сотня крепких голосов подхватила:

– Та-ра-ра. Ой на гори снижок трусэ.

– Ой там козак коня пасэ, – продолжил нараспев Василь, и станичники подхватили дальше: – Та-ра-ра. Ой там козак коня пасэ.

Василь запевал первую строчкку:

– Соби й коню огонь крясэ. – А казаки дружно подпевали, повторяя строчку:

Та-ра-ра. Соби й коню огонь крясэ.

Соби воду нагривае, та-ра-ра.

Соби воду нагривае.

Свои раны промывае, та-ра-ра

Свои раны промывае.

Ой вы, раны кровавие, та-ра-ра.

Ой ви, раны кровавие.

Чем вы, раны, рубаные? Та-ра-ра.

Чем вы, раны, рубание?

Острой сабльой рубаные, та-ра-ра.

Острой сабльой рубаные.

Неслась по округе песнь казачья, растекалась по степи, смешиваясь в акапельном звучании с дуновениями суховея, пролетала над травами-ковылями да котлубанью, огибая курганы, и растворялась в безбрежной дали, дышащей свободой и волей.

Билый, довольный исполнением старинной походной казачьей песни, подкрутил ус и громко крикнул в порыве:

– Добре, станичники!

Вдруг заросли ивняка, густо росшие по обочине шляха, зашевелились, и послышались негромкие голоса. Чуткое ухо сотника уловило детский тембр. «Небось станичные казачата, услыхав сигнал с башти, прибежали разведать что да как», – промелькнула мысль в голове Миколы. Улыбнулся смелости мальцов. «Добрые казаки будут». Но чтобы преподать урок малым, Микола выпрямился в седле, подал рукой знак станичникам «Остановиться» и, слегка откашлявшись, глядя в сторону зарослей ивняка, скомандовал:

– А ну, сорванцы, по одному гэть до менэ!

Казачата не ожидали, что их так быстро обнаружат, но делать было нечего. Следуя один за другим, всем гуртом вышли на шлях. Встали в линию, понурив головы.

– Дывысь, станичные, пластуны в ивняке ховалысь, – весело крикнул сотник. Эхом прикатился назад дружный хохот казаков.

– Так, курячьи ноги, живо гэть до станицы, хай встречают. Кажитэ козакы домой повертаются! – по-отцовски сказал Микола.

Казачата не стали ждать, когда повторят дважды, и довольные скорее тем, что им доверили принести в станицу радостную весть, сверкая босыми пятками, помчались в станицу.

Билый подождал, пока последний, самый младший из казачат, скроется за поворотом дороги и, поднимая руку, скомандовал: «Гайда!»

Тупая, давящая боль разлилась по раненой руке, в глазах помутнело, закружилось. Билый с трудом удержался в седле.

Глава 36

Дома

Василь Рудь, спешившись, подбежал к своему командиру, чтобы подставить плечо, если тот вдруг будет заваливаться на бок.

Билый остановил приказного, показывая жестом руки, что справится сам.

Василь, постояв с минуту, вернулся к своему коню и вновь сел в седло. Казаки молча смотрели на Билого.

Тот выпрямился, стараясь скрыть гримасу боли. Здоровой рукой, коснулся области раны под черкеской. На ладони остались следы алой крови. Отер руку о полог черкески, посмотрел на своих боевых товарищей, задержался взглядом на встревоженном лице Марфы и скомандовал казакам:

– Пошли!

И вновь зазвучала песня. Зазвучала лихо, задористо. Ей вторил ровный топот коней, оставлявших глубокие сакмы в густой пыли.

– Наши йидуть! Козакы повертаются! – разнеслось по станичной улице.

Казачата дружно, гуртом неслись по направлению к хате атамана. Теперь-то никакой дед Трохим не остановит. Донесут радостную весть первыми. А атаман с дедом Трохимом и с отцом Иосифом сами шли навстречу раскрасневшимся и вспотевшим от бега казачатам. Когда до станицы донеслись звуки выстрелов, то все, кто был в саду или на базу, услышав этот сигнал, выбежали на улицу, спрашивая друг у друга о том, что могло случиться. Спустя минуту к ним присоединились и те, кто сидел по хатам, скрываясь от жары. И вот уже центральная улица, где стояла хата атамана Билого, наполнилась людом станичным: стариками, женщинами да казачатами разных возрастов.

– Козакы с набега вернулись. Наши йидуть! – вновь раздалось дружное созвучие детских голосов.

– Спаси Христос!

– Счастье-то какое!

Скопление народа разом заволновалось. Из образовавшейся толпы станичников раздались частые радостные возгласы:

– Слава Богу за все!

– Господи, хоть бы живой!

– Звэрнулы вьязы, стало быть, басурманам! Вот и доброе дило! – загудела станица, как улей пчелиный.

Отец Иосиф негромко читал молитвы, истово осеняя себя крестным знамением – руки в черной рясе мелькали, как лопасти мельницы. Казачата с опаской посматривали на него, ожидая какого-то знамения или чуда. Ангелы с неба не спускались, и они снова запрыгали вдоль дороги, не справляясь с возбуждением.

Дед Трохим, думая о своем внуке Василе, украдкой смахнул слезу с правого глаза. Тут же сделал вид, что расчесывает пятерней длинную седую бороду.

– Соринка, – ответил коротко на молчаливый взгляд атамана, стоявшего рядом с ним. – Окаянная! Казачата, бесовы души, пыль столбом подняли, вот что-то и в глаз попало!

Сам атаман был торжественно строг, неумело скрывая волнение, понимающе кивнул, думая: «Как Микола? Жив ли? Не ранен? – мучал себя вопросами. – Господи, помоги!»

За палисадником, стороной, стояли работники из хохлов. Лицо Марийки было такое же белое, как ее платок на голове. Выполняя наказ хозяина, она примчалась одной из первых на центральную улочку. И теперь во все глаза высматривала Марфу. Но сердце ее нет-нет да и сжималось от мысли, что она скоро увидит Василя. Взявший силой ее казак теперь грел душу, порождая фантазии, от которых заливалась огнем. И хоть к знахарке и притащили хлопцы раненого и побитого Пашку Кочубея, который, говорят, бредил ей, ноги ее стояли здесь. Она ждала чего-то и надеялась, отдаваясь полностью грешным мыслям.

Станичный дьякон, подбирая полы серой от пыли рясы, пулей припустил к звоннице. Вскоре над станицей разнесся праздничный перезвон колоколов. Все станичники поочередно повернулись в сторону церкви и трижды осенили себя двумя перстами, вознося молитву Господу. А перезвон, накатывая волнами, плыл по воздуху, растекаясь по станичным улочкам, крышам хат, отзываясь эхом от ближних горных хребтов. Где-то там, на башти, скрывшейся за перелеском и излучиной Марты, услышав доносившиеся до слуха раскаты колоколов, Иван Колбаса и Ониська Козуб сняли папахи и перекрестились.

– Слава богу, дома! – сказал негромко Иван, подмигнув взволнованному Ониське.

Станичники все как один смотрели туда, где было начало улицы. Нетерпение брало верх. «Когда же!»

– Эх ма. Да, что они там? Заблудились?

– Дэвись!

– Едуть! Едуть! – закричали казачата.

Из-за поворота показался первый всадник. «Судя по виду, Микола. Ну, слава богу! Жив! – промелькнуло в голове у атамана. – Но почему в седле сидит не так, как должно?! Перекосился на бок. Неужто ранен?!»

Вот и за первым всадником появился второй, с бунчуком в руке.

– Василь! Унучок! Ай, молодца! – всматриваясь в фигуру всадника, радостно крикнул дед Трохим, от сердца старика сразу отлегло.

Один за другим, следуя ровным походным строем, подъезжали казаки к стоявшим большим полукругом станичникам.

До слуха встречающих долетали обрывки походной песни:

За высокы за курган по стэпу стэлыл туман,

А на нэбе алая заря…

Станичники в нетерпении разглядывали всадников, угадывая издали своих близких. Все ближе и ближе родные лица, опаленные суховеями да яркими солнечными лучами.

– Сотня! Стой! – прозвучала четкая команда. Казаки, натянув поводья, замерли вместе с конями на месте.

Сотник Микола Билый, превозмогая боль в руке, спешился и чеканя шаг подошел к атаману.

– Господин атаман, вверенная мне сотня с боевой задачей справилась. Аул и враждебные нам черкесы уничтожены. Станичные кони, а также захваченные у черкесов, приведены в станицу и отправлены на летний баз. Взяли в полон сына местного князька. Марфу освободили. И… сынок Гната Рака нашелся, – отчеканил Микола.

По рядам станичного люда волной прокатилась новость:

– Акимка нашелся!

– Сынок Гната Рака!

– Сколько годков-то минуло с того дня! Неужто, господи!

– Чудо, да и только.

– Добре! – ответил атаман и обратился к казакам. – Здорово живете, станичники!

В ответ сотня луженых глоток, как бурный поток горной реки, ответила:

– Слава Богу!

– Вольно, казаки! Спешиться! Разойтись! – пронеслось по рядам всадников. Радостные казаки спрыгивали с коней в объятия своих родных, бросившихся к ним.

Арбу, где лежали убитые, окружили родственники и близкие. Раздались громкие женские рыдания. Несколько стариков, увидев в арбе горца, сверлили его проникающим холодным взглядом.

Черкес от неожиданности выпучил глаза, озираясь загнанным волком. Марфа, посмотрев на него, ухмыльнулась. «Что, боязно? Это тебе не в горах, здесь иные законы», – говорил ее взгляд.

Тот зло зыркнул на казачку и тихо выругался, отведя взгляд в сторону. Он был чужим здесь, среди этих шайтан-казак. Жизнь его отныне не стоила и ломаного гроша. Лишь Аллаху ведомо, что сделают с ним извечные враги – казаки. Вверяя свою судьбу Всевышнему, черкес закрыл глаза и зашептал молитву.

– Бисмил-ляяхь, таваккяльту алял-лаахь…Аллаахумма иннии ауузу бикя ан адыл ля, – донеслось до слуха Марфы.

– Чистый басурман, шо той грэць, – отвернувшись от горца, прошептала казачка. Спрыгнула с арбы и затерялась в толпе в поисках хохлушки-батрачки.

– Марфа! Марфа! – закричала та, снимая платок и отчаянно махая им, привлекая внимание. Девушка улыбнулась и пошла к ней – ноги уже несли домой, хотелось скорее домой к батеньке, успокоить родного.

Колокольный звон стих. Толпа смешалась в одно человеческое море. Радостные возгласы одних смешивались с причитаниями и рыданиями других. Слезы радости и слезы горя в основе своей одно и то же, хотя и имеют разную природу.

– Убитыми потеряли семерых, раненых двадцать три казака, разной степени тяжести, – докладывал Микола Билый атаману. – Крепостицу черкесы разбили вместе с казаками, ее охранявшими. Димитрий Рева погиб. Виновник – тот самый абрек, сын князька черкесского. Братья Раки его в полон взяли.

– Ну, здорово живешь, сынку! – сказал радостно атаман, обнимая сына. – За крепостицу знаю. Гамаюна в госпиталь, в город, отправили уже. Что с пленником делать будем, нужно покумекать. По мне, так в атаманское правление отправить. Пусть сами решают. Сам-то ты как?

– Все добре, батько! – ответил Микола. – Не подымется теперь черкес. Не станет набеги устраивать. Это последний из враждебных аулов был в нашей округе.

– Добре! Слава Богу за все! – ответил атаман. – Ну, давай хоть обнимемся, что ли.

Атаман сгреб сына в свои крепкие объятия. Микола почувствовал, как в ране запекло, давящая боль поползла от руки по груди, в голове зашумело, и горячая волна накрыла темнотой сознание.

Не видел Микола, как, заметив, что он оседает, подбежала к нему Марфа, как подхватил его стоявший рядом дед Трохим, как погрузили его без сознания на арбу, как отвезли по приказу атамана к станичной знахарке, бабке Аксинье.

Не было видений в этот раз у Миколы. Одна лишь чернота и тишина. Гробовая, звенящая.

Сколько времени пробыл в забытьи, не ведал. Очнулся на лавке. В полумраке хаты густо пахло настоем трав. В ногах, свернувшись калачиком, посапывал хозяйский кот.

Возле грубки возилась сама хозяйка – бабка Аксинья. В небольшой макитре, стоявшей на углях, что-то пыхтело и бурлило.

– Аааа, прийшов до тямы, драголюбчик, – процедила сквозь щербину в зубах знахарка, – почитай, з учорашнього дня в безпамятстве. Не дивно. Кровы багато втратыв. Рана твоя хоч и наскризна, але загноилася. Тому й свидомисть знепрытомнив. Тепер найкраще стане. Богу молыся, що до станицы дойихал и до менэ тэбе довезли. Инакше передавав би вже прывит праотцям.

Микола приподнял голову и вновь опустил на тапчан.

– Бабка Аксинья, – негромко спросил он, – знаешь, когда станичников погибших хоронить будут?

– А що тут знаты, – кряхтя ответила знахарка. – Знамо на третий день за традицию. Тильки спекотно зараз, та й у дорози скильки було. Отож сьогодни у повдень отець Йосиф панихиду служить станэ.

– Мне там быть нужно, – тоном, не терпящим отказа, сказал Микола. – Зараз дай мени свого зилля, щоб я на ноги встав.

– Уси вы, молоды, кудысь бижыть. На, ось, выпий до дна. Зилля це на ноги жваво поставыть, – заботливо протягивая пиндюрку со снадобьем, сказала бабка.

Микола принял из рук знахарки пиндюрку и поднес ко рту. Запах горечи, смешанный еще с чем-то, проник в нос. На вкус зелье было сладковато-горьким. Микола через силу выпил содержимое до дна и вновь откинулся на тап-чан. Боль на удивление стала утихать, и Микола задремал.

– Очнись, Микола, – раздался хрипловатый голос бабки Аксиньи. – Вже до панихиди дзвонити почалы. Станичники до церкви збыраются.

Микола открыл глаза. Сознание прояснилось. Боли в плече не чувствовалось, хотя двинуть раненой рукой было трудно. Микола сел. Слегка зашумело в голове.

– Ну, бабка Аксинья, ты и впрям кудесница, – улыбнувшись, сказал Микола, – поставила на ноги.

– Поспишай, козак, бо без тэбэ ховати почнуть, – заботливым голосом произнесла знахарка.

Микола влез в шаровары, натянул ичиги и, накинув башмет с черкеской, перекрестился на красный угол и, поблагодарив знахарку, вышел во двор.

Глава 37

Погост

– Везите Миколу к бабке Аксинье! – крикнул атаман в сердцах, когда потерявшего сознание Миколу казаки уложили в арбу. – Она выходит.

– Не кручинься, батько! Мигом доставим!

– Погодь! – Все понимал атаман. И Кубань завсегда с кровью текла, и стычки с абреками – повседневная жизнь казачья еще со времен дедов-прадедов, и друзей-товарищей односумов терять в бою уже стало привычным делом. Но сейчас речь шла о родном сыне. Сохраняя видимую холодность и строгость, как атаман, Иван Михайлович всем своим стариковским сердцем радел за раненого сына. С трудом сдерживая волнение, он подошел к лежащему в арбе Миколе и, тихо прочитав молитву, положил раненому ладонь на голову, благословляя по-отцовски.

– Трогай, – махнул он рукой ожидавшему сигнала казаку. – Только не растряси по дороге. Сына моего везешь, а не репу!

Отцовское все же взяло верх. Казак, управлявший арбой, цокнул, присвистнул негромко, и кони направились быстрым шагом к хате станичной знахарки.

Старики обступили пленного абрека. Молча смотрели на него.

– Як у нас на Кубани кажуть, не радий чужой биди, своя будэ впырыди, – указывая на плененного черкеса, сказал дед Трохим.

– И то правда, односум!

– Побачьте, какой скаженный! Так и зыркает глазищами, как цепной пес.

Иван Михайлович, справившись с минутным волнением, уставил свой тяжелый взгляд на пленного. Смотрел, казалось сквозь черкеса. И у того сдувалась спесь. Холодно смотрел, вращая желваками.

– А что, господа старики, – после недолгого молчания обратился атаман к стоявшим рядом с ним станичным старожилам. – Что думаете насчет этого абрека? Сделаем, как порешаете.

По традиции, тянувшейся с седых веков, мнение стариков в станице имело значительный вес в решении многих вопросов. И нередко являлось окончательным. Стариков уважали и без их совета ни одно дело не начинали.

Деды, кряхтя и поглаживая свои седые бороды, встали в круг и, склонившись слегка вперед, так, чтобы не было слышно, о чем балакают, стали думать, что ответить атаману.

– Что ж, уважаемый Иван Михайлович, – наконец обратился к атаману дед Трохим, – по поручению односумов моих, товарищей боевых, имею донести решение. Черкес сей казака нашего убил. Убил исподтишка, не в честном бою. Стало быть, по закону, не нами писанному, кровником, почитай, для всей станицы является. Оставить его здесь, так смуту среди станичников затеять. Каждый захочет за Димитрия отомстить и черкеса этого на голову укоротить. Сего допустить никак не возможно. Да и не по-божески это. Порешили мы, атаман, чтобы басурмана этого в город отправить. Хай с ним в атаманском правлении разбираются. Достаточно нам в станице смертей. Вона сколько гробов готовить нужно. Такой от нас сказ будет, дорогой Иван Михайлович. Так, други?

– Так!

– То правда! – Старики, внимательно слушавшие речь деда Трохима, одобрительно закивали головами. Дед Трохим отер рукавом бешмета потный лоб и добавил:

– Ну и слава богу!

– Значит, так и порешим! – заключил Иван Михайлович и, обращаясь к казакам, спросил: – Братцы, понимаю, что с похода повертались. Жен, детей обнять хочется. Но черкеса этого следует в город доставить. Человек пяток, стало быть, будет достаточно.

– Мы пойдем!

– И меня включайте в команду! – Добровольцы нашлись быстро. Трое семейных казаков и двое из молодых.

– Вот и добре! – поблагодарил атаман казаков. – Завтра на рассвете и тронетесь. Сейчас отдыхайте. Черкеса под замок и охрану приставьте, чтоб не утек.

Когда черкеса уводили, он обернулся в сторону атамана и на ломаном русском языке крикнул:

– Если во главе стаи орел, то и полет птиц уподобляется полету орла. Если во главе стаи ворон, то он приведет только к падали! Твой сын – орел, атаман! Я бы с ним встретился в бою один на один!

На следующий день, чуть стал пробиваться первый солнечный луч сквозь туманную серость, обоз в сопровождении пятерых вооруженных казаков выехал в направлении города. Важной птицей был сын черкесского князька. В атаманском правлении, куда он был доставлен, решили обменять его на выкуп. Деньги на станицы от империи выделялись скудные, да и те оседали в карманах нечестных на руку чиновников. А выкуп за пленника дали богатый, часть от него перепала и станице Мартанской.

– Иван Михайлович, – обратился к атаману молчавший до поры отец Иосиф, – нужно казаков выделить, чтобы гробы сладили. Завтра хоронить нужно. Жара стоит. Не потребно, чтобы бренное тело в землю долго не уходило. После полудня и похороним.

– Добре, отец Иосиф, – мрачно ответил атаман, – дело святое. Казаков выделю. До завтра управятся, не журытись. А погибших в холодную определим, а то и впрямь дни жаркие стоят.

Хоронили казаков всей станицей. Места им определили за станичной церковью, там, где вид на степной простор открывается и на ерики, от реки Марты идущие.

Колокольным набатом отзвонил дьякон к полудни со звонницы, возвещая станичникам о времени. Казаки, казачки, дети, старики стали стекаться к станичной церкви. Микола Билый, пройдя напрямки, чтобы скоротать путь, успел к началу панихиды. Панихида с последующим молебном началась, как и решили, пополудни. Торжественно-строгие лица. Кто пускал слезу, кто тихо переговаривался. Временами звучный голос отца Иосифа перебивали негромкие рыдания родных погибших казаков.

Покойники, омытые, одетые в чистые шаровары, бешметы и черкески, лежали в свежевыструганных гробах на небольших подушках. По древней традиции в подушки были зашиты пучки чабреца и мяты. Воду, как водится, после обмывания вылили в месте, где не ходят: под веткой неродючева дерева, в глухом углу. Мыло и тряпочки, которыми пользовались при обмывании, по наставлению отца Иосифа, сожгли.

Покойных подпоясали поясками с псалмом 90 и молитвой «Да воскреснет Бог». Правые руки покойных поклали сверху левых – «чтобы могли креститься». В левые были вложены крест и свеча. По вековой традиции покойным в карманы черкесок вложили мелкие монетки, завернутые в тряпичные мешочки: на дорожку, да грехи выкупать.

Могилы копали с раннего утра, в день похорон. Как и в станицах бывшей Черномории, ямы для могил приготовили с подкопом. Внизу ям вдоль длинной стенки сделали нишу, в которую затем задвинули гробы, чтобы земля на гробы не сыпалась.

После прочтения всех необходимых молитв, отец Иосиф дал знак. Родственники, склонившись над гробами, прощались с погибшими.

Микола Билый, дождавшись, когда прощание закончится, подходил к каждому гробу и, кладя ладонь на правую руку покойного, шептал, находя слова:

– Покойся с миром, присмотрим за детками, как за своими.

– Славный был воин, славно и умер. По правде и сила. Помним.

– Геройская смерть. Будем помнить. – Запекшиеся губы шевелились то ли в беззвучной молитве, то ли в словах прощальных. Это были его боевые товарищи, односумы. Закончился путь их земной, бренный. Начался путь в жизни вечной. Задержался дольше у гроба Димитрия. Склонил колено. Шепнул покойному:

– Как там, Димитрий? Благодать? Встретил своих? Знаю, куда попал. Жди теперь меня. – Глаза стали влажными. Отвернул взгляд от глаз станичников. Не гоже, чтобы даже в такую минуту видели его слезы. Несколько казаков, по шестеро на гроб, вышли вперед. Подняли крышки и закрыли ими гробы. Раздались удары молотков. Каждый удар воспринимался стоящими как удар по сердцу. Их родственники, близкие, боевые друзья, уходили навсегда в мир иной. На крышках гробов были прилажены шашки – непременный атрибут казака, как в этой жизни, так и в жизни загробной. Лишь на крышке гроба Димитрия Ревы не было шашки. По традиции, еще запорожской, сечевой, шашку казака, на котором заканчивался род, ломали над его гробом.

– Василь, – негромко позвал Билый и махнул головой на гроб Димитрия Ревы.

Василь Рудь понимающе кивнул и подошел ко гробу. Взяв в руки шашку Димитрия, с усилием свои крепких рук изогнул каленый клинок, и тот переломился в аккурат посередине. Кончился славный род Ревы, ведущий свое начало с Сечи Запорожской. Нет более семя. Не упадет оно в почву плодородную и не даст плода.

– Краше вмирати в поли, ниж в бабьячому подоли, – прошептал дед Трохим.

– Когда казак в поле, то он на воле, – вторил ему такой же дед-односум. – Гарная смерть. Погибнуть на службе. Что может быть лучше?

– Господа старики. Братцы, – начал атаман, – сегодня пришла к нам беда, и сердца наши разрываются от боли. Прощаемся мы с мужьями и с сыновьями, со своими братцами. Недолог был их путь казачий, но служба наша такая! А служба наша – жизнь! Мы будем помнить каждого, пока течет казачья кровь в наших венах. Казак и в беде не плачет. Покойтесь с миром, братцы. Давай, Микола.

– Прощайте, братцы! – крикнул Микола Билый. – Где казаки, там и слава. Вечная вам память!

– Да хаточка, ты ж мая хаточка, да темная да невидная. Да что ж тебе заставило туды ложиться. Да везу ш я тебя куда, да в дальнюю далинушку, да в глубокую сырую могилушку, – раздалось громкое причитание.

Под гробы подсунули веревки и, подняв гробы, казаки стали медленно их опускать в вырытые могилы.

– Товсь! – раздалась команда сотника Билого. – Пли!

Раздались ружейные выстрелы.

Вытащив веревки, казаки, опускавшие гробы, спрыгнули в ямы и задвинули гробы в ниши-подкопы, и с помощью стоявших рядом с ямами казаков вновь выбрались наружу.

Могилы были устроены по сторонам света. Гробы опускали в могилу таким образом, что усопших полагали ногами на восток, головою на запад, для того, чтобы «когда они будут вставать, молиться получалось лицом на восток».

Первыми кидали землю в могилу родственники, за ними все остальные.

– Когда спустят гроб, должен каждый человек земли кинуть у могилу, шоб земля покойного приняла, и старый и малый, – сказал дед Трохим, кидая свою горсть земли.

Кресты поставили в ногах. После того как засыпали могилы, всем стоявшим раздали кутью.

Поминки решено было устроить на майдане. Большое количество ведер с водой были поставлены у высоких раин, на низких ветвях которых были развешаны полотенца для мытья рук. Вместе со всеми с кладбища пришел и отец Иосиф. Он благословил огромный стол, собранный из нескольких столов. Вновь молитвенно помянули погибших.

За столом для покойных отвели место в импровизированном святом углу. По-походному устроенному с иконами. Здесь лежали ложки, хлеб, пиндюрки с водой и тарелочки с кутьей. Кутью на поминках называли кануном. Это было всегда первое блюдо и обязательное. А после ставили «шо Бог дал». Из горячего были приготовлены борщ и лапша, «чтобы пар пошел». По традиции во время поминального обеда не пользовались вилками и ножами. Спиртное наливали понемногу, лишь пригубить. Звучали короткие речи. Но в основном молчали. Каждый думал о тех, кого уже нет рядом.

На следующий день после похорон близкие родственники отнесли завтрак – тарелки с поминальной кутьей – на кладбище.

Глава 38

Разговор

Еще долго стелились над седым ковылем слова старинной казачьей поминальной песни.

От чого ж ты почорнило

Зеленое поле

Почорнило я ж вит крови

За вольнаю волю

Близ местечка Берестечка

На четыре мили

Мили славны запорижцы

Своим трупом вкрыли

Ай шож мене гай вороны

Подкралысь средь ночи

Клюють очи козацкия

А трупов не хочут

Почорнило я зелено

Тай за вашу волю

Я щей буду зеленети

А вы ж не холы

Тихо стало в станице да окрестностях. Минуло Успение. Отпразднованы тризны да поминки третьего дня, девятины, сороковины.

– Душа тико разлучилась с телом и вона до трех дней дома, а на третий день иде на поклонение до Господа Бога. Ей показывают рай и плохэ показывают. Потом опять ее отпускают, душу, говорят, она дома. Потом на дэвятый дэнь, а после дэвятого дня она проходэ всэ мытарства. Водят ей по палатах, яки мытарства, задают вопросы – она отвечает… до сорока днэй будут судить на мытарствах, – говорили одни.

– До сорока дней душа дома бывает, а сорок дней отправили – тогда душа уже пошла, кто в рай, кто в ад, – вторили им другие.

– Я вот кажут шо якоце помынают усэрдно родственники, уси моляца, воны ему грехи трошки замолют и там Господь тодышь вроде смылуеца, – поддерживали третьи.

Традиции казачьи тянулись из седины веков. От пращуров, принявших Святое Крещение. Традиции крепли, обрастали своим, присущим лишь казачьему народу, колоритом. И неизменным в поминальных днях оставалось то, чтобы молитвами и словом добрым в память облегчить душе прохождение мытарств и помочь, если это возможно, обрести лучшую долю на том свете.

В сороковой день заказана была служба в храме. Служил отец Иосиф. Дьякон нараспев читал Псалтырь. Был устроен большой обед, как и в день похорон, на майдане. Для раздачи помина в церкви казачки напекли пирожки, кныши, бурсачки, лесенки. У лесенок обязательно три проножки – перекладины.

Души погибших казаков, пребывая три дня среди родных, насладившись до девятого дня красотами рая и до сорокового дня вкусив ужасы ада, вознеслись на упокоение вечное и суд Божий, ко престолу Господа.

«Почивайте, други, нас ждите!»

Вслед за Успением наступила пора урожайная. Как и в любом деле, вся станица, за исключением стариков да детей малых, в трудах время проводила.

Незаметно и конец сентября пришел, когда закончен был сбор урожая, и молодые неженатые казаки начинают пытать счастья в сватовстве к понравившимся им казачкам. Время трудов сменялось временем разгульным. До начала рождественского поста торопились станичники свадьбы играть. Иначе пост – время строгое, не до разгула.

Подъесаул Микола Билый, получивший очередной чин за успешно проведенную операцию по уничтожению враждебного черкесского аула, чистил любимого коня на базу, возле батькиной хаты. Рана его затянулась, лишь рваный шрам напоминал о том дне, когда жизнь тогдашнего сотника висела на волоске.

День был субботний, основные работы в саду были окончены еще неделю назад. Микола теперь проводил свободное время в обучении молодых казаков воинскому искусству. Но конь казаку – не просто боевой товарищ.

Конь – почитай целый дом для казака в походе. И чтобы в таком походе конь не подвел, ему требовалась бесконечная забота. Да и кто знает, когда следующий боевой выход. Нужно быть готовым всегда.

Рядом крутился младший брат Михайло, помогая. Микола, улыбаясь, потрепал чуб парубка, спрашивая по-русски – уговор между братьями такой настал, готовили к юнкерскому:

– Ну, что там Кочубей? Был?

– Пашка-то? – Михайло шмыгнул носом, утирая со лба испарину. – Был, конечно!

– Каждый день ходишь?

– А то и по два раза!

– Не томи!

– А что говорить? Плох Пашка. Худющий, не ест ничего. Бабка говорит, нутря отбиты, а те, что не отбиты – порваны. Отмаливает его каждый день, да хохлушка к нему бегает. С ложечки его бульоном кормит. Только у нее и ест.

– Это Марийка, что ли? – нахмурился подъесаул.

– Да кто еще? – Михайло вздохнул, как взрослый. – Бабка Аксинья говорит, что, может, любовь хворобу победит.

– Ну, может, и победит, – неопределенно сказал Билый, легко хлопая коня по шеи. А у самого глаза потемнели от гнева, так ему неприятна была мысль о любви казака к хохлушке.

– Микола! – позвал с база старшего сына станичный атаман Иван Михайлович Билый, – передохни чуток, сынку. Иди послушай, что о нашей линии Черноморской в газете написано. Судя по слогу, писал кто-то из наших, из казаков. Мало того, из черноморских, не линейных.

– Заканчивай без меня.

– Понял, – с готовностью отозвался младший брат.

Микола отер пучком соломы холеные бока коня, сполоснул вспотевшее от жары лицо в кадке с водой и не торопясь, размеренно, потягиваясь на ходу, подошел к Ивану Михайловичу.

– Сидай, – указал на место рядом с собой станичный атаман. – Стало быть, слухай. Интересно пишет.

Иван Михайлович слегка прищурил глаза, чтобы строчки не расплывались, и, разгладив пышные усы, начал читать:

– 23 мая 1793 года атаман Захарий Чепега отдал приказ войсковому полковнику Кузьме Белому о расстановке кордонов от Воронежского редута до Казачьего ерика «расстоянием один от другого в десяти верстах, с определением на каждый кордон по одному старшине и 50 человек казаков». Этот приказ стал началом создания Черноморской кордонной линии. Изначально Черноморская кордонная линия – это просто ряд оборонительных укреплений на правом берегу реки Кубань. Организована она была для противодействия грабительским набегам горцев с левобережной Кубани. Но в итоге кордонная линия модернизировалась и росла, принимая в свой состав все новые ряды укреплений.

Со временем менялось количество кордонов, как и само их название, протяженность линии и количество войск, ее охранявших. Сама линия начиналась от берега Кизилташского лимана, то есть фактически от Черного моря, и тянулась на восток до района Усть-Лабы.

За Екатеринодаром по дороге к Тамани следуют станции: Копанская, Мышастовская, Кара-Кубанская и прочие, по дороге довольно часто расположены большие и малые посты: влево видна Кубань и последние отроги Кавказских гор, уже не одетые снегом, но все еще громадные; вправо – степь и богатые поля: но за Кара-Кубанской станцией виды природы и сама природа совершенно меняют свой характер; отсюда начинается область камышей и болот, которые называются здесь «плывунами»…

Болота и камыши простираются с небольшими промежутками до Таманского полуострова. Все пространство камышей занято только постами с одной стороны близ берега Кубани и двумя или тремя станицами, расположенными на возвышениях, вблизи камышей…

Вероятно, в целом мире не встретишь на таком пространстве столько разного рода дичи, сколько здесь, в этой безлюдной пустыне, где для дичи безопасно, как в непроходимых лесах. Здесь водятся кабаны, несколько пород диких коз, волки, лисицы, зайцы, бесчисленные стаи уток, гусей, гагар и лебедей; фазаны, бекасы и разная мелкая дичь.

К числу обитателей камышей можно причислить еще особый класс людей, так называемых пластунов. В старые годы, когда хищные закубанцы не давали покоя прибывшим черноморцам, когда почти ежедневно большие или малые их партии вторгались на грабеж открытой силой или на тихое воровство, необходимо было самое внимательное, неусыпное наблюдение за границей неприятельских земель, то есть за левым берегом Кубани; для этого наряжались со станиц искусные стрелки, которые занимали промежутки между наблюдательными постами, сидели в камышах и в болотах, высматривали неприятеля и встречали его пулями, первыми давая знать о его приближении.

Теперь вторжения больших партий в границу Черномории прекратились, малые партии, в 5-6 человек, которые прокрадываются на воровство, являются также очень редко, но обыкновение ходить в пластуны осталось и поныне, поддерживаемое охотой многих черноморцев к приключениям, смелым подвигам, или, может быть, к уединению.

Каждый пластун – превосходный стрелок; он идет на кордон, как на охоту, берет на несколько дней запас хлеба и сала и бродит по камышам, сторожа зорким глазом неприятеля; многие из них, смотря по обстоятельствам, не показываются домой по целым неделям, большей частью не имеют даже шалашей, и родные посылают им пищу на ближайший пост или в камыши.

Малые партии закубанцев больше всего боятся пластунов, которых нет никакого средства увидать в густом камыше или за высокими кочками, поросшими болотной травой или кустарником, и нет возможности их преследовать; и потому, благодаря пластунам, граница камышей по Кубани почти везде спокойна.

Иногда, однако, смельчаки из черкесов ведут, в свою очередь, охоту собственно за пластунами, или успевают пробраться через их цепь, и тогда между ними бывают горячие перестрелки и кровавые схватки, кончающиеся обыкновенно торжеством пластунов, которых спешат поддержать казаки с соседних постов. Какие бы ни были причины, побуждающие пластунов к этой службе и к жизни в камышах, но нельзя не отдать должного уважения людям, которые по доброй воле переносят и голод, и холод, и все непогоды, и жертвуют жизнью для общего блага.

Большая дорога, проложенная по камышам между станциями, дурна во всякое время года: не ровна и тряска в сухое лето и весьма грязна и топка во все остальное время года… По этой опасной и дурной дороге едешь 20–25 верст и не встретишь другого жилья, другого признака близости человека, кроме постов, которые радуют своим внезапным появлением из-за густого камыша.

Посты эти, находясь в пустыне, среди болот и камышей, кажутся весьма живописными для глаз проезжего; но, вероятно, жители их не находят в их наружности ничего хорошего, какими бы фестонами и кистями ни украшали их плющ и повилика, потому что жизнь на этих постах весьма близка к жизни монахов самого строгого ордена. Хата для офицера, если пост офицерский, хата для казаков, конюшня и вышка – вот и все строения; все это обнесено рвом или просто камышом с засекой; смотря по важности поста, на некоторых есть и орудия; и здесь приходится жить иным по целым неделям, а другим по нескольку месяцев.

Во все стороны вид одного камыша, и чтобы дать отдохнуть глазам и воображению и как-нибудь убить время, казаки часто всходят на вышку обозревать окрестности – развлечение самое бедное! Кругом тишина невозмутимая; только шелестит вблизи и шумит вдали камыш, как море, колеблемый малейшим ветром, да жужжат тучи комаров; промелькнувшая серна или фазан составляют признаки жизни этой пустыни. Человек невольно воображает себя как будто спрятанным, удаленным от всего мира и вдобавок пьет и ест весьма постно. Фазаны, дикие козы, куропатки, кабаны и другая дичь, составляющая одно из самых лакомых блюд городов и населенных мест, так здесь надоедает, что казак охотно отдаст целую козу за кусок свежего хлеба и стакан молока. Кажется, ничего нельзя придумать скучнее жизни на постах, в области болот и камышей; но нет, скука еще увеличивается, когда пойдут дожди и начнутся туманы, застилающие окрестности по целым дням, что здесь, в соседстве от моря, случается нередко. Провинившихся казаков посылают на смирение и покаяние на эти посты для исправления службы на несколько месяцев, что составляет весьма хорошее исправительное наказание.

– Эка мудрено написано, батько! – цокнув языком, сказал Микола, когда Иван Михайлович дочитал статью до конца.

Билый-младший посмотрел, улыбаясь, куда-то в синюю даль неба. Оправил свой темно-русый чуб и добавил:

– Наказание то лишь для неженатых казаков, по той причине, что миловаться с девками нельзя. А вот женатые станичники без особой журбы на такие кордоны идти соглашаются. Волюшки хлебнуть. Порой-то жизнь семейная опостылет как горькая редька. Вот и провинится специально по службе такой казак, чтобы его на дальний пост отправили. От жены подальше.

– Кстати, сынку, – как бы между прочим заметил Иван Михайлович. – Не пора бы и тебе о семье подумать. Чай не парубок уже. Да и Марфа, знаю, к тебе интерес пытает.

– Да пытать-то пытает. И она мне люба. Но свободой дышать легче, чем в ярмо влазить, – выждав паузу, ответил Микола.

– А ну-ка цыць! Ишь, окаянный! – вдруг вспылил Иван Михайлович. – Господь шо кажэ?! Прилепится жена к мужу, и муж к жене, и будут одно целое. Не по вере нашей без половины своей по жизни идти. Глянь-ка! Оклемался и запел соловьем. Шоб зараз мне сватов до Марфы заслал. Девка она гарная, и род у них не из последних в станице. В общем, так. До Покрова штоб засватал, а там и свадьбу на Покров сыграем!

Иван Михайлович говорил это тем тоном, который не терпит возражений.

– На том и порешим! – сказал он в заключение, хлопнув увесистой ладонью по голенищу своих сапог. Миколе ничего не оставалось, как молча кивнуть головой в знак согласия. Поперек старших идти – позор себе.

Иван Михайлович встал и направился в хату. На пороге обернулся и уже более мягким голосом сказал:

– Долго не сидите, вечерять пошли. Мамка курник пекла. Да чихирь спробуем. День субботний, не возбраняется!

Микола подошел к своему коню, зачерпнул ведро овса из короба, дал ему. Конь аппетитно захрумкал, двигая мощными челюстями. Микола потрепал его за гриву, поднял обе руки вверх, потянулся, улыбаясь солнцу, и, резко опуская руки вниз, станцевал лезгинку.

«Вот так вот, друг! – подмигнул он своему любимцу. – Прощай, свобода».

Конь, понимающе замахал головой и негромко фыркнул, мол, подумаешь, женитьба, бывает что и похлеще этого. Михайло, наблюдавший за старшим братом, перестал умываться и рассмеялся тихонько.

Подъесаул делано нахмурился:

– А ну, живо в хату! Пироги есть, пока горячие!

– Слухаю, ваше бродь! – Михайло стремглав бросился исполнять наказ.

– Слухает он, – проворчал старший брат, когда тот скрылся в доме. – Неуч!

Пританцовывая лезгинку, то ли от радости, то ли наоборот, Микола дошел до крыльца хаты, остановился, огляделся, вздохнул полной грудью, и, взъерошив чуб, зашел в хату.

Глава 39

Сватовство

Последняя треть девятнадцатого века ознаменовалась победой Российской империи в покорении Кавказа и его дальнейшим присоединением к ее территориям. Набеги враждебных непримиримых черкесов прекратились. По всей кавказской линии стало спокойнее. Станица Мартанская тоже зажила своей обычной мирной жизнью.

Осень в этом году выдалась сухая. Сентябрь был на исходе. Редкие дожди радовали уставшую за время созревания урожая землю, напитывая ее влагой.

Солнце уже не обдавало жаром, как в летние месяцы, но согревало своими лучами. Суховей, залетавший с вольных степных просторов, передал свою ветряную службу витрянке – умеренному ветру, доносившему с юго-запада легкую прохладу. «Витрянка подула – на охоту пора», – говорили старики в станице. Но порой витрянка разыгрывался на просторе и, набирая силу, дул по нескольку дней, раскачивая верхушки стройных и крепких раин. «Ничь витрюганиста була, ничого на охоте нэ пиймалы», – досадно оповещали охотники своих родных, вернувшись под утро без добычи.

Сегодняшний день выдался на удивление тихим. С утра от абсолютного безветрия воцарилась такая тишина, что было слышно ржание коней в степи.

Несмотря на ранний час, дед Трохим, опираясь на палку больше для солидности, чем по надобности, вышел на улицу. Огляделся не торопясь. «Куды ж то Васыль запропал? – спросил сам себя. – Неужто знова з хохлушкой кохается, бисова душа?»

– Здоровэнькы булы, Трохим! – поздоровался шабер Кушнарэнко, стоя у плетня в палисаднике. – Шось тоже у хате не сидится?

– Слава богу, односум, и тебе того же, – отвечал приветливо дед Трохим. – Тай унук, Васыль, кудысь убег, шоб вин сказывся. Работа жде, а вин з хаты долой.

– Тю, Трохимчику, то ж дило молодэ, казак вин справжий, знамо гайсаэ, – усмехаясь в густую бороду, потрунил над дедом Трохимом Кушнарэнко. Помнили станичники проделку Василя и хотя не со зла, но порой намекали в разговоре о том случае.

– Я вот его за ту гайсалку-то привяжу на базу и батюгом оттяну почем знать, – заворчал дед Трохим и, чтобы не оставаться в долгу, ответил: – А ты, шабер, як тот Иванко Язик, все тебе скалиться.

– Який Иванко? – переспросил Кушнарэнко – Шось то за Язик такий? Али знова, Трохим, сказки придумываешь?

– «Який, який», – передразнил соседа дед Трохим. – Такий. Жыв соби колысь у наший станыци одын козак, звалы його Иванко Язик. Нэвэлычкого вин був росту, трошкы горбатый, дуже головатый, на одно око слипый, на одну ногу крывый, та ще до того и волосся на голови було рыжэ-рыжэ, аж краснэ, наче вогнем горило, а морда уся була ластовынням обсыпана. Нэзавыдный був чоловичок оцэй Иванко своею прыродою, так затэ надилыв його Бог вэлыким розумом та хытрою розмовою, и кажный у станыци боявся зачипать його, бо трудно було упосли одчепыться – одбрые лучче всякой брытвы! Нэдаром и прозвыщэ йому попалось – Язик: язикатыще за його на словах та на рэчах нэ було ныкого у станыци.

Одного разу йихав Иванко Язик возом из стэпу до-дому, а дорога була вузэнька та ще й з обох бокив мэрзла рылля. Колы цэ дорогою наганяе його якый-сь пройизжый купэць та й крычыть:

– Эй, ты, хохол! Звэртай с дороги!

А Иванко кажэ:

– Та цэ виз, а нэ дроги.

– Я говорю тебе: звэртай!

– А як нэ знаеш так спытай!

Йидуть дали дорогою; купцеви на риллю звэртать нэ хочетьця, а Иванькови й подавно. Пройихалы балочку, пиднялысь на кряж, колы тут зараз выглянув панськый хутир, увэсь у садку, водяный млын и став, а дали уже вы-дно було и станыцю. От пройизжый и пытае:

– Эй, слушай! Это село или деревня?

– Яки дэрэвья? Тут у пана усякого дэрэва багато: есть дубкы, ясенкы, яблони й вышенькы, а вэрбы та тополя стилькы, шо й за дэнь нэ пощытаеш!

– Я не об этом спрашиваю! А чья это гребля?

– Чий став, того й грэбля!

– А чья мельница?

– Хто засыпав, того й мэлэтьця.

– А глубоко в ставу вода?

– До самысиынького дна.

– А человек может утонуть?

– Хоч и купця, так грэци визьмуть!

Пройихалы ище трохи мовчкы; от купэц опьять пытае Иванка:

– Сэло это или станыця?

– Насиялы всього: ячминь есть и пшеныця.

– Ты мне скажи: хто тут над вамы старший или хто у вас пан?

– Хто надив добрый жупан, то той и пан.

– Слушай, мужичок!

– А може й козачок!

– Ты нэ глухый?

– Глухый, эе глухый, а зроду такый!

– А ты меня слышишь?

– Та трохы нэдобачаю! А чого вам трэба?

– Да мне нужно знать, хто тут у вас самый главный, хто старше всех?

– Старшый всих? Э, так цэ вам трэба пройихать аж на той край станыци: там жыве баба Пэрэпэлычка, нэ мала и нэ велычка; старишэ тиейи бабы вы ныкого в станыци нэ найдэтэ; там така стара, така стара, шо так од витру й падае!

– Я не о том спрашиваю. Ты мне скажи, хто у вас в станице выше всих?

– Выще всих? Так бы вы й зразу пыталы! Выще всих у нас в станыци Стэпанюкова жинка, Пыстына! Там така здорова, чортяча баба, шо як увийдэ у церкву, так на цилысыньку голову выще всих людэй.

– Ах, да на кой черт твои бабы! Ты мне скажи, кого вы больше всех боитесь?

– Нэ розбэру, чого вам трэба! Вы колы хочетэ пытать, так пытайтэ, а лаятьця ничого! Кого бойимось? Шоб же и раньшэ так спытать! Мы бойимось у станыци найбильше поповых собак та обчественного бугая: у нас бугай здоровый-прэздоровый, рудый та страшный; а як идэ из черэды та зарэвэ, так и старэ, и малэ ховаетьця од його.

– Ах ты, бестолковый! Ну, скажи, кто тут вами управляет, кто вашу станыцю держыть?

– Хто ж там йийи дэржыть! Вона сама дэржытьця! Двир за двир зачепывсь, город до города прыгородывсь та так уси укупи и дэржаться!

– Да что ты, глухой или дурак? Много тут вас живет таких дураков?

– Бурякив? Та бурякив торик у мэнэ чымало уродыло; жинка вэлыку дижку для сэбэ наскрэбла, а шо осталось, на базари продав.

– Прочь с дороги! А то я как встану, так в рожу тебе заеду!

– Зайидьтэ, зайидьтэ, мылости прошу! У мэнэ самэ жинка снидать наварыла, то й вас нагодуем.

Тут купэц уже добрэ розибрав, шо Иванко з його тилькы глузуе, а звэртать з дорогы и нэ думае, та звернув сам у риллю, опэрэдыв його и подався у станыцю. Отакый-то був Иванко Язик. Як визьмэ було кого на язик, так тилькы дэржысь!

Довольный тем, что ответил на шутку соседа, дед Трохим разгладил черную с проседью бороду и собирался было рассказать еще одну историю о том, как упомянутый Иванко Язик с плена черкесского убежать умудрился, но со стороны улицы, где стояла хата атамана, послышались звуки гармони и веселое пение.

По дорози, по дорози пыль столбом,

Туда йихал та й Микола вороным конем,

Шо й на ему жиле точка голубая,

Подарыла Марфа молодая.

– Тай никак Аксинья спивае? – спросил Кушнарэнко, прикладывая ладонь к уху.

– Оттож! Вона! – отозвался дед Трохим.

– Аксинья, дале яку писню спываем? – донесся до слуха стоявших у плетня стариков молодой басистый голос.

– Так це шо ж, Васыль, чи ни?! – спросил вслух дед Трохим и обращаясь к Кушнарэнко, добавил. – Шо там робытся, односум?

– Та вроде сватовство. Тилькы к кому ийдуть? – ответил тот.

– Ой! Их богато було, Васылыку! – раскрасневшаяся от задора, весело закричала Аксинья. – Их стики я знала, як дружковала! Ходылы мы по подругах… Як прыходэ, хто нас прыглашае, мы выходымо, сидаим и мы спиваим. И пойихалы дальше. Бывает – долго йиздэмо…

И, не договорив до конца, Аксинья продолжила начатую песню, какую обычно пели, когда ехали сватать за казака понравившуюся девку:

Крыкнув орел в саду на поду,

Ой, казала Марфа: – Замиж нэ пиду!

Ой, казала та й Марфа: – Погуляю,

Та щей свою русу косу покохаю!

Ой, вскрыкнул орел в зэлэном саду,

Обизвався та й Мыкола в своему дому:

– Ой, горэ ж мэни самому,

Як бы ж мэни Марфа молодому!

По той бичок ставу,

По той бичок ставу,

Клыкал павыч паву:

– Иды, идэы, моя павочка!

Дам я тоби выннэ яблочко!

А за тое выннэ яблочко

Потиряла дивуванячко!

По улице катилась арба, запряженная двойкой добротных лошадей, принадлежавших станичному атаману Ивану Михайловичу Билому. Арбой управлял нанимавшийся к Билым сезонно работник из хохлов – мужик лет сорока, заурядной внешности, голобородый, в широкополой соломенной шляпе, белой рубахе и широченных шароварах, подпоясанных кушаком. В арбе, празднично одетые, сидели рядком родители Миколы Билого, сам он, Василь Рудь и Аксинья Шелест как приглашенная сваха.

Накануне Микола, с батькиного благословения, вечерком, когда станица утихла и улицы опустели, метнулся до хаты, где жила Марфа с отцом и по старинной традиции, бросил свою папаху через плетень. Немного не рассчитал силы. Папаха, сделав в воздухе дугу, благополучно перелетела палисадник и опустилась на стреху. Микола уж было собрался сам перемахнуть через плетень, чтобы снять папаху и определить ее на положенное в таких случаях место, как из-под застрехи выпорхнула стайка горобцов, и папаха, скользя мехом по чакану, благополучно опустилась на розовый куст, росший в палисаднике. Куст розы отец Марфы выписал для любимой и единственной дочери с города. Марфа самолично посадила его у окна своей спальни, и с тех пор куст радовал ее взгляд пышными «набитыми» бутонами малинового цвета. «Як тумаки козакив наших», – шутила Марфа.

Довольный тем, что сигать через плетень и тем самым раскрыть себя не придется, Микола так же хамылем пробежал незаметно к своей хате. Потрепал за ухом пса, лежавшего посреди двора; поднявшись по ступенькам, вошел в хату, многозначительно кивнул отцу, сидевшему за какими-то бумагами и, наскоро выпив свежего айрана, молча прошел в свою комнату. Раздевшись, помолился на образа. Улегся на кровать, закинув руки за голову. Время было позднее, но спать не хотелось. Одолевали мысли. «Отдаст Марфа папаху или же оставит? Неужто у меня соперники могут быть?! Завтра к вечеру поглядим».

На следующий день, когда стемнело, Микола вновь незаметно пробрался к дому Марфы. Папахи в палисаднике не было. Сердце екнуло. «Взяла! Стало быть, сватов засылаю».

Дед Трохим с шабером Кушнарэнко проводили взглядом арбу.

– Теперича ясно, – понимающе сказал дед Трохим, – Микола Билый сватать едет. И знамо кого. К Марфе намылился. Если сладится у них, шабер, то на свадьбе погуляем!

– Так а шо не сладить. Девка вона гарна. Тай и Микола казак добрый. Оба их рода зажиточные, почитай, ровня друг другу. Бог даст, погуляем, – ответил Кушнарэнко.

– Дай-то бог, – отозвался дед Трохим.

Арба, докатившись до хаты, где жила Марфа с отцом, остановилась. Микола в нарядном бешмете белого цвета, подпоясанный новым наборным кавказским поясом, в черных широких шароварах и начищенных до блеска ичигах спрыгнул с арбы и подал руку матери. Оба родителя также по-праздничному одетые, выбравшись с арбы, поправили наряды. Василь Рудь подхватил Аксинью под бока и помог спуститься на землю. Работник-хохол остался сидеть в арбе. «Жди нас», – распорядился атаман.

– Ну шо, сынку, – слегка взволнованным голосом сказал Иван Михайлович, – с Богом!

– С Богом, батько! – ответил Микола.

– С Богом! – словно эхом повторили остальные.

Иван Михайлович, разгладив пышные усы, молча взглядом окинул всю немногочисленную процессию и также молча махнул головой: мол, по номерам становись.

Рядом с ним в легком волнении стояла его супруга, Наталья Акинфеевна, по случаю такого торжества одетая в темно-малинового цвета широкополую юбку, из-под которой выглядывала полоса кружев спидныци, ручной работы белого льна вышиванку, обхваченную темно-красного тона легкой цыгейкой, в такой же тон были и кожаные черевыки, добротно подогнанные под размер ноги. Русые волосы были аккуратно собраны в шлычку. Ярко-алые крупные бусы обрамляли шею. Плечи покрывал расписной, в тон юбки, платок. В руках она держала пышный каравай в рушнике, испеченный накануне вечером.

Несмотря на свои года, Наталья Акинфеевна выглядела эффектно. Иван Михайлович невольно залюбовался своей супругой. «Гарна казачка, слава тебе господи!» – подумал, улыбнувшись.

За четой Билых стояли Василь Рудь, гордый от осознания всей важности поручения, и Аксинья Шелест, первая хохотушка и сердце, которое задает ритм станицы. Разодетые хотя и не так богато, как атаман с супругой, но со вкусом. Раскрасневшиеся от волнения, они упивались торжественным моментом.

Последним стоял сам виновник торжества – Микола Билый. Слегка бледный, он сдержанно улыбнулся, перехватив взгляд отца.

Иван Михайлович довольно крякнул, оценив всех, перекрестился и на правах старшего крепким своим кулаком постучал в ворота.

Секунды замерли.

А с ними и сердце подъесаула.

Застучало с удвоенной силой, когда из-за ворот послышался злой лай сторожевого пса.

«Началось», – пронеслась мысль в голове Миколы.

В хате Федора Кузьмича Коваля было прохладно. На оконце еле заметно дрогнула белая короткая занавеска.

Хату Ковалей окружала щедрая растительность, состоявшая в основном из деревьев плодовых. Но любил хозяин раины и карагачи. Напоминали они ему своей статью и мощными стволами воинов сильных, с вековой глубины дошедших. Из рассказов дедовых еще. А рассказы те были о казаках запорожских. Духом крепких, словно из стали вылитых. Памятуя о тех историях, как оженился Федор Кузьмич да хату построил, так и посадил у главной стены три раины да четыре карагача. А чтобы тем деревам скучно не было, разбил Федор Кузьмич сад яблонево-грушевый. Почитай, 23 годочка пролетело с той поры. Разрослись деревья, давая обильную тень и прохладу. Любил Федор Кузьмич у открытого окна посидеть на лавке да послушать, как раины с карагачами перешептываются, шелестя листвой. В эти моменты вспоминал он молодость свою героическую, жинку, что краше не было, как Марфу один поднимал, воспитывал. Вся жизнь просматривалась, как на картинах.

Работница-хохлушка Марийка возилась с тестом, ставя опару.

Дочь Марфа, прижимая к груди найденную в палисаднике у куста розы папаху Миколы Билого (такая папаха из серого каракуля была только у него), сидела в своей горнице, мечтательно поглядывая на распустившиеся бутоны розы за окном. Сам хозяин сидел за широким столом под красным углом, разглядывая в распахнутом окне, как нанятый из хохлов работник ловко управлялся с козами. Чтобы не замылить глаз, Федор Кузьмич изредка посматривал на возню Марийки, давая наставления.

– Тесто меси нежнее, чтобы с пузырями было. Чтобы дышало! Чай не глину ногами толчешь!

Любил Федор Кузьмич, чтобы все было так, как он скажет. Поэтому и не давал спуска работникам даже в мелочах.

– Да полно вам, Федор Кузьмич, – отбивалась Марийка, улыбаяясь своим тайным желаниям. – Я ж не впервой!

– Не впервой! – ехидно передразнил хохлушку хозяин. – Не впервой ты с Марфой и к речке ходила! Где дочь моя, кровиночка родная, опосля оказалась?! А?! Шо зенки в стол упираешь?!

Марийка попыталась что-то ответить, но замялась. Вспомнила воду ледяную, передернуло. Знала, что не со зла Федор Кузьмич упрекает, больше для порядку.

– Ладно! – смягчился Коваль. – Кто старое помянет, тому… сама знаешь. Не со злобы я. Дай бог здравия сыну атамана нашенского Миколе. Век за него молиться буду. Донечку мою батьке вернул в целости.

Федор Кузьмич повернулся к образам и перекрестился, зашептав молитву о здравии раба божьего Николая.

Затем вновь повернулся к Марийке и по-отцовски сказал:

– Зла не держи, Марийка, сама родительницей станешь, поймешь, – и, переводя разговор на другое, добавил: – Крикни работнику, как с козами управится, пусть снедать в хату идет.

Марийка выглянула в раскрытое окно и собиралась уже было сообщить работнику о распоряжении хозяина, но поперхнулась, закашлялась.

Через открытое окно донесся стук и почти одновременно загавкал дворовый пес.

– Кто это мог быть? – спросил Федор Кузьмич. – Марийка, ну-ка выйди глянь, шо там! И мигом давай!

Марфа вздрогнула. Дыхание участилось. Каким-то известным только женскому сердцу чувством она осознавала, что этот стук – начало ее новой жизни. Скрестив руки на груди, крепко обнимая папаху возлюбленного, Марфа опустилась на колени и, обратив взор к образам, молитвенно обратилась к Пресвятой Богородице.

Иван Михайлович, выждав положенное время, вновь постучал в ворота.

Наконец послышались шаги и голос Марийки, успокаивавшей гавкающего пса:

– Ух ты, анчибел, шо разтявкался! Цыц!

Лязгнул мягко смазанный затвор, и ворота отворились.

– Здоровеньки булы, дивчина! – поприветствовал Марийку Иван Михайлович. – А шо, хозяева-то в хате али в разъезде?

– Да у хате, где ж еще им быть. Заходьте, будь ласка, – радостно ответила Марийка.

Вся процессия во главе со старшим Билым проследовала во двор, и, поочередно подымаясь по неширокому крыльцу, гости вошли в хату Ковалей.

– Здорово живете! – за всех поздоровался Иван Михайлович. Марфа вздрогнула, услышав голос станичного атамана. Радость разлилась по сердцу.

– Слава богу, атаман! И вам всем того же желаю, – догадываясь о цели визита гостей, ответил Федор Кузьмич. И для порядка спросил: – С чем пожаловали, гости дорогие?

– Мы долго охотились за красивой куницей, и она забежала к вам во двор. Вот мы и хотели бы посмотреть, не забежала ли она в вашу хату! – задорным голосом начала действие Аксинья Шелест.

– Проходите, гости, милости просим, – Федор Кузьмич, разгладив усы и окончательно убедившись в своих догадках о причине прихода станичного атамана, ответил с легкой задоринкой в голосе и добавил: – Не чулы, не бачилы, о ком речь ведете.

– А мы пошукаемо! Может, и найдем ту куницу! – не унималась Аксинья.

– Ну коли найдете, то куница ваша будэ! – вторил ей Федор Кузьмич.

При этих словах Микола Билый прошел в комнату, где сидела Марфа. Та встала со стула и в смущении протянула Миколе его папаху. Это означало, что жених нравится невесте и свадьбе быть. Микола взял за руку Марфу, и они вместе вышли в комнату, где их ждали сваты.

– Тепер вси бачуть, шо це и есть та, по ком у казака сердце болило! – растягивая слова, почти пропела Аксинья и добавила: – А ну-ка, Марфушка, пройдись, пройдись. Побачимо як ты ходишь.

Следуя традиции сватовства, Марфа прошлась по комнате.

– Ай невестушка, что та лебедушка! – подметила Аксинья.

– Ну, шо, доченька, мил-люб тебе жених, Микола Билый? – спросил Федор Кузьмич.

Марфа, смущенно отведя голову в сторону, ответила негромко:

– Люб, батько!

– А приметила ли ты жениха нашего? А ты, жених, невесту? – вновь запела сваха.

Микола и Марфа, как водится, обменялись приготовленными друг другу подарками. Марфа подарила Миколе вышитую своими руками рубаху, Микола – отрез на платье.

– Ну вот и добре! – заключил Федор Кузьмич. Наталья Акифеевна, державшая до сей поры испеченный каравай в руках, поставила его на стол, что означало одно: далее будут смотрины.

– Василь, – сказал Иван Михайлович. – Передай работнику, чтобы принес съестное, припасенное в арбе. Теперь гулять будем.

Домой Билые вернулись поздним вечером. Прощаясь, Иван Михайлович обнял Федора Кузьмича и сказал:

– Ждем через неделю у нас в курене на смотрины!

– Шо ж не быть-то. Непременно побачимо!

По станице разлетелась новость: Микола Билый Марфу Коваль сосватал.

Через неделю Федор Кузьмич с братом и его женой, Марфа и работница Марийка были в курене у Билых. Там они, как и полагается, осмотрели хозяйство, комнаты и познакомились с семьей будущего зятя. Затем снова было пышное застолье, где уговорились, когда быть сводам. Тогда же в присутствии родителей Микола и Марфа дали обоюдное согласие на брак: «Из воли родительской не выходим. Согласны».

Федор Кузьмич и Иван Михайлович ударили друг друга по рукам и договорились о дне свадьбы, назаначенной на первое воскресенье после праздника Покрова. Расходились весело, приняв на дорожку по «стременной». Микола же и Марфа с друзьями-подружками катались по станице.

С этого времени Марфа считалась пропитой невестою, или пропитухою.

Глава 40

Свадьба

Сговорившись и завершив сговор рукобитием, Федор Кузьмич и Иван Михайлович, как водится, обсудили все, что касалось непосредственно свадебных мероприятий. Помимо желания молодых соединиться, требовалось по справедливости распределить между семьями затраты на свадьбу, обсудить приданое. Родители молодых торговались недолго. Здесь вновь помогло красноречие свахи Аксиньи Шелест и ее умение маневрировать меж двух огней. Зато все щекотливые и неудобные вопросы обсудились детально и сразу. Назначена была и дата свадьбы.

Традиционные до дня венчания в доме невесты «вечеринки» или «ночевки», на которых собираются жених, его друзья и ее подруги, Марфа с Миколой решили не проводить. Уж слишком много событий предшествовало этому, причем, если вспомнить, событий нерадостных. Но казаки – народ привычный. Радость и горе, жизнь и смерть всегда рядом шествуют, и никуда от этого не денешься.

Марфа с Миколой обошлись объездом куреней друзей да подруг с приглашением на свадьбу.

Вечером перед днем свадьбы, как и водится, в хату Ивана Михайловича, где жил и Микола, завезли приданое невесты. Таков был обычай.

В день бракосочетания Марфа, ощущая себя уже невестой, встала до восхода солнца. Помолилась не торопясь. По древней казачьей традиции обошла весь свой двор, баз, палисадник, прощаясь со всем, что ей было дорого. Затем вышла в сад и, присев у высокого ореха, по которому так любила лазать детстве, стала причитать. Конечно же, больше для порядка, отдавая дань традициям предков.

Вскоре пришли и ее подруги. Накинув платки на головы, вместе они отправились на кладбище испросить благословение на свадьбу от умерших родственников. Марфа задержалась у могилы матери. Умываясь слезами, поговорила с матерью мысленно. Закрыв глаза, представила дорогую мамочку рядом и словно как в детстве прильнула к ее груди, и на сердце стало легко и светло. Подружки стояли чуть поодаль, не тревожа Марфу.

– Вот, мамо, взрослая стала твоя доча. Теперича я невеста просватанная. Сегодня под венец с Миколой Билым иду. Как жаль, что ты этого не видишь. Но я знаю, что ты рядом. Тепло твоих рук и доброта твоего сердца согревают меня всегда. Царствие тебе небесное, родная. – Тихий голос Марфы, как шелест чакана, колышемого ветерком, вплетался в колоски ковыля, росшего у могильного холмика, и серебристыми волнами убегал в безграничную даль степи. Туда, где гуляют свободные казачьи души, души предков.

После необходимого ритуала на погосте Марфа с подружками вернулась домой и стала готовиться к встрече жениха.

Самые близкие подружки Марфы взялись за обряд заплетания косы. Другие приготовляли гильце – исконный элемент свадебной традиции каждой кубанской свадьбы. Это была вишневая веточка. Своей тонкостью, гибкостью и красотой веточка служила символом девственности. Подружки Марфы обвили веточку узкими полосками пресного несдобного теста, нарезанного с одной стороны в виде бахромы, и выпекли все это в печи.

Марфе же сначала завили кудри. Для этого брали большой толстый гвоздь, накаляли его докрасна, натирали о кусок сала и накручивали на него волосы прядь за прядью. Затем завитки уложили в несколько рядов вокруг лба, закрепив их сверху венком. Венок невесты всегда считался символом девичьей чистоты и невинностьи. Марфа, как и любая казачка, вышедшая замуж, была должна хранить его до конца своих дней. Косу, в которую были заплетены длинные волосы Марфы, сначала расплели. Причем каждая из близких подруг расплетала по пряди. Затем вновь коса была заплетена по всем правилам и украшена малиновой атласной лентой. Коса по традиции после заключения брака вновь расплеталась, и волосы заплетали уже в две косы, укладывая на голове букли – преображение в бабу. Впоследствии казачка носила эту традиционную прическу – две косы, обернутые вокруг головы.

После заплетания волос Марфу отвели в баню. Подружки сняли с нее исподнюю тельную рубаху, и Марфа разорвала ее, тем самым показывая, что прощается с прежней, девичьей жизнью. Омовение в бане происходило под традиционные причитания подружек. После на Марфу надели новую рубаху, и подружки, взяв ее под руки, вновь отвели в хату.

Мысли Марфы сплетались в один клубок, не имея определенного направления. Микола, батько, прощание с прежней жизнью, к которой, как понимала Марфа, возврата уже не будет, первая ночь с любимым. Все это и волновало, и немного пугало.

– Царица небесная, матерь Божия, помоги мне с этим справиться, – произнесла негромко вслух казачка.

– Ну, что ты, милая, – поддержала ее одна из подружек. – Все управится как надо. Не бойся.

Марфа улыбнулась в ответ: «Дай бог!»

Перекрестясь, надела чулки, задев нарочно ими одну из своих подруг.

– Будешь следующая, – подмигнув подружке, сказала Марфа. Та в смущении зарозовела щеками.

Платье белого цвета как нельзя лучше подходило к смуглому лицу Марфы. Надев его на невесту, одна из подружек приколола к платью белый искусственный цветок из атласа. Для того чтобы уберечь Марфу от дурного глаза, в подол свадебного платья с четырех сторон крест-накрест закололи иголки без ушек и за пазуху ей положили кусочки ладана. Бусы малинового цвета обрамляли шею. В тот же тон Марфе на ноги надели черевики, подаренные накануне Миколой.

Федор Кузьмич, отсутствовавший все то время, пока собирали подружки Марфу, показался из соседней комнаты. Невольно залюбовался красотой дочери. Скупая отцовская слеза скатилась по морщинистой щеке и затерялась в густой бороде.

– Эх, мамка не дожила то этого момента, – сказал он негромко. В голосе слышались дрожащие нотки.

За окном послышался конский топот, стук колес арбы, песни, выстрелы. Микола, в новой парадной черкеске, которую дополнял пояс с кинжалом, сапоги со скрипом и шапка-кубанка, со своими гостями подъехал ко двору. На груди жениха был приколот большой белый атласный цветок. Точно такой же, как у Марфы на платье.

Подруги невесты, выйдя во двор запели песни.

Даеш мэнэ, мий батэнько, молодую,

Купы мини зозулэньку слуховую.

На що тоби, дытя мое, зозулэнька,

Есть у тэбэ, дытя мое, свэкрушенька.

Вона сама рано встае, тэбэ збудыть,

Сама пидэ до сусидок та й огудыть.

Ой, соплывэ та дримлывэ чуже дытя,

Ще сонычко нэ заходэ, спаты ляга.

Ще сбнычко нэ заходэ, спаты ляга,

Як сонычко пидибьеться, то й проснэться.

Сусидочкы, голубонькы, нэ ймить вы йий виры,

Мэла хату, мэла сина, ще й прысинкы.

Та прынысла я водыци пры зарныци,

Поставыла у свитлыци на скамийци.

Самая близкая подруга, та, которой коснулась Марфа чулком, подошла к воротам.

Дружко, Василь Рудь, избранный на семейном совете родителями Миколы, был также одет в черкеску, но не такую богатую, как у жениха, перевязанную крест-накрест рушниками. В правой руке он держал разукрашенный двухметровый шест – своеобразный символ власти представителя жениха на свадьбе. Этим шестом он уверенно постучал в створ ворот.

– Кого это занесло ветром до нашей хаты? – спросила дивчина.

– Ясный сокол за голубкой своей прилетел! – отвечал Василь, пристукивая шестом о землю. – Просим разрешения ввести в курень ваш нашего князя!

– Ну, что ж, заходите, гости дорогие! Голубка заждалась сокола своего! – вторила дивчина.

Вся процессия вошла во двор. Подруги Марфы, указывая на крыльцо, проводили Миколу, Василя и еще двух казаков в хату, подпевая песню:

Ой, попэ, попэ Иосифу,

Нэ звоны рано в нэдилю.

Зазвоны рано в суботу,

Потурай дружечкам роботу.

Нэхай и нэ шьють, нэ прядуть,

А до нашойи до Марфочки

В дружкы идуть.

За столом сидела Марфа, смущенно склонив голову, зардевшись в щеках.

Казаки, сняв папахи, перекрестились на красный кут.

– Мир в хату вам! – воскликнул Василь, ударив о пол шестом.

– И вам, гости дорогие! – отвечали дивчины.

Миколу посадили за стол рядом с невестою. Накануне по традиции и Микола, и Марфа говели и исповедались у отца Иосифа. До венчания им ничего нельзя было есть и пить. Федор Кузьмич, держа в руках икону Божией Матери «Казанская», благословил и напутствовал молодых: «С богом! И чтобы на всю жизнь!»

Сваха – Аксинья Шелест, после слов Федора Кузьмича, приступила к «обрезанию» косы. Она держала Марфу за косу, а двоюродный брат Марфы, Остап (парубок шестнадцати годков), взяв тупой нож, начал «резать» волосы.

Василь Рудь крикнул:

– Постой, постой, не режь, мы эту косу выкупим.

Двоюродный брат важно брови окинул и скептически осмотрел гостей. Девки, подружки Марфы, прыснули со смеха.

– Дорогая коса-то. Есть ли гроши у вас?

Василь важно побренчал перед носом молодого казака парчовым полным мешком и улыбнулся:

– Трошки есть!

– А не скупы ли гости наши дорогие? Не проверить ли нам?

– Проверить, проверить, – закричали дивчины со всех сторон.

Начался торг.

Василь подошел к столу, за которым сидел Остап.

– Так, дружок, пятьдесят копеек! – сказал серьезный парубок. – Это даром!

А Василь дает только пять.

– Нема больше! – И глаза пучит, предвкушая веселье.

Торговались, торговались, но каждый стоял на своем.

Тогда Остап, рассердившись (для виду) на дружка, быстро зажег о свечу паклю на палке и намеревался обжечь Василя. Василь отошел от стола и начал просить, чтобы Остап уступил, так как на уплату такого большого выкупа не хватает денег. Подружки Марфы в это время запели:

Ны стий, зятю, за плычамы,

Ны лупай очамы;

Кыдай на тарилку,

Выкупай свою жинку.

Наконец торг состоялся, и шел он до тех пор, пока Остап не оставался доволен. Василь отдал требующийся выкуп. Остап вышел из-за стола. А девки запели:

Братик-татарын

Продав сыстру за дары;

Узяв за сыстру стрилочку,

За ии русу косочку

Здвыгнулыся стины,

Як бояры силы,

Ще дужче здвынутця,

Як вына напьютця.

Остап, выйдя из-за стола, взял молодых за руки и обвел их трижды вокруг стола. После третьего раза Марфа и Микола сели в красном углу, а девки продолжили:

Во садочку соловэйко защыбытав,

А Микола Марфочку поцилував.

Микола и Марфа коснулись друг друга губами. Девки радостно переглянулись и затянули:

Выплыла утыня

С пид лыпы кориня,

Пытае в сылэзня:

«Чи люта зыма?»

– «Хочь люта – ны люта,

А будэ як лито!»

Молода Марфочка

Пыта Миколу:

«Чи люта свыкруха?»

«Хочь люта – ны люта,

А будэ як ридна».

После этого гости опять поздравили молодых. Желая мира и добра, процветания и счастья.

Микола, взял Марфу за руку и проследовал с ней к выходу. Пора уже было ехать к церкви – дьякон звонил на часовне праздничным перезвоном.

Марфа с Миколой, все друзья и подружки вышли за ворота. Вновь раздались ружейные выстрелы. Все, и конные и пешие, отправились в церковь. Станичники высыпали на улицу и радостными окриками напутствовали жениха и невесту. Событие вовсе неординарное. Два станичных богатых рода Билых и Ковалей соединялись навеки.

У церкви молодых встречал отец Иосиф. С подобающей ему строгостью и торжественностью он осенил всех крестным знамением:

– Мир всем!

– И духами твоему! – отозвался дьяк.

В церковь молодые взяли два рушника, вышитых – один самой Марфой, другой же – матерью Миколы. Один рушник им постелили под ноги, другим связали руки. Две иконы Божией Матери и Спасителя привезли с собой в церковь Наталья Акинфеевна и Иван Михайлович. Это были старинные родовые иконы бабули Миколы, которые переходили от поколения к поколению. Молодых ввели в храм в торжественной процессии, впереди которой шел отец Иосиф. Над Марфой и Миколой молились и их благословляли. Они слушали слово Божие.

«Благословен Бог!» – прозвучала начальная молитва, и служба началась. Светло и умиротворенно было в церкви. Солнечные лучи, пробиваясь через небольшие окошки у купола, ниспадали дивными лучами на алтарь и всех присутствующих. Словно свет Божий проливался в это момент на грешную землю.

«Благословение Господне на вас, Того благодатию и человеколюбием всегда, ныне и присно, и во веки веков», – произнес отец Иосиф.

«Аминь», – вторил дьякон.

Служба шла своим чередом. Молитвы сменяли одна другую. Вот и «Символ веры» прозвучал, отдаваясь эхом голосов под самым куполом. И «Отче Наш…» прошла своим чередом. Марфу и Миколу венчали венцами славы Божией как наследников вечной жизни его царства. Венцы над головами новобрачных как восприемники держали Василь и близкая подруга Марфы. Они же подтверждали своими подписями акт браковенчания в метрической книге, как хорошо знавшие жениха и невесту, иным словом поручались за них. Служба подвигалась к концу. Отец Иосиф, держа сплетенные руки Марфы и Миколы рушником, трижды с молитвой обошел вокруг аналоя. Молодые завершали свой брак так же, как завершались и все таинства: совместным принятием Святого Причастия. Отец Иосиф вынес Чашу, и Микола с Марфой приняли Святые Дары.

Кольца, как знаки вечности и неразрывности брачного союза, были приобретены заранее. Ими и обменялись Марфа и Микола в знак верности. По традиции одно из колец было золотым, а другое серебряным. Золотое кольцо символизировало своим блеском солнце, свету которого уподобляется муж в брачном союзе; серебряное – подобие луны, меньшего светила, блистающего отраженным солнечным светом, свету которого уподобляется жена.

После таинства венчания отец Иосиф, держа поочередно иконы Божией Матери и Спасителя, благословил молодых: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, любы Бога и Отца и причастие Святого Духа буди со всеми вами», – и по окончании службы, обратившись ко всем присутствующим, держа в руках крест, возгласил: «И да будут милости Великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа со всеми вами».

После таинства Венчания Марфа и Микола прошли под тремя «воротами». Из обнаженных шашек, которые держали станишники, что символизировало защиту новой семьи от всех невзгод и несчастий. Затем следовали вторые «ворота»: два казака держали над головами молодоженов папахи, что означало наделение новой семьи всей полнотой законных прав. Третьи «ворота» были образованы от вскинутого рушника – символа семейных обычаев.

«Венчание – это таинство Церкви, в котором Бог подает будущим супругам, при обещании ими хранить верность друг другу, благодать чистого единодушия для совместной христианской жизни, рождения и воспитания детей», – напутствовал молодых отец Иосиф.

Вся процессия, выйдя из церкви, остановилась, образовав небольшой круг. Дьякон, по наказу отца Иосифа, быстро забрался на колокольню, и станицу накрыл праздничный перезвон колоколов, заглушавший песню, которую запели казаки с казачками:

Славэн вэчир, дывэн вэчир, та рано-рано,

Славэн вэчир, дывэн вэчир, та ранэсэнько.

Нэ так славэн, як изряжен, та рано-рано,

Нэ так славэн, як изряжен, та ранэсэнько.

А тры стины камьяныйи, та рано-рано,

А чэтвэрта золотая, та ранэсэнько.

А на тий стини макивочка, та рано-рано,

На макивочки ластивочка, та ранэсэнько.

А вона ж там, та гниздэчко вье, та рано-рано,

А вона ж там гниздэчко вье, та ранэсэнько.

Та с черного, черного шовку, та рано-рано,

Та с билого, билого льонку, та ранэсэнько,

Та вывыла диток однолиток, та рано-рано,

Та вывыла диток-однолиток, та ранэсэнько.

Шо пэрвэ дитятко – молодый Микола, та рано-рано,

А другэ дитятко – молода Марфичка, та ранэсэнько.

После венчания невеста ехала в повозке с близкими своими приятельницами; позади нее сидела сваха. Во время поезда сваха закрывала молодую полотенцем, чтобы нечистый глаз не испортил ее. За повозкой ехал Микола с Василем и друзьями. Свадебный поезд направлялся к куреню Федора Кузьмича Коваля. По причине вполне понятной он не смог быть в церкви. Сам он и близкие родственники Марфы поздравили молодых, пожелав их союзу многая и благая лета. Тем, кто поздравлял молодых, подносили спиртное и испеченные накануне шишки – небольшие булочки.

Далее уже вся процессия двинулась к куреню станичного атамана Билого, где и должно было пройти все торжество.

На пороге хаты жениха новобрачных встречали Иван Михайлович с Натальей Акифеевной. Молодые, стоя на расстеленном рушнике, как символе нового светлого пути, трижды осенили себя крестным знамением перед иконой, которую держала Наталья Акинфеевна, поцеловали ее, а затем хлеб, который, как глава и добытчик семьи, держал Иван Михайлович.

Пекли каравай женщины – родственницы Натальи Акинфеевны. А поставить в печь, следуя традиции, пригласили самого кудрявого парубка в станице – так молодым по традиции предрекалась кучерявая, то есть обеспеченная, жизнь. К процессу закваски теста не допускались женщины «нечистые» (в критические дни), а также вдовы (считалось, что такие приманивают болезни и смерть). По виду каравая судили о моральном облике невесты. Если он треснул, получился кривой – значит, она не девственница, свадьба могла и расстроиться. Но с этим караваем все было в порядке, и вышел он красивым и румяным, украшенный фигурками из теста в виде птичек, конфетами, ягодами и веточками калины.

Молодые приняли благословение родителей Миколы с иконами, хлебом и солью. Марфа и Микола отломали по кусочку, обмакнули в соль и съели каждый свой, чтобы не солить друг другу в совместной жизни.

После вместе разломали хлеб пополам, определяя, кто в семье будет главным. Больший ломоть остался в руках Миколы. Хлеб поделили на кусочки и раздали гостям.

– Чем больше людей приобщится к трапезе, тем счастливее будет семья, – крикнула Аксинья Шелест.

Наталья Акинфеевна, беря поочередно миски с содержимым, осыпала молодых хмелем, серебряными монетами, конфетами, орехами, желая изобилия и счастья.

Марфа с Миколой вошли в хату так, чтобы не наступить на порог, дабы не потерять суженого, и стали на расстеленную на полу овчинную шубу, которую разостлали шерстью вверх. Хмель и овчинная шуба являлись символом довольства и зажиточности.

Закончив все необходимые обряды, Марфа и Микола в сопровождении родителей и близких вновь вышли во двор. Пора было садиться за стол. День был воскресный, так как на Кубани по традиции предков свадьбы праздновали два дня, начиная с воскресенья и заканчивая понедельником. Празднование в субботу не дозволялось и считалось несчастьем для семейной жизни.

Микола и Марфа остановились посреди двора. Василь Рудь с Аксиньей Шелест поднесли им венок, сплетенный из ромашек, как символ любви и верности.

Затем Марфа и Микола прошли к столу, а гости осыпали их дождем из крупы (символ семейного благополучия), орехами (крепкое здоровье), лепестками цветов (рождение детей), монетами (достаток).

Иван Михайлович своим зычным голосом пригласил всех за стол, и веселье началось. Поздравления новобрачных, одаривание их подарками продолжалось долго.

Во время даров каждый из поздравлявших просил подсластить спиртное сладким поцелуем. Марфе и Миколе, чтобы уважить всех поздравлявших, приходилось часто вставать и вновь садиться, пока это им не надоело, и до конца подношения подарков они уже не садились.

Веселье считалось всегда самым главным условием на казачьей свадьбе. Это сулило молодым счастливую семейную жизнь. Гости, а их было, почитай, вся станица, пели, танцевали, прославляли молодых, желая им мира и согласия в семейной жизни.

Как и в старые времена, на свадьбу никто не пришел с пустыми руками. Дарили деньги и полезные в хозяйстве вещи. А в качестве благодарности, алаверды, каждый даритель получал небольшую булочку-шишку – символ изобилия и плодородия.

– Чем больше шишек раздарят молодые, тем меньше их набьют в семейной жизни, – залихватски крикнула Аксинья Шелест.

Казаки из более зажиточных дарили по традиции подарки подороже – «зеленых» телят, козлят, ягнят, а дед Трохим от всех уважаемых стариков подарил «зеленого» жеребенка. Зелеными называли детенышей еще не родившихся, находившихся в материнской утробе. И это считалось действительно самым дорогим подарком.

Гости, кто мог, в основном молодежь, сидели и веселились до утра. Молодых же поздним вечером, как на небе взошла белоокая красавица Ай-Сулу, отправили в специально отведенную для них комнату на брачное ложе. Их сопровождали дружка и свашка, Василь и Аксинья, которые шутливо давали Марфе и Миколе наставления.

Микола, слегка смущенный этим действом, наконец не выдержал и мягко остановил прыткого от хмеля Василя:

– Ну, будя! Чай не малые дети! Досыть! Дале уж мы сами! А вы пейте-гуляйте, да не загуливайтесь!

Василь с Аксиньей пожелали молодым доброй ночи и вернулись к гостям.

Первый день свадьбы являлся днем торжественным и серьезным, на котором звучали благословения и напутствия молодым. Теперь же, когда молодых отправили на «благое дело», веселье продолжалось с новой силой.

Оставшись одни, Микола и Марфа сели рядом, держась за руки. Марфа прильнула головой к плечу Миколы. Он обнял свою теперь уже супругу. Взгляд обоих упал на красный угол. С него, в мерцающем свете лампады, смотрели строгие лики Иисуса Христа и Царицы Небесной. Микола поднялся и перекрестившись, прикрыл образа рушником.

Обернувшись, он увидел, как Марфа встала и направилась к нему. Он обнял ее, и губы их слились в долгом поцелуе. Марфа слегка отстранила Миколу и не торопясь сняла платье, оставшись в исподней рубахе. В свете луны, проникавшем в окно, через тонкую ткань просвечивали прекрасные пышные девичьи формы. Микола подошел к Марфе, вновь крепко поцеловал ее, руки торопливо расстегивали крючочки на длинной рубахе Марфы. Мгновение – и обнаженная красота тела молодой казачки предстала пред взором Миколы.

Микола прикоснулся к шелковой коже жены так нежно, словно касался лепестков прекрасного и нежного цветка, боясь повредить его бутон. Марфа, закрыв глаза, задрожала всем телом и медленно опустилась на приготовленную постель.

Пропели первые петухи. Марфа сладко потянулась и обратила взор на своего мужа. Микола спал безмятежным сном. Таким как, наверное, спят маленькие дети. Его губы слегка улыбались, казалось, что Микола переживает во сне прекрасные моменты. Марфа приподнялась и прикоснулась пухленькими губами к губам мужа. Откинула рукой чуб с лица. Затем села на край кровати. Стараясь не шуметь, накинув рубаху и юбку, вышла в соседнюю комнату: «Пусть спит. Силы ему еще понадобятся».

Второй день свадьбы по традиции начался с умывания молодой жены. Умывшись, Марфа прошла к крынице и, как напутствовала ее родная тетка, бросила туда монетку. Почерпнув из крыницы воды, она пошла к хате, где ее ожидали тоже проснувшиеся свекор и свекровь. Марфа поочередно сливала воду сначала Ивану Михайловичу, затем и Наталье Акинфеевне.

Пока невестка занималась умыванием родителей Миколы, свашка Аксинья Шелест с двоюродными сестрами Миколы проверяли ее «честность». Молодая жена была, как и ожидалось, целомудренной. В этой связи свашка к длинному шесту привязала кусок красной материи и прикрепила его к крыльцу хаты. А всем приходившим гостям привязывали к одежде красные ленточки. Красный цвет символизировал у казаков целомудрие невесты.

После умывания родителей мужа молодая жена вошла в спальню. Микола уже не спал. Наскоро одевшись, умывшись и поцеловав свою супругу, Микола вышел во двор поприветствовать своих родителей и близких. Стали собираться гости. Марфа приглашала всех родных с обеих сторон за стол на завтрак. Сегодня уже молодые должны были показать, насколько они подготовлены к семейной жизни и как они могут управляться по хозяйству.

Внимание здесь привлекал молодой муж, который обязан был разломить сваренную курицу. По тому, как он расправляется с курицей, судили о его способностях «расправиться» и с женой. Микола своими крепкими руками быстро разобрался с курицей, умело разделив ее на куски.

Тех гостей, которые опаздывали к завтраку, разували, обливали водой, катали на тачке. Чтобы избежать этого, опоздавшие откупались деньгами, спиртным, конфетками и всем, что могло сгодиться в хозяйстве.

После завтрака, следуя традиции, Ивана Михайловича и Наталью Акинфеевну нарядили женихом и невестой и, посадив на тачку, провезли по улице. Затем все родственники Миколы пошли к куреню Федора Кузьмича, приглашая по дороге станичников на второй день свадьбы.

Именно на второй день кубанской свадьбы и начинался бесшабашный разгул и веселье. Шутки, смех, игры и забавы длились весь день. По традиции на второй день свадьбы мужчины облачались в женские наряды и наоборот. Суть мероприятия заключалась в том, чтобы в шуточной манере обыграть произошедшее накануне. Как правило, вся казачья станица участвовала в этом веселом торжестве.

Веселье продлилось допоздна.

Незаметно спустился вечер. Веселье, продолжавшееся весь день, постепенно утихло. Станичники разошлись по своим куреням, оставляя новоиспеченную казачью семью в приятных хлопотах.

По обыкновению, в предгорных районах темнеет быстро. Вот и сейчас ярило поспешило уступить свое место ночной красавице желтоглазой Луне, считавшейся у древних тюрков отражением лика Тенгри – духа неба. Звезды, словно мириады светляков, поднявшихся в небо, зажгли свои мерцающие огоньки. Чумачий шлях, как то коромысло, что казачки пользуют, идя по воду, изогнулся на чернеющем небосводе. И Луна, и Висожары, и Шлях Чумачий создавали тот неповторимый пейзаж, который присущ лишь южным губерниям. Нечто сказочное и таинственное проглядывалось в желтовато-золотом свете, изливаемом ночными светилами на благодатную кубанскую землю. Словно само небо принимало участие в свадебном торжестве.

Марфа с Миколой, уставшие за день, сидели рядом на лавке у хаты. Рядом тускло играл огоньком лыхтарь. В кабыце весело потрескивала сухая виноградная лоза.

Сидели молча, обнявшись, временами касаясь друг друга губами. Было хорошо и уютно. Говорить не хотелось. Хотелось наслаждаться тем особенным чувством, новым ощущением, что проникло в сердца молодых.

– Муж и жена! – сказал негромко Микола. Марфа положила голову на плечо мужу и обняла его руками.

– На веки вечные! – прошептала она.

– Так! – вторил ей Микола.

Глава 41

Стариковские посиделки

Осень необъезженной кобылицей пронеслась по всей Кубанской области, раскрасив деревья в рыжевато-коричневые тона. Суховей – частый гость в знойное, залитое солнечным светом, лето, уступил место вихорам да витрюганам, приносящим с собой с покрытых белыми снеговыми шапками гор холодное дыхание предзимья.

– Бильшэ вдевай на сэбэ, бо витрюган ходэ, – говорили станишные замужние девки своим детям, выходящим на улицу погулять.

В станице Мартанской, как, впрочем, и по всей линии, настала пора подготовки к зиме. Кто из казаков снаряжался на рубку чакана, идущего на отделку стрех на хатах, кто шел на работу к виноградникам и бахче. Очищали хайван – главную дорожку в виноградных садах и огородах – от опавшей листвы, поправляли плетень из хвороста, которым были обнесены виноградники, густо накладывая на него терновник наверх, в защиту от воришек. Терновник также служил своего рода укреплением, что не раз спасал жизнь казачкам при набегах горцев.

Иные промышляли рыбалкой, по осени шапари устраивали жор в ериках. А кто в хате засиделся и затосковал по воле вольной, собирались гуртом по пять-шесть человек, брали в торбы провиант, налаживали рушницы и уходили на тыждень-другой в горы дичи добыть. Стреляли в основном птицу, но порой и покрупней добывали зверя – медведя, козла или оленя горного.

Жизнь станичная текла в обычном своем русле. Отгуляли свадьбы кому следовало. Кто по возрасту не вышел, жил надеждой обрести семейное счастье в следующем году. Урожай был собран и прибран в закрома. Хозяйство станичное отлажено и подготовлено к холодам.

К концу ноября погода разом повернула на зиму. Задул со степи холодный бора, срывая с деревьев остатки листьев.

– Колы хозяйнуе бора, сыды на берегу, ожидай затишья, – говаривали станишные старики.

Казаки с казачками, выходя на улицу по хозяйству или погулять, утеплялись, сменив легкую одежду на более теплую. Полушубки, стеганные на вате кафтаны и бешметы, зипуны шились, как и черкеска, в талию. Те, кто был зажиточнее, позволяли себе сшить и шубы до пят. Все, без исключения казаки носили длинношерстные папахи с малиновыми тумаками. Казачки же облачались в теплушки – стеганные на вате кафтанчики на полчетверти ниже пояса и курпейки. Головы непременно повязывали двумя платками. Первый из хлопка, а поверх шел расписной из шерсти. Шубы и полушубки шили, как правило, из овчины, а для утепленных на вате бешметов и зипунов брали суконную ткань. Шубы шили мехом вовнутрь, лицевую сторону шуб и полушубков обшивали также сукном.

По вечерам, управившись по хозяйству, девки да замужние молодые казачки собирались на вечеринки в одной из хат, пели песни, рассказывали друг другу станичные новости да вышивали – кто рушник, кто рубаху.

Старики же, лишенные временно погодными условиями своего излюбленного места на станичном майдане, тоже старались сгуртоваться, по обыкновению, у одного из своих односумов в хате. Там за пиндюркой доброго вина вели они свои бесконечные разговоры за старину.

В это раз собрались старики побалакать в хате у самого старого станишника – Ивана Буряка. От величины своих годов и от немощи не мог уже казак на двор выходить, все в хате хамылял, и то мелкими шажками. Пришли навестить его старики-односумы и, как водится, без глэчика доброго вина какой разговор.

В хате было тепло. С утра грубку топили. Сын Ивана Буряка колосники прочистил на днях, на что Иван довольно заметил:

– Ось доброе дило! Теперича грубка нэ бздыть, но дымится. И у хате тепло и дух свежий!

Зашли бородачи седовласые в хату, как и подобает, на образа, в Красном углу стоящие, перекрестились, с хозяином поздоровкались. Духом жарким на них грубка пахнула. Вспрели. Поскидали полушубки свои овчинные, в бешметах остались.

Расселись старики на лавку вкруг стола. Глэчик с чихирем, как и полагается, в центр стола. Иван Буряк снохе сказал, чтобы пиндюрки принесла, да кавуна соленого с леха достала. Налили за зустрич, закусили, и полилась беседа стариковская душевная. За жизнь, как обычно, за лихую молодость, ну и за то «шо у наше время усе по иному було».

– А я братэ всэ помню. Хоть и було цэ при царе Митрохе, колы людэй було трохе… – дед Трохим, обняв ладонью густую, седую бороду, произнес задумчиво: – Теберда – Архыз. Там в мэнэ кунаки з карачаевцив, и друзи казаки е. Колысь цэ був Баталпашинский Отдел Кубанского КВ . Входыв в Кубанську Область. В 1828-м туды пырывылы Екатеринославське КВ и часть Черноморского КВ. Друга половына була з динцив. Но в их бильше було показаченных переселенных крестьян с Расее.

– Балакають, шо Тамерлан, проходячи через Зеленчукську долыну, полоныв дивчыну по имени Ай-Бетли, шо означаэ Лунолыка. Але зробыв ее не рабынею, а коханою дружиною. Вид злиття двух слов, «аріу» та «кыз», тобто красуня-дыва, и походить название «Архыз». Колысь там жилы алани, шо прийняли в 916 року хрыстыянство, – заметил самый молодой из присутствующих, недавно принятый в станичный гурт стариков.

Старики промолчали, выдерживая паузу. Но больше говорившему нечего было добавить, и разговор за иногородних продолжился.

– Тай тих показаченных кацапив було до грэця посред линейцыв, – отозвался Гаврыло Кушнарэнко. Старые раны давали о себе знать, и здоровье казака пошатнулось. Родные думали даже, что сляжет Гаврыло. Но вопреки всему, с Божией помощью ожил старик и, хотя и скрипя, но приковылял на очередной сход своих односумов.

– Та цэ ж я хочу податы пример козакам, хто ще ныврозумив, шо хто чипляе имя казацкое, хай ны позорять памнять козацького риду. А дурноголовым мужикам – нащадкам крипакив, за цэ и казать обрыдло. Хай им грэць, – в сердцах продолжил дед Трохим.

– У нас родычи, тай и у станице казаки, бильше осаула ны пиднималысь. Но, тоди ж козацька служба була. А те кацапы, яки прыдуркы служать абы как, чиргыкають як ти волы, а погоны як носять. Стыдоба, – включился в разговор Иван Буряк. – Тай и традиций наших не знают. Шапки як ту макитру задирут на башке, а то и восе без шапки, тильки хфуражка. Тьфу, бисовы диты. Портится мужчина – портится семья, испортится женщина – портится весь народ. Так у нас балакают.

– Ходылы всегда чорноморци, ныколы ны помню без шапки, всегда шапка! – поддержал разговор один из стариков.

– Оттож, – в сердцах добавил дед Трохим. – Но боже сохраны, старшый идэ, а ты шапку ны скынув. Боже сохраны! Шапку скынув и поклонысь ище.

– Так воно и було! – вновь включился в разговор Гав-рыло Кушнарэнко, – за порушення пидпарубкамы сиэй нормы дид, перед яким не зняли шапку, забырав ее за умовы, що пидпарубок розповидае про порушення етикету батьку. Ясно, що на дитыну чекало покарання, а батько повинен був сам прийти за шапкою.

– А ще звистно, шо шапка заминяла собою ее власника – дида, – хриплым голосом, покашливая, больше для формы, произнес Иван Буряк. – Колысь старых, пока ны умыра, почитали и слухалы. Так було так. Вже старый батько, старый, и уже нычого ны робэ, тико туда-сюда, посыдыть дэ. Так от вин, оцэ батько сыдыть, сыдыть, шось йе му надо, може, по нужди, може, чого так, он палочку оставив, шапку скынув, повисив на палку, а хто идэ, должен дойты и от так поклоныця шапке.

– А як наши малые казачата с дитынства знають, шо за то, шо биз шапкы, покаранне наступа, – поддержал разговор молчавший до этого старик, брат Ивана Буряка, Матвей, – у хлопчячих играх, дюже гарно показано. Наприклад, у игры «в сракача». Сидить одын, на нього шапку одягають. Бижыть наступний, перестрибуэ, свою шапку одягнув, потим ще й ще, и ось потим хто скильки збыв, ну ось впало там тры шапкы, ну цей, що сидив, став раком, а того беруть за руки – за ноги тай дупой об жопу бьють. А в иншых играх так шапкы просто забирали и не виддавалы власныку.

– А дитыну ставилы у куток. Кожна хата була малэнькою церквою. У казакив вира була и е невычерпна тай тверда. Дух був и е мицниый. У кожной хаты Червоный кут е, святий угол. З иконамы та розпяттям. Ось у цей кут и ставилы семидергу неслухану. Шоб Господь навчыв дитыну свою, – кряхтя довольно после глотка чихиря, высказался Гаврыло Кушнарэнко.

– Ось так и було, – заметил дед Трохим. – Тай и слава Богу, шо мы – нащадкы запорижцев, сии традиции з молоком матери впытываем. Тай и наши казачата, не чета крипаким показаченным.

– Дви вещи маэ берегты козак: свою папаху, али шапку и свое имя. Папаху збэрэжэ той, хто маэ пид папахою голову. Имя збэрэжэ той у когось у серци вогонь, – добавил хозяин хаты Иван Буряк.

– Добре казав, – дружно ответили сидящие за столом старики, довольно цокая языками.

Пока старики за жизнь балакали, сноха Ивана Буряка, казачка дородная, статная, несмотря на то, что уж полвека разменяла, бойкая, подбеливала грубку в малой хате, а снизу подводила желтой глиной. Малой хатой в кубанских, черноморских станицах называли кухню. В каждой хате обязательно выделялась вылыка хата (зал) и мала (кухня). В зимний период доливку (земляной пол) после мазки покрывали, «шоб було теплише» соломой. К тому же свежая солома очищала воздух. К весне большой утехой для детей были мгновения, когда внезапно на соломе оказывался утром мокрый теленочек. Малые казачата внимательно следили за тем, чтобы теленок не окропил солому, подсовывали вмиг небольшое ведерко.

После прихода на Кубань казаков с Запорожья в первых хатах коровье стойло находилось под одной крышей, из хаты в стойло был прямой ход. Для гостей в праздничные дни открывались двери коридора, откуда можно попасть в вылыку хату.

– Так, односумы. Е шо згадаты. А як малыми булы прыгадуэтэ? Стадо прыпасуваты ходилы з пастухом. Из черкесив вин був. Жыв у нашой станици. Алимом кликалы. Вин з бидных горцев був. Абрэкы у нього родыну выризалы. А двух донек на Турэччину продалы. Вин вид пережитого розумом трохы порушив, але добрий був. Нас малых дуже любыв. То свыстулю з вербы выриже, то покаже мисце, де вовк задер косулю, – задумчиво, слегка растягивая слова, произнес дед Трохим.

– Тай як же ш. Помятаемо того товарчия. Добрый дядько був. Аллах его приюти. Мени й тэпэр бачиться стадо коров, шо повертаэться надвечор у станицю. Майже уси станичаны мого краю йдуть против чэрэди (значить, проти стада). Корови йдуть важко, похитуючи в такт головами, збиваючи копытами нагритый пил. А над усим краем висить запах степовых трав. Ось вид стада видокремылася наша Марта, ее на честь рички нашой то й назвали. Так ось вона наблыжаэться до менэ, проходыть повз менэ, и тепер уже не я, а вона ведэ на баз и менэ, и свого телиця Борьку. Вин у нас того року кольору цэглы був. Як зараз памятаю усе це, – ударился в воспоминания и Гав-рыло Кушнарэнко.

– Помятаэте, друзи, станиця наша тоди на куты, края дилылася. Найбагатшым и найзаможнишым, куркульским краем вважався кут Мельниковскый, а найбиднишым, сиромахинским – «Мослаки». Булы ще «базаряне» та «рыбныкы». Вечорами почитай на всю станицю розносылысь писни. За дивчын схоплювалыся миж краями бийки. Молодому козаку ходиты на чужий край без цепка було небезпэчно, – отозвался Иван Буряк.

– Так. Усяко було. Залышылося лише у спогадах, – с ноками грусти в голосе, глубоко вздохнув, произнес Матвей Буряк и к чему-то добавил: – Шумлять вэрбы в конци грэбли.

– Тю. Ти це до чого за вэрбы то, братэ? – спросил Иван Буряк.

– Та згадав шо то за ти грэбли на Марте, де малыми лазилы, – отозвался брат.

Сноха Ивана Буряка закончила подбеливать грубку и, услыхав краем уха, о чем балакали деды, запела тихонько старинную казачью песню:

В конци грэбли шумлять вэрбы, шо я насадыла…

Нэма того козаченька, шо я полюбыла.

Ой нэмае козаченька – пойихав за Десну;

Рости, рости, дивчынонько, на другую вэсну!

Росла, росла дивчынонька та й на поры стала;

Ждала, ждала козаченька та й плакати стала.

Ой нэ плачтэ, кари очи, – така ваша доля:

Полюбила козаченька, пры мисяци стоя!

Зелененькы огирочкы, жовтеньки цвиточки…

Нэма мого миленького, плачуть кари очки!

Посияла огирочки блызко над водою.

Сама буду полывати дрибною слезою.

– Пизно вже, односумы. – выждав паузу, сказал Гаврыло Кушнарэнко, когда закончилась песня. – Пора и честь знати. Трохимчику, драголюбчику, розкажы нам наостанок хисторию, яку недавно не доказав, та по хатам розходитися трэба.

Дед Трохим, довольный тем, что уважают его друзья-товарищи, что его рассказы всегда слушают с интересом и постоянно просят рассказать что-то новое, выждал минутную паузу и обратился к самому молодому из всех стариков:

– Тады наливай, друже, по пиндюрке чихирю, шоб слово до язика не липло. – И добавил промежду прочим: – Друг – та людына, у присутности який ти можеш думати вслух!

– Так воно и е, – раздались голоса стариков.

Деды подняли чарки за хозяина хаты, за его гостеприимство, и дед Трохим, отерев бороду и усы, начал свой рассказ:

– Як козаки оперували раньше на вийни. Через нестачу ликарив козаки сами проводили операции. Робилы их на заходи сонця, колы було менше мух, – хворого клалы на чисто выструганы дошки и давали маковий узвар або пиндюрку горилки. Инструменти кипятили в солоний води, проносили через полымя вогню, ногу перетягувалы джгутом и обкладалы льодом – вона немила и втрачала чутлывисть. Той, хто робыв операцию, довго мыв руки та полоскав их горилкою. Рану розширювалы специальними гачкамы та «викочувалы» кулю з ноги. Потим у внутрь закладалы зилля з трав, вставляли довге кинський волосся и рану зашивалы. Волосся выполняло роль дренажу. Прооперовану ногу укладалы в самшитови лубки и забинтовувалы. До ранку пораненому не давали заснути: билы в бубен и танцювалы. Знаменитого хирурга Миколу Пирогова, який був присутний на одний из таких операций, вразило, наскильки злагоджено диялы козаки – и ти, хто оперував, и хто трымав пораненого, и хто безперервно читав молитвы.

– Да… – протянул Иван Буряк. – Гори памятають тих, чии души були им по росту.

– Ну шо, друзи, – сказал дед Трохим, – пора до дому до хаты. И господарям спочивати, не хворати.

– Спаси Христос, драголюбчики, – отозвался Иван Буряк.

Деды накинули полушубки и не торопясь, поскрипывая сапогами, вышли на двор.

В таких разговорах проводили они вечера. Спешить им было уже некуда. За спиной была добрая часть жизненного шляха. Лихая молодость, проведенная в боях и походах, ранения, награды. Дети, внуки. И теперь их жизнь текла совершенно в ином русле. Тихом и спокойном.

Также тихо и спокойно было сейчас в станице. По темному, холодному небу были рассыпаны мириады звезд. Нарождающийся месяц, царапающий небосвод своими рожками, был похож на чайку – быстроходную лодку предков черноморских казаков – запорожцев. На чайках, обладавших хорошей скоростью, предки мартанцев нападали на боевые корабли противников, нанося порой сокрушительный внезапный удар, решающий исход битвы.

Свежий, морозный воздух, щекочущий ноздри, был смешен с запахом печного дыма, серыми струйками на фоне черного неба подымавшимся из дымарей хат.

Оргомными великанами неподалеку у майдана темнели раины. В некоторых хатах мерцали огоньки свечей. Где-то на краю станицы слышался негромкий лай собаки, проснувшейся, видимо, от шороха хорька или еще какой мелкой живности.

Деды, постояв минутку, жадно вдыхая густой, пьянящий воздух, разошлись каждый к своей хате. «Портится мужчина – портится семья, испортится женщина – портится весь народ», – слышалось в скрипе сапогов.

Станица, окутанна мглой, засыпала до утра.

Глава 42

Утро

– Доброе утро, коханый! – тихо произнесла Марфа, проведя теплой ладонью по лицу Миколы.

Билый с удовольствием потянулся, расправляя затекшие за ночь члены, сграбастал в объятия Марфу и крепко прижал к груди. Прильнул носом к ее пышным темно-русым волосам, с шумом втянул воздух, на мгновение затаил дыхание.

– Что? – невольно спросила Марфа, тревожась.

Микола улыбнулся и, не выпуская супругу из своих крепких объятий, перевернул ее на себя. Волосы жены волной упали на грудь и лицо Миколы. Марфа присела, слегка откинувшись назад, и ловко прибрала их в подобие косы.

– У души человека, Марфушка, особый аромат. И притягивает нас к тем или иным людям не внешность, не характер, а именно их аромат души. А твоя душа, женушка моя ненаглядная, ох и духмняна! – улыбнувшись супруге, сказал Билый.

Засмотрелся казак на свою молодую красавицу-жену. Волосы, темно-русым бархатом собранные наскоро в два пучка, ниспадали тяжелыми локонами, прикрывая плечи. Глаза небесной сини ласково смотрели на него. Губы, слегка пухлые, розовые, что-то шептали неразличимо. Через тонкий хлопок ночной рубахи особо четко проглядывались очертания обнаженной пышной груди. Марфу слегка смутил взгляд супруга, и она, кокетливо засмеявшись, вновь прижалась к Миколе.

– Какое это счастье, быть твоих объятиях! – тихо произнесла она. И затихла, выжидая.

Микола еще крепче прижал к себе супругу.

– Тихо, тихо, – высвобождаясь из рук Миколы, произнесла Марфа, – не прижимай так крепко, а то навредишь!

– Что, родная? – не поняв, о чем говорит супруга, спросил Микола. – Ты ж моя милая, как я могу тебе навредить?

– Да не мне! – еще больше смутившись, опуская голову, тихо произнесла Марфа.

– Так, так, – все еще ничего не понимая, сказал Микола, коснувшись подбородка супруги и слегка повернув ее голову к себе. – А ну, глянь-ка на меня.

Марфа серьезно посмотрела на супруга своими бездонными небесными глазами и, выждав минуту, произнесла:

– Да, Микола, я теперь не одна.

Удивление во взгляде Билого грозилось перерасти в недоумение. Он действительно по причине своего крутого казачьего характера не мог понять речи супруги.

Та же, сменив постепенно серьезность во взгляде на добродушную улыбку, хлопнула слегка ладонью по чубатой голове супруга и, смеясь, произнесла:

– Ну какой же ты недогадливый, Микола! Вона, казаками командуешь, а слов моих не разумеешь!

Микола, морща лоб, силился понять намеки супруги. Но тщетно.

– Дите у нас будет! Сподобил Господь! – выпалила Марфа и, смеясь искренне, беззлобно добавила: – Экий ты увалень!

Микола раскрыл широко глаза, как маленький ребенок, когда ему дают большой кусок сахара, губы расплылись в радостной улыбке, он вскочил на ноги, увлекая на своих сильных руках Марфу, и закружил ее.

– Да угомонись уже, оглашенный! – ласково крикнула Марфа. – Отпусти, голова кружится!

Почуяв твердый пол под ногами, Марфа присела на край кровати, наблюдая, как Микола, опустившись на колени перед образами, стал истово осенять себя двуперстным знамением. Губы его шептали благодарственные молитвы Господу и Царице Небесной.

Дочитав молитву, на коленях дошел до супруги, обнял ее за талию и положил голову на бедра.

– Люба моя! Вот так счастье! – сказал ласково. И тут же, приподняв голову и взглянув Марфе в глаза, спросил: – А кто будет? Казак, чи дивчына?

– Так кого Господь послал, тот и будет, Миколушка! То нам не ведомо! – обнимая руками голову супруга, ответила Марфа.

– Значит, казак будет! У нас в роду девки редко появлялись! – утвердительно сказал Микола. – Непременно казак! Димитрий Билый. Во как! В честь Ревы Димитрия.

Марфа ласково смотрела на супруга. Грозный воин, не знавший пощады к врагам, умелый военачальник сейчас был похож на молодого парубка, в голове у которого лишь озорство и ветер.

«Эх, Миколушка, – подумала Марфа, глядя на объятого радостью супруга, – дай-то Бог, чтобы здоровеньким дите народилось и чтобы Царица наша Небесная в здравии сохранила. Срок-то еще небольшой. Ходить мне, почитай, до самой Пасхи».

Но вслух ничего не сказала. Вновь обняла супруга за голову, прижала к себе. Микола прикоснулся губами к животу Марфы, затем перекрестил ей живот и сам, повернувшись к образам, осенил себя крестным знамением. Жена последовала его примеру.

– Пойду брательнику Михайле помогу по хозяйству управиться. Да и кони застоялись, поди, – натягивая шаровары, сказал Билый. Накинув бекешу и папаху, Микола вышел во двор и далее на баз, где копошился уже младший брат Михайло.

Хаты в станице Мартанской, как местности предгорной, строились преимущественно из местных строительных материалов – глины, чакана, соломы, хвороста и дерева. Хата станичного атамана Ивана Михайловича Билого была типичной для Кубани – турлучной и представляла собой деревянный каркас, обмазанный с двух сторон глиной. Каркас сооружался из вертикальных столбов, пространство между которыми заполнялось деревянными плахами, хворостом и чаканом. Верхние концы сох соединялись двумя рядами бревен – основой. Поверх основы вдоль хаты были уложены две потолочные балки – матки. На матках, поперек постройки, лежали тонкие жерди – слежи, которые заплетены были хворостом и засыпаны поверх слоем чакана. Каркас стен и потолка обмазаны с двух сторон толстым слоем глины, смешанной с соломой и кизяком.

Ровные ряды чакана предварительно были связаны пучками, затем прикрепляли чакан к обрешетке крыши и снизу подбивали застрехой под корешок.

Со строительством хаты атамана, как, впрочем, и у всех станичников, были связаны специальные обряды, направленные на обеспечение благополучия в семье и изобилия в доме. При закладке дома на место строительства Иван Михайлович бросил клочки шерсти собаки и овцы, гусиные перья – «шоб усе водылось». Сволок – деревянные несущие брусья, на которые настилался потолок, поднимался не голыми руками, а на полотенцах – «шоб у хати не було пусто». Под стреху подложили мелкие деньги, а в переднем углу в стену вмуровали небольшой деревянный крест, призывая Божье благословение на обитателей дома. После окончания строительных работ хозяева устроили, как и полагается, угощение. Станичники, помогавшие при строительстве хаты, остались довольны радушием хозяев.

– Здорово ночевал, малой! – приветствовал Микола брата.

– Слава богу, Мыкола, – беря копешку душистого сена в охапку, ответил Михась, повернув голову в сторону брата. – И тебе того же!

– Спаси тя Христос! – подмигнул младшому, взяв в руки грабарку, Микола. – Утро-то сегодня бодрое, морозное. Эх, кровушку бы застоявшуюся разогнать. На коня бы, да гайсануть по степу, – добавил он весело, с юношеским азартом.

Михась пристально взглянул на старшего брата. Какие-то перемены в нем произошли со вчерашнего вечера. Не стал откладывать в долгий ящик, спросил напрямую, любопытство разбирало:

– А ты шо як тот самовар медный светишься весь?! Вроде не первый день женат, а выглядишь так, как будто после первой ночи. Шо за радость в башку стукнула?

– Ты мне давай не хорохорься! – незлобно ответил Микола. – Ишь как со старшими-то балакаешь. Вмиг как того коня необъезженного в стойло поставлю!

Михась засмеялся:

– А попробуй!

– Ах ты, бисова душа! Так, значит?! Ну, держись тогда! – Микола бросил грабарку и нахрапом попер на Михася. Тот, наскоро кинув охапку сена в загон с овцами, повернулся навстречу брату и, слегка присев в ногах, напрягся. Микола был крупнее сложен, Михась же вышел жилистым, но выносливым, и среди своих сверстников спуску никому не давал, несмотря на габариты соперников.

– Ну, держись, младшой! – с задором в голосе сказал Микола, пытаясь ухватить Михася за плечи. Михась, быстро двигая руками, ловко устранялся от захватов старшего брата, понимая, что если тот возьмет в свои руки-лещотки, то выкрутиться из них будет уже сложно. Микола, выигрывая в силе, немного уступал младшему брату в быстроте. Но опыт все же взял свое. Улучшив момент, Микола схватил в замок Михася вокруг груди и, приподняв, повалил в лежавшую рядом копешку сена. Михась, не желая сдаваться сразу, попытался высвободиться из крепких объятий брата, но тщетно.

– Все, все, Микола, твоя взяла! – раскрасневшись от борьбы, крикнул Михась.

– То-то! – ответил старший брат, откатившись на спину. Оба брата лежали рядом, устремив взгляд в синеющее от рассвета небо. От тел исходила испарина. Лица раскраснелись от напряжения и легкого морозца.

– Эх! Хорошо-то как! – воскликнул Микола.

– Да, братэ, силушку потешили! – отозвался Михась. – Так шо ты светился-то як новый пятиалтынный?

– Шо, шо! – по-доброму передразнил брата Микола. – Тебе избавляться нужно от «шо» да «як». Иначе в юнкерском засмеют. Там хлопцы зубастые.

– Да и я не лыком шит, – подмигнув брату, ответил Михась и, раскинув руки вширь, повторил слова брата: – А ведь и правда, хорошо, Микола! И хата наша с базом, и степ наш привольный, бескрайний, и те горы, и Марта-река. Все это такое родное с детства. Жаль будет со всем этим прощаться.

– Не нагоняй тоску на себя, – пободрил младшего Микола, – время быстро пролетит, не заметишь, как погоны наденешь.

– Ну как?! Набаловались? Як диты малые! – усмехаясь, с крыльца крикнул Иван Михайлович. Все это время, пока братья устраивали борьбу, он по-отцовски с удовольствием наблюдал за ними. «Каких казаков вырастил!» – мелькнуло в голове.

– Хорош силушкой меряться. Заканчивайте с хозяйством и геть в хату. Марфа с мамкой уже на стол накрывают.

Михась с Миколой отпустили коней на баз и, стряхнув с бекеш снег, пошли в хату.

Внутреннее убранство атаманской хаты было схоже в основном с интерьером других станичных хат. Хата традиционно делилась на великую и малую. В малой находились грубка, длинные деревянные лавки, стол. В великой комнате стояла мебель, сделанная на заказ: шкаф для посуды, сундук, комод для белья. Центральным местом в хате был красный угол – божница. Божница была украшена вышитым рушником и бумажными цветами вокруг иконы. Полы в доме были мазаные, в шкафчике для посуды стояли большой глиняный глэчик, горшки, побольше да поменьше, чавуны для приготовления борща и каши. В доме все было украшено вышитыми полотенцами – рушниками. На стенах висели фотографии – реликвии семьи Билых.

Миколе и Марфе как молодым отвели место в специально устроенной хатенке во дворе. Постельными принадлежностями в хате атамана, как и во многих других хатах станицы, были набитые сеном матрацы, рядна, полости, попоны, валянные из овечьей шерсти.

С малой хаты ароматно пахнуло свежими пресными лепешками – жиловикамы, дужикамы. Пекли дужикы на поде или на сухой сковороде (без масла). Их ели, веря, что они придают силы, от них можно стать жилистыми, сильными – отсюда и название. Для дужиков брали ржаную муку и воду, без соли и соды. Сверху делали надрез в виде креста и выжимали узор головкой святой макушки для красоты и большей силы. Для смягчения вкуса к дужикам подавали хорошо посоленную тертую редьку, свежий тертый хрен со свеклой и свекольным квасом, рубленую квашеную капусту или огурцы без масла.

Лепешками занималась Наталья Акинфеевна, у ней они выходили особенно мягкими и ароматными. Марфа же приготовила калугу – особый вид кушанья, который готовили казачки в рождественский пост, смешивая ржаную муку с нардеком, сушеными грушами, терном и калиной. Это блюдо одновременно являлось и десертом.

Перед трапезой, как и полагается, встали всем семейством пред иконами. Иван Михайлович прочел молитву, благословил стол, уставленный постными блюдами. Осенив себя крестным знамением, семейство Билых село трапезничать. Рассаживались в определенном порядке: на почетном месте глава семьи, рядом с ним Микола с Михайлой, ближе к выходу сели Наталья Акинфеевна с Марфой.

Каждый пост для населения Кубани был свято чтимым временем. Хотя Филипповки, так называли в Кубанских станицах Рождественский пост, и не был строгим, по сравнению с Великим, но казаки в любой из постов особо усердными были в молитвах. Обращались к Богу жители больших и малых станиц перед сном и с раннего утра, до и после трапезы, перед военными походами и после их окончания, во время походов. Для богослужений, если они приходились на время военных экспедиций, казачьи соединения возили с собой специальные передвижные церкви. В таких походных храмах служили благодарственные молебны после сражений, молились, если случались в рядах воинов болезни. Неукоснительно соблюдался и обычай носить нательные кресты, не снимая их ни при каких обстоятельствах, и образы святителя Николая Чудотворца и архангела Михаила – особо почитаемых святых в казачьей среде.

Ели в основном молча. За трапезой в пост лясы точить считалось в казачьих семьях грехом. Посему ели быстро, думая каждый о своем. Иван Михайлович, по привычке, выработанной с годами, отправляя в рот очередную ложку калуги, читал молитву: «Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного».

Микола с Михасем, уплетая ржаные лепешки, перекидывались короткими фразами. Иван Михайлович, поглядывал на них строгим взглядом. Братья умолкали в смущении. Порядок поведения за столом, установленный еще предками, исполнялся неукоснительно.

Закончив с трапезой, все встали и, перекрестившись на образа, прочитали благодарственную молитву. Марфа принялась убирать со стола. Иван Михайлович планировал заняться составлением очередной цидулки в атаманское правление и хотел было уже удалиться к себе, как отвлекся на негромкий разговор своих сыновей.

– Так расскажешь или нет, какой радостью твоя физиономия сегодня светилась? – донесся до слуха Ивана Михайловича вопрос Михася.

Микола стоял в легком смущении, поглядывая на Марфу. Та, будто не слыша ничего, продолжала убирать со стола.

Микола хотел было отмахнуться, мол, это не только мое дело, но поймал на себе добродушный взгляд Марфы и заметил, как она слегка кивнула ему. Он кивнул ей в ответ, понимая, что настало время оповестить и родственников о той радости, что послал ему с супругой Господь.

Не найдя подходящих слов чтобы как-то подготовить родителей и брата к сообщению, Микола, как и привык все делать напрямую, громким голосом, чтобы услышали все, произнес:

– Сподобил Господь нас с Марфушкой. Ребеночек у нас будет!

Наталья Акинфеевна, всплеснув руками, вытерла концом платка губы, произнесла: «Слава Богу за все! Радость-то какая!»

Иван Михайлович, как и положено главе семейства, скрывая чрезмерное волнение, подошел к Миколе и крепко обнял его:

– Радость истинная! Род Билых продолжится! Самое главное и ценное в жизни, дети, – сказал Иван Михайлович, – это семья. Сначала та, в которой рождаешься, а затем та, которую создаешь сам.

Михась, подбежав к брату, схватил его за плечи и радостно затряс: «Господи! Дядькой буду! Вот так новость!»

– Да шо ж вы все меня одного-то поздравляете?! – смущенно сказал Микола. – Чай, не один виновник сего торжественного случая!

– Конечно, Марфушка! – спохватился Михась. – Дай бог тебе здоровья, сестра!

Наталья Акинфеевна по-матерински с ласкою прижала к себе сноху.

– Спасибо, дочка, за радость такую!

– Ты, это, смотри, чтобы не навредить ребенку-то! Все по силе делай по хозяйству! – распорядился Иван Михайлович, с трудом скрывая внутреннее волнение. Отвернулся к образам, незаметно смахнув слезу с правого глаза, истово закрестился: «Слава тебе, Господи».

Казачки старались скрывать беременность и роды от посторонних, насколько это было возможно, и от домочадцев. Естественно, родные люди не могли не знать о последних месяцах вынашивания. Но о самих родах посторонние узнавали уже после их окончания. По убеждению казаков, чем больше народу знает о предстоящих и протекающих родах, тем труднее они будут проходить.

Но как ни старалась Марфа скрыть, не выдержало сердце, любовью к супругу Миколе наполненное. Поведала ему о радости душевной. Ну а как утаить эту радость от близких людей, с которыми живешь? Рано или поздно дознаются, увидят. Тем лучше сразу сказать. Радость эту хранили в семье Билых, почитай, до самых родов, когда Марфа благополучно разрешилась первенцем, названным, как и хотел Микола, Димитрием, в честь славного одностаничника Димитрия Ревы. Память о казачьей славе жила не только в воспоминаниях, но и в именах, передаваемых в поколениях.

Иван Михайлович удалился к себе, кумекать над цидулкой. Микола с Михайло, накинув теплые бешметы, вновь пошли на баз, запрягли коней и ушли в степь дичь пострелять да кровушку казачью разогнать.

Марфа же с Натальей Акинфеевной еще долго сидели у грубки, балакая о своем, о женском.

Рождественский пост подходил к концу.

Глава 43

Рождество

Ночь окутала своим звездчатым покрывалом станицу Мартанскую.

Среди всего этого мириада небесных жемчужин выделялась одна, не похожая ни на одну из остальных. Она появлялась таинственным образом в преддверии одного из самых главных праздников православного мира и так же, исполнив свою миссию, указав всем живущим на земле путь к тому месту, где был рожден Спаситель, таинственно исчезала. Так повторялось уже почти две тысячи лет, и так будет продолжаться до скончания веков.

Чумачий Шлях, далекий в это время года, мерцал мелкими звездочками с высоты темного, бездонного небесного купола. Чуть восточнее от него на станичные хаты взирала желтоокая луна, освещая тусклым светом протоптанные пути-дорожки, сходящиеся к центральной станичной улице. Четырехскатные стрехи, засыпанные снегом, были похожи на сахарные домики из сказки. Кое-где из дымарей хат сочился тонкой струйкой сизо-белый дымок. Ночь. Тихая, зимняя, торжественная и немного таинственная. Словно вся природа замерла в ожидании чуда. Даже собаки, по обыкновению своему перелаиваясь по ночам между собой от скуки, молчали, свернувшись клубком на снегу и уткнув носы в теплые шкуры.

Тишина в станице, не звенящая, как обычно, летними ночами, тишина полная. Ни дуновения ветерка, ни шороха ночного зверя.

Но вот, разрезая тишину морозного воздуха напополам, с колокольни церкви пронесся звон. Первый. Пронзительно-торжественный. Как первый аккорд в гимне. В гимне вечности. То дьякон ударом медного колокола возвестил о том, что пора собираться на Литургию.

Станица оживала. То тут, то там стали зажигаться свечи, освещая своим мерцающим светом окна станичных хат. С первым ударом к заутрени вставала вся казачья семья. Из дымарей, выглядывавших из заснеженных стрех, в темную даль неба понеслись веселые искорки – хозяйки топили печь, и затем все спешили в церковь на службу. Но еще раньше уходили из дома дети. Уходили, гуртовались и шли славить Христа.

Микола Билый, услышав первый удар колокола, легонько толкнул Марфу:

– Пора, Марфушка. К заутрени сзывают.

– Да я и не сплю уж, поди, часа два, – тихим голосом ответила супруга. – Все о дитятке нашем, еще не рожденном, думаю. Волнительно как-то на душе.

Микола обнял супругу и нежно прижал к себе:

– Бог даст, все будет хорошо!

– Бог милостив, Микола. Знаю. Но все одно, чем больше срок, тем боязнее, – с тревогой в голосе прошептала Марфа и положила руку мужа под тяжелую грудь. – Послушай, как сердце бьется, почувствуй, как тревожно мне на душе.

– Не ты первая. Все образумится, – подбодрил супругу Билый. – Вставать нужно. Наши-то, поди, уже на ногах.

Иван Михайлович с Натальей Акинфеевной, по привычке, выработавшейся с годами, спать не ложились. Иван Михайлович, взяв на себя с первых лет семейной жизни обязанность читать для всей семьи необходимые в пост молитвы и каноны, стоял на коленях в красном углу пред образами. В руках глава семейства держал Псалтырь. Рядом, также коленопреклоненно, с зажженной свечой в руке стояла супруга, Наталья Акинфеевна. Псалтырь был дочитан. Иван Михайлович закрыл книгу и, прочитав «Царю Небесный…» осенил себя двуперстием.

– Ну что, мать, пора. К заутрени звонят, – сказал Иван Михайлович, подымаясь с колен. – Детей будить нужно.

Наталья Акинфеевна перекрестилась, кряхтя, поднялась на ноги.

– Прости, Господи, – прошептала. В малую хату, стараясь не подымать лишнего шума, вошли Марфа с Миколой.

– Не нужно будить, – с улыбкой на лице сказала невестка. – Мы уже не спим.

– Вот и добре, – ответил Иван Михайлович. – Значит, все вместе и пойдем.

– Михайло! – позвал Микола брата. – Ты с нами?

– А як же ш! – полусонным голосом ответил брат. – Чай одно семейство-то!

– Як же ш, як же ш, – передразнил брата Микола. – Ох и потешатся над тобой в училище. Попомни мои слова. – И протянул: – Юнкер Билый. А шо, батька, может, в артиллерию его отдадим? Штык юнкер Билый звучит куда как грознее. Знавал я одно поручика артиллириста, отчаянный граф был, поди, уже голову сложил.

– Тю, – протянул Михайло. – Я в кавалерию пойду, только там самые отчаянные. А граф твой, поди, бублики сейчас у мамки у самовара ест да девок на сеновале щуплет.

Микола покрутил головой, хмыкая и вспоминая Ваню Суздалева, но возразить не успел.

– Будя! – оборвал разговор братьев отец. – Не на базар собираемся. Опосля побалакаете и за «як же ш» и за «шо ж». Молитвы лучше прочтите!

Братья смутились.

– Так прочли уже, батько! – ответил за двоих Микола – Как водится, прочли!

В дверь хаты постучали. Марфушка, вздрогнув, перекрестилась. Иван Михайлович не торопясь подошел к двери. Отворил. На пороге стоял крестник Миколы, сынишка его односума. По традиции вечером 6 января (рождественский сочельник) крестники приносили своим крестным родителям кутью.

– Микола! – позвал Иван Михайлович сына. – Подь сюды. Хлопец, твой крестник, пришел!

Со словами «Батько и маты прыслалы вэчерю!» крестник протянул Миколе миску с кутьей.

– Спаси Христос, Иванко! – ответил Микола, троекратно обнимаясь с малым. Держи и ты в ответ подарочек! – Билый протянул казачонку денежку и пригоршню конфет.

– Благодарствую, крестный! – радостно крикнул малой и побежал к выходу.

Ворота во двор к Билым вновь отворились, и через минуту послышался робкий стук в окно. Иван Михайлович отер рукавом бешмета слегка затянувшееся морозным рисунком оконце. Ватага малых казачат стояла во дворе. Один из них, по-видимому, самый старший, выделявшийся ростом, в руках держал восьмиконечную Вифлеемскую Звезду, прикрепленную к шесту. Это был звездарь. Именно на него и возлагалась обязанность носить звезду и первым запевать колядки. Рядом с ним стояли двое казачат поменьше ростом. У одного в руках был колокольчик, другой держал большой мешок. Несущий колокольчик – звонарь. Звонком в колокольчик он возвещал о приближении христославов. Держащий в руках мешок – мехоноша – был крепким по сложению. Он по традиции носил мешок, в который христославы собирали угощение. Остальные казачата – вертепники – были разодеты в ангелочков.

Завидев хозяина, за окном раздались дружные голоса:

– Можно похристославить?

Иван Михайлович улыбнулся и, махнув приглашающе рукой, пошел отворять дверь. В Святой вечер не пустить в дом пришедших считалось большим грехом.

Получив добро, дружная компания вошла в хату, и звездарь, приподняв вверх шест с Вифлеемской Звездой, запел громко и уверенно: «Рождество твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо зве здам служащии звездою учахуся…» Остальные нестройным хором подпевали: «Тебе кланятися, солнцу правды, и тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава тебе!»

Далее наперебой последовало поздравление всех с праздником и пожелания здоровья и счастья.

Затем один из христославов, малой лет шести, тонким голосом запел:

Я маленький хлопчик,

Принесу Богу снопчик.

В дудочку играю,

Христа забавляю.

А вы, люди, знайте,

Копеечку дайте

И курочку, петушка

И пшенички два мешка.

Билые всем семейством слушали и улыбались малым в ответ.

– Чем же вы берете? – спросл Иван Михайлович, когда песня завершилась.

– Чем Бог послал! – ответили казачата. Наталья Акинфеевна наделила их пряниками, пирогами, колбасой, салом, конфетами и немного деньгами.

Малые поблагодарили радушных хозяев и пошли с миром дальше нести радостную весть. Бывало и так, что увлекались христославы, забывая о времени, и ходили славить Христа всю ночь, до рассвета. Их принимали только до восхода солнца. Взойдет солнце, вернутся люди от заутрени, христовщикам говорят: «Скоро колядовать будут, а вы все еще христославите!» Но такие случаи бывали редко. Традициям станичный люд от мала до велика следовал неукоснительно.

Билые, надев теплую одежду, во главе с Иваном Михайловичем пошли в церковь. Со всех концов станицы по протоптанным на снегу тропам станичный люд стекался к заутрени, приветствуя друг друга: «С Праздныком! С Рожеством Хрыстовым!»

С колокольни послышался праздничный перезвон. Его звук быстро разнесся по станице и ее округе. Освященная светом луны, станичная церковь выглядела по-особенному торжественно и величественно. Купол и крест на нем сияли подобно Рождественской звезде.

К этому дню церковь по традиции была украшена особым образом – елями, пихтами и соснами. А на при-храмовой территории, тщательно очищенной от снега, был установлен традиционный вертеп – образ пещеры, в которой Богомладенец Христос явился на свет. Церковные врата были также обрамлены ветвями горных елей.

Царские Врата, иконостас, икона праздника Рождества, возложенная напротив алтаря, надвратные и особо чтимые иконы были украшены белыми цветами, вплетенными в пихтовые гирлянды. Рядом с иконой Рождества Христова было устроено из веток ели подобие пещеры со вставленными внутрь свечами.

В храме царил полумрак. Станичники, празднично одетые, становились на свои привычные места. По традиции казачки располагались на женской половине – со стороны иконы Матери Божией, казаки же занимали места справа от алтарной иконы – воинство Христово, где с иконостаса на них строго смотрел святой лик Спаса Нерукотворного.

Семейство Билых, приложившись к алтарной иконе, разделилось. Иван Михайлович с сыновьями Миколой и Михасем встали по правую сторону, Наталья Акинфеевна с Марфой, как и полагается, слева от алтаря.

Отец Иосиф без излишней суеты и праздничного волнения с молитвы начал чтение Царских часов, переходящих в Великую вечерню и Литургию Василия Великого. Хор из казачек пел рождественские стихиры, вплетаясь в молитвы восьми паремий – ветхозаветных пророчеств, произносившихся отцом Иосифом:

– Ныне пророческое прорицание исполнитеся грядет! Мариам, чревоносящи безсеменное рождение, настало время Рождества, прежде падший воскресити образ.

Хор торжественным распевом вторил:

– Слава в Вышних Богу, и на земли мир, днесь восприемлет Вифлеем седящаго присно со Отцем, днесь Ангели Младенца, рожденнаго боголепно, славословят: слава в Вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение.

Вертеп, устроенный на аналое из еловых веток и цветов, как стены пещеры, осенял икону Рождества Христова. Перед этим вертепом отец Иосиф, облаченный в белые одежды, со свечой и кадилом – почти как ангел со звездами! – читал пророчества о Рождении Спасителя, снова и снова напоминая всем присутствующим:

– С нами Бог, разумейте, языцы, и покаряйтеся… яко с нами Бог!

– Рождество твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся. Тебе кланятися, Солнцу правды, и тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава тебе! – исполнил хор тропарь праздника – главный гимн Рождества Христова.

За ним последовал и кондак:

– Дева в сей день Сверхсущественного рождает, и земля пещеру Неприступному приносит; ангелы с пастухами славословят, волхвы же со звездою путешествуют, ибо ради нас родилось Дитя младое, Предвечный Бог.

Праздничное Богослужение, длившееся не один час, незаметно подошло к концу.

Отец Иосиф закончил заутреню короткой проповедью. Выйдя на амвон, он осенил себя крестным знамением: «Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа…»

Выждав минутную паузу, он продолжил:

– Тихим и незаметным стало пришествие в мир Спасителя. В пещере для скота, в яслях для корма животных лежит Христос, повитый пеленами. Мудрецы-чужестранцы издалека пришли поклониться ему, водимые звездой. Бедные пастухи, пасшие ночью овечек, узнают благую весть от ангелов и спешат к Царю, лежащему на соломе. Христос тих и незаметен. Величие тайны воплощения Бога не нуждается во внешней грандиозности. Сегодня высочайшая слава Божия явлена в его великом смирении, его умалении до человека, до пеленок, до слабости младенца. «Христос раждается – славите!» Слава Божия не нуждается в поклонниках, от наших славословий она не возрастает. Наш слабый ум не в силах вместить, осознать величие происходящего в полноте, но мы сами нуждаемся в том, чтобы хоть отчасти понять, что сделал для нас Бог, для чего Он воплотился, как нужен нам этот Младенец, лежащий в яслях. Когда Господь исцеляет душу, то никаких рубцов и следов не остается – человек получает полное, совершенное исцеление. Вот зачем пришел Христос – всего себя дать нам, обновить собою человека, совершенно исцелить нас от наших греховных язв. Для этого он лежит сегодня в яслях скотских, терпит младенчество, холод, нужду в чьей-то помощи. Он умалился до Человека – ради нас.

Дай нам, Господи, почувствовать милость твою к нам, дай нам осознать, какую полноту спасения, исцеления ты даруешь нам, хоть мы недостойные и грешные – и мы будем славить тебя во веки веков! Аминь!

Весь станичный люд, предстоящий в церкви, осеняя себя крестным знамением, вторил за отцом Иосифом: «Аминь!»

Утренняя заря окрасила серо-голубой край неба в оранжевый цвет. Легкий морозец, пощипывая уши и щеки, пробрался под черкеску.

Михась поежился:

– Уф! Пробирает! В церкви-то теплее было.

– На восходе всегда мороз крепче, – потянувшись, сказал Микола. Марфа, раскрасневшись от морозного воздуха, стояла в кругу своих подруг. Делилась своими переживаниями о нескорых еще родах. Те из подруг, кто уже имел детей, подбадривали и успакаивали ее. Кто из девок еще не испытал счастья замужества, сочувственно вздыхали.

– С Праздничком! С Рождеством Христовым! – приветствовали Иван Михайлович и Наталья Акинфеевна проходящих мимо станичников.

– Со Светлым Праздником! Христос родился, Бог воплотился! – слышалось со всех сторон от выходящих из церкви прихожан. Слегка утомленные долгим стоянием на Литургии, казаки, старики, казачки, парубки расходились по своим хатам, чтобы разговеться после поста.

Отец Иосиф, накинув свою видавшую виды душегрейку, вышел из церковных врат. Торжественность, которая отображалась на его лице во время Литургии, сменилась хозяйственной деловитостью. Причина на то была. После богослужения, предусмотренного церковным уставом, в церкви всегда устраивалась общественная трапеза по старым традициям казачества: накрывались праздничные столы для почетных гостей – станичного атамана, членов администрации, состоятельных казаков и всех, кто активно участвовал в делах церкви. Таких набралось человек тридцать. Не забыли, конечно же, и стариков. Уважили. Старики для станичников – святое.

– Ну что, родные мои, – сказал Иван Михайлович, глядя на своих домочадцев. – Ждите меня дома. Постараюсь не долго. Должность обязывает.

– Да уж понятно, Иван, спаси тя Христос, – ответила супруга. – Мы пока дома с Марфушкой похлопочем, стол накроем. Будь с Богом!

Иван Михайлович троекратно облобызался с супругой, снохой, с сыновьями, разгладил усы и, перекрестившись, направился к трапезной церкви, где у входа уже стояли отец Иосиф, несколько из зажиточных казаков и старики.

Микола с Марфой, с матерью и братом направились к своей хате. Погода стояла – загляденье. Шли не торопясь, говоря в основном о предстоящем отъезде Михася и его поступлении в училище. По дороге их нагнали Василь Рудь с Аксиньей Шелест.

– С Рождеством Христовым Наталья Акинфеевна. С Рождеством и вас, дядько Микола, Марфа и тебя, Михась! – приветствовали они Билых.

– Василь, никак ты?! – удивленно спросила Наталья Акинфеевна. – Что-то давненько тебя не видела. Возмужал. Гарный казачина стал!

– Дьякую, тетка Наталья! – поправив залихватски шапку на голове, радостно ответил Василь. – А то кто ж?! Собственной персоной я!

Микола, довольный тем, что видит Василя не с хохлушкой, а со станичной, своей, казачкой, не скрывая радости на лице, сграбастал односума в свои объятия и, троекратно обнимая, выпалил:

– Христос родился, Бог воплотился, Василь! С Рождеством, дорогой! И тебя, Аксинья, со светлым праздником!

– Благодарствую, Николай Иванович, – смущенно ответила Аксинья.

– Вы куда путь держите? – спросила Наталья Акинфеевна.

– Да хотели к нам, да дед-то на трапезу в церкви остался. Вот и гуляем, – ответил Василь.

– Вот и мы без начальства своего, – пошутила Наталья Акинфеевна и, вспомнив слова супруга, улыбнулась и добавила: – Его должность обязывает.

– Слушай, Василь, пойдемте к нам. Разговеемся. Отпразднуем светлый праздник, – предложил Микола.

– А и вправду, пойдемте, – поддержала Наталья Акинфеевна. – Кто их знает, когда они в церкви свои обязательства исполнят. А мы тем временем сами разговеемся. А там, глядишь, и Иван Михайлович с твоим дедом пожалуют.

Недолго думая, Василь с Аксиньей приняли предложение, и все вместе зашагали по протоптанной в снегу дорожке в направлении хаты Билых.

– Прошу, гости дорогие. Чем Бог послал разговеться сподобимся, – пригласил в трапезную приглашенных отец Иосиф.

Слегка озябшие на морозце гости не без особого удовольствия последовали за станичным священником в помещение церковной трапезной. Богатые казаки выделили на праздник несколько барашков из своих стад. К праздничному церковному столу наварили мясную лапшу, борщ, кулеш и узвар. Разместили всех в церковной трапезной. Отец Иосиф прочитал необходимые молитвы и благословил трапезу. Разговлялись широко, но не забывали, что хоть и в трапезной, но все же в церкви – доме Господнем. Употребление горячительных напитков не допускалось и не приветствовалось. Лишь стариков за ради приличия спрашивали: «Не желаете, господа старики, по пиндюрке чихиря или дымки отведать?» Но те, покашливая в кулаки, уверенно отказывались от предложенного. Отношение к трапезе оставалось добропорядочным и благочестивым.

Как водится, во главе стола усадили Ивана Михайловича – станичного атамана. По правую руку от него – отец Иосиф, по левую – старики во главе с дедом Трохимом. А далее и другие приглашенные. Ивану Михайловичу, как станичному голове, вышло и за столом быть своего рода тамадой, с чем он справился вполне. В станице говорили: «Добра та бэсэдонька, дэ атаман е». В теплом кругу сорадовались Рождению Христа, собственным удачам и удачам близких. Пели песни, ратовали о боевых походах, добрым словом и молитвой вспоминали усопших и всем живым желали здравия.

Ели немного, памятуя о том, что дома каждого ждет еще и стол в кругу семейном. Трапезу венчала дошедшая из глубины веков колядка, которую исполняли с удовольствием.

Запевали отец Иосиф с атаманом, а припев уже подтягивали все, включая стариков. Выходило немного нестройно, но довольно торжественно:

Добрый вэчир тоби, панэ – господарю!

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

Застылайтэ столы, та вси кылымамы!

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

Кладить паляныци, з ярои пшэныци…

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

Бо прыйдуть до тэбэ тры празника в гости…

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

Бо пэршый жэ празник Рожэство Хрыстово…

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

А другый же празнык Святого Васыля…

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

А трэтий же празнык Святэ водохрэща…

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

А на цьому слови бувайтэ здорови.

Радуйся, ой, радуйся, зэмлэ! Сын Божый народывся.

– Вот и вы, станичники, бывайте здоровы! – встав из-за стола, сказал Иван Михайлович. – Благодарствую за хлеб, за соль. Пора мне и честь знать, да и дома ждут!

– Отец Иосиф, благословите.

– Бог благословит, Иван Михайлович, – сложив соответствующим образом пальцы на правой руке, благословил отец Иосиф атамана. – Ступайте с Богом, дорогой Иван Михайлович.

– Господа старики, – Иван Михайлович, глядя на стариков, приклонил голову. Те в ответ слегка склонили свои в знак уважения.

Атаман перекрестился на образа и, постукивая каблуками зимних сапог, вышел на улицу и бодро зашагал к своей хате.

Каждому празднику в станицах Кубанской области слагали стихи и песни, хороводы, частушки и прибаутки. Станица Мартанская не была исключением. Когда запорожцы, предки мартанцев, переселились на Кубань, они принесли с собой не только свои праздники, но и традиции и культуру. Песенная традиция играла одну из важных ролей в жизни мартанцев. Время зимних Святок в народном календаре начиналось с большого православного праздника Рожества Христова. В кубанских станицах к празднованию Рождества и последующих Святок относились очень трепетно и благоговейно.

По всей станице, то тут, то там, слышались возгласы первых колядующих. Как правило, это были дети.

Обычно этим занимались казачата от пяти до четырнадцати лет, разными компаниями ходили от хаты до хаты Христа славить, начиная обыкновенно с войскового атамана. «Благословите колядовать», – подходя к окну очередной хаты, восклицали малые. И хозяин, выйдя на порог, добродушно звал казачат внутрь хаты, приговаривая: «Благословляем! Колядуйте!» Во всяком доме колядующие пели «Христос рождается», за что хозяин должен был заплатить. Как правило, казачата, повернувшись к святому углу, пели святые песни:

Дева Богородица, чистая Мария,

Матерь Предьизбранная, мира красота.

Кроткая Владычица, сохрани Россию,

Умоли о грешных нас Господа Христа.

О, Пренепорочная, родшая Мессию,

Истину державшая на Своих руках —

Умоли же Господа, да спасет Россию

И помянет грешных нас в горних Небесах!

Затем, повернувшись к хозяевам дома, пели им:

Добрый тебе вечер, ласковый хозяин!

Радуйся, радуйся земля!

Сын Божий в мир родился!

Мы к тебе хозяин с добрыми вестями,

Радуйся, радуйся земля!

Сын Божий в мир родился!

Доброго вэчора!

Як у нашой у крыныци

Плавають сыныци.

А вы, молодыци,

Пэчить паляныци,

З пэчи выймайтэ,

Нам по пырижку дайтэ.

Щедрый вэчор, добрый вэчор,

Добрым людям на здоровья!

Бажаемо щастя, здоровья,

Та й з новым годом, та й з довгым виком!

К вечеру и старшие казаки во главе со станичными старшинами колядовали.

Сам атаман порой приставал к компании старшин и вместе с ними ходил по всем жителям. Но сегодня Ивану Михайловичу было недосуг. Обещал своим домашним, что весь день проведет с ними.

После утренней церковной службы станичники разговлялись после долгого Рождественского поста. В день Рождества Христова ранним утром 7 января, до восхода солнца, маленькие казачата ходили по дворам, славили Христа – рожествовали. Зашли и в атаманскую хату.

После пропетой песенки казачонок побойчее сказал:

– Хрыстос рождаеця, а бабушка догадаеця – зализэ в сундучок, достанэ пятачек!

Наталья Акинфеевна, улыбнувшись, спросила:

– Чем же вы берете?

Ребята отвечали: «Чем Бог послал!».

И Марфа с Натальей Акинфеевной от души наделили казачат пряниками, пирогами, колбасой, салом, конфетами и копеечками. Чтобы год был сытный и богатый.

Иван Михайлович торопился домой. Долг долгом, а семья все же важнее. Да и праздник-то какой большой. Христос в мир пришел!

– Да радуйтесь земли, веселитесь, люди – Сын Божий народился! – раздалось за спиной Ивана Михайловича. Он обернулся. Девять казачат разного возраста, выстроившись цепочкой, прошли мимо атамана.

– Христос родился – Бог воплотился! – ответил радостно Иван Михайлович. – Постойте-ка, малые. Вот вам копеечка.

– Спаси Христос, дядько атаман! – ответили дружно колядующие.

– Во славу Божию, детишки. Во славу Божию! – поддержал атаман.

Вот и хата. Из дымаря густым белым облачком подымался дымок. Иван Михайлович глубоко втянул морозный воздух и сглотнул слюну. Знал, что супруга его, Наталья Акинфеевна, ох и мастерица готовить традиционные круглик и пашкет. Пироги, выпекаемые в основном на Рождество.

Створка ворот поддалась легко. Накануне Микола с Михасем смазали салом навесы, и те не замерзли на морозе.

Иван Михайлович отворил входную дверь. Густое облако теплого пара выплеснулось наружу. Из малой хаты пахнуло теплом, уютом и готовящимися пирогами. Наталья Акинфеевна с Марфой возились с тестом на круглик и пашкет. Впрочем, различие у этих двух пирогов традиционной казачьей кухни было лишь в начинке. В круглик закатывали мелко нарезанную баранину и куриное мясо, а пашкет начиняли в основном свининой и квашеной капустой.

Запахи опары и начинок нагоняли аппетит.

– Здорово живете, – поздоровался Иван Михайлович. – А где сыны?

– Да слава Богу, Иван, – ответила супруга. – Хлопцы-то? Вона на базу, где им быть-то? Худобе корму задают.

Чтобы отвлечься от мыслей о предстоящей трапезе, Иван Михайлович тоже вышел к сыновьям, оставив женщин в хате одних.

– Ну шо, хлопцы, як худоба? – заботливо спросил атаман сыновей.

– Да мы только покормили, – ответил Михась.

– То-то и оно, – сказал поучительно Иван Михайлович. – Окромя того что кормить, остальное сегодня делать грех!

– Да знаем, батько! – теперь уже и старший, Микола, вторил отцу.

– Ну, знаем не знаем, а напомнить лишний раз не помешает, – по-отцовски добавил Иван Михайлович. И тут же перевел тему разговора в другое русло. – Морозно сегодня-то. Деды говорили, если на второй день седьмого января будет мороз, то и урожай будет хороший, – сказал Иван Михайлович.

– Да, батько, урожай нам добрый не помешает, – улыбнувшись, ответил Михась.

– У тя голова о другом болеть должна. И без тебя справимся, – нравоучительно заметил Микола. – Впрочем, и сам забудешь об этом, когда в училище поступишь.

– Да ладно тебе, братэ, – сконфузился Михась. – Хватит пугать.

– Так, харэ из пустого в порожнее. Заканчивайте, и в хату пошли. Еда уже, поди, дымится, – с нотками строгости сказал Иван Михайлович.

Словно услышав его слова, из хаты выглянула Марфа и позвала:

– Пошли разговляться. Готово уж все!

– Василь с Аксиньей обещались подойти, – заметил Микола.

– Это не Шелест-то? – спросил Иван Михайлович.

– Она самая, – подтвердил Микола.

– Ты ж погляди, яку девку этот охламон оттяпал! – удивленно и не без удовольствия ответил Иван Михайлович. – Мозги, видно, с бекреня вернулись на должное место. – И, замолчав на минутку, спросил: – А с хохлушкой той шо?

– А я почем знаю! – ответил Микола. – Оно мне надо?! Шо кацап, шо хохол – одна белиберда. Они нам не ровня.

– Вот оттож, – поддакнул Михась.

Иван Михайлович строго взглянул на младшего сына и, прищурив глаза, сказал:

– Не дай бог, если свяжешься с кацапкой в городе, пятый угол в хате искать будешь!

– Да ладно, батько, чего взъелся-то? – с обидой в голосе сказал Михась.

– Да и вправду. Чего в такой праздник о мирском?! Звиняйте, сынки, – спохватился Иван Михайлович.

– Да и ты нас, батько, – в один голос ответили братья.

– Господь простит. Пошли в хату! – закончил Иван Михайлович.

– Здорово живете, – в морозном воздухе раздалось традиционное приветствие. Василь с Аксиньей под ручку стояли у входа в хату.

– Слава Богу! – ответили Билые.

– Христос раждается – славите, Христос с Небес – срящите. Христос на земли – возноситеся. Пойте Господеви, вся земля, и веселием воспойте, людие, яко прославися, – мелодично пропели Василь с Аксиньей.

– От це добре! – заметил довольный Иван Михайлович. – Христос родился – Бог воплотился! – И уже по-хозяйски распорядился: – Заходьте у хату. Разговляться пора.

Практически везде на Кубани трапезу рассматривали и как поминовение умерших предков и погибших членов семьи. Для этого на рождественском столе ставили лишний прибор и небольшую мисочку с кутьей.

Рассаживались по заведенной традиции. Иван Михайлович, как глава семьи, сел за стол со стороны красного угла. Сыновья по обеим рукам его, далее гости, и с краю уже Наталья Акинфеевна с Марфой.

После молитвы уселись трапезничать. Ели по традиции в основном молча. Громкие разговоры и празднословие даже в праздник не приветствовались. Считалось, что ангел незримо предстоит у стола.

Но, несмотря на традицию, Иван Михайлович все же не выдержал и негромко, глядя то на супругу, то на сноху, вытирая жир с рук, высказался:

– Ох и добрые круглик с пашкетом вышли! С руками чуть не съел!

– Ни на здоровье! – ответила Наталья Акинфеевна. Марфа же смущенно посмотрела в окно.

После трапезы Василь с Аксиньей поблагодарили хозяев за гостеприимство и отправились готовиться к колядованию. Билые же всем семейством вышли прогуляться по станице.

Малые казачата, колядовавшие небольшими группами поутру, уже не встречались. После разговления многие станичники парами или поодиночке вышли на морозный воздух «протрястись». А к вечеру вновь зашумели, запели колядки. Станица Мартанская вновь ожила к сумеркам.

Колядовали всего один вечер – в первый день праздника. Казаки постарше и парубки собирались гурьбой, ходили по дворам распевая при этом:

«Коляд, коляд, колядын, я у батька сын одын! Тонэнькый кужушок, дай бабка пятачок! Нэ дасы пяточка, визьму корову за рога а кобылу за чубрыну, и звэду еи в могылу. А с могылы та в кабак, та й пропью за пятак!»

Еще до наступления сумерек по станичным улицам начинали ходить молодые парни. Носили по станице звезду, заходили в каждую хату, где пели церковные песни. В это же время, еще до наступления сумерек, по улицам начинали ходить и девчата отдельными от хлопцев группами.

Подойдя к окну хаты, молодые люди спрашивали: «Благословыть колядуваты», а из хаты отвечали: «Бог благословыть».

И в морозном воздухе раздавались колядки:

Коляд-коляд, колядныця,

Добра з маком паляныця,

А писня нэ така —

Дай, дядьку, пъятака!

А нэ дасы пъятака,

Визьму вола за рога,

Хочь нэ вола, так тэлыцю,

Тай повэду у крамныцю.

Глава 44

Праздники

Закрутилась круговерть праздничных дат. Каждому празднику казаки с казачками слагали стихи и песни, хороводы, частушки и прибаутки. Когда запорожцы переселились на Кубань, они принесли с собой и свои праздники. Время зимних Святок в народном календаре начиналось с большого православного праздника Рождество, затем Новый год и Крещение, по старому стилю. Минуло Рождество, затем Новый год и Крещение. Каждый из праздников отличался своей вековой традицией, передаваемой мартанцами бережно из поколения в поколение.

В первый день Нового года казачата ходили по дворам – посевали, бросая в передний угол пшеницу, просо, кукурузу, распевая:

Сию, вию, посиваю,

З Новым годом поздравляю!

Шоб вам вэсэло жилося,

Шоб задуманэ збулося,

Щоб николы не хворилы,

Щоб ничого ны болило,

Щоб в роботи всэ горило

Та й в кармани шэлэстило!

В первое утро наступившего года по станице водили «Козу», обряд, также был признан обеспечить счастья и изобилия в наступающем году:

Дэ коза ходе – там жито родэ,

Дэ коза рогом – там жито стогом,

Дэ коза топ-топ – там жита сто коп.

Дэ коза ногой, там добро горой.

Дэ коза туп-туп, там жита сим пуд.

Коза считалась у казаков символом благополучия и плодородия, потому радовались хозяева дома, куда она приходила.

Конечно же, станичники не скупились на подарки. Участники вождения Козы получали сладости, еду, мелкие деньги, а потом устраивали пир на весь мир.

«Чоловик пятнадцать-двадцать, хор такый. Як ударют, так ой-ой-ой! Туркивски девчата, Гармазин, Донци, Шаблюк – ой!» – говорили старики, вспоминая то время, когда сами, будучи парубками, водили Козу.

Хозяева щедро одаривали участников, передавали мехоносу все, что просили, со словами:

– Шо Бог послав! Шоб ваша Коза встала, не жалею ни ковбасы, ни сала. Даю вам овса, наверх ковбаса.

«Коза» вставала, кланялась хозяину и домочадцам, весело мекала. Затем кланялась и свита Козы.

В конце, как и по ходу обряда, было немало импровизаций. Сопровождавшие Козу могли иметь ложки. На ложках они играли, а Коза танцевала.

Еще одной традицией по всей Кубанской области было вождение Мыланки.

Козу и Мыланку водили в одно время. Под Новый год, на святую Миланию, девки ходили щедрувать под окнами. В щедровании принимали участие только девочки и девушки. Подходя под окно, они просились: «Благословить щедрувать!» При этом в хату они не заходят, а щедруют у окна дома. Как с хаты скажут: «Щедруйтэ», то они начинают петь щедривки:

А в Ерусалыми рано задзвонылы,

Дива Мария сына спородыла:

Туды изибралысь уси сьвятийи,

Думылы-гадалы, якэ имня даты,

Далы йому имня прысьвятого Суса:

Дива Мария имня полюбыла,

Имня полюбыла, поблагословыла.

Щедрый вэчир! Добрый вэчир!

Добрым людям на здоровя!

Щедровочка щедровала,

До виконця прэпадала.

Шо ты, тетко, напэкла,

Нэсы нам до викна.

Щэдрый вэчир,

Добрый вэчир!

Щедрык-вэдрык,

Дайтэ варэнэк,

Грудочку кашкэ,

Кильцэ ковбаскэ.

А щей мало,

Дайтэ сала.

А як донэсу,

Дайтэ й ковбасу,

А то хату рознэсу…

Компании, водившие Козу, ходили со звездой, украшенной лентами, с иконкой Божьей Матери или Исуса в центре. Кто-то нес с собой куклу, другие тащили еще и подводу для подарков. Главное действующее лицо – Коза – обряжалось в кожух, тулуп, на голове – вывернутая шапка, рога и колокольчик. Коза на четвереньках вбегала в дом под напев свиты:

– Добрый вэчир вам, щедрым господам. Не сами йдэмо, Козу вэдэмо.

Мыланку же водили преимущественно девочки и девушки. Ее костюм состоял из юбки, кофты, фартука, венка из цветов с разноцветными лентами. Обязательный атрибут наряда – веничек или метелочка, а еще могли быть железные тарелки и ложки. Были компании, в которых Мыланку сопровождал Васылько – в шароварах и соломенной шляпе или фуражке.

Обряд Мыланки был очень красочным, эффектным не только внешне, но и по своему духовному содержанию. В образах Мыланки и Васылька, в сопровождающей песне воплощалось идеальное жизненное представление о прекрасном, вековая нравственная мудрость человеческого общения.

Мыланка, так называли всю святочную группу, с шумом выходила на улицу и шла дальше, сопровождаемая собачьим лаем. И уже где-то на другом конце улицы слышалось: «Пустить Мыланку!» А хозяева долго, до поздней ночи, вспоминают и обсуждают святочных гостей.

Новогодний стол обильно заставляли едой: свининой, пирогами и прочими яствами, высоким и пышным хлебом, так, чтобы за ним не было видно хозяина. Это древний обычай. А для того, чтоб «житы богато», под скатерть клали солому.

Вся казачья семья обязательно гадала: на погоду, замужество дочерей, судьбу членов семьи. Считалось, что, если под Новый год на ветках деревьев будет иней, то есть надежда на хороший урожай. Также существовала традиция, что в дом в Новый год первым должен зайти мужчина, поэтому ранним утром первого января молодые казаки, подпарубки приходили посевать к родственникам, соседям и друзьям. Посевать ‒ значит рассыпать в хате, на почетном месте ‒ перед иконами, зерна пшеницы или других полезных растений. При этом посевальщики пели, просили Бога помочь хозяевам вырастить хороший урожай, быть с ними во время работы в поле: «А в поли, поли Сам плужок орэ, А за тым плужком Сам Господь ходэ». Благодарные хозяева дома подавали взрослым посевальщикам выпивку и закуску, а детям ‒ сладости.

Зерно, оставшееся после посевания, считалось особенным. Его могли дать курам, чтобы те лучше неслись. А могли рассыпать по грядкам или вынести к воротам для хорошего урожая.

С Васильева дня можно было сватать, потому хозяева, у которых дочки были на выданье, сажали посевальщиков на пороге и «тягали», то есть дергали их за чубы, за что полагалось дополнительное вознаграждение.

Станичная молодежь собиралась на гулянья, а старики шли к соседям на «бэсиду».

В этот вечер примечали: луна на ущербе – не будет в году большой удачи. Тучки небо затягивают, закрывают месяц – скорее в дом, считая, что это ведьма летает над крышами.

Святки в станице Мартанской – особенное время, настоящая отрада для души, простор для юморных импровизаций и подлинного веселья. В это время по станице ходили целые свиты ряженых, игралась музыка на музыкальных инструментах, пелись бесчисленно песни. Станица гуляла и веселилась.

Святых Василя и Меланью сменила Голодная кутя, или Свечки. Так называли казаки Крещение Господне.

Как и Рождеству Христову, Крещению предшествовал Сочельник с приготовлением и ношением кутьи. Отсюда и пошло название праздника «кутя».

Вся станица стремилась попасть в этот праздник в церковь, чтобы принести домой крещенскую воду. С крещенской водой и свечой станичники возвращались домой.

Иван Михайлович, следуя традиции, внося святую воду во двор, говорил: «Святая вода во двор, а вся нечисть со двора».

Все члены его семьи отпили понемножку воды. Иван Михайлович окропил с молитвой всех своих домочадцев, а потом так же закрестил хату, баз, хозяйство от бед и несчастий.

Воду налили в большую чашу. Венчик для окропления Наталья Акинфеевна сделала из сена из-под рождественской кутьи. Во время окропления все дружно читали «Отче наш». Иван Михайлович каждый раз, брызгая водой «навхрэст», повторял: «Во имя Отца и Сына, и святого Духа!» Освящая же худобу, Иван Михайлович, помня о традициях, говорил: «Нечисть со двора, крест – во двор!» Следом за ним шел Микола, нес пирог с кутьей, сухофруктами. По окончании ритуала пирог внесли в дом и поделили между всеми членами семьи. По тому же принципу и в других станичных семьях проводился обряд освещения хаты и база.

Одновременно с окроплением ставили мелом кресты. Их ставили везде. Тот, кто это делал, мог приговаривать: «Хто хрэстык пыснэ, той и пырога куснэ». И откусывали кусочек пирожка, пирога, хлеба, которые брали с собой на окропление. Окропляли святой водой, по обыкновению, всех и все, за исключением собак и кошек. Люди, домашняя живность, продукты, святой угол, окна, двери, подворье – все это считалось важным и окроплялось особенно тщательно.

Одновременно с окроплением станичники, в частности и Иван Михайлович Билый, проводили ритуал «опоясывания». Очертил мелом хату. Сплошную меловую линию, высота которой могла быть разной, Иван Михайлович постарался провести как можно выше. Ведя мелом от глухого угла дверей, где навесы, вокруг хаты, заканчивая в том же месте, откуда начинал, станичный атаман приговаривал: «Чтобы конопля, лен высокие уродились», «Чтобы куры хорошо неслись», «Чтобы из дома ничего нэ разбегалось». После завершения ритуалов окропления и опоясывания довольный выполненной работой хозяин и вся его семья сели за праздничный стол, уставленный обильно яствами. «Щедрый вечер, добрым людям на здоровье!» – возгласил Иван Михайлович.

Словно вторя ему, по всей станице Мартанской и в других хатах за празднично накрытыми столами произносились речи, в которых славили Крещение Господне.

В продолжение праздника Крещения, собравшись гуртом, казаки – и средних лет, и кто помоложе – шли к реке Марте и, разделившись на группы, готовились ко второму водосвятию. Среди мартанцев, унаследовавших это от своих запорожских предков, бытовало представление о двух видах крещенской воды, или агиасмы. Первая была та, что приносили из церкви. Но не менее особыми качествами наделялась вода, набранная в реке в двенадцать часов ночи. Казаки свято верили, что в полночь вода в Марте останавливается, и в этот момент ее и следует набирать.

Одна группа казаков, среди которых был Микола Билый, рубила на реке йордань, другие, помоложе, руководимые Михасем Билым, вырубали восьмиконечный крест изо льда. Третья группа, где был Василь Рудь, рядом с крестом вырубали и устанавливали ледяные трость и копье, на вершину креста водружали ледяного петуха, политого красным квасом. Для подкрашивания крестов использовали квас, марганец и другие красители. В этом году морозно было по-особенному, поэтому решили установить не один ледяной крест, а три, окрасив их в разные цвета: красный, зеленый, синий – в цвета жизни. Помимо этого, кресты были разной величины – один большой, остальные поменьше. Сообща же соорудили престол изо льда. Покрыли его свиткой, рядом поставили специальную большую свечу.

Отец Иосиф, по обыкновению своему священническому скупой на эмоции, увидев то, как казаки подготовили йордань, не смог сдержать слов восхищения: «Храни вас Христос, дорогие!» Истово осенил себя крестным знамением и так же осенил всех стоявших рядом. Станичные старики, пришедшие подивиться на чудо рук человеческих, в ответ слегка склонили головы и закрякали от удовольствия. Мол, такие вот наши казаки. И кострычить в бою шашками, и на реке топорами да пилами могут.

– На Крещение, в полночь, вода не просто останавливается, а начинает течь в другую сторону, – разглаживая окладистую седую бороду, говорил дед Трохим таинственным голосом, – но это открывается, это могут видеть немногие достойные.

– Так на Крещение скрозь вода святая. Святится самим фактом Крещения Иисуса Христа, – добавил шабер деда Трохима, Кушнарэнко.

– Такими же чудными свойствами наделяется вода, набранная сразу после освящения путем опускания креста в воду в реке или церкви, сопровождаемого молитвой, – дополнил отец Иосиф.

До рассвета не прикоснувшись к пище, жители станицы Мартанской собирались в церкви, а затем шли на реку.

После молебна и прочтения соответствующих молитв, отец Иосиф опустил крест в воду, казаки дружно начали стрелять из ружей, а казачки выпустили в небо голубей.

Сразу после освящения воды отец Иосиф, сняв свое облачение и оставшись в одном подряснике, троекратно осеняя себя двуперстным крестным знамением, окунулся в йордани «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа». «Аминь», – вторили ему казаки, скидывая теплые бешметы и черкесски. В одном исподнем, с молитвенным словом, следовали за отцом Иосифом, трижды погружаясь с головой в обжигающие своим холодом воды реки Марты. Считалось, что окунаться должны непременно грешники, те, кто рядился на святки, больные. В станице Мартанской в реке Марте окунались все. И казаки, и казачки, считая себя грешными. При этом каждый должен был окунуться «три раза на живот, три раза на спину». Затем устроили катание на конных санках по льду. Другие же просто катались на лошадях, для того чтобы у конэй ногы нэ болели.

После купания в Йордани и водосвятия, получив святую воду, станичники расходились по домам. После возвращения с реки первую, освященную в церкви, воду и вторую, освященную в реке, после повторного окропления смешивали, сливали в один сосуд. И тогда ритуал считался полностью завершенным.

Цикл зимних святок у кубанских казаков считался временем переходным. Конец старого года, который провожали и начало нового – особая пора. Посему это время считалось наиболее подходящим для гаданий. Гадала не только молодежь о женитьбе и замужестве, но и более взрослые станичники гадали о жизни – смерти, урожае – неурожае, погоде. Если под Новый год на ветках появляется иней, то год будет урожайный. А среди казачек станицы Мартанской были и очень своеобразные гадания. Чтобы узнать, будет или не будет год морозным, на улице считали дедов. Надо было насчитать двенадцать. Если двенадцатый окажется лысым, то мороз пройдет быстро. Вышло так, что хоть и насчитали станичные девки, пересмеиваясь да балагуря, двенадцать стариков, но последним оказался дед Трофим, спешивший в хату атамана просить о подаче цидулки в правление за своего внука Василя о направлении его в училище прапорщиков. А дед Трофим, не чета его односумам, хоть и был седой как лунь, но волосы под шапкой густоты были еще той. Да и морозило этой зимой как никогда. Видать гадание то сбылось.

Под Новый год Наталья Акинфеевна, следуя семейной традиции, унаследованной ею от своей матери, а той от своей, кочергой скребла курей с сидала. Делалось это для того, чтобы куры скорее садились нестись. Причем из хаты в курятник Наталья Акинфеевна ехала также верхом на кочерге.

Существовал у мартанцев и еще один интересный ритуал, призванный обеспечить урожайность садов. Проводился он непременно в Новый год.

Ритуал «пугания», «цюканья», «подсекания» в саду фруктовых деревьев, не родивших в ушедшем году. Ритуал этот заключался в следующем: в полночь или в ночь на Новый год, выйдя в сад, хозяин или хозяйка говорили: «Ны будыш родыть, буду рубыть. Будыш родыть, ны буду рубыть». И слегка ударяли топором по стволу дерева.

В этот раз дед Трохим уговорил приять участие в обряде и внука своего Василя. Мол, и праздник-то святителя Василия Великого, стало быть, тезки, созвучно. Обряд проходил в форме диалога. Дед Трохим тюкал дерево, приговаривая:

– Ны будышь родыть…

А Василь отвечал за дерево:

– Буду родыть.

Кроме того, на Новый год в Мартанской в полночь зажгли костры: в саду, во дворах, на улицах и перекрестках, на окраинах станицы. Как говорили, «ради Васыля» (святителя Василия Великого, на чей день памяти приходится праздник Нового года). Через костер прыгали малые – мальчики отдельно, девочки отдельно, а взрослые молились о хорошем урожае и «шоб с голоду ны помэрлы». Сжигали в таких кострах святочный сор, который с Рождества сметали в угол и держали там до Нового года, а также солому, кукурузные объедки из коровьих ясель.

– Шмали Морозу бороду, Василь, – приговаривал дед Трохим, когда внук подбрасывал в горящий в саду костер очередную охапку соломы, – Шмали добре! Шоб гадость на ветках пропала, от червяков тай шоб урожай хороший був.

Таким образом грели Мороза по всей станице, веря свято в то, что на следующий год урожай непременно будет большим. Так переплетались остатки языческих верований, дошедших от далеких предков казаков – степных народов – с традициями веры православной.

– Вот, Васыль, – говорил дед Трохим, когда они с внуком после шмаления бороды Морозу сидели в малой хате и пили душистый цветочный чай. – Раньше не только на Васыля жгли. Може у кого пэрсик або гранат растэ, так морозу бороду ночамы смалылы. Та сей час шмалят. А як гукнэшь по дириву топором, так вся зараза проснэться и тика з нэи а тут мы с кострищем. Вот, стало быть, как.

– Дед, – спрашивал Василь, увлеченный дедовскими байками. – А вода крещенская и вправду не портится?

– Ох, внучек. Все дело в крепости веры! – отвечал дед, сербая чай и заедая медом. – Оставшуюся святую воду сохраняли. Она не испортится и год, и пять, и двадцать лет. Ее использовали и в случае необходимости. Если, к примеру, сглазили корову, ей давали попить этой водички. При отеле корову окропляли святой водой и обсыпали освященным на Спас, Пасху, Крещение маком. Крещенской водой лечили и лечат и коров, и людей. Этой же водой отец Иосиф окропляет гроб, прежде чем положить туда умершего.

– Так, а с остальным-то шо робылы? С паляныцей, али пирогом, – не унимался Василь. – Ведь засыхали-то. Как есть? Зубы все поломать можно.

– Так просто все, Васыль, – довольный тем, что внук, хоть и взрослый совсем, а интерес к дедовским разговорам «о том о сем» проявляет. – Сено из-под скатерти, кутьи со святого угла подкладывали в гнезда курам, чтобы неслись хорошо, отдавали худобе, в основном корове, чтобы не болела. Часто кропильце из сена, которое использовалось в ритуале окропления, также отдавалось корове, весной в день первого выгона в стадо. Святочная паляныця, хлеб, который стоял в святом углу и который несли с собой при окроплении, отдавали коровке. Прабабка твоя Сгибушек Спасителя размачивала в святой воде и скармливала худобе. Вообще на Крещение по традиции предков наших, несут скотине хлебушек. Остатки крещенской кутьи высыпали птице, шоб було в огороди вся, шоб птыця водылась.

Такими вот семейными посиделками и коротались долгие зимние вечера.

Пролетели Святки с их шумным весельем. Незаметно и Масленица подоспела, предвещая строгий Великий пост.

Широко отмечали Масленицу по всей Кубанской области. В куренях и хатах пекутся блины, а в воздухе витает ощущение того, что весна медленно, но верно вступает в свои права, прогоняя стужу. В календарных праздниках кубанского казачества Масленица занимает особое место и открывает собой весенний цикл. В который, помимо Масленицы, входят Великий пост, Пасха и Провода. Праздник Масленицы казаки всегда справляли широко и весело. Гулянья длились неделю, которая в народе так и называлась – Маслена. В Масленицу жители Мартанской ходили в гости, угощали друг друга ритуальными блюдами, играли в игры, устраивали состязания, джигитовку и кулачные бои. Обязательными блюдами на Масленицу были вареники с творогом, блины и яичница. В хате атамана Ивана Михайловича Билого отдавалось предпочтение вареникам. Наталья Акинфеевна была мастерица их готовить, слепляя тесто особенным образом – «косичкой». Особенно обильным был ужин в последний день Масленицы, накануне поста. Но пищи готовили так много, что за неделю ее не съедали. Остатки еды было принято закапывать или отдавать курам, свиньям. В последний день Масленицы – прощеное воскресенье – среди хозяек станицы Мартанской был целый ритуал окончания масленичной трапезы – полоскание кувшинчиков. Вымывали посуду, в чем готовилась еда. Чтобы и духа мясного не осталось.

Утром мартанцы всей станицей шли в церковь. После Литургии истово просили друг у друга прощения за вольные и невольные обиды. А к вечеру жизнь замирала. Словно и не было разгульной недели. Начинался Великий пост. Его мартанцы соблюдали неукоснительно строго.

Эпилог

Август

В предгорных районах в это время года солнце щедро заливает окрестности с самого раннего часа. Станица Мартанская, наполненная предрассветной тишиной, еще дремала. Лишь редкий собачий лай раздавался в летнем недвижимом воздухе. Жизнь станицы, после того как был разбит последний оплот воинственных абреков, текла в мирном русле.

Порой станичникам казалось, что уж чересчур мирном. Не привыкли суровые воины к сладкой жизни. Хотелось потешить силушку и кровь разогнать горячую. Но ничего не случалось вот уже почитай как с год.

Кроме регулярной джигитовки да лагерных сборов заняться было нечем. Даже на дальних и ближних залогах да постах казаки, несущие службу, скучали, предаваясь охоте да игре в комаря.

Комарь – игра пластунов. Заключается она в том, что двое становятся один против другого, и каждый рукой прикрывает свою щеку, обращенную к наблюдающим. Один левую, другой правую, а другую руку держат наотмашь, готовясь ударить ею по шапке комаря. Третий пластун, комарь, помещается между ними и, держа обе ладони у рта, подражает пению комара, обводя своими губами вдоль всей фигуры каждого. Улучив минуту, комарь быстро шлепает по руке, прикрывающей щеку, и, увернувшись от удара, продолжает свое жужжание около другого. Как ни стараются пластуны махнуть по шапке докучливого комаря, это им не удается. Комарь расходится все больше и больше. В конце концов начинает сыпаться на неловких целый град ударов, и комарь быстро вертится от одного к другому, ловко увертываясь от ответных ударов. В общем, служба на кордонах, не считая охоты и рыбной ловли, была скучной.

Вот и сегодняшнее утро не предвещало ничего особенного. Худоба зычно мычала, зовя хозяек на дойку. Пастух-абрек, из мирных, в ожидании стада щелкал длинным батюгом, колокол на станичной церкви отзвонил заутреню.

Станица постепенно оживала после жаркой южной ночи. Вдруг среди этого безмолвия раздались выстрелы и быстрый топот конских ног, как барабанная дробь разорвала тишину улицы.

Все, кто не спал, высыпали на улицу, не понимая, что происходит. Казаки, даже те, кто был еще в исподнем, похватали ружья и шашки и тоже выбежали из хат.

Выстрелы повторились. Но, судя по ним, стрелял один человек. Все еще не понимая, что за сполох, казаки повскакали на коней и выехали на улицу, откуда доносились выстрелы. В фигуре всадника, мчавшегося им навстречу, казаки с легкостью узнали своего односума – Миколу Билого. Тот, держа в правой руке ружье, что-то кричал. Невозможно было разобрать, что именно. И вот Билый подъехал совсем близко. Его глаза светились непередаваемой радостью. Он выстрелил в воздух и закричал:

– Сын! Сын у меня!

Буквально через минуту воздух наполнился пороховой гарью и дымом. Радость подъесаула Билого передалась машинально и его односумам. Они с упоением расстреливали в утренний воздух заряды своих ружей, улюлюкая по-черкесски, а выстрелив все заряды, поскакали казаки по станичным улицам, неся радостную весть станичникам. «У Миколы Билого сын народывся!» – разносилось в воздухе. «Радость-то какая! Слава Богу за все!» – неслось в ответ. Такова она, станичная жизнь. И радость, и горе – все на всех делится.

Накануне в хате Билых было хлопотно и беспокойно. Ночью Марфа разбудила Миколу:

– Кажись, началось!

– Шо началось? – переспросил Микола, присев.

– То и началось. Дитятко наше на свет Божий просится, – утвердительно сказала Марфа.

– Так, может, образуется все, – неуверенно сказал Микола.

– Шо образуется, милый? Дитятко, говорю, наше рождается. Пузырь у меня лопнул. Живот сводит. Все как бабка Аксинья рассказывала, – добавила Марфа.

– Так, может, у тебя того, животом мучаешься. Бывает такое, – Микола выглядел потерянным. Слова от нахлынувшего беспокойства путались, мысли не могли собраться в единую нить.

– Это другое, милый. Иди скажи матери, что, мол, началось, – голос у Марфы был слегка напряжен. Волнение, трудно скрываемое, передалось от супруги и Миколе.

Причем это состояние беспокойства охватило в разной степени всех. Разве что только Михася, крепко спавшего на лавке, не тронуло. Правда, лишь до той поры, пока Наталья Акинфеевна не толкнула его в бок.

– Беги баню растопи, только смотри, чтобы не жарко было! Да к бабке Аксинье смотайся, позови. Скажи, чтобы не медлила, к нам шла, помощь ее требуется! Разумел?

Михась, продрав насилу глаза, уселся на лавке и, озираясь сычом по сторонам, спросил:

– Шо вы, мамо? Случилось шо?

– Шоб ты сказився, варнак, – не выдержала Наталья Акинфеевна и шлепнула ладонью по лбу сына. – Шоб мне швыдко баню истопил да к бабке Аксинье хамылем. Нет, сначала к знахарке, а уж потом баню!

– Ну шо вы, мамо, сразу по лбу-то?! – все еще не понимая, что происходит, попытался высказать недовольство Михась.

– А еще добавлю. Дрын вон с база принесу и добавлю. Соколом полетишь, – настойчиво сказала Наталья Акинфеевна. – Живо к бабке Аксинье беги. Скажи, сноха Билых рожает. Срок подошел!

– Вот те раз! Марфа? – в радостном недоумении выпалил Михась.

– А у нас другая сноха завелась, чи ни? – вклинился в разговор Иван Михайлович. – Делай, шо мать говорит. Шоб одна нога там, друга здесь.

– Бегу, батько! – выкрикнул Михась, не успев натянуть сапоги. Так и помчался к станичной знахарке босиком.

Иван Михайлович вышел на двор, уселся на крыльцо и углубился в свои мысли. Вспомнилось, как так же много лет назад он со своей супругой Натальюшкой ехали в соседнюю станицу к ее родственникам. Наталья была на сносях первым ребенком. На арбе, видимо, растрясло, и у супруги отошли воды и начались схватки. До станицы было еще далековато, и Ивану Михайловичу пришлось принимать роды у супруги. На всю жизнь запомнил он ощущение, когда держал на руках своего первенца – Ми-колку. Обмыл его в реке Марте и сразу окрестил мирским чином, а когда в станицу вернулись, то отец Иосиф провел таинство крещения младенца Божьего Николая до конца, как и полагается.

– Иван, – череду воспоминаний нарушил голос супруги. – Затопи баню, только не жарко. Пока Михась бабку Аксинью приведет, а баня уже сейчас нужна.

Иван Михайлович молча встал и побрел в сторону бани. К приходу станичной знахарки нужная температура была нагнана.

Марфа разрешилась к утру. Довольно легко. Все семейство, особенно счастливый молодой отец, возблагодарив Господа, облегченно вздохнули.

А наутро по станице разнеслась весть, что у станичного атамана родился внук, продолжатель рода Билых.

На сороковой день окрестил отец Иосиф новорожденного именем Димитрий, в честь односума Миколы, Димитрия Ревы. Выходя из церкви, держа сына на руках, Микола поднял голову и взглянул в недосягаемую синь неба.

– Смотри, Димитрий, – не опуская головы, произнес Микола. – Вот тезка твой – сын мой. Добрым казаком будет. Таким, как и ты был.

Скупая слеза застила правый глаз. То ли от радости, то ли вспомнилось что из прежней жизни, когда ходил по земле грешной добрый казак Димитрий Рева, потомок славного запорожского рода.

«Кто-то уходит в мир иной, кто-то приходит в этот. Таков закон Божий», – вспомнились Миколе слова проповеди отца Иосифа.

– Вот и слава Богу за все! – перекрестившись, радостно сказал Микола.

– Слава Богу! – вторили ему Марфа, отец, мать и брат Михась.

– Слава Богу! – отозвалось эхом где-то в небесной станице, где почивают в жизни вечной души предков, души боевых друзей-товарищей и куда со временем отправятся души тех, кто сейчас ходит по этой земле.

Билые Марфа с Мыколой и маленьким сынишкой Димитрием теплым летним вечером вышли к берегу Марты. Солнце клонилось на закат, оставляя на воде золотисто-оранжевые блики. Марфа, прижимаясь к плечу Мыколы, тихим, вкрадчивым голосом произнесла:

– Божечки ж мий! Яка красота! Блещить, як то золотые монеты сыплет!

Мыкола, обнимая жинку, ответил:

– Нэ всэ тэ золото, шо блещить, Марфушка.

По шляху, ведущему от Атаманского войскового правления в сторону станицы, поднимая клубы пыли, мчался всадник.

Он что-то кричал.

Но подъесаул Билый не мог понять в сливающимся с топотом копыт крике вестового, какое именно известие он нес. Среди клубов пыли Мыкола различил фигуру всадника. Это был Василий Рудь. К бабке не ходи, он вез известие, и, судя по тому, что шел наметом, известие было важным.

– Господин подъесаул! Дядько Мыкола! – донеслось до слуха Билого. Марфа взволнованно еще крепче прижалась к мужу. Билый взял сына на руки и пошел навстречу скачущему Василю…

Глоссарий

Колтычок – поляна, лужайка.

Дзюба – пика по типу запорожской.

Холобуда – шалаш.

Раины – пирамидальные тополя.

Балакачка – язык кубанских казаков.

Залога – казачий небольшой наблюдательный пост.

Чумацкий шлях – Млечный Путь.

Хамылять – бродить, шататься.

Нозирком – скрытно, издали.

Запалять – зажигать.

Варнак – бандит.

Лякаться – бояться.

Коныкы вэкэдать – вести себя вызывающе.

Сваландать – сделать абы как.

Улагодыть – уладить.

Рушниця – ружье.

Кострычить – рубить.

Побрэхэнька – байка.

Паланка – округ на территории Запорожской Сечи.

Односум – товарищ, сослуживец.

Хай им грэць – будь не ладен.

Журиться – печалиться, тужить.

Влада – власть.

Суховей – жаркий степной ветер.

Котлубань – котловина в степи. Часто наполненная талой или дождевой водой.

Басурман – в то время так называли всех тех, кто был не православной веры.

Полыночка – полынь, горькая степная трава.

Чихирь – молодое виноградное вино.

Драголюбчик – дорогой.

Кондрычиться – капризничать.

Кубаристый – верткий.

Байбак – степной сурок.

Макитэрка – глиняный сосуд с широким горлышком.

Братина – сосуд с вином, передаваемый по кругу.

Майдан – площадь в станице перед атаманским правлением.

Батог – деревянная палка.

Ичиги – сапоги из мягкой кожи.

Холява – голенище сапога.

Перед – деталь сапога, закрывающая стопу.

Шлях – дорога.

Кутолка – специальный платок, повязываемый казачками для работы на поле.

Бахча – плантация арбузов или дынь.

Кавун – арбуз.

Жоглый – смелый, дерзкий.

Погляд – взгляд.

Збирать – собирать.

Мантулыть – выполнять долгую и тяжелую работу.

Ухайдакаться – устать.

Сваландать – сделать абы как.

Шабэр – сосед.

Раины – приамидальные тополя.

Вытрындыкувать – петь, плясать.

Тепать – медленно идти.

Гурт – небольшая группа.

Чиж – короткий брусочек, укладываемый на два небольших камня и выбиваемый плоской палкой при игре в чижа.

Оцупок – деревянный обрубок, брусочек.

Баджанах – свояк, муж сестры.

Драголюбчик – дорогой.

Булгачить – наводить переполох в стане врага.

Журыться – печалиться.

Сумуваться – грустить.

Пиньдюрка – небольшая чашка.

Айран – кисломолочный напиток у народов Кавказа.

Каймак – творог.

Ичиги – сапоги из мягкой кожи с тонкой подошвой и специальной формой голенища. Распространены у горских казаков (терских и кубанских) и у кавказских народов.

Бешмет – длинная рубаха, типа легкого кафтана, носится отдельно с шароварами в быту или же под черкеску.

Сакмы – следы конских копыт на дорожной пыли.

Тумак – дно папахи, т. е. ее верхняя часть, сшитая в основном из сукна. Красный цвет тумака характерен для кубанских казаков.

Хамылять – бродить, ходить.

Ясыр – пленник у горских казаков (терцы, кубанцы), у горцев и турков.

Табур (табор) – воинское подразделение в регулярной турецкой армии того времени. Численный состав та-бура от 100 до 250 человек.

Низам – регулярная турецкая армия.

Гайда – вперед.

Пикет – укрепленный казачий пост с вышкой и высоким плетнем.

Залога – казачий секрет.

«В руце Твои Иисусе Христе передаю дух мой, Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми» – полный текст молитвы, которую казаки читали перед боем.

Чапура – кружка (большая, около 600 мл). Чапурой еще камышовую цаплю называли. Отсюда начапуриться – принять гордую осанку. А вот белая цапля называлась леклек.

Чакалка – колотушка.

Кушири, лазлы – труднопроходимые, заросшие кусты. По куширям хамылять – шо байбаков по степу гонять. Т. е. заниматься бесполезным трудом.

Кугут – петух, обычно черной окраски перьев.

Саква – мешок, приторачиваемый к седлу лошади.

Раины – пирамидальные тополя.

Чакан – рогоз, которым покрывали крыши хат.

Стреха – крыша, крытая чаканом или соломкой.

Застреха – брус, который поддерживал крышу и чакан.

Каюк – лодка с плоским дном. Каюк еще употребляли в значении «конец». Каюк ему пришел.

Катух – бараньи какашки.

Зыбка – подвесная люлька, в которой лежал маленький ребенок.

Бешик или ага – тоже люлька, но не подвесная. Люлька-качалка.

Мялка – хлебный мякиш, смоченный в молоке и завернутый в тряпицу. Использовали раньше как соску.

Сау бул – прощание, счастливого пути. Использовали казаки приграничных с горцами районов.

Баз – двор со скотными постройками.

Слега – брус, толстая жердь.

Сапетка – корзина для рыбы.

Крига – рыбная снасть. Кригой еще называли льдину.

Котлубань – котлован в степи, обычно заполненный талой или дождевой водой.

Карги – деревья, плавающие в реке.

Подсошка – подставка при стрельбе. Часто для этой цели использовали гусек шашки.

Натруска – небольшой сосуд с порохом. Натрусить. Часто использовали небольшие тыквы.

Пружок – ловушка. вентирь или кубырь – секрет, ловушка, тактический ход конных казаков.

Хамылять – ходить, шататься.

Карбиж – лезвие ножа.

Ляк – испуг, ляка – пугало, лякаться – пугаться, бояться.

Журыться – печалиться.

Кубыть – как будто.

Хай им грэць – чтоб им пусто было.

Чакалка – колотушка.

Джегуако – певец из народа.

Камыль – народный музыкальный инструмент, напоминающий флейту, изготавливаемый из камыша.

Лещотки – кузнечные клещи.

Шоолох – традиционная даыгская порода лошадей.

Стреха – крыша в хате.

Чакан – рогоз или камыш, которым покрывали крыши.

Застреха – доска, которая поддерживает чакан.

Лякаться – пугаться.

Свитло – солнце.

Засвитло – пока солнце не встало.

Звэрнуть въязы – расправиться с кем-либо.

Примечания

1

Раины – пирамидальные тополя.

2

Кирница – колодец.

3

Шайтан – черт, дьявол.

4

Айран – кисломолочный продукт у народов Кавказа.

5

Каймак – творог.

6

Бешмет – длинная рубаха, типа легкого кафтана, носится отдельно с шароварами в быту или же под черкеской.

7

Ичиги – сапоги из мягкой кожи с тонкой подошвой и специальной формой голенища. Распространены у горских казаков (терских и кубанских) и у кавказских народов.

8

Сакмы́ – у это следы конских копыт на дорожной пыли.

9

Сполох – тревога.

10

Хамылять – бродить, шататься.

11

Раины – пирамидальные тополя.

12

Колтычок – поляна, лужайка.

13

Дзюба – пика по типу запорожской.

14

Холобуда – шалаш.

15

Хамылять – бродить, шататься.

16

Чумацкий шлях – Млечный Путь.

17

Нозирком – скрытно, издали.

18

Залога – казачий небольшой наблюдательный пост.

19

Варнак – бандит.

20

Лякаться – бояться.

21

Коныкы вэкэдать – вести себя вызывающе.

22

Сваландать – сделать абы как.

23

Улагодыть – уладить.

24

Балакачка – язык кубанских казаков.

25

Майдан – площадь в станице перед атаманским правлением.

26

Рушница – ружье.

27

Кострычить – рубить.

28

Побрэхэнька – байка.

29

Бахча – плантация арбузов или дынь.

30

Мантулыть – выполнять долгую и тяжелую работу.

31

Сваландать – сделать абы как.

32

Шабэр – сосед.

33

Хай им грэць – будь неладен.

34

Майдан – площадь в станице перед атаманским правлением.

35

Гурт – небольшая группа.

36

Баджанах – свояк, муж сестры

37

Оцупок – деревянный обрубок, брусочек.

38

Батог – деревянная палка

39

Драголюбчик – дорогой.

40

Будь ласка – пожалуйста.

41

Швыдко – быстро.

42

Лякаться – бояться.

43

Шабэр – сосед.

44

Варнак – бандит.

45

Хамылять – бродить, шататься.

46

Журиться-сумуваться – печалиться-грустить.

47

Вытрындыкувать – петь, плясать.

48

Пиньдюрка – небольшая чашка.

49

Басурман – в то время так называли всех тех, кто был не православной веры.

50

Чихирь – молодое виноградное вино.

51

Журыться – печалиться, тужить.

52

Кондрычиться – капризничать.

53

Байбак – степной сурок.

54

Макитэрка – глиняный сосуд с широким горлышком.

55

Колтычок – лужайка.

56

Жоглый – смелый, дерзкий.

57

Охолаживать – остужать.

58

Кострычить – рубить.

59

Карбиж – лезвие пластунского ножа.

60

Нозирком – скрытно, издали.

61

Гать – острый колышек.

62

Рясно – густо.

63

Кушнари – густые заросли.

64

Макитэрка – глиняный сосуд с широким горлом.

65

Кэпкувать – смеяться, насмехаться.

66

Сваландить – сделать абы как.

67

Катух – бараньи какашки.

68

Ассаламу алийкум, хьомсара – Добрый день, уважаемые (чеч.).

69

Муха ю хьан могушалла? – Как ваше здоровье? (чеч.)

70

Дална бу хастам! Дика ду – Слава Всевышнему! Хорошо (чеч.).

71

Муха бу мун цъернаш? – Как у вас дома? (чеч.)

72

Баркалла. Дика ду – Спасибо. Хорошо (чеч.).

73

Охьалахлойша дiа м цiе – Присаживайтесь к огню (чеч.).

74

Шу муьлш ду? Мичара, хьомсара? – Кто вы? Откуда путь держите, уважаемые? (чеч.)

75

Оха дiа генара эвл – Мы с дальнего аула (чеч.).

76

Вйола дало дiадушьйа. Дiа дегогергара стаг дехо – В гости идем. К его родственнику со стороны отца (чеч.).

77

Кiадвелла. Лаьа садава – Устали. Хотели отдохнуть (чеч.).

78

Сакли – черкесские жилища, как правило, были одноэтажными, удлиненной формы. Сакли строили необычным способом. Их стены сооружались по типу изгородей: вбивались в землю колья необходимой высоты, а затем переплетались гибкими прутьями. Изготовленный таким образом каркас обмазывался глиной, смешанной с соломой (турлук). Поэтому жилища назывались турлучными. Покрывались они соломенными или камышовыми крышами.

79

Пары из рота нэ пускать – молчать, не разговаривать.

Content

Николай Зайцев, Вадим Ревин (Колбаса)
Пластуны. Золото плавней

Глава 1 Сполох

Глава 2 Джигитовка

Глава 3 Деды

Глава 4

Глава 5 Отара

Глава 6 Крепостица: окончание

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10 Мальчишка

Глава 11 Мортира

Глава 12 Обоз

Глава 13 Рева: засада

Глава 14 Адыги

Глава 15 Богун, орел и душа

Глава 16 Заговор на глине

Глава 17 Паночка-шаблюка

Глава 18 Василь Рудь и дольмен

Глава 19 Односумы

Глава 20 Акимка

Глава 21 Василь

Глава 22 Станица Мартановская

Глава 23 Станичный священник

Глава 24 Братья Раки

Глава 25 Пленный

Глава 26 Атаман

Глава 27 Бабка Аксинья

Глава 28 Билый

Глава 29 Возвращение

Глава 30 Дорога домой

Глава 31 Дома

Глава 32 Гамаюн

Глава 33 Иван Колбаса

Глава 34 Побрэхэньки

Глава 35 Казачата

Глава 36 Дома

Глава 37 Погост

Глава 38 Разговор

Глава 39 Сватовство

Глава 40 Свадьба

Глава 41 Стариковские посиделки

Глава 42 Утро

Глава 43 Рождество

Глава 44 Праздники

Эпилог Август

Глоссарий

Примечания