Тони Бранто

Волчье кладбище

© Бранто Т., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моему дорогому, чуткому, любимому лучшему другу – Антону

Глава 1

Лес и его обитатели

В горящих латунью ажурных кронах пели птицы, откуда-то доносились истерические вскрики, словно неподалёку находилась пыточная комната. Человеческие вопли на фоне щебета зарянки с крапивником звучали нелепо и кощунственно, как похоронный марш Шопена на свадьбе.

Я могу проспать и до обеда, если не разбудят. До одиннадцати могу точно. А эти вопли начались едва рассвело, они ещё не стали словами, но уже портили очарование свежего утра. Ковёр сырой зелени и почвы студил разогретое хмелем тело, и пробуждалось мне долго и неохотно. Вчерашняя усталость бесследно исчезла, будто бы просочилась через лопатки куда-то в материнскую породу, а земля словно напоила взамен своей энергией. Но как только я открыл глаза, деревья – толпа стройных великанов – завели хоровод. Вдобавок мучила сухость во рту и желудок отзывался голодным рыком.

Посторонний гам, сложившись из отдельных воплей в чью-то ругань, поменял своё направление, теперь он доносился не от здания университета, а со стороны обветшалой церкви, куда мои ноги как раз указывали. Я приподнял голову – довольно резко – проверить обстановку. Глаза уже привыкли, но голову не стоило так дёргать. Поборов боль, я стал прислушиваться. Что за базар там устроили? Стая тетеревов токовала бы гармоничнее. Паразиты!

Я умостил голову обратно в смятую влажную траву и сделал глубокий вдох, затем долгий выдох, пока лёгкие не опустели, и в таком состоянии задержал дыхание. Около минуты я лежал, очищаясь, наблюдая кленовые макушки и как их обволакивал туман, приглушая утренний свет, а когда наконец вдохнул, кровь теплом разлилась по рукам и ногам, приятно ударила в голову.

Поражаюсь, как место, наречённое Волчьим кладбищем, может не просто источать жизненную силу, а казаться наипрекраснейшим в целом свете. Прежде, по легендам, в этом лесу обитали волки-оборотни, которые нападали на людей и скот в окрестных деревнях. Говорят, многие и теперь натыкались на кости жертв. Как начинающий историк, я должен бы отбросить тревожные небылицы и предположить, что на этом месте, вероятнее всего, было древнее поселение племени, чьим тотемным животным был волк, а отзвуки памяти давнего прошлого уже послужили рождению легенд.

Ну да, должен бы. Только я не любитель развесистой клюквы. Тумана в лесу и без неё хватает. И вообще, мне ли не знать правды?

Лес разделяет деревню с университетом, и не удивлюсь, если он ещё до коронации Виктории служил местом встреч студентов с деревенскими юными особами. Итог этих свиданий, как в итонском пристенке[1], – всегда был предопределён. Но стремление выскочить замуж за отпрыска богатого сквайра не угасло и по сей день. Это викторианские студиозусы прозвали лес Волчьим кладбищем. Волчьим, потому что в Древнем Риме волчицами звали падших женщин, а студенты Роданфорда никак латынь изучают. «Кладбище» уже потом родилось. Восемнадцатилетние Мефистофели заманивали глупышек в лес конфетами из воздуха. С восходом их коварный обман вскрывался, и девичьи души гибли вновь и вновь. Опера да и только.

А ещё говорят, в цинизме никакой романтики.

Собравшись, я приподнялся на локтях. То, что открылось взору, меня вполне устроило. Шекспир сказал бы: «Он на полу и пьян от слёз»[2], – и горько бы ошибся. Земляное ложе моё теплее, чем камень под коленями Ромео, а хмель во мне – самый будничный. И сочувствия сердец у нас нет. Я даже имени – её имени – не помню, моё, слава богу, всегда при мне. Даже лица – сейчас его полностью скрывали волосы, длинные, почти как у богини Сиф, но не золотые, а смоляные, как у меня самого. Маленькая ведьмочка. Свернулась в клубок, греясь ладонями и левой щекой о мой живот.

Вот опять, со стороны церкви. Как будто правый и левый клиросы затеяли состязание, кто кого перебранит. Уже в тот миг я понимал: это за нами. Ну и что с того? Я опустил руку в карман, достал сигареты и спички, закурил. Завтракать, подсказывал рассудок, мы сегодня будем без всякого удовольствия.

Слева из-за небольшого усыпанного синеглазым анемоном взгорка лениво поднялась и замаячила в потягивании чья-то фигура. Это Питер, во всей своей красе. Его взгляд был так же устремлён в сторону церкви.

– Похоже, Дарт подсуетился, – сказал он.

Последовал долгий зевок.

– Похоже на то.

– Есть ещё?

Я вновь достал пачку. Питер бодрой рысцой протрусил через вершину холма, взял сигарету.

– Кто она?

– Понятия не имею, – честно сказал я.

– Красивая.

– Ага. Очень.

– Как зовут?

– Джульетта, – сказал я.

– А красиво зовут.

– Ага.

Питер поставил одну ногу на камень, затянулся и произнёс, пуская дым:

– Макс! Ах, это имя – гибель для неё[3]…

– Она его не помнит, – перебил я.

Питер покачал головой. Затем склонился над Джульеттой и громко вдохнул раздувшимися, как у лошади, ноздрями. Я нахмурился.

– Иди к чёрту, приятель! Нечего тут нюхать.

– На хмель непохоже… Помнит она тебя. Ещё с мамой познакомит. – Питер снова вдохнул. – Бычий член[4], конфеты!

– Иди ты!

– Полипы у тебя, что ли? Сам понюхай!

Я склонился над Джульеттой и потянул носом. Приторно пахло ванилью, словно в кондитерской.

– Повезло. Молочный кипень. Мне достался Erasmic[5].

– Она бреется? – ухмыльнулся я.

– Как пить дать, у отца одолжила. Непохожа на дорогую штучку. Думаю, на мыло талонов не хватает[6].

Я мрачно кивнул.

– Что будем делать? – спросил Питер.

– Будить.

Мы докурили и потушили окурки о землю. Питер помчался за бугор к своей спящей красавице. Голоса приближались. Я дотянулся до смятой рубахи. Как только пальцы не досчитались пуговицы на груди, с моего языка слетело горькое проклятие. Невезуха!

Я осторожным движением убрал волосы с лика моей нимфы. Великолепна… почти. Как всегда, чего-то пилигриму моему не хватало. Хотя и кожа бледна, и овал прекрасен, и бутон шиповника её губ – розовее не встречал… Чтоб меня!

– Бычий член! Подъём!

Возглас глашатая Питера прозвучал с холма. На его призыв, как зомби, восстали вокруг лесные твари. Из травы, из-за деревьев, земных горбов и камней, приходя в чувство, народ выползал, как растерянные оборотни в туманной чаще.

– Нас засекли!

Поднялся визг. Барышни, кто в чём, повыскакивали и похватали свои тряпки. Как испуганные лани, знающие лазы из чащоб, они небольшим верещащим стадом бросились в сторону деревни. Вслед им полетели свист и пара скабрёзных окриков.

Моя Джульетта просыпаться не хотела, и я посадил её с собой рядом. Голова её тут же прильнула к моей груди. Я аккуратно коснулся ладонью тёплой щеки и приподнял её подбородок. Она открыла глаза, и суровая моя выдержка вмиг пошатнулась.

– Макс Гарфилд, – сказала она уверенно, пока я решал, что делать с только что поразившей меня мыслью.

Через секунду-две, когда отпустило, я сказал:

– Светильник ночи сгорел дотла[7].

– Ты прогоняешь меня? – прозвучало растерянно.

– Я – нет. А они – да.

Джульетта удивлённо глянула в сторону церкви, откуда уже ясно доносились порицания оскорблённых душ. Саму церковь мы не видели – туман застлал всё вокруг, будто не деревья, а вулканы окружили нас, надышав дымом из фумарол[8].

– Ты можешь пойти со мной к нам на завтрак, мама будет рада, – сказала мне наяда. – До занятий успеешь.

– Твоя мама меня возненавидит, – сделал я печальное лицо.

Она привстала, оправила подол лёгкого ситцевого платья цвета электрик и смахнула с него клочок травы.

– Если не причешешь лохмы.

С быстротой ласточки она сорвала с моей щеки прилипший лист клёна, за ночь присохший к коже. От внезапной боли я прошипел сквозь зубы. Она хихикнула и залепила по больному месту пощёчину.

– Так быстрее пройдёт. Клин клином.

Я кивнул. Тем более я это заслужил.

– Привет маме!

Надеюсь, не услышала…

Росные травы всколыхнулись. Лесной туман жадно проглотил девичий силуэт. Питер, как вперёдсмотрящий, продолжал наслаждаться видами со своего «вороньего гнезда». Он пританцовывал и напевал какой-то пошлый мотив. У взгорка, по-мальчишечьи сдабривая истошным смехом свои небылицы о проведённой ночи, стояли Тео с Гарри, к ним с разных направлений ползли Робин и Джо.

Я подтянулся последним.

– Ты реально так и сказал ей – «у тебя корзинка выпадает»?

Истеричные взрывы смеха летели из пасти Тео вместе со слюной и мерзким запахом.

Гарри – на две головы выше каждого из нас – довольно скалился.

– Я что, говорю, впервые за орхидеями наведываюсь? – сказал он басом. – А она мне – война, мол, мобилизация, тяжёлая работа… А я ей – да просто тебе на десяток годков больше, а то и на два. Рассказываешь мне тут!

– Твою ж мать, от неё несло ещё на танцах. – Тео глянул в мою сторону, но не найдя в моём лице поддержки, убрал широченную улыбку. – Гарфилд, у тебя ещё остались?

Я достал сигареты, хотя мог и придержать. Тео – редкостный геморрой.

– И мне давай, – сказал Гарри.

– За Тео дососёшь. – Я чиркнул спичкой.

Гарри не стал возражать. Такая честь выпала – взять в рот обслюнявленный проректорским сынком окурок.

С высоты взгорка послышался свист на вступительный мотив Симфонии номер пять Бетховена. Мы взглянули на Питера и тут же услышали скрип ботинок по влажной зелени. Из дымчатой завесы к нам вышли три мрачных силуэта.

– Ave, Caesar, morituri te salutant[9], – произнёс негромко Робин.

Тишина повисла, от неё так давило и гудело в головном кочане, что хотелось уже быстрее со всем этим покончить.

Тео выпятил подбородок:

– Где наш завтрак?

Его тон был привычным – хамским. Не потому, что ни мы, его сверстники, ни девушки с танцев, ни его собственный отец и проректор университета Милек Кочински, стоявший в эту минуту перед ним, не были достойны хоть малой толики уважения. Тео просто не мог быть кем-то, кроме самого себя – конченого выродка, испражнявшегося на весь мир. Когда он играл Ромео в роданфордской постановке, он играл конченого выродка Ромео; в «Макбете» от его героя с души воротило ещё до убийства короля.

Невысокая полноватая фигура Милека Кочински – он стоял посередине – выдвинулась вперёд. Обведя каждого тяжёлым взглядом, Кочински заявил:

– Жду вас в главной аудитории через пятнадцать минут.

Высокий угрюмый силуэт справа, принадлежавший руководителю нашего факультета мистеру Дарту, обрёл голос:

– Моего кабинета вполне хватит, сэр.

– Нет. Не вполне. Я хочу собрать всех молокососов, – повернулся к нему Кочински. – И левое крыло зовите.

– Так ведь ещё…

– Чёрт возьми, Дарт, делайте, что я сказал! Поднимите этих лодырей и притащите каждого!

– Слушаюсь, сэр.

Пока Дарт с собачьей преданностью получал тумаки от начальства, я взглянул на третьего человека. Отец Лерри, подумал я, в своём подряснике и с птичьим лицом здорово походит на измождённого ястреба, рыщущего в поисках пищи. Если бы я не был атеистом, к этому типу я бы свой зад раскаиваться не притащил.

Несложно было догадаться, для чего Кочински ходил за священником. В начале первого семестра отец Лерри уже промывал скрупулёзно наши мозги своими екклезиастическими откровениями. Как мантру, мы должны были помнить о великом избранничестве и о том, что мы каким-то божеством целованы.

Должны были, но никто не помнил ни слова. В отличие от него, мы-то прекрасно знали, что не божество, а отцы платили за наше частное обучение. И хорошо платили. Откровенно говоря, столько, что за эти деньги бордель нам полагался прямо в здании университета, где-нибудь между столовой и кабинетом биологии. Чтобы не изнурять воздержанием наши молодые организмы. Даже в войну, рассказывал отец, батальону выдавали презервативы – по два в неделю на каждого бойца.

– А говорили, не попадёмся, – сказал Джо, когда чёрный триумвират двинулся прочь.

Тео сверкнул глазами.

– Иди проплачься! – сплюнул он, отшвырнув недокуренную сигарету на сырую землю. – За мной!

Его верный громила Гарри глянул на окурок с досадой. Гарри уродлив до боли в глазах. Рондо Хэттон[10], уверен, и тот был красивее. Но прыщи, огромная челюсть верзилы, узкий лоб и острая макушка на лысеющей в восемнадцать лет голове – ничто по сравнению с тем, как разило от этого субъекта.

Однажды декабрьской ночью мы прокрались в комнату Тео и Гарри. Те были в отключке благодаря Питеру и снотворному, которое он стащил из медпункта и обманным манёвром подсыпал им во время ужина. Вчетвером мы вынесли огромную тушу Гарри в коридор, дотащили до душевой и уложили на холодный кафель. Вылили на тело два флакона мыла Cargo, баночная этикетка обещала подарить свежесть семи морей. Оттёрли его щётками для обуви и обдали горячей водой. Восставший из сна и тропической пенной свежести, Гарри пообещал разделаться с нами и свернуть наши поганые шеи. Зато весь следующий день мы наслаждались свежестью семи морей. Она щекотала ноздри всех без исключения в аудитории. Над проделкой смеялся даже Тео, а его смеху Гарри препятствовать не осмеливался, и шеи наши поганые остались целыми.

Глава 2

Парфянская стрела

Пока в главной аудитории нарастал галдёж, мы с Питером сидели в последнем ряду и обсуждали, какой захват в регби менее травматичен и более продуктивен – верхний или средний. С нижним всё понятно – в нас обоих по шести футов росту, поэтому нижний нам не удавался.

– Важен вес, – настаивал Питер. – Сто пятьдесят пять фунтов – идеально для среднего. И мало для верхнего.

– Теоретически – да, – сказал я. – Но при наличии воли к победе вес можно заменить скоростью.

– Всё равно, проблема в реальности – слишком большой разброс по весу. Мы почему с тобой укладываем друг друга и верхним, и средним – мы одинаковой комплекции. А возьми хрюшку Мэтью – его же только нижним!

Я мрачно кивнул:

– Тому проще капкан выставить.

Питер рассмеялся. Спелая рожь, спадавшая с его головы, здорово перекликалась с утренними солнечными лучами. Этот свет через исполинские витражные окна наполнил залу майским золотом.

Мы с Питером играем на позициях столбов[11]. Питер – левый открытый, я – правый закрытый. Ирония жизни в том, что даже вне регби Питер – открытый, а я – закрытый. Он – лучезарный парень с красивой улыбкой. Вдобавок талантливый актёр; у него – заслуженное право первой руки в выборе себе ролей. Разумеется, в очереди после Тео.

Что до меня, я – как запертая красивая дубовая дверь в мрачном коридоре. Всех привлекает, но ключ подобрать ни у кого не выходит. Я сам не открывал её лет десять. Да и затея, в общем, заранее провальная – ключ я давно посеял, кажется, как раз когда война началась. Что-то во мне тогда сломалось. Как будто не по той дороге пошёл, и дальше только мрачнее и мрачнее. Эффект снежного кома.

Я ухмыльнулся, завидев входящего Мэтью. Его, как и остальных, вытащили из койки. Зрелище то ещё: красные, налитые, как помидоры, щёки подпирали круглые очки, рыжие волосы смяты в плохо пропечённый пудинг, ночная сорочка задралась на толстом пузе, её без конца и тщетно оправляли отёкшие рыхлые ручки. Натуральный Билли Бантер[12].

Мэтью прошёл вперёд к зубрилам из левого крыла. Казалось, его сейчас одышка одолеет (вначале – спуск со второго этажа в тридцать три ступени, затем длинный коридор, да ещё люцифер Дарт подгоняет), и он разляжется на столе, как это обычно у него происходит по дороге из раздевалки до зрительской скамьи.

В середине аудитории расположился пуп земли Тео, его свита опустилась рядом. Показался Дарт и с ним последняя партия баранов. Наконец, двери в загон были закрыты, сие пафосное действие произвёл сам Милек Кочински. Отец Лерри и Дарт среди прочих преподавателей расположились позади кафедры. Питер украдкой указал на колени Дарта – они сомкнулись с девичьей стыдливостью. Мы оба негромко посмеялись.

Кочински прошёлся глазами по головам присутствующих. Вроде бы количество его устроило.

Сидевший перед нами Джо обернулся.

– Нас отчислят? – тревожно спросил он.

Мы с Питером ухмыльнулись.

– Это вряд ли. Коней с золотыми шарами на переправе не меняют, – обрисовал положение дел Питер.

– Не знаю. Экзамены скоро. Могут не допустить.

Я с сожалением взглянул на продолговатое нетронутое земными радостями лицо Джо. Этот тип с торчащим из башки тёмным ёжиком и сильным сассекским акцентом не отличался уверенностью ни в регби – ни одного типично вингерского[13] синяка на теле, – ни в планах на будущее. Я слышал, что его отец – из лидеров партии консерваторов. Уныние, одним словом.

Впервые за год учёбы вчера нам с Питером удалось вытащить Джо на танцы. Решили делать из него человека. Приготовили ему заранее подружку. Что он с ней будет делать, думали мы, не наши проблемы. Нас до жути раздражала робость Джо, и мы просто хотели дать ему шанс. Кстати, надо будет поинтересоваться, чем дело-то у них кончилось с барышней. Парень, в общем, славный, но как ни взглянешь – сплошной тростник на ветру, сидит себе в пепле между табуретами[14], носа не высунет. В одном не откажешь – бегал хорошо. Оттого сразу попал в вингеры.

Я даже не заметил, как Кочински приступил к ораторству. Общая лабуда: о престиже университета, об угрозе срыва грантов и прочих финансирований со стороны главы региона, о подрыве репутации всех – его, Кочински, его отца и деда, и деда его деда, и деда прадеда, построившего и открывшего Роданфорд триста или четыреста, или тысячу лет тому назад. А ещё – преподавателей, других студентов, прочих работников, уборщика Секвойи, лесника и его собаки и всего графства, в конце-то концов. Там и до короля недалеко.

Мы перешёптывались, вполуха внимая сыпавшимся словам. На аудиторию помаленьку накатывал баюкающий гомон. Милек Кочински возглавил ректорат только в прошлом году, когда у его отца случился инсульт, но уже успел заработать среди учащихся и преподавателей репутацию рохли. Даже мы, первокурсники, не воспринимали его всерьёз. Особенно не воспринимал его собственный сын, но оно и понятно было. Род Кочински веками передавал следующему поколению место у штурвала, и Тео – следующий после Милека – этим страшно кичился. Удивительно, но ни разу главой Роданфорда не становилась женщина.

При умирающем, но ещё официально действующем ректоре-отце Милек Кочински пребывал на своей должности, как меж двух огней. Он нёс ответственность за положение в университете, но серьёзных решений не имел права принимать. Мы были наслышаны о его отце-тиране и его деспотических методах воспитания. Задница начинает болеть от одной только мысли…

Нам повезло. Наш Джон Кит[15] оказался слабаком. Я даже помню пассаж из учебника по психологии – кто-то из парней меня в него ткнул, – яснее ясного разъяснявший типаж Милека Кочински. Там утверждалось, что подобным типам со слабой психикой, выдвинутым на ответственные должности, свойственно поведение, которое у собак называют трусливо-агрессивным, а у людей – защитной агрессией. Они боятся любой критики в свой адрес или неподчинения и в ответ демонстрируют властность и агрессию. Что-то вроде «не смей царапать мой постамент». С теми же, кто обладает большей властью, они покорны и уступчивы. Но на чрезмерное давление в силу неустойчивости психики могут ответить взрывом.

Завладев такой ценной информацией где-то к Рождеству, мы распоясались, стали давить, но в меру. Взрыва ещё ни разу не случалось.

Когда неумолчные потоки нравоучений были прерваны желанием Кочински глотнуть воды, Мэтью с первого ряда издал удивлённый взвизг:

– А что мы сделали?

По залу прошёл звонкий хохот.

Дарт подскочил:

– Silentium[16]!

Но униматься никто и не думал. Действительно ведь смешно. Настолько, что Тео снял ботинок и запустил им по слипшейся каше волос вопрошавшего. Точное попадание. У хрюшки на плечи метелью посыпалась перхоть. Отшвырнув ботинок в сторону кафедры, Мэтью развернулся и подскочил. Жалкая была сцена, хотелось даже заступиться, но было бы глупо и для Мэтью ещё более унизительно.

– Чей это ботинок? – голос его старался звучать грозно, но вышло вновь визгливо, по-поросячьи.

– Твоей мамаши, – парировал Тео.

Вновь гогот. Оскорблённый в одночасье кинулся перелезать через столы, а жаждущие мордобоя принялись скандировать хрюшино имя. Всех пробило на смех, когда поросёнок, растеряв силы уже на втором препятствии, застрял и остался барахтаться на пузе.

Положение омрачилось внезапной одышкой и резко обрушившейся тишиной, когда перед Мэтью во весь свой огромный рост встал Гарри. Ноги Тео в этот момент – одна разутая, другая в ботинке – расслабленно лежали на столе.

– За вторым лезешь? На твои копыта не по размеру. Могу предложить свои – запах натуральной кожи! – угрожающе протянул Гарри.

Всем было понятно, ботинки Гарри – худшее в жизни предложение. Казалось, Мэтью вот-вот лопнет; его щёки были пунцовыми, а из горла вырывался хрип.

Раздался внезапный сильный удар – отец Лерри стукнул ботинком Тео о кафедру.

– Прошу всех занять свои места, – негромко сказал он. – Я отниму немного времени.

Он положил ботинок рядом с потрёпанным томиком Библии и чуть погодя добавил:

– Чтобы понять смысл, что стоит за именем Иезавель[17], не нужно много времени и много мозгов. Верно, Гарри?

Последовал хохот, и только Гарри не понял, при чём тут он.

Отец Лерри был не лишён юмора. Хотя я священников на дух не переношу, приставленному к нам святоше отдаю должное: он не втаптывал нас в грязь, как это, к примеру, делал Дарт. Капал в уши помаленьку, да, но всегда оставался где-то посередине противостояния нашей студенческой братии и руководства университета как посредник или даже миротворец, утешающий, вразумляющий, наставляющий и всё понимающий.

Сейчас, впрочем, всё это нагоняло тоску. Мне до смерти хотелось спать. Я зевнул.

– Сердце Иезавель, – проникновенно продолжил священник, – было отравлено чёрной завистью. К тем, у кого был дом, к тем, у кого был сад и были вскопаны поля, у кого был друг, у кого был верный супруг, у кого были дети…

– Ну всё, крыша в приходе поехала, – хмыкнул Питер.

– Иезавель не могла иметь всего этого, ведь для того, чтобы быть счастливым, требуется открытое сердце. И тогда Иезавель решила, что будет причинять боль, что будет она сеять семя зла и наблюдать, как бесчестные её действия приносят свои отравленные плоды…

По рядам ходило гулкое перешёптывание вперемешку со смешками.

– …и тогда в порочных целях своих принялась она использовать своё тело. Грязное, бесстыдное, бездушное, исполосованное внутренними шрамами, обезображенное безнравственными мыслями и желаниями…

…Чистое, бледное, в меру стыдливое соблазнительное тело Джульетты всплыло перед моими глазами. Я уже почти спал. Питер меня толкнул, мы переглянулись. Как спать, когда тут отец Лерри сокрушается по наши с Питером неблагочестивые души!

– …видела она, как Велвл заглядывался на сад Кармита. И пришла она к Велвлу под покровом ночи, и принесла ему своё тело. Велвл поддался искушению, и, когда Иезавель покидала его ложе, она сказала: «Велвл, храбрый сын волка, ты ведь можешь получить этот сад. Ты обладал женой израильского царя Ахава целую ночь и теперь познал, как сладок запретный плод. Сад, что за окном твоего соседа, прекрасен. И ты можешь им обладать. Для этого тебе только нужно убить Кармита».

Велвл послушался Иезавели, и следующей ночью отправился он к соседу своему Кармиту и нанёс ему удар по голове мельничным жёрновом. Тело Кармита Велвл сбросил с горы, и не узнал никто, что убили Кармита. Посчитал судья так: пренебрёг Кармит осмотрительностью, гуляя ночными кручами и наблюдая обманчивые звёзды, оступился он и упал. Велвл получил прекрасный сад, о котором мечтал, а Иезавель получила то, что хотела, – наслаждение от содеянного греха…

– Вот дрянь! – саркастическим тоном прокомментировал Тео.

Зал вновь разразился смехом.

– Они будут ходить из деревни, юные Иезавели, на территорию Роданфорда, чтобы совращать тела и умы студентов, покуда знают они… – Отец Лерри запнулся и проглотил слюну. – Знают, как чисты ваши помыслы и как наивны ваши души.

– И как богаты наши отцы! – подбросил Тео.

Дикий хохот.

Милек Кочински был мертвецки бледен. Дарт привстал и пару раз хлопнул в ладоши, требуя тишины.

Отец Лерри не поднимал глаз от ботинка Тео. Он выждал момент, чтобы заговорить вновь:

– Верно, достопочтенный Теофил Кочински. Вам выпала особая честь находиться под крышей Роданфорда. Я уверен, что вы – все вы, молодые люди, – понимаете степень вашей ответственности. Равно как и степень вашей привилегированности.

Вопль с первых рядов вновь перебил священника:

– Да что мы сделали-то?

Интересовался один из «левых» ботаников, кто в лес не ходит. Они себе лес в штанах отращивают и никого, кроме самих себя, туда не впускают.

Дарт поднялся.

– Мы с вами поговорим отдельно, – сказал он первым рядам.

Отец Лерри, сокрушённо вздохнув, вновь уставился в библейские откровения.

– Представьте, что вы лично присутствуете на Тайной вечере, – сказал он. – Это довольно сложно, и мысль крамольная, даже слишком. Надеюсь, Господь простит её мне. Но если бы вам это удалось, возможно, вы смогли бы познать всю значимость своего пребывания в Роданфорде.

Он поднял глаза на молчавшие головы. Тишину предательски нарушало сиплое дыхание Мэтью.

Я был, мягко говоря, шокирован, хотя это слово ко мне мало применимо.

– И кто – Иисус? Ну у нас тут, на трапезе? – спросил Тео громко, так, что похоже, у преподавателей сжались внутренности.

Лерри не назвал Иисуса. Вместо этого он долго и страстно – его лицо напоминало закипающий чайник – читал заповеди о смирении и всепрощающей любви, однако же достойно выйти из положения ему не удалось.

Мой сосед по комнате как-то пытался научить меня играть в шахматы. Так вот, цугцванг, узнал я, это такая унизительная поза, которую ты пытаешься сменить, но любое твоё движение нагибает тебя ещё сильнее.

Отец Лерри сейчас в такой позе стоял, и стало ему хуже, когда Тео повторил вопрос. Он, конечно, провоцировал священника назвать Иисусом Милека Кочински. Чтобы прогиб местной церкви перед спонсором надолго запомнился и легендарный Тео вновь был бы у всех на устах.

Лерри сглотнул.

– Стригите овец, мистер Кочински, но шкуры не снимайте, – сказал он. – В каждом из нас Иисус. В вас – Теофиле, «любимце божьем»[18] – в не меньшей степени. Будучи привилегированным, человек никогда не должен забывать об ответственности…

Тео встал, оборвав дальнейшее резонёрство, которое от волнения нашего преподобного начинало повторяться по кругу. Я не видел лица Тео, зато видел его отражение во взглядах преподавателей, обращённых к нам со сцены, в них читались безысходность и отчаяние.

– Простите, падре, – Тео залез на стол. – Иисус во мне вот-вот меня покинет. И воле его я не в силах противостоять.

Он согнулся в позу, с которой начинается схватка, и дал оглушительный залп во всю задницу. Нас затрясло, как во время извержения, а сидящих сзади снесло волной.

Кочински и Дарт подскочили. Аудитория захлёбывалась от смеха и возмущения.

– Откройте чёртовы окна!

– Бычий член! – взорвался Питер.

Тео выпрямился, произведя вздох облегчения.

– Парфянская стрела на все ваши заповеди, – блаженно улыбаясь, заметил он.

Отец Лерри отступил назад и сел на своё место, скрывшись за кафедрой от поднявшегося хаоса. Народ, повалив на пол стулья, ринулся прочь от центра, где в геройском смраде стоял Теофил Кочински.

Сквозь всю эту катавасию мой взгляд остановился на бледном лице проректора. Бедолага не знал, как поступить. Внезапно его глаза, метавшиеся по рядам, остановились на мне. Я рефлекторно напрягся.

Милек Кочински вскричал:

– Адам Карлсен! Где Адам Карлсен?!

Глава 3

Защита монстра

По дороге к лестнице Милек Кочински хмурился, избегая моего взгляда.

– Сэр, клянусь коленкой своей, Адам никакого отношения к ночным шатаниям не имеет. Его нимб по ночам светит так, что не с первого раза уснёшь.

– Не выгораживай дружка, Гарфилд!

– Сэр, Адам – теоретик, не практик. Понимаете?

При всей своей комплекции – невысоком росте и полноте – двигался Кочински довольно быстро и поспевал идти рядом со мной, не задыхаясь.

Мы стали взбираться по широкой дубовой лестнице, глянцево-коричневой, словно густо облитой шоколадной глазурью.

– Да он и белку не проведёт на территорию Роданфорда, если она не из здешних лесов.

Кочински не отвечал и только гневно задирал подбородок. Мы добрались до пролёта, украшенного цветным мозаичным витражом, и расцвеченные им пёстрые лучи упали на наши лица и одежду. Лестница поворачивала на обе стороны. Кочински свернул вправо, в крыло, где была наша с Адамом комната.

– Сэр, взаправду, я…

– Не части, Гарфилд! Мой приказ был яснее некуда – явиться всем.

Я понимал, что нарываюсь на неприятности, но понимал и то, что раз Кочински не вызвал Адама в кабинет, а сам лично несётся в студенческую комнату, чтобы наказать нерадивца, то, верно, придумал какую-то ужасную казнь для него. И я пытался защитить друга.

– Он и не поймёт, чего вы от него хотите! – воскликнул я. – Он не знает ничего о сексе!

– Жить с тобой, Гарфилд, и не знать о сексе ничего… – Кочински метнул в меня грозный взгляд. – Некоторые считают курение не взатяг безвредным. А потом сами не понимают, от чего умерли так рано.

Проректор пошутил. «Может, всё ещё как-нибудь обойдётся?» – с надеждой подумал я.

Через несколько ступеней он добавил:

– Это и твоего приятеля касается.

– А? О чём вы? – не понял я.

Милек Кочински остановился.

– О том, – повернулся он ко мне, жилка у него на виске заметно пульсировала, – что твой сосед опаснее любого из этих оболтусов.

– Адам? – Я ухмыльнулся и тут же поправил рожу: – Да у Адама самое открытое сердце и простая душа…

– В твоём дружке живёт монстр, – ошарашил меня Кочински.

Я наморщил лоб. Монстр?

– Чудовище, которому бы лучше не просыпаться по утрам…

Кочински двинулся дальше. Борясь с подступившей икотой, я в смятении поплёлся следом.

– Клянусь, Гарфилд, когда-нибудь твой дружок сведёт меня в могилу, – говорила со мной проректорская спина. – Он и дьявола к подушке привяжет[19]!

Возможно, дело в ксенофобии, решил я. Но абсурдность этой мысли тут же осозналась разумом. Род Кочински сам несколько веков назад был приезжим. Может, Милек Кочински не помнит, что по рождению он поляк? Зато я хорошо помню долгий недобрый взгляд его, когда мы с Адамом на вступительные экзамены явились. Главе Роданфорда мы как-то сразу не по нутру пришлись.

Адам тогда предстал перед ним как настоящий гимназист: под мышкой стопка перевязанных верёвкой книжек, на плече – сумка, а в ней пара рубашек и пара запасных очков. На худом лице взгляд куда-то вниз и вкось и суровое какое-то смирение. Адам всегда выглядел так, словно уже знал то самое худшее, на которое вы способны, а главное – был готов к этому.

Родом он из Телевага[20], откуда его и ещё нескольких детей вывезли под покровом ночи перед началом гитлеровской оккупации Норвегии. Мой дед принял в свой дом на Шетландских островах, где я как раз во время войны обитал, троих пацанов и девчонку. Один, белобрысый, так и остался с нами. Родителей Адама арестовали, возможно, расстреляли. По крайней мере, за девять лет, минувших с той поры, мы ни разу о них не слышали.

Теперь мой отец платил за наше с Адамом обучение. Я вообще-то хотел лётчиком стать, но обстоятельства (честно говоря, отец) были против. Компромисс с отцом нашёлся в Роданфорде, элитном университете, где я – сам себе поражаюсь – уже второй семестр изучаю историю, культуру и языки цивилизаций Древней Греции и Рима.

Вообще, я строил себе карьеру в спорте, в частности в регби. Ну как строил. Просто играл, просто нравилось. Думал, так будет и впредь. К тому же моё тело «с рождения заточено под выносливость», если цитировать школьного тренера, а он нормальным мужиком был, причин не доверять ему у меня не было.

Однако «пока ещё не все мозги вышибли, нужно подавать документы в Эдинбургский университет», – категорически рубил сплеча отец при каждом случае, когда речь заходила о моём грядущем и непременно юридическом, как у него, образовании.

Я грозился, что украду самолёт, улечу и на землю не вернусь.

А Роданфорд, надо признать, оказался красавцем во многом. Пять дней в неделю мы играем в регби, даже участвуем в состязаниях с другими университетами графства. Занятия по истории тоже интересны. Особенно практическая их часть, когда мы можем трогать руками древние артефакты, добытые британскими археологами и находящиеся в нашем распоряжении. Не думал, что я, оказывается, интересуюсь картами караванных путей, связывавших Харран с древней Ниневией, и что к концу первого семестра буду свободно различать исламские культурные слои городищ от римских, а также смогу назвать все признаки интрузивного погребения.

Напрягают разве что театральные постановки. Мы обязаны представить три пьесы за девять месяцев на местных ярмарочных фестивалях. Обязаны не мы, а на самом деле Кочински перед членами муниципального совета, в чьей казне университет особенно стал нуждаться после гитлеровских войн. Уже были поставлены рождественский «Макбет» и мартовские «Ромео с Джульеттой», аккурат ко Дню Содружества[21]; на конец мая мы репетируем «Сон в летнюю ночь», и ничего глупее наших кривляний под Шекспира представить себе нельзя.

За неделю до каждой премьеры министерская рука выписывает нам двух сестёр-близняшек из городского театра, чтобы те исполнили все женские роли. Профессиональные жрицы Мельпомены. Вы бы их видели. Тицианские Венеры. Одна любовь небесная, другая – земная. Нас выстраивают, как на тюремную перекличку, строго по щели в сценическом настиле, и убедительно внушают всем остолопам – НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ ПРИКАСАТЬСЯ К ГОСТЬЯМ.

– А во имя искусства? – спрашивает кто-то, за чем следует дружный хохот.

Мистер Поттегрю – наш сценический постановщик, сорокалетний франт с коротко стриженным седым ёжиком и молодцеватой выправкой. Натерпелся он от нас, понятное дело, здорово. Мужик он неплохой, подставы никогда не делал, если кто прогуливал занятия. И он единственный, пожалуй, среди преподавателей, с кем можно себе позволить немного панибратства. Иногда мы запросто называем его Пот. Думаю, в таком случае он чувствует себя моложе. Однажды, на Рождество, он даже выпил с нами. И уж точно он – единственный, кто в курсе, что наши благородные гостьи АПРОБИРОВАНЫ ЕЩЁ ДО ПРЕМЬЕРЫ «МАКБЕТА».

Кочински, переведя дух, резко открыл дверь.

Было что-то около восьми, а постель Адама уже была убрана, словно её, как и мою, не расстилали. На широком подоконнике у большого окна с тетрадью и карандашом в руках в контровом свете был виден его тёмный силуэт. Кончик карандаша энергично дёргался вверх и вниз, и Адам, казалось, был полностью поглощён этим действом.

Кочински хрипло кашлянул. Ничего не изменилось.

Я тихо ухмыльнулся, хотя и предвидел громы и молнии.

– Мистер Карлсен! – иронично вежливо начал Кочински. – Не будете ли вы так любезны оторвать ваш чистопородный скандинавский зад от нашего низкопробного продуваемого подоконника и обратить ваше бесценное внимание на недостойнейшего из недостойных в этой жалчайшей обители!

– Одну минуту, – сказал Адам.

Он приподнял брови, вид у него был озабоченный.

– Понимаете, у меня долго не выходил чертополох.

Адам показал рисунок.

– Ваши британские растения на редкость упрямы.

– Я обещаю поговорить с ними, – сказал Кочински. – Если откажутся быть проще, мы непременно их выкорчуем из Роданфорда и посадим другие. Надеюсь, вы меня понимаете?

Его лицо было красным. Он медленно, но верно закипал.

Адам повернул голову и поправил круглые старушечьи очки.

– Конечно. Я считаю чертополох возмутительным. Его не стоит сажать так близко к прохожей части.

Хлопнув тетрадью о подоконник, Адам спрыгнул на пол. Вновь поправил очки. За девять лет я научился распознавать смысл этого жеста в разных случаях. Сейчас он говорил: «Надеюсь, ваше появление имеет смысл, в противном случае вы напрасно тратите моё время».

– Мистер Дарт заходил к вам? – спросил Кочински, напрягаясь.

– Конечно, сэр. Он весьма точен в исполнении всех ваших указаний, – сказал Адам.

– Могу я узнать, что вас так отвлекло, что вы намеренно отказались от посещения нашего пустякового собрания? Неужели всему виной чертополох?

Адам удивился.

– Сэр, вы в самом деле хотите это знать? – спросил он.

– Отчего вам кажется иначе? – скрипнул зубами Кочински.

Адам пожал плечами.

– Утомительно, должно быть, всё знать.

– А вы считаете, я знаю всё?

– Уверен, сэр, вы знаете абсолютно всё, что обязан знать руководитель такого масштабного учреждения, что уже немало. Поэтому не пойму, к чему вам информация о том, в каком направлении растёт сорная трава – на север или на юг? Вы же не ботаник. Сэр…

На лбу Милека Кочински выступили капли пота.

– Кроме того, мистер Дарт сообщил мне причину собрания.

– И вы нашли её недостойной вашего присутствия?

– Наоборот, я считаю такие собрания весьма полезными. В прошлый раз, к примеру, когда пропал кот мистера Секвойи, мы узнали, что ваш сын, сэр, прекрасно готовит кошек. Вы сами сказали за обедом, что еда была прекрасна.

Кочински побелел. Я уже с интересом и любопытством наблюдал за поединком. Прежнего беспокойства как не бывало. Кочински – слабак против моего Адама.

– А семестром ранее, – спокойно продолжал белобрысый, – когда вы сослали нас чистить отхожие места за потасовку в лаборантской, ваш сын наглядно продемонстрировал непереносимость старинным гобеленом бензотриазола и курения в аудитории. Вы многое узнаёте о Тео на таких собраниях, сэр. Это замечательно. Там, откуда я родом, связь отца и сына не так сильна и по большому счёту заметна лишь по фамилии.

Милек Кочински отвернул голову, сосредоточив взгляд на стуле.

– Поэтому я остался в своей комнате.

– Поэтому? – Кочински вытянул лицо.

– Я решил, что сегодня побуду вашим спасательным кругом, тем более мне не терпелось подобраться к чертополоху более основательно.

Адам поправил очки.

– В прошлый раз у вас уши горели, сэр, – объяснил он. – Мне стало вас жалко, вы словно хотели сквозь землю провалиться. Я в этот раз остался в комнате, чтобы в критической ситуации вы имели бы достойный повод, не теряя лица, исчезнуть с собрания куда-нибудь подальше от очередной выходки Тео. И как я понимаю, сэр… ваши уши…

Я машинально посмотрел на предательские уши проректора – их будто бы в малиновое варенье окунули.

Кочински заметил мой взгляд, он растерялся, как школьник.

– Вам же требовалась соломинка, сэр? – говорил Адам куда-то в пол.

Затем он поднял голову с зачёсанными набок светлыми, как выжженная на солнце спельта[22], волосами, добавив:

– По правде сказать, я завидую Тео. Если бы вы были моим отцом, я не посмел бы вас в чём-то обвинить. Если только не существует статьи закона о чрезмерности отцовской любви. Я не знаю. В этом у меня нет опыта.

Я закусил губу. Адам поразил меня. Он лгал, намекая, что отец его не любил. По крайней мере, я так понял. Мне всегда казалось, Адам злился на отца за то, что тот не взял его с собой в Сопротивление, что его, Адама, в десять лет не поймали и не убили фашисты.

Ещё мне показалось, что этим выпадом Адаму удалось переманить Милека на свою сторону. Теперь, по идее, они должны были сопереживать друг другу.

Глава 4

Откровение Кочински

Кочински, наконец, присел. Вид у него был поражённый, как у гроссмейстера, проигравшего партию сопляку. Он расстегнул пуговицу на твидовом пиджаке, упёрся рукой в колено. Глубоко вздохнул, словно расправляя своё помятое проректорское достоинство.

– Слеп тот, кто отказывается видеть, сэр, – вдруг резко поменял тон Адам.

Кочински поглядел на меня исподлобья.

– Монстр, говорил я тебе, Гарфилд. Сущий монстр.

Я перевёл взгляд на Адама. Чего он добивался, непонятно. Однако же и я не находил иной причины, кроме всепрощающей и, пожалуй, болезненной какой-то любви, по которой Тео сходили с рук его идиотские выходки. А Кочински постоянно искал других виноватых.

Проректор, не глядя в мою сторону, сказал:

– Выйдите, мистер Гарфилд. Пора напомнить нашему иностранному гостю правила поведения студентов в Роданфорде.

Я перекинул взгляд на Адама. Тот стоял непоколебимо, как утёс Прекестулен[23]. Выйдя, я прикрыл за собой дверь, оставив маленькую щель. Чёрта с два я бы пропустил такую сцену! Наконец-то погляжу, как Адаму вправят мозги.

Кочински тяжело вздохнул.

– Вы говорите, вам отца недоставало, – сказал он вдруг усталым голосом, как будто его отпустило сильное напряжение. – А Тео не помнит матери, ему и двух не было, когда она умерла. Воспитывал этого засранца я один. Всё прощал. Всё разрешал. Я считал это своим долгом – восполнить недостающее. Полная свобода взамен ушедшей матери. Моя мать тоже умерла, ещё при родах, а отец мне с пелёнок позволял дышать только по составленному им расписанию. Оказавшись уже во взрослой жизни, я знал, что буду любить своих детей и плевать на викторианские методы воспитания.

Хотя в Тео я старался воспитывать дисциплину, но слишком любил, чтобы быть строгим. Нянек сменилось море. Они тоже подливали масла – уступчивые, слабовольные шотландки. Он ломал их, а я позволял им любить его слишком сильно. И это всё равно моя вина. Каковы сады, таковы плоды. Теофил – так мой отец его назвал – до сих пор верит, что любить его обязаны все вокруг. От привычек мы нечасто в жизни отказываемся.

– При всём уважении, сэр, добровольно ваш сын от своих заблуждений не отречётся, – сказал Адам.

– А вам бы непременно хотелось устроить ему итонскую порку[24] в духе Чарли Коллингвуда[25] на общем суде, да, мистер Карлсен?

Адам поправил очки.

– Нет. Его позабавит такое внимание к его королевской заднице. А право божьего помазанника гласит, что только монарх может устраивать порку собственному сыну. Увы, мистер Кочински, во всём действительно виноваты только вы. И исправить положение – ваша личная обязанность.

Милек Кочински лишь едва кивал, глядя в одну точку. Не понимаю как, но Адам свернул проректора в бараний рог.

– Да, тут, как вы, англичане, говорите, висит нож. Может, если вы найдёте путь к его сердцу, то сможете что-то починить или восполнить какой-то фрагмент…

Адам принялся неспешно расхаживать взад-вперёд, словно разыскивая этот самый фрагмент у нас в комнате, походя на важного гуся.

Вдруг он спросил:

– Тео крещён?

В ответе Кочински послышалась тяжёлая печаль:

– Нет. Я не крестил Тео назло отцу…

Адам значительно кивнул.

– Знаете, баптисты не признают крещения младенцев, потому что их конфессия подразумевает добровольное крещение, а младенцы лишены права голоса. Протестанты ждут, когда человек вырастет, и только тогда предлагают ему присоединиться к их вере. Может, для Тео такой час настал?

– Вы предлагаете мне крестить Теофила? – спросил Кочински.

От удивления Адам остановился как вкопанный.

– Это была бы сущая глупость, сэр! Я имел в виду другое. Придумайте ему занятие, дело, куда он сможет выливаться без остатка. Ведь именно этим баптисты промышляют. И к позорному столбу Тео некогда будет ходить. Когда мне было семь, мой отец знал: чтобы занять меня, нужен учебник по биологии или взрослый детектив. Вы тоже должны знать вашего сына, сэр.

– Иногда мне кажется, что это не мой сын, а сын моего отца… – Кочински выглядел смущённым, даже растерянным, печальная складка пересекла его лоб.

В тот момент я подумал, что Тео необходимо влюбиться. И тут же мотнул головой, как бы поправляя чёлку, приходя в себя от курьёзной идеи. Почему-то я всегда так делаю, когда даю маху, пускай даже в мыслях. Дед, когда я от тоски на корабли выл, повторял, что мне надо влюбиться. А ещё он любил мне с улыбкой цитировать русского писателя Чехова: «Природа постановила, чтобы человек в известный период своей жизни любил. Настал этот период, ну и люби во все лопатки…»

Милек Кочински, словно услышав мои мысли за дверью, сказал задумчиво:

– Меня не воспитывали в любви, мистер Карлсен. К сожалению, я узнал о любви, только когда вырос и повстречал мать Тео. Тогда я дал себе слово, что мои дети не повторят мою судьбу. Всю жизнь я, можно сказать, нахожусь в одной поре. Не физически – духовно.

«Эк тебя зацепило!» – подумал я. Это ж до чего надо взрослого мужика, проректора университета, довести, чтоб он перед студентом душу вывернул. Хотя Адам – не всякий студент.

– Рос я примитивным, отсталым, я сейчас это вижу, – спина Милека сгорбилась на стуле. – Потому что, сколько себя помню, одним делом был занят – корячился на своего отца. Он был тираном, пуще Джона Кита. В смысле, он жив ещё, но… в прошлом году ему пришлось фактически покинуть пост главы Роданфорда. Хотя и пытается диктовать по-прежнему… Слёг, и доктора не дают оптимистичных прогнозов. Ему пришлось уступить мне место. Эта традиция уходит корнями глубоко к моим прадедам. Сыновья продолжают дело рода Кочински.

Я просто прилип к двери. Голос Кочински стал глух, я с трудом разбирал слова.

– Отца бесило от одной мысли, что я усядусь на его место. До сих пор мне, взрослому человеку, бывает боязно и стыдно. За личностную малоразвитость. За то, что позволял отцу себя подавлять. Хотя я пять раз был упомянут в рассылках[26] во время Первой мировой и по молодости считал сей факт неотъемлемым доказательством своей человеческой состоятельности.

Адам слушал молча. Он стоял вне поля моего зрения, и я не видел его реакции на откровения проректора.

Милек Кочински вдруг рассмеялся.

– Вы двое думаете, что всё о мире знаете.

Он указал большим пальцем себе за спину, точнёхонько в меня, словно наверняка знал, что я тут стою и подслушиваю. Я чуть не сбежал, но потом затаил дыхание и крепче втиснулся в стену. Надо быть последним дураком, чтобы пропустить самое интересное.

– Молодость… Кто из нас знал тогда, чем обернётся жизнь для каждого? Я, Секвойя, Дарт, отец Лерри – тоже так думали, как вы сегодня. Мы ведь все из одного взвода. Одни окопы рыли, одну кровь видели, вместе в атаку ходили. Но почему-то на их сознание война повлиять как-то смогла, закалила душу, а я – остался рабом своего «палочника» отца.

Он замолчал. Послышался голос Адама:

– Отец Лерри? Священник воевал вместе с вами?

– Старик Лерри до войны был бедным и счастливым начинающим врачом. И заядлым бабником!

– Отец Лерри? – удивился Адам.

– Крутил шашни направо и налево. Портил каждую в миле от него. Лесные оргии вашего соседа, мистер Карлсен, – детский срам по сравнению с тем, что вытворял старый бес.

Я чуть было не взорвался и, зажав ладонью рот, подавил хохот.

– А однажды, перед самой войной, он влюбился до беспамятства. Мы думали, всё – повзрослел малыш. Однако не тогда его сломило по-настоящему, а двумя годами позже. Когда нас отправили на западный фронт. Мысленно мы уже сотни тысяч раз попрощались друг с другом, когда из-за баррикад высовывались. В один из таких моментов Лерри закрыл меня от осколка снаряда. Мы оба уцелели, только Лерри тогда ранило. Но даже побывав в полушаге от неминуемой смерти, я остался верным зомби своего отца.

Милек в сердцах крепко стукнул себя кулаком по колену.

– А Лерри пересмотрел всю свою жизнь. Осколок снаряда оказался перстом судьбы. Лерри сказал, что отныне он – слуга Господа. Это Лерри, не знавший отличия Бога-отца от Иисуса! Мы все были сражены.

Кочински достал платок и вытер взмокший лоб.

Я вспомнил встречу нашу с отцом Лерри в первом семестре. Пока тот псалмы во славу Господа пел, я не мог избавиться от мысли, что под рясой прячется садист и любитель полапать мальчиков в приватной беседе. А тут – бывший Казанова оказался.

– Секвойя был богатым наследником, но человеком всегда был славным и открытым. Это хорошо отразилось и на его сыне, хотя родился Питер уже в бедности, когда семья Секвойи потеряла абсолютно всё. Получив должность руководителя Роданфорда, я первым делом разыскал Секвойю. Бедняга, он чуть не спился вконец. А я-то думал, что из него вышел бы прекрасный сценограф для нашего театра. У него, как и у Питера, был талант к лицедейству. Теперь он годился лишь в уборщики, но даже этому радовался несказанно. Многие бросались грабить и убивать после денежного краха, а Секвойя, оказавшись после войны на улице, сумел сохранить достоинство и свои лучшие человеческие качества. То, что Питер единственный, кто учится здесь не за деньги, – мой глубочайший поклон Секвойе.

Платок был уже дважды вывернут, когда проректор продолжал:

– С Дартом мы были дружны больше всего. Закончили одну школу, затем был Роданфорд. Нравы здесь были, как и везде, суровые, под предводительством моего отца процветал в библиотеке эшафот. Старик собственноручно люто порол за любые проделки. Однажды мы вовремя не вернулись с ночной гулянки, и отец обвинил во всём Дарта. Меня ждали розги, а Дарта он исключил из университета.

Стратегически отец поступил неверно. Дарт был моим самым близким другом и, соответственно, часто исполнял роль мальчика для битья, хотя я сам получал до шести розог за раз. Но в тот момент я не смог произнести, что виноват сам, у меня будто судорогой челюсти свело от страха. До сих пор эту сцену вспоминаю.

Кочински потёр рукой подбородок.

– А Дарт был слишком скромным и ранимым, чтобы вообще открывать рот. Оба мы были чересчур скромны. Из-за меня мы тогда не успели к комендантскому часу. Это мне, а не ему, было слишком весело в деревенском пабе. И признаться в этом тирану у меня не хватило смелости.

Дарт заделался военным за год до всеобщей воинской повинности. С таким багажом вариантов у него было немного. Да и отец постарался, воспользовался связями, чтобы Дарта никуда не приняли.

Похоже было, что проректору давно хотелось поговорить с кем-нибудь по душам. А может, ему страшно было возвращаться к своим проректорским делам и разбираться с нашей ночной прогулкой и засранцем Тео. Кочински продолжал погружаться в воспоминания.

– Позже мы попали с ним в один батальон, случайно или почти. В любом случае мне хотелось разыскать его, сказать, что я сожалею. Дарт не был на меня в обиде, хотя выходило, что его многочисленные рубцы на заднице были получены зазря. Четыре года учёбы у него пошли прахом. Я обещал ему, что он вернётся в Роданфорд, когда мой отец уйдёт на покой. Ждать пришлось долго, старик до гниения в суставах держался в седле, но… Обещание своё я сдержал.

Кочински облегчённо вздохнул. И я за дверью тоже вздохнул. Я начал сочувствовать проректору. Мой отец всё же лучше.

– Вы правы, мистер Карлсен. Монарх здесь я, и только меня Тео может винить в своём моральном уродстве. Я и физически не больно-то вырос. Как будто бог меня наказал за мою никчёмность. Даже война не смогла пробудить во мне силы действовать.

– Вы отменили порку, – напомнил Адам.

– Не следовало мне этого делать, – признался Кочински. – Мягкотелым я был в начале своего первого семестра. Вычищал следы тирании из Роданфорда.

Внезапно тон сменился на более привычный, сухой.

– Мне следует серьёзно подумать о возвращении розог. Но я всё-таки считаю любовь сильнее розги. Я бы очень хотел, чтобы Тео смог полюбить кого-нибудь, кроме себя. Но у него рост, как у его деда, выше шести футов, и чувство превосходства над остальными.

Милек Кочински встал и теперь направлялся к выходу.

– Старик мой лежит в кровати и умирает, но даже в таком положении смотрит на меня сверху вниз. Ни одного из принятых мной решений не одобрил. Нрав ему мой кажется снисходителен слишком. Подчинённых надо брать с квалификацией и безупречными рекомендациями, а не из моральных калек, говорит он.

У двери Кочински остановился. Я отошёл чуток в сторону.

– А в прошлом году я снова женился. На молодой. И старик заметил, что Анна не заслуживает такой рохли, как я. – Он резко повернулся к Адаму. – И знаете, что я ему ответил?

Адам молчал, или я не услышал его ответа.

– Пожелал ему хорошенько просраться!

Кочински рассмеялся. Я сам еле сдержался от одобрительного возгласа. Молодец проректор!

О новой миссис Кочински мы немного слышали. И в основном то были на редкость пошлые реплики, кинутые во всеуслышание её новым пасынком. Вкратце, если им можно верить, Анна Кочински – весьма недурна.

Поуспокоившись, Милек Кочински отворил дверь в коридор и, завидев меня, ничуть не удивился и не возмутился, словно я и должен был стоять там, где стоял, и сказал сухо:

– Отец Лерри был прав, говоря о нынешних Иезавелях. Вы должны понимать, мистер Гарфилд, у этих девиц не первый сезон охоты. Испокон веков они ходили и совращали студентов. Вас, Гарфилд, конечно, совращать не нужно, но не у всех из вас есть голова на плечах. Много тех, кто головой в штанах думает чаще, кто может клюнуть и напортачить, а распутывать нам.

– Клюнуть? – удивился я.

– Кто-то из вас, в силу юного возраста, может обидеть одну из них. Мало ли на что тогда она решится. Пойдёт в муниципальный совет, расскажет о растлении, что чинят наши студенты. Вы должны понимать, что в этой игре не только вы, в ней – мы все. Роданфорд – не проходной двор. Не один будущий политик его окончил…

Усталый голос опустился в официальный, немного раздражённый регистр. Кочински словно бы вспомнил о важности суровых проректорских обязанностей.

– И когда я говорю «мы все», я имею в виду и вас, мистер Карлсен. Я требую от всех личного присутствия. Не мы сегодня устанавливаем правила жизни, за нас это делают другие. И тогда вы, мистер Карлсен, можете кончить вовсе не доктором наук, как вам кажется.

Откровений и смеха будто не было, и Кочински, вероятно, жалел уже, что дал слабину, поступившись железными проректорскими принципами.

– Уже девять лет я живу в чужой стране, не по своему желанию, сэр. Не говорите мне, что жизнь может измениться. Я это знаю, сэр. Я узнал это раньше, чем вы, – сказал ему Адам. – Но я ни на что не жалуюсь.

Рука Кочински скользнула по дверному косяку, его взгляд будто бы говорил: «Жаль, что меня в десять лет от отца не увезли…»

Он обратился к нам уже через плечо:

– Не покупайте сигареты в лавке О’Брайена, Гарфилд. Студенты Роданфорда официально не курят, а ирландцы неофициально – всё ещё наши враги.

На этом он удалился. Я вернулся в комнату и наконец-то плюхнулся на свою скрипящую никелированную кровать, как следует растянувшись.

– Один вопрос – зачем?

Адам ответил:

– Я не сомневаюсь, Макс, что устроить оргию на территории Роданфорда идея твоя.

Я холодно покосился на соседа, затем ухмыльнулся.

– И что с того? – зевая, промямлил я.

– Как будто ты не знаешь Тео, – Адам поднял тетрадь с подоконника и начал заново изучать свой рисунок.

– И что с того?

– Он развлечётся, но, когда ему надоест, сдаст зачинщика, а с самого, как с гуся вода.

– Он бы не сделал ничего подобного. Я дал ему сигарету.

– А, я не знал этих подробностей. – Адам отшвырнул тетрадь. – В таком случае извини.

Я не ответил.

Цитируя Марка Твена, настоящий друг с тобой, когда ты неправ. Когда ты прав, всякий будет с тобой.

Это правда, Адам постоянно вытаскивал меня из передряг. По-скандинавски просто. Но что за работа при этом кипела в белобрысой башке той, догадаться можно было разве что по взгляду.

Неоднократно я слышал пошлый афоризм, что глаза наши имеют свойство впитывать ужас, который могли наблюдать. У Адама глаза медно-ржавого цвета, какой луна бывает при затмении. Ужасные, ужасные глаза! Я живу с ними девять лет и до чего дожил: избегаю их, словно уберегаю легко вскипающую кровь от щепоти перца.

Иной раз во время бессонницы я всё жду, когда Адам, давно отошедший ко сну, вдруг повернёт по-совиному голову и я увижу вновь эти глаза. И всё не из-за какого-то ужаса пережитого, а потому что в Адаме прячется садист. Если порассуждать, не так уж и прячется, а в открытую проводит свои эксперименты над людьми. Мы с ним братья по случаю. Мясорубка военная нас в один фарш сдавила. Но в наших отношениях я – как дым, не имеющий силы против железа.

Пошарив в тумбочке у изголовья кровати, я достал моток ниток с иглой и запасную пуговицу, затем снял рубаху. Пуговица плоская, но ведь меня дед учил, как делать ножку из нитки. Так что минут за десять справлюсь.

– У меня есть для тебя поручение.

– Всё что пожелаешь, – опять сквозь зевок ответил я.

Адам сосредоточенно набивал рюкзак учебниками.

– Задание с целью перевоспитать тебя. И пожалуйста, прими это не как обузу. Просто так будет лучше, – подытожил он, а затем шлёпнул готовый рюкзак у выхода.

Мне кажется, я был пока что главным экспериментом в его практике. Время от времени Адам подыскивал мне нужную, на его взгляд, почву, сажал, как растение, удобрял и следил за плодами своих опытов. Но вы ведь знаете третий закон Ньютона: действие рождает противодействие. В векторной форме это выглядит так:

m₁a₁ = – m₂a₂,

где а значит Адам, а m значит Макс. Иными словами, Адам читает нотации, а я сопротивляюсь. Как видите, я всегда выхожу со знаком минус.

– Лучше для кого: тебя или меня? – спросил я. Хотя ответ и так знал.

Адам заботился обо мне, как о своём сыне. Сублимировал в меня всё то, чего недополучил от отца. Их отношения, вернее их скупость и непродолжительность, были корнем всей повёрнутой сущности Адама. Когда ему становилось особо паршиво, он брался щёлкать меня и вытряхивать из всех моих кладовых содержимое, отвлекаясь таким образом от собственного содержимого.

Даже за девять лет я не научился быть готовым к тому, что меня в любой момент раскусят, хотя стараюсь этого не показывать. Но будто бы Адаму требуется что-то показывать. Слова его частенько задевают меня за живое. А его взгляд – хотя, возможно, только цвет глаз ореховый – мне сегодня почудился во взгляде Джульетты. И я понял, что не давало мне пойти с ней на завтрак. В её глазах был слишком тот карий оттенок. Слишком. А я его давно уже стал бояться.

Монстр, взаправду. Точно монстр.

Глава 5

Молоко Девы Марии

Дарт внезапно вырос в коридоре посреди толпы сразу после занятий. Мы почти столкнулись. Невозможно было понять, что у него на уме. Это серое лицо всегда выражало одно и то же – мрачность, а его плечи обязательно выдавали напряжённость. Он напоминал старую верную трость, которой периодически пользовался его начальник.

– Мистер Гарфилд, мистер Карлсен, переодевайтесь. После обеда жду вас у выхода из южного крыла.

– Мы переоденемся после обеда, – говорю я. – До регби два часа.

– Сегодня вы не тренируетесь. – Дарт не отводил испытующего пристального взгляда.

– В смысле, как не тренируемся?

– Вам предстоит выкорчевать весь чертополох. За нарушение порядка.

– О! – удивлённо прокомментировал Адам. – Чертополох нарушил порядок?

Дарт ещё более выпрямился.

– Мистер Гарфилд, вы наказаны за организацию непристойного поведения ряда учеников, мистер Карлсен – за неявку на утреннее собрание.

– Организация непристойного поведения? – Я чуть не прыснул со смеху. – Что за нелепость?

– В каком смысле весь, сэр? – спросил Адам, поправляя очки.

– Весь, что на западной стороне сада. Это понятно? – Дарт по привычке скрестил кисти рук внизу живота.

– Яснее некуда, сэр. Мистер Кочински посчитал такое решение верным?

– Полагаю, других он не принимает, – ответил Дарт. – Впрочем, по мне, такое наказание – благодать Божия. Я предлагал нечто иное.

Подмывало съязвить про его былые времена здесь, напомнить, как часто его нежных мест касались розги. Вместо обороны я пошёл в наступление:

– Осторожнее, сэр! Помните, что «почёсывая в штанах у школьника, педант удовлетворяет свой собственный зуд»[27].

Ноздри Дарта раздулись от возмущения. Не дав мне и дальше на рожон лезть, Адам поспешил увести Дарта в свои дебри:

– Я не про степень наказания, сэр. Хотел уточнить, верное ли политически решение принимает мистер Кочински, посягнув на удаление чертополоха? Ведь это растение служит символом Шотландии и изображено на его гербе. В честь его даже учреждён рыцарский орден с девизом: «Никто не тронет меня безнаказанно».

Дарт сдвинул брови, глубокая морщина на лбу стала резче.

– Я всё утро наблюдал за этим чертополохом, сэр, – ничуть не смущаясь, продолжал Адам. – Он растёт на западе, где церковь. Вы, конечно же, знаете его научное название – «расторопша пятнистая», а по латыни – Silybum marianum, что значит кисть Марии. Вы, я в этом уверен, в курсе, что разводы на листьях расторопши издревле считались молоком Девы Марии. Не будет ли оскорбительным для отца Лерри и всех прихожан такое варварство?

Я перевёл взгляд на Дарта. Лицо его по-прежнему являло собой лишь сгусток мрака, однако Дарта выдавали руки – большие пальцы нервно потирали друг друга.

В свою очередь, я был удивлён такой сменой взгляда на чертополох – ещё утром Адам считал его возмутительным.

Дарт кашлянул, подыскивая, чем крыть. Но, видно, не сыскал.

– После обеда, – наконец повторил он сухо.

Я благословил его спину непристойным жестом.

За обедом я имел неосторожность поинтересоваться, что особенного в расторопше.

– Чертополох, Макс, сорняк только по своему происхождению. Но меня восхищают его свойства быть одновременно угодным и ненавистным вам, британцам.

Я заглатывал переваренную рыбу с картофелинами в чёрных ожогах, отмечая, что иногда мне хочется зашить себе рот, чтобы не побуждать Адама к рассуждениям.

– Вы гордитесь им, когда один невнимательный норвежец наступает на него и своим криком будит и спасает спящее шотландское войско от гибели[28], и ненавидите его, когда другой норвежец пытается спасти вас из неловкой ситуации.

Бесспорно, думал я, будь Адам в армии короля Хокона IV на месте того осла, ходил бы я не под белым, а под синим крестом, если бы вообще родился. Потому промолчал. К тому же о разборчивости в людях и вообще за нас громче говорили наши тарелки.

Я сметал всё подряд, как ошалелая акула глотала бы без разбору рыб и людей. К концу трапезы в моей тарелке всегда было пусто.

Вилкой Адама решалось некое уравнение: кости лежали строго перпендикулярно кожице, всегда бережно уложенной с левой стороны; верхний слой картофелины, тонкий, извечно пригорелый, утрамбовывался в правый нижний угол. Всё это затем выбрасывалось в мусор. Чтобы сердце, говорил Адам, не болело. Вот так несложно, по-скандинавски, не давать сердцу болеть попусту. Возможно, душевная боль уже перестала посещать Адама.

А я всегда думал, что скандинавы в этом смысле экономны до умопомрачения, что любой пригорелой кожице у них найдётся толковое применение. Не совсем верно. Они просто не жарят картошку до чёрных краёв, как мы привыкли это делать, и не солят без того солёную рыбу. Иначе говоря, меньше масла и соли тратят, оттого лишнюю хворь не цепляют. Нам же только повод дай поныть.

Переодевшись в шорты и майки, мы спустились и встретили неприветливую фигуру Дарта в дверях, что выходили в сад с западной стороны. За зарослями пятнистой расторопши прямо по центру от здания университета располагалось поле для игр, а за ним – лес, Волчье кладбище с его тёмными страхами и легендами. Дорога, огибавшая поле справа, вела к церкви, слева – в деревню, мимо сторожки лесника. За сторожкой, мили через три, лес заканчивался крутым обрывом в глубокий карьер.

Нам были вручены лопаты, вёдра и тележка.

Я прикинул фронт работ.

– Оставить землю в развороченном виде? – спросил я.

Дарт, кажется, оскорбился таким предложением, кончик его носа, похожего на бушприт парусника, дёрнулся всего раз, но достаточно красноречиво.

– Не говорите глупостей, Гарфилд!

Он швырнул нам под ноги несколько пакетов с семенами.

– Мистеру Кочински всегда нравились растения попроще. Понимаете, мистер Карлсен?

– Конечно, сэр, – учтиво сказал Адам, он рассматривал вилы в руке. – Кто знает, что с нами всеми было бы, предпочти мистер Кочински простым растениям старые добрые розги.

Дарт почти подавился.

– Я непременно доложу ваши слова, Карлсен. Вы об этом пожалеете.

– Мне не о чем жалеть, сэр. Я – лишь чёртов иностранец.

Адам снял очки и протёр их о майку.

– Кому если не мне выкорчёвывать на вашей земле всё живое, сэр, с корнями и молоком Богородицы?

Я закатил глаза.

Дарт бросил на Адама взгляд в упор, такой злой, будто хлестнул кнутом по лицу.

В три часа солнце палило, казалось, как в древней Ниневии. Над полем роем разъярённой мошкары летали «Дикие коты» и «Муфлоны». «Яйцезахватчики» и «Кастраты» называли мы команды менее официально.

Сыпалась обычная брань. Хрюшка Мэтью, честно облачённый в форму, продавливал скамью, обливаясь потом. Тренер, мистер Горден, муштровал свои батальоны и периодически ругал за сквернословие, если в эти моменты где-нибудь маячил силуэт проректора или кого-то из преподавателей. Как только горизонт пустел, Горден, уже еле сдерживаясь, открывал суровую пасть под седыми усами и крыл игроков со всем искусством столь извращённой мысли, что даже мы с нашим молодым цинизмом и буйной фантазией не всё сказанное им могли вообразить.

– Мол[29]! Формируйте мол, онанисты отсталые! – поднимал Горден командный дух «Кастратам».

Мэтью вроде спал. Мы продуктивно пололи грядки.

«Дикие» выигрывали у «Муфлонов» – 48:0. Какой там мол! Просто смешно. Остановить Гарри, когда тот даже шагом по полю с дыней[30] прогуливается, не по зубам ботаникам из левого крыла, хоть гурьбой они на него навались.

Я вытер краем майки пот со лба, затем снял её, швырнув на тачку с грудным молоком Девы Марии. В окне на первом этаже я заметил силуэт сосредоточенно наблюдавшего за нами Дарта. Он наслаждался властью. Ему крайне сильно, до чёртиков, хотелось меня выпороть. Его отец, если он у него был, не сумел в своё время защитить сына, ни в чём не повинного. Я же теперь ему, как бельмо в глазу. Но что, кроме регби, он мог у меня отнять? Жалкая попытка. Жалкий Дарт…

Знал бы, как сильно я желаю летать, он бы ночи не ждал – пришёл и обрубил бы крылья моему самолёту. Я прощаю его за всё. Я уверен, парень он неплохой по своей природе. А угнетённость, тем более столько лет копившаяся, кого угодно озлобит.

Во мне скопилось нечто иное, но нам запретили покидать каторгу. Я на всё это плюнул и прошёл к уже засеянной семенами почве прямо напротив надзорного окна. Створка резко задвинулась – я усердно орошал будущие всходы собственной влагой. Дарт глядел на меня с ненавистью.

Конечно, я нарывался на неприятности. В Виндзоре или Итоне меня бы высекли и отчислили. Однако я тогда совсем об этом не думал. Я решил, что смелость Адама сегодня здорово превосходила мою, а он всяко умнее меня и точно знает, что делает.

Я вернулся к Адаму, как раз когда «Дикие коты» взбунтовались. Вопил Тео. Ему что-то не понравилось. Сиплый ор Гордена прояснил дело: «Бараны» каким-то лихом заработали два очка. Впервые за семестр.

– Ты покойник! – обещал Тео кому-то в толпе.

Мы согнулись копать дальше.

– Знаешь, почему мы это делаем? – сказал я.

– Почему?

– Из-за тебя.

Адам поправил очки.

– А знаешь зачем?

– Поведай.

– Потому что теперь при виде чертополоха Кочински будет вспоминать о сегодняшнем позоре, – заключил я. – Благодаря тебе.

– Я слышу логику в твоих словах, Макс. Продолжай в том же духе.

Через несколько прополотых ярдов подбежал Питер, по́том разило от него будь здоров. Он встал у платана, чтобы помочиться.

– Ну, кажись, Джо влип.

– Что с доходягой? – говорю я.

– Не смог «кастрата» догнать.

– Чушь!

– Ага. Гарри бил с ноги, мяч отскочил, и тут Джо невпопад касается мяча, тот мимо ворот, «кастрат» за дыню и дёру дал. Мы все рты разинули.

– Обалдеть!

– Ну, все хороши. Но Джо, конечно, хорош больше всех.

– Ему надо грядки полоть, – сказал я. – А мне – на поле быть.

– В жизни всегда так, – просто заметил Питер.

Через два часа весь род чертополоший был злостно изгнан, а нечто новое слепо и безрассудно высеяно. Теперь мы вывозили мусор. Парни покинули площадку около часа назад.

У ворот, куда мы свозили падшую от наших рук расторопшу, неожиданно пронёсся Джо, демонстрируя лучшие вингерские результаты. Затем послышался развесёлый хохот. К нам шумно двигались Питер с Робином. Оба искупавшиеся, с влажными волосами, в выходных брюках и рубашках. От обоих плебейски несло туалетной водой.

Они горячо спорили. Питер считал Model B[31] переоценённой, а добавленную в её двигатель пружину возврата дроссельной заслонки недостаточным основанием, чтобы Lambretta могли заламывать цены. Робин говорил, что ему всё равно, потому что ему хотелось сандвича с лососем.

– Но нельзя же, в самом деле, не понимать, что Vespa[32] отстают, – добавлял Робин.

– Сто двадцать пять кубов, – настаивал Питер. – Мощность в четыре лошадиных силы.

– Дело не в мощности мотора, а в общем качестве езды, – говорил Робин. – Запихнуть коробку передач с двигателем под один корпус – вот это я понимаю видение будущего.

Питер заулыбался.

– Ты всё равно не можешь отрицать, что Lambretta всегда будут вторыми, – сказал он.

Робин повертел пальцем у виска.

Питер обратился к нам:

– Мы в «Свиное рыло» в пул[33] играть. Ботаники хотят реванша. А вы?

А мы с Адамом сами походили на одно сплошное свиное рыло и пахли острым мускусом с оттенком разлагающегося аммиака.

– Будем позже, – сказал я. – Джо с вами?

Питер удивился:

– Вряд ли. А вы не слышали разве?

– Нет. А в чём дело?

– «Кастратам» два очка дали.

– А, слышали.

– Это расстроило Тео.

– Они подрались?

– Куда там! – Робин схватился за живот, не сдержав приступ смеха.

Питер солнечно ухмылялся.

– Джо последним пошёл мыться. Боялся Тео – тот караулил его. В общем, Тео заломил ему руки, а Гарри держал лезвие…

– На кой чёрт? – помрачнел я.

Адам оторвался от земли и поправил очки.

Два балбеса, заливаясь, пытались объясниться:

– Они его побрили!

– Подчистую!

– Вообще ничего не оставили! – Питер эмоционально жестикулировал. – Ни волоска!

– Он только что пролетел мимо, с вздыбленным ёжиком, как будто электричеством его долбануло, – говорю я.

Парни переглянулись и разом заржали.

– Шервудский лес ему сбрили! – выпалил Питер. – Теперь Робину Гуду негде прятаться!

До меня дошло, и я тоже начал ржать, скрутившись и держась за живот.

Адама история не повеселила. Он вернулся к мусорной куче.

– Лейбористы надавали консерваторам! – смеялся Робин.

– Чёрт, должно быть, унизительно, – весело возмутился Питер.

– Джо-то какая разница? Его мама всегда будет той единственной, кто видел его погремушку.

– Ты забыл, он с нами ходил вчера.

– Да, но сомневаюсь, что там что-то было. Мэтью утверждал, что у бедняги ещё продолжаются поллюции.

Питер пожал плечами.

– Так вы идёте?

– Будем позже, – сказал я.

Отцепившись, парни пошли вверх по тропинке, и до нас докатывалось дурашливое песнопение:

Благой Робин Гуд во Шервудское чрево

Вошёл как-то ночью дремотной.

Там юная дева прильнула ко древу

С подругой-печалью холодной…

Мы поднялись наверх, чтобы обмыться, закинув по пути грязные шмотки к Секвойе в прачечную. Бедняга Джо! Не стать ему мужчиной в Роданфорде.

Глава 6

Предвестие ангела

Перед выходом я взлохматил мокрые патлы, Адам же бережно зачесал волосы набок. Ему шла приглаженность. Череп у него немного вытянут, прям как у Хамфри Богарта[34], хотя, говорят, так у всех скандинавов. Мне кажется, эта особенность вкупе с очками добавляет серьёзности облику.

Мы всегда ходим к деревне не по тропинке, а напрямик через кленовый лес, через крапиву и горчичную опушку. По дороге всегда молчим. Сказать нам друг другу уже давно нечего, да и среди мрачных красот Волчьего кладбища всё больше тянет поразмышлять о чём-то своём.

В деревне, перед тем как оказаться в «Свином рыле», мы встретились в кафе «Рожок» с Агатой, подругой Адама.

Да, многомудрый мой товарищ лесных свиданий не признавал, однако едва начался первый семестр, он уже сдружился с потрясающе карикатурной серой мышью в очках. Узнав, что она библиотекарша (где б ещё встретились!), я едва сдерживался от комментариев.

Агата черства и аппетитна, как пригорелый кекс с тающей начинкой. Орлиный нос и жёсткость скул вдруг дополнялись округлой комплекцией тела, при ходьбе пышные формы здорово колыхались спереди и сзади, как утренний пудинг. Агата могла бы краситься и вполне походить на девушку. Я даже могу представить её на месте какой-нибудь pin-up модели с французской открытки[35]. Получилась бы эдакая размалёванная дурнушка на любителя.

Однако не думаю, что она сама или Адам вообще замечали её вторичные женские признаки. Возбуждала Агату болтовня о литературе, биологии, о влиянии небесных тел. Довольно густые брови взлетали от каждой мысли, произнесённой пухлыми по-рыбьи губами.

Адама восхищала редкость имени Агаты, её горячая манера речи. Никому другому он такой импульсивности не простил бы. Я часто представлял его с Агатой наедине. Внутренняя моя раскованность позволяла рисовать многое, однако с этой парочкой даже у меня не выходило картинки. Мне виделась лишь плотно закрытая дверь в комнату Агаты, за которой долгие часы кряду шли выяснения, удастся ли когда-нибудь учёным завершить модель дезоксирибонуклеиновой кислоты.

А однажды мы втроём наблюдали сношающихся черепах. Они орали по-человечески самозабвенно и громко. Я со смеху покатывался. Но эти двое… Они же с видом магистров простояли весь процесс, отпуская редкие комментарии по поводу наипригоднейшей для оплодотворения температуры дня и состава почвы в террариуме.

Но есть и другая теория, полярная предыдущей, и к ней я периодически возвращаюсь. Говоря кратко, Адам просто ловит кураж, дурача меня.

В трезвом уме я почти никогда в это не верю. А накатывает это подозрение в моменты абсурда, такого, как сейчас, когда мы засели в кафе «Рожок» за тесный столик поесть мороженого. Ведь не может Адам не замечать, как в нескольких дюймах от него сквозь серый штапель за нами подглядывают большие острые соски? Или как плечи, мягкие и покатые, сами того не ведая, соблазняют, повинуясь зову природы?

Я услышу этот зов сквозь любой воск с любой мачты[36] и всегда смогу отсеять волны, что, как сейчас, шли не ко мне. Агата была единственной из деревенских, чей бюстгальтер был намеренно забыт дома не для меня. Для её обитающей средь книжных замков натуры я слишком смазлив, слишком нахален. Иначе говоря, я – позёр, и мне позарез не хватает романтичности. В книгах я, безусловно, персонаж отрицательный, а совесть мою, как сказал бы Доусон[37], вообще унесло ветром. Агата отдала бы меня под трибунал при первой возможности и уж точно бы в жизни не села ко мне за столик, если бы нас не объединяло знакомство с Адамом.

За спиной она звала меня «этим мятежным демоном». За мою экспрессию в танцах и красоту неотёсанного дикаря, которой, по её мнению, я обладал. Вечерами по выходным, когда в «Свином рыле» устраивались танцы, я подрабатывал жиголо[38]. Деньги мне нужны были, чтоб своё дело начать и отчалить поскорей от отцовского порога.

В детстве мне думалось, что взрослые добывают себе хлеб, занимаясь исключительно милым сердцу делом. Повзрослев, я обнаружил, что деньги чаще дают за то, что нравится другим. Особенно если зарабатывать приходится втайне от кого-то.

Однако не жалуюсь. Моё ремесло тяжёлым точно не назовёшь. Из бесстыжих, вроде меня, франтов, как правило, всегда выходили хорошие танцоры. А уж убедить глухую деревню, полную послевоенных вдов, что ты движения где-то в Аргентине изучал, дело совсем нехитрое. От природы мне дан взрывной темперамент, а скульптурная форма тела с младых ногтей точилась игрой в регби.

Я всецело осведомлён о наличии у себя смазливого рыла и обо всём таком прочем, что под ним. Всем кажется это чем-то убийственно классным – иметь такую внешность. Знаете, в действительности это – как открыточный приморский городок – тот, кто в нём живёт, постоянно страдает от наплыва туристов. И тут либо переезжай, либо сдавай комнаты курортникам. Из-за нужды в деньгах я выбрал второе. Сдаю свой камбуз[39] местным дамам. Они и рады. В их заждавшихся взглядах я был лакомой конфетой, с головы до ног блестящей. То, что мой фантик трогали, да порой так, что в ушах шелестело, меня не смущало. В конце концов, я не гнул спину, а неплохо проводил время и получал впечатляющие полтора фунта и бесплатную выпивку в баре за один вечер. Прибавить чаевые, которые мне совали во все карманы дамы постарше, промокшие для храбрости так, будто мужчины сроду не видали, – и выходил приличный суточный оклад какого-нибудь пройдохи из Сити[40]. Мой камбуз приносил заведению хорошую выручку с продажи алкоголя, по вечерам «Рыло» трещало от наплыва женщин всех возрастов, и хозяин дорожил мной, как священным Граалем.

Покончив с чередой новостей (в «Золотой гусь» завезли новый дрезденский сервиз, к миссис Гринджер из «Сладостей миссис Гринджер» приехали родственники из Уэльса, у здания с часами новые часы), Агата поведала, что на прошлой неделе к ней приехала сестра из Лииша[41].

Адам воспринял эту новость с видом учёного, ещё вчера совершившего подобное открытие. Я же о наличии сестры слышал впервые.

– Проста, как вороника[42] весной, – делилась Агата. – Я предложила ей помочь отцу на пасеке, чтоб как-то связь между отцом и дочерью наладить, а она слова такого странного – пасека – ни разу не слышала. Не знает, сколько имбиря класть в джем, а Кассиопею она в глаза не видела, в уши не слышала!

– Она мне уже нравится, – кивал я.

– Безалаберная голова, как у её матери. Так отец говорит. А я охотно в это верю. Ведь отец отлично знает, где Кассиопея!

На моей физиономии проступил немой вопрос.

– Что непонятного? Шивон – моя сводная сестра! – уточнила Агата, но так, словно объясняла сапожнику, для чего в его работе этилацетат[43]. – Она впервые решила к нам наведаться. Такая история была. Мой отец загулял с какой-то ирландкой приезжей, мне тогда четыре стукнуло. А мамы в живых уже не было. Несерьёзная интрижка, девица быстро уехала. Они оба никак не ожидали, что родится ребёнок. Папе об этом телеграммой сообщили.

– Почему она не сделала аборт? – спросил я, и меня тут же одарили взглядом, который смог бы остановить несущийся бронепоезд.

– Аборт – для слабых. Ройшн, мать Шивон, много раз под метлой женилась[44], рассказывал отец, но всегда уходила, предпочитала независимость. К трудностям ей не привыкать. Шивон у неё единственный ребёнок, и ошибок таких она больше не совершала.

– К делу, – Адам положил ладонь поверх руки Агаты.

Дочь лесника воззрилась на меня упёртым давящим взглядом.

– Я хочу, чтобы ты, Макс, занялся моей сестрой.

– Вот как? – от обрушившегося предложения я откинулся назад вместе со стулом.

Нам подали мороженое. Три шарика мне, два Агате и один – совсем уж крохотный – Адаму.

– Погоди, – оторвался я от спинки стула, обращаясь теперь к белобрысому очкарику. – Это и есть мои исправительные работы? То самое задание важное?

Адам весомо, по-профессорски, взглянул.

– На тебя непохоже, – покосился я. – Всё равно что лечить от пьянства алкоголем. В чём же мораль?

– А мораль, – каким-то внезапно жёстким голосом изрекла Агата, – в том, что моя сестра совершенно не искушена.

– А при чём здесь я?

– Дослушай. Их дом в Ирландии окружён пастбищами. Только вчера утром Шивон делилась со мной. Рассказывала, какие ей в детстве фантазии приходили, как краски в её голове рождались с утра до ночи при взгляде на бесконечные выцветшие лоскутки возделанной земли…

– Я точно должен об этом знать? – наморщил я лоб.

– Потом были книги. Они-то и стали, как считала Шивон, её окном в мир. Но ведь и в них мир не настоящий, а сплошной обман! Мечтательные сопли о бурных страстях, словом, бульварщина, собранная матерью. Мать Шивон от жизни давно устала, сгорела как спичка. Материала гореть не осталось, хотя полыхала в молодости на всю катушку.

– Это называется климакс, – заметил я. – Но мать мне определённо нравится.

Агата продолжала, не слушая мои комментарии:

– Сама жизни напилась, а дочь взрастила в четырёх стенах. Возможно, и правильно сделала, хотя Шивон известно о былом распутстве матери. На одной чаше весов пример цинизма и безнравственности, а на другой – собственные представления Шивон об идеальной жизни, преисполненной романтической чуши. Последняя чаша перевесила, как мешок гравия против перьевой подушки.

– И тебя это сильно расстроило?

Агата метнула в меня искры из бледно-голубых глаз, выглядевших огромными через сильные линзы.

– Я бы предпочла равновесие, – сказала она значительно. – Понимаешь, как глупа и неопытна моя сестра? В таком состоянии легко в кювет слететь, сбиться с пути и наломать дров.

– А я-то здесь при чём? – повторил я. – Со мной дорога как раз в кювет и обеспечена. Ведь ты же меня в Асмодеи[45] и зачислила! Уже забыла?

Агата потупила взгляд и уставилась на мороженое. Потом уже менее напористо сказала:

– Шивон здесь впервые, и я бы не хотела, чтобы кто-то её обидел.

– А почему ты считаешь, что её обязательно обидят? – Я взял хромированную вазочку с ложкой и вновь развалился на стуле.

– Она – ангел, – голос Агаты смягчился, лицо посветлело. – В незнакомом месте потеряет голову. Там хотя бы её пастбища, а здесь лес, Волчье кладбище…

– А Ирландия что, какая-то страна ангелов, что Шивон…

– Знаешь, что она сказала, когда наш лес увидела? – перебила Агата. – «Да это же настоящий Арденнский лес!»

– А что плохого в Шекспире? – скромно намекнул я на широту своих литературных познаний.

– Шекспира в их доме не было, – покачала головой Агата. – Шивон больна Джорджем Элиотом[46] и его пасторальными сказками о прекрасной девушке и внуке сквайра.

Я изобразил презрение, хотя знать не знал об авторе и слыхом не слыхивал историй о девицах и дворянских отпрысках.

Агату аж передёрнуло от возмущения:

– Хэтти отвергла плотника Адама с добрым сердцем ради богатого наследника Артура. И к какому ужасу привели их тайные встречи! В какой хаос погрузилась тихая деревенька!

– Ну не преувеличивай!

– Вот только невдомёк моей глупышке сестре, что за псевдонимом Джордж Элиот прячется такая же парящая в мечтаниях особь женского пола! Это благодаря её фантазиям Шивон таких страстей жаждет! Конечно, ведь Роданфорд кишит богатыми наследниками! Как только она прослышала об этом, давай писать нам, телеграфировать… И не придёт никак ей в голову – а меня вообще слышать не желает, – что в жизни это совсем иные люди, которые только секса от таких дур ищут!

– Ну, ты напраслину на нас возводишь! Ах, больно слышать! – отбивал я громы и молнии с улыбкой.

– Она от матери сбежала сюда ради этого, под предлогом повидать отца и меня. Уж я-то знаю!

Вот в это охотно верилось, ведь сама Агата пять дней в неделю среди этих самых страстей книжных отсиживалась по долгу службы.

– А мне не с кем её оставить! У отца работа, у меня работа. Шивон не по душе в библиотечной клетке весь день околачиваться, в доме её не запрёшь. Что мне с ней делать?

Я поёрзал на стуле, слизывая фисташковый сироп с ложечки.

– Значит, ей сейчас семнадцать, – рассудительно вычислил я.

Агата заметно поднапряглась.

– Какая разница? – бросила она с подозрением.

– Да никакой, – сказал я, запустив пятерню в подсохший стог густых своих волос.

– Макс, конечно, ею займётся. – Адам вновь положил ладонь на руку Агаты и пронзил меня ледяным взглядом.

Я ухмыльнулся и спросил:

– А выглядит она… ну… по-ирландски?

Агата по-учительски поправила очки.

– Нечего себе фантазировать!

– Да тут для фантазии и места не остаётся. – Я имел в виду, конечно, предательски искреннее платье по левую мою руку.

Слизнув ещё ложку мороженого, я спросил:

– Так ей не дружок, а телохранитель нужен?

Агата с неясными мыслями принялась изучать моё лицо, словно ей что-то новое в нём почудилось.

– Пожалуй, так будет вернее, – наконец выдала она.

Затем, оттаяв, взялась за ножку вазочки двумя руками. Проигнорировав десертный столовый прибор, Агата впилась рыбьими губами в ванильный шарик, громко всасывая его. Я замер с ложкой во рту и, наблюдая за картиной, подумал, что в свои двадцать два Жозефина Мутценбахер[47] выглядела бы именно так.

Я перевёл недвусмысленный взгляд на Адама. Нет, его сие действие не волновало, как и искренний штапель, как и плечи. Его хмурость говорила: «Макс, нам надо серьёзно обсудить твоё несерьёзное отношение к делу».

– Сколько она здесь пробудет?

– Ох, надеюсь, недолго.

– Значит, я должен оберегать малышку от коварного внука местного сквайра, – кивал я. – Что ж, это забавно!

– Ничего забавного здесь нет. А главное – не подпускай её к лесу. До обеда я с ней повожусь, пока у вас занятия, а после – ваш выход, юноша.

– Говоришь так, будто в Волчьем кладбище нашем и впрямь волки.

Адам, безучастно ковырявший мороженое, вновь сдвинул брови и косо на меня посмотрел.

– Там кое-что поопаснее водится, – заметила Агата.

– А я сегодня полдня чертополох выкапывал, – с ухмылкой ляпнул я.

Агата покивала, потягивая растаявшее мороженое из вазочки.

– Ещё с утра вся деревня слышала о ваших подвигах.

Меня вдруг посетила мысль, что соски Агаты вовсе не соблазнять вышли, а были каким-то образом связаны с расторопшей. Молоко Девы Марии, все дела. Возможно, так Агата безмолвно выражала своё согласие с сегодняшними словами и действиями Адама. Возможно, её голая грудь – как эмблема Шотландии, гордо носящая образ чертополоха на своём знамени.

– Послушай, кисонька, но ведь я тоже сын богатого сквайра. Что ж ты вдруг решила в мои лапы хищные такое сокровище отдать?

Агата взглянула на меня с укором. «Сокровище» я нарочито произнёс с иронией, представив себе Шивон – то, как она обидно похожа на сводную сестру, а соответственно, и на их общего отца, мистера Диксона, нашего лесника. Тот так смачно умел сморкаться прямо на ходу, что сопли полдня на бороде его болтались и сохли. Ещё от него луком несло хронически. В остальном вроде обычным мужиком был.

– Если бы не рекомендации Адама, в жизни бы не доверила, – отрезала Агата, а затем добавила, но уже теплее: – Адам говорит, у тебя доброе сердце.

Я чуть не подавился:

– Как у плотника Адама из этой твоей сельской истории? Ну всё понятно! Хотите изменить концовку книжки в реальности!

Я повеселел, хотя ни намёка на ответную улыбку в свой адрес не получил. Только тяжкое молчание.

– Ладно, это меняет дело, – твёрдо признал я, отставив полупустую вазочку. – И, однако, барышня, ты ищешь не любовь сестре, а бездушно предлагаешь мне неоплачиваемую должность преторианца[48].

Агата вспыхнула, как её любимая Эта Киля[49]:

– Да я готова заплатить!

Я расхохотался. Агата решила подсунуть мне чаевых, как те дамы с проворными ручонками с танцев, лишь бы сестру с плеч своих сбросить на кого покрепче. Но суть-то не в этом.

Обычно, если в настроении, я общаюсь с одной из барышень после того, как отработаю свои часы в «Рыле». На объятия и прочее мне времени не жалко. А гулять без толку, охранять и разговоры всякие вести мне некогда. Вот что я имел в виду.

– Да не в этом дело… – забормотал я.

– В сиропе много воды, вам не кажется? – оборвал меня Адам, глядя на входную дверь.

Глава 7

Явление Шивон

Мы разом обернулись. К нашему столику стремительно направлялся явно неизученный объект. Вот теперь я хотя бы имел понятие, из-за чего сыр-бор.

Агата представила Шивон с наигранным каким-то недовольством. Мы привстали, я подтянул ещё один стул. Шивон опустилась на него, поблагодарив.

– Ты пришла на полчаса раньше, – возмутилась Агата.

Шивон покачала головой. Льняная река волос, стекавшая на узкие плечи, колыхнулась глянцевым отливом.

– Я носила обед папе, – на тонких морковного цвета губах блеснула улыбка.

– Ходила через весь этот ужасный лес? Я же предупреждала, Шивон, это слишком опасно!

– Да вовсе нет! – журчал голосок Шивон. – Кленовый лес не бывает опасным.

– Это почему? – спросил я.

Даже нам, крутым ребятам, устраивающим оргии на Волчьем кладбище, бывает порой жутковато в этом лесу. Того и гляди из-за деревьев выйдет в одеждах из тумана одна из погибших душ, чтоб потребовать ответа за загубленную жизнь.

– Много воздуха, – сияла Шивон. – Стволы клёна тонкие, а его листва в мае – изумрудно-лимонная, из-за солнца. Лес просвечивается насквозь. Вы не замечали?

– А… мм… – утвердительно кивал я, вскользь изучая предмет глазами.

Я знавал только одну ирландку – печальную Дейрдре[50]. Не раз меня в кошмарах навещала. Она ведь увидала на снегу кровь телёнка и ворона, клюющего эту самую кровь, и заявила, что любить будет только юношу с волосами чёрными, как ворон, телом, как снег, белым, и щеками, как кровь телёнка, алыми. Я боялся, потому что у меня с детства густые смоляные волосы, белая кожа и румянец временами, когда поймают на горячем, так сказать, in flagrante[51]. Всё ждал, когда эта капризная барышня ко мне наведается. Потом подрос и стал сам таких малышек ловить.

Шивон не подходила под моё виденье ирландской породы – этих лесных дев с огненной волной струящихся кудрей в духе Боттичелли и в длинных своих сарафанах. Глаза ей от отца достались – туманно-голубые. У Диксона они, правда, к этому времени от возраста и алкоголя уже просто мутными стали. На этом схожесть с Агатой кончалась, к счастью для Шивон. Но и не сказать, что красавица. Глаза не были большими настолько, чтобы их воспевать. По-мальчишечьи худое лицо без намёка на скулы не было выразительным. Плечи, открытые, в бледности и в россыпи веснушек, выдавали неспелость, какую-то зелёность. Хотя и не скрою, было интересно представлять, сколько ещё бледности и веснушек хранилось в тайне под клетчатым платьем из мягкого серо-голубого хлопка. Только вот волосы – зрелый лён – с ходу брали за живое. Однако их чары, как случайный ветер в штиль, исчезали быстро, не оставляя о себе воспоминания.

Агата отлучилась в уборную, когда Шивон принялась живо делиться впечатлениями от местных красот. Не каждый день встречаешь человека, до любых мелочей жадного, будь то новые слова, лица, ощущения. В открытом взгляде Шивон лучилось весеннее золото, как из прогалины неба среди туч. Я представил её рядом с солнечным Питером, и аж в зубах заныло от такой приторности.

Шивон без устали ласкала наш слух будничными пустяками, а я доскребал ложечкой растаявший последний шарик, исподволь пялясь на интересующие меня области её тела.

Фигура мне нравилась. Высокая, длинные ноги, как у антилопы. Что грудь маленькая, даже хорошо, природа обошлась заботливо с тонким, как стебель, станом.

– А к вам пускают гостей? – спросила вдруг Шивон, перескочив с истории о потерянном сегодня утром кошельке.

– О, это исключено, – не дала нам слова Агата, ураганом вновь ввинтившись за столик.

Я сразу обратил внимание на возникший под платьем бюстгальтер. Ух ты, какая забота о младшей сестре!

– Роданфорд – закрытое место, – подчеркнула Агата.

– Очень жаль, я бы хотела посмотреть здание. Ты говорила, семнадцатый век?

– О, нет, восемнадцатый, – охладила сестрин пыл Агата. – Но его обитатели переживают постпубертатный период: гиперфункцию гипоталамо-гипофизарной системы и разгул тестостерона, – она ехидно покосилась в мою сторону.

– Нет ничего проще. Можно осмотреть здание ночью, – поддразнил я Агату.

Она впилась в меня рассерженным взглядом.

– Лес не без шакалов.

Я закатил глаза, оттопырив языком щёку.

– Закончим пустые разговоры. Мы здорово припозднились, – подытожила Агата, не обратив внимания на мою гримасу.

– Да, – оживился Адам.

Он подозвал официантку.

Я нашарил кое-что в кармане, когда потянулся за деньгами.

– Ты знаешь, что это? – я хлопнул ладонью по столу; рядом с двумя бобами[52] оказался коробок с нарисованным павлином.

Реакция тех двоих была предсказуема, но я следил за лицом Шивон. Она прочла надпись на картонке – «Павлины с резервуарами на концах» и улыбнулась без всякого смущения.

– Я же не в лесу выросла, – сказала она, глядя на меня. – Благодаря этим штукам я родилась!

Шивон засмеялась, Агата прямо-таки вскипела.

– Извини, но это так смешно! Мне мама рассказывала. – Шивон переводила искрящийся взгляд с меня на Адама. – Когда моя мама и наш папа встречались, Агате было четыре или пять лет. И однажды, когда мама гостила у папы, Агата решила примерить шляпку моей мамы, и там, под лентой, она обнаружила хранившиеся презервативы…

Два божьих одуванчика за соседним столом в ужасе напряглись и уставились в нашу сторону. Я приветливо кивнул им:

– Добрый день, леди!

Они отвернулись.

– Мама всегда такой чудной, экстремальной была, – весело продолжила Шивон. – А Агата не знала, что это за штуки, думала, что воздушные шары для праздника – у папы как раз день рождения должен был быть. Агата не хотела, чтобы эта тётя оставалась на праздник и дарила шары папе. Она взяла и проткнула их иголкой! Вот так я и родилась!

Я хохотал так, что чуть со стула не упал. Адам смеялся втихомолку, а вот Агате хотелось испариться от смущения. Звонкий смех Шивон и мой гогот вновь привлекли почтенное внимание со стороны. Нам было не до приличий.

– Так и знал! Все толки о наивности и хрупкости… Ваша неискренность, мадемуазель… – обращался я к Агате.

– Так, мне надоело это слушать! Мы идём или нет? – потребовала Агата.

Я повернулся к Шивон, моей первой в жизни ирландке. Надо было как-то отметить это важное событие.

– Ну, надежды на тебя как на чертовски хорошего игрока в пул никакой, да?

– Играю теоретически, – сказала она.

Затем добавила:

– Пока что вся моя жизнь – одна сплошная теория.

– От теории к практике, – подмигнул я Агате.

А у выхода из кафе, чтобы поддразнить ещё чуток, я произнёс негромко Агате на ухо:

– Ты отбираешь у меня честь и достоинство быть собой.

В ответном взгляде смертоносно блеснула сталь. А меня ещё больше улыбаться тянуло. Ведь я действительно сказал эту неправду забавы ради: Шивон была совсем не в моём вкусе, вся её ангельская чистота не для меня. Возможно, это пора у меня такая, когда невинность не берёт за душу. Меня не трогала весна, не горела она во мне, не вспыхивала. Я сам был огнём, горел и поджигал других круглый год, а это совершенно другое.

Я видел, что нравлюсь Шивон и то, с каким щенячьим нетерпением ей хотелось приступить к изучению мира. Всеми возможными способами – действиями, интонациями, взглядами. А я деликатно, насколько мог, давал понять, что не готов брать такой щедрый подарок. Юные девы порой обидчивы до трагедии.

Не то чтобы я какой-то там благородный тип. Тошнит от подобной мысли, если честно. Всё дело в моём жадном воображении – оно мне мешает. Рисует то, что, как правило, встречается редко. Смею винить в этом своего школьного тренера. Он говорил: должна быть задача. Забивать в пустые ворота – это не даёт радости победы. Вот с такой вставленной в мой мозг философией мне и приходится жить. Всегда хочется справиться с ЗАДАЧЕЙ, только попадись она мне. Объездить, приручить, сломить дикий нрав или, как в регби, отвоевать себе пространство для развития атаки.

В дедовы времена людей моего типа звали джентльменами спортивного склада. Агата же брезгливо звала мне подобных «работниками». Пусть оно так, но это однобокое утверждение. Вы должны иметь сильное желание, чтобы ловко играть в регби, необходимы тренировки, но что важнее – самоотдача. То же самое здесь. Вы вправе объявлять охоту на слабый пол, если вам самому есть что предложить. Воспоминание, о котором они не пожалеют. Получать, только если даришь сам. Отец Лерри, уверен, оценил бы эту мысль.

Глава 8

Состязания в «Свином рыле»

В «Свином рыле» мы сели за барную стойку и заказали по шипучке. За двумя прямоугольными столами, покрытыми выцветшим сукном, шла борьба: Питер и Робин за одним, Тео и Гарри – за другим. Против них стояли не на жизнь, а на смерть четыре нерда[53]. Похоже, дела у последних неплохо шли. Тео без конца клял то кий, то Гарри, то ботанов. Гарри заметно нервничал. Я сменил Робина. По привычке распушил хвост, демонстрируя, на что павлин мой был способен. Шивон аплодировала каждому забитому мной шару.

В один из таких моментов к ней подвалил Тео.

– Неплохо наш Макс бьёт, да?

Шивон улыбнулась. Агата забеспокоилась, как наседка, пытающаяся укрыть собой выбившееся из-под неё яйцо.

– Все шары его боятся. Да, Карлсен?

Адам мрачно кивнул.

– Макс прекрасно играет, – сказала Агата. – Но, похоже, ваш корабль тонет.

На доске отмечались сыгранные партии, ботаники шли хорошо впереди.

– Теофил. Как могу обращаться? – Тео протянул руку.

– Шивон.

– Ирландка? Ну да, конечно, – заулыбался Тео. – У местных жаб такие волосы только на бороде растут!

Шивон открыла рот, но лишь воздуху хватила. Неловкую паузу нарушил возглас Адама:

– Восьмёрка!

Мы с Питером выиграли партию.

– Это моя сестра, – отчеканила Агата с недовольным видом.

Тео изобразил удивление. Желание уколоть Агату оказалось сильнее желания понравиться.

– Адам, мы хотим ещё шипучки, – сказала Агата, ничуть не обидевшись.

Тео отошёл бить в свою очередь. Адам заказал нам ещё по банке газировки. Гарри вновь мазал.

– Карлсен, чего сидишь. Возьми у Гарри палку.

Адам составил пару Тео, Гарри отошёл к стене, хмуро скрестив на груди руки, похожие на покрытые шерстью кегли. К концу мы с Питером свели партию вничью, Тео и Адам с треском проигрывали. На очередном промахе Тео стрельнул у меня сигарету и двинул на улицу. Дымить в баре не возбранялось, но мы понимали, как сильно Тео был взбешён. У него, как и у отца, эмоции всегда на лицо лезли.

Я чувствовал – вот-вот должно грянуть.

– Уведём барышень. Идиотская была затея. Додиков не догнать.

– Нужно закончить, – парировал Адам.

Он долго прицеливался, но так и не отправил шар в лузу.

Я пожал плечами и прошёл к стойке расплатиться. Ясно, что Адаму не с руки было перед Агатой завершать матч позором.

Дверь в бар резко распахнулась.

– Шивон!

Присутствующие с живостью обернулись.

– Знакомься с моим лучшим другом!

Хваткие руки Тео тащили к нам за плечи перепуганное существо – Джо. Бедолага был бледен, как привидение, в руках он сжимал почтовую открытку. Тео с сигаретой в зубах довольно скалился и дымил ему в лицо.

– Стою, и тут в меня мочалит лучший роданфордовский «свингер» всех времён. Вот это скорость, говорю себе! – Левая рука Тео заарканила тонкую шею Джо и притянула к себе. – Я ж отойти хотел, пропустить, да случайно ногу вытянул. Не ушибся, брат?

Под взлохмаченным чубом Джо я заметил алую струйку – следствие встречи с землёй, и сказал:

– Оставь его в покое.

Тео изобразил саму невинность.

– Кто ж его, собаку, держит? Сам взял да набрался наглости просить меня, раз у бара притормозил, угостить его чем-нибудь. А что с прекрасными леди, спрашивает. Надоели англичанки, сплошные брёвна! Говорит, вот бы, брат, за ирландскую лигу разок сыграть. Дружище, говорю, за чем же дело стало! – Тео хлопнул доходягу Джо по спине, и тот выпал на шаг вперёд. – Знакомься – Шивон, сестра красотки Агаты!

Джо воткнулся в пол, как штырь, сжимая открытку у груди.

Шивон эта встреча не обескуражила. Наоборот, нечто необычное ей было интересно. Тревога Агаты постепенно материализовалась, облекалась в плоть и кровь внука местного сквайра в образе Тео. Мне стало яснее её смятение, когда разгадал выразительный язык тела Шивон. Взгляд, позу, наклон корпуса. Пубертатный период настаивал на завершении. Польском или сассекском, как масть ляжет.

Я заметил, как Тео просемафорил Гарри, и тот медленно двинулся с места.

– Отец Джо из консерваторов, но Джо у нас бунтарь! Только взгляните на зубы, дамы!

Жёсткие пальцы подошедшего Гарри сдавили щёки Джо, и нашим взорам предстал ряд стиснутых серых клавиш.

– Палец в рот не клади!

Тео достал изо рта сигарету.

– Скажи-ка «ам»!

– Я не курю, – пытался вырваться Джо.

– Не глупи, это не в твоём стиле. Так как насчёт свидания, юная леди?

Шивон улыбнулась.

– Я не готова так сразу…

– Чего удумал! – рявкнула Агата.

Тео раздосадованно покачал головой.

– Нельзя так разговаривать с Джо. Это опасно. Вы знаете, какой он дерзкий тип, а? Знаешь, Гарри?

– Ещё бы, – протянул Гарри. – Джо – тихоня, но знаете, как говорят, в тихом омуте… Так вот Джо – тихий наш могильщик…

– Мне нужно идти, – Джо дёрнулся, но с боков его уже плотно поджимали Тео и Гарри.

– Не стыдно тебе, червь паршивый, так вести себя перед девушкой!

– Оставь его в покое, – повторил я.

Тео вылупился на меня.

– А ты не переживай так, Гарфилд. Джо у нас сам о себе позаботится. Джо у нас мужчина. Слышали, леди? – Он трижды хлопнул Джо по щеке. – Подумай, Шивон, ты не знаешь, от чего отказываешься.

И тут прогремел медный бас Гарри:

– К счастью, мы можем тебе показать!

Тео обхватил Джо сзади, обездвижив. От одного взмаха огромной руки верзилы Гарри с брюк Джо отлетели пуговицы, а затем слетели вниз сами брюки.

Ботаники позади первыми взорвались смехом.

– Бычий член! – прокомментировал Питер, сдерживая хохот.

Он был прав: ни волоска, гады, не оставили. Джо походил на вылупившегося пару дней назад птенца. Он брыкался, но был слишком слаб. На щеках Шивон вспыхнул румянец. Меня, как и всех, пробирало, но я честно старался не заржать. Паршивый временами я товарищ, но, клянусь, ситуация была сильнее меня.

Агата отличилась: открыла рот и даже привстала, чтобы лучше разглядеть. Поправила очки, нахмурилась, словно изучала объект с научной целью.

– Ох, извини, Шивон, мы не знали, что наш Казанова окажется самозванцем! – паясничал Тео сквозь хохот.

Джо плакал.

– Ну-ка надень штаны, парень! – послышался голос хозяина бара. – В стороны, олигофрены!

Тео неохотно отпустил Джо. Тот подобрал штаны, выронив открытку, и бросился прочь из «Свиного рыла».

Хозяин подошёл к Тео.

– Чтоб я тебя больше здесь не видел. Усёк?

Тео ухмылялся, его бесстыжая физиономия напрашивалась на хук. Он-то усёк, он в этом деле собаку съел. Кто вспомнит про матч и поражение, когда на щите отсюда вынесут лишь имя Теофила Кочински, который вновь перетянул на себя внимание.

Гарри поднял открытку.

– Ха, здесь какой-то мостик через речку.

Тео выхватил карточку.

– Как мило! Это Тауэрский мост, дебил!

Он перевернул снимок и приподнял брови:

– Только послушайте: «Над всей Флитской тюрьмой безоблачное небо». Ну, дела! Джо ведёт любовную переписку с арестанткой!

Тео покатился со смеху, Гарри услужливо подхватил. Открытку со странной фразой Тео швырнул в мусорное ведро.

В дверях, выходя из бара, он обернулся и глянул на Шивон:

– Захочешь посмотреть, как выглядит настоящий мужчина, я всегда рядом.

Он удалился, вслед за ним вышел Гарри.

Глава 9

Святой Себастьян

Репетиция спектакля начиналась в шесть. Мы опоздали минут на двадцать – приводили в чувство барышень.

Наш храм Мельпомены располагался слева от университета и имел вид небольшого павильона в Георгианском стиле, стены из серого камня утопали в густо разросшемся плюще.

У порога мы притормозили, начали прислушиваться. В актовом зале против наших ожиданий царил громкий голос Поттегрю. Наш режиссёр, буйный, как правило, только при демонстрации силы драматической игры, метал по залу громы и молнии.

Мы постарались войти неслышно. На сцене парни, кто сидя, кто подпирая шекспировские декорации, слушали Поттегрю – у того слюна летела во все стороны (мы звали эту его стадию «отчиткой бесноватых»). Поттегрю жаловался, клял нас на чём свет стоит. Причиной оказался слив информации о ночных наших гуляниях в уши кого-то из муниципальной администрации. Кочински лично выслушал обвинительную речь мэра об аморальном поведении студиозусов нашего заведения.

– Как будто это первый случай в истории!

– Нет, не первый! Не первый! – рявкнул Поттегрю. – Но и глава муниципалитета – не первый год на должности! Эта игра в приличное учебное заведение и довольный муниципалитет однажды может прекратиться!

Возмущение мэра было до того английским, что мера наказания оказалась столь же глупой, как и выходка студентов. Какой-то гений инквизиции постановил, что вместо развесёлой и сильно упрощённой адаптации «Сна в летнюю ночь» наше отличившееся заведение будет обязано представить на майской ярмарке серьёзный спектакль на религиозную тему про римского легионера и мученика святого Себастьяна. Спектакль отобрали у колледжа Святого Аугуста – тот уже вовсю прогонял финальные репетиции и был главным, как мы знали, конкурентом на получение заветного денежного гранта. Чего греха таить, Шекспира мы учили вполсилы и так же слабо играли. До ярмарки оставалось меньше двух недель, как и до экзаменов.

Поттегрю трепал в руках пьесу – три акта на два с чем-то часа.

– Отличились, дегенераты!

Он шлёпнул стопку листов на пол.

– Тео, неси из подсобки бумагу и карандаши.

Гарри отлип от картонного балкона, отправившись выполнять приказ, отданный Тео. И через пять минут мы, лёжа на сцене, записывали под диктовку текст, на ходу распределяя роли.

Часа через четыре по выходе из павильона Тео, спрятавшись за колонной, дождался Джо и резким движением нацепил на него ослиную голову Основы[54]. Было темно, Джо испугался и вскрикнул. Высвободившись, он кинулся бежать.

Кажется, черти внутри Тео день ото дня свирепели.

В большом коридоре на первом этаже университета Секвойя драил полы. Облачённый в нечто кургузое, он всегда бубнил себе под нос, то ли пел, то ли воображал себя членом парламента и выступал с трибуны. Забавный он, мистер Секвойя. Питер здорово походил на своего старика, из обоих ключом бил свет, в обоих – неиссякаемые кладовые жизнелюбия. Такие люди – как полезные ископаемые, к ним всегда хочется быть поближе.

Волосы у Секвойи были, как у Питера, длинные, но редкие и тусклые. Словно сияние у их рода с возрастом начинает затухать.

Тео, проходя мимо, вырвал швабру из рук Секвойи и с размаху умудрился закинуть её на люстру. Парни заржали.

– Говнюк малолетний! – взорвался Секвойя.

В ответ Тео потряс рукой в паху.

– За это вы в Роданфорде держитесь, голь перекатная! – крикнул он.

Через миг они с Гарри исчезли в шумной гурьбе на лестничном пролёте.

О чём я говорил, когда предлагал Тео влюбиться?

Секвойя схватился за лысеющую голову, глядя на застрявшую в массивных лосиных рогах деревянную палку с болтающейся на ней серой тряпкой.

Я взглянул на Питера.

– А ты, – вдруг накинулся Секвойя на сына, – не забывай, по чьей милости мы здесь! Что ты творишь, а? Я спрашиваю, что ты творишь! До экзаменов времени с гулькин нос! Тебя и меня отсюда вышвырнут вот-вот! Опомнитесь, опомнитесь, мистер! – постучал он по голове Питера.

Питер сморщился и кивнул.

– Виноват, сэр.

– Это ж надо додуматься… – Секвойя не закончил мысль, ему на голову со шлепком упала тряпка.

Мы не сдержали ухмылок. Питер помог снять ветошку, протёр ладонью отцовские залысины.

– Как новая! – сказал Питер.

– Не паясничай. Придётся за лестницей идти.

– Я принесу.

– Проваливай, – сказал Секвойя, хоть и прозвучало это с нескрываемой отцовской любовью.

– Я принесу…

– Поберегись! – крикнул Робин.

Швабра грохнулась о викторианскую плитку, прокатилось эхо.

Секвойя улыбнулся.

– Идите уже с глаз долой, не то дождётесь ещё чего-нибудь на ваши головы!

Мы двинулись. Настроение было паршивым, потому что новая пьеса оказалась удручающе скучной, пестрящей религиозными терминами. Тело приятно ныло от физической усталости. Хотелось крепкого чаю с молоком. Адам отправился в комнату, а мы с Питером и Робином зашли в столовую.

Лучезарному Питеру досталась роль Себастьяна-мученика и больше всего текста. Он был единственным среди нас извращенцем, кто наказанию радовался, как дурак приключению. Из него, бесспорно, вышел бы прекрасный Лизандр[55], однако против Себастьяна эта роль, конечно, была легковесна. Я уже видел, как прекрасен Себастьян Питера, как впечатляюще звучали его реплики, преисполненные обаяния, как красив он физически.

– Радует, что ярмарка – почти летом. Провинились бы зимой, яйца бы отморозил! – смеялся Питер, которому предстояло скакать по сцене в одной набедренной повязке.

– Это объясняет, почему у Святого Аугуста эта пьеса в мае, а не в католическом январе ставится, – подхватил Робин.

Выпавшая роль монаха шла ему не меньше, чем Питеру роль Себастьяна.

Робин – тёмная лошадка. Внешне вроде бы без отличий каких-то – две руки, две ноги, простоватое лицо, которое вы уже где-то видели, тёмно-русые волосы, до шести футов недостаёт какой-то пары дюймов. Но непрост Робин, ох непрост!

В карманах у Роба всегда водились сигареты: в одном – «Робин» с птицей на пачке, в другом – сплошной импорт, вроде «Мальборо» или «Джорджа Карелиса». Когда у него стреляли сигареты, он давал местные. Сам курил из другого кармана.

Невозможно сказать, в чём именно заключалась его таинственность. Он дружелюбен и активен, но с ним ощущаешь какую-то недосказанность, словно концы его фраз в воду опущены. Ты их слышишь целиком и, однако, понимаешь, что сказать Робин мог бы ещё много чего. И главное, обвинить его в умалчивании невозможно, он же никому ничего не должен. Он знает границы, и, возможно, он просто аккуратный человек, вроде моего отца. А в рясе так вообще вылитый монах ордена кармелитов. Вот ему бы на моё место. Мой старик на радостях с ума бы сошёл от такого сына.

Мы ещё какое-то время смеялись, из головы постепенно выгонялись дурные мысли. Посовали пальцы в чай ботаников (обычно мы таким образом отнимали компот друг у друга), затем разбрелись по комнатам.

Оставшийся вечер мы с Адамом учили реплики. Он играл юношу, благословившего Себастьяна, я – Маркеллина, одного из двух братьев, осуждённых за исповедование христианства. Мои попытки убедить Поттегрю, что я атеист, были обречены на провал. Поттегрю был не в том настроении.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Адам.

Стучавший долго возился с непослушной дверью.

– Свинья открывает затычку, – промямлил я, не отрываясь от текста.

Во всём крыле нашем стучались только двое – Адам и Мэтью.

Когда дверь, наконец, приоткрылась, в проём вынырнула розовая поросячья морда.

– Ребят, вы что учите?

Я глянул поверх листов.

– Как потрошить свинью, – говорю.

Мэтью поправил очки, прищурился.

– А зачем вам это?

– Да хотим на вертеле зажарить. В лесу. Пойдёшь с нами?

– Ой, не знаю, – сказал Мэтью, потешно хмурясь.

– Потому что, если ты не пойдёшь, то нам и смысла нет идти, – сказал я холодно.

Мэтью поморщил лоб.

– Ну не знаю, – прохрюкал он. – А можно вопрос?

– Валяй.

– Вам мой учебник по Ранней республике[56] не попадался?

Я закатил глаза и вернулся к тексту.

– Нет, – ответил Адам.

– Понял, спасибо.

– Посеял где-то?

Мэтью замялся, по дрожащим его щекам всё понятно стало.

– Тео с Гарри? – ухмыльнулся я.

– Ага, – кивнул хрюшка. – В коридоре отняли.

– Ну, ищи на дереве, значит. Или в унитазе, – говорю.

– Ну, я надеялся, что они его просто к кому-то закинули.

– Ну, к нам, как видишь, не закидывали.

– Да, ясно, – протянул Мэтью, почему-то не уходя и назойливо мусоля дверную ручку.

– Слушай, потрогай дверь с той стороны, – кинул я.

– А с ботинками на кровать нельзя, – оживился хрюшка. Жирные щёки вновь затряслись, теперь от неведомого нам удовольствия.

Я снял ботинок и запустил им в рыжую башку, не успевшую спрятаться.

– Ну, больно же!

– Будет больнее, если не уберёшься.

Мэтью ретировался. В приоткрытую дверь слышалось, как он стучал в другие комнаты с тем же вопросом и как летели ему вслед ботинки.

На очередном листе меня сморило. Я швырнул текст на пол и еле успел снять второй ботинок, как меня вырубило.

Я не сразу заметил отсутствие достопочтенного Тео следующим утром, только когда учитель истории поинтересовался этим вопросом у Гарри. Чудище пожимало плечами. Это был плохой знак.

До тренировки оставалось два часа, так что я мог хотя бы притвориться, что как-то занимаюсь Шивон. В конце концов, я был должен Адаму за вчерашнее спасение. Агата, поджидавшая на библиотечном крыльце с видом прокисшего салата, с ходу раскусила моё ребячество.

– Шивон для тебя пропала. Можешь о ней забыть.

– Разве? Ещё вчера ты меня покупала.

– Считай, что сделка не состоялась.

– Тогда мне следует вернуть аванс. Обед за мой счёт.

Агата драматично хмурилась.

– Брось, вчера мы не так уж чтобы много времени провели вместе. Нельзя узнать человека, не отобедав с ним.

Врал я паршиво.

– Когда бог создавал время, он создал его достаточно. Так у них в Ирландии говорят, – изрекла Агата и тяжко вздохнула. – Этой лисоньке вчера всего хватило.

– Подсунула сестре другого? Преклоняюсь перед вашим проворством, миссис Беннет[57]!

– Я в бешенстве! Глядите, блузку задом наперёд надела, так летела за ними!

Летела, да не на пределе – вон, бюстгальтер-то успела нацепить.

– И? – говорю. – Догнала?

– Да куда там! Он в такую рань явился, врасплох застал! Пригласил на прогулку Шивон, а я не готова была, понимаете? Нужно было волосы причесать, божью тварь покормить. Шивон, узнала я, не расчёсывает волосы гребнем. Выпорхнула с этим хлюстом растрёпанная, как мотылёк на пламя. Я их искала везде!

– И в лесу?

Агата покачала головой.

– Я её предупреждала – в лес ни ногой!

– Ну, так она и пошла туда, где ты нашаривать не станешь.

– Не слушай его, – сказал Адам с привычной своей флегмой. – Эти паломники всегда нам портили жизни.

– А как же поэты и «безумству храбрых…» и всё такое прочее? Да если бы не мы, вам, грамотеям, не из чего библиотеки собирать было бы.

– О каком безумстве ты говоришь, Макс? Ей Тео, помнишь, чего наобещал? – вскипела Агата. – Я говорила, она не искушена. Поверила первому в жизни проходимцу!

– Иллюзии и надежды твоей сестры рано или поздно обратятся в дым. Не Тео, так будет ещё кто-то. Я считаю, обжигаться нужно, и чем раньше, тем лучше. Режь пуповину.

– Нужно. Только побег всё ещё на твоей совести, – уличил меня Адам в побеге свиней в посев.

Два часа спустя я вернулся в Роданфорд с поганым настроением и пустотой в желудке, убедившись, что искать в лесу молодую пару – глупость не меньшая, чем пытаться помочиться на луну. В начале второго тайма, когда ботаники безуспешно развивали down the middle[58], к нам присоединился Тео. Перекинулся парой слов с Гарри, тот довольно оскалился. Мне всё это не нравилось.

В душевой после игры не нравиться стало сильнее. Тео принимал ставки по фунту.

– А деньги, – объявил он, – пойдут на благотворительность. Моему другу Джо я куплю здоровенный кусок сала – пятки мазать!

Шелест воды разбавлялся привычным гоготом.

Я спросил у Питера, на что спорили.

– Что до выходных ваша подруга ирландская к Тео в койку прыгнет.

– Мм… Вон оно что.

– Я боб дал, что не прыгнет, – улыбнулся Питер.

– Очень благородно с твоей стороны.

Добравшись до вещей, я достал из кармана брюк коробочку с павлином и подошёл к Тео.

– Держи. Вместо фунта.

Тео взглянул на упаковку.

– Тотализатор только деньги принимает.

– Не хочу потом брать твои деньги. Просто вернёшь резину в понедельник, – говорю. – За ненадобностью.

Кто-то из парней свистнул.

Мы сверлили друг друга глазами, у обоих с лохм капала вода. Тео держался напряжённо с дебильной своей ухмылкой, но в итоге расслабился.

– Гарфилд, с тобой шутки плохи. Давай своих павлинов.

Я сунул коробок в шакалью пятерню и сказал:

– Вначале дорасти до них.

Улыбка на лице Тео сменилась гримасой ненависти. Сыпались комментарии под общее гиканье. С окаменевшим лицом я вернулся к своему шкафчику.

Репетиция спектакля была уже через полчаса. Перед павильоном Поттегрю, натужно кряхтя, тащил здоровенную торбу на спине.

– В долг от колледжа Святого Аугуста, – пояснил он. – Костюмы, реквизит. Спасибо Дарту, что договорился. Теперь хоть с этим мороки не будет. Грузчик свалил пакеты прямо на гравий перед воротами, улетел, даже не предложив помощь. Сгоняйте, а то чувствую, в спине скоро грыжа появится.

Мы помогли с переноской в несколько заходов.

Пакеты мы вывернули прямо на сцену. Среди кучи тряпья – картонные доспехи для армии императора Диоклетиана, туники для бедуинов, рясы для монахов, ковры и простыни для антуража. Всё это мы развесили на вешалках, затем улеглись на расстеленные ковры, чтобы повторять текст.

Святой Аугуст, то есть, конечно, колледж его имени, похоже, относился к делу куда более детально, чем мы.

В процессе обнаружилось, что Себастьяна не к чему привязывать.

– Нужен столб.

– Столба нет.

– Можно к шекспировской колонне примотать.

Её ещё не убирали, как и остальное от «Сна в летнюю ночь».

– В идеале, конечно бы, дерево, – хмурился Поттегрю. – Но у нас нет времени его сооружать.

– Может, крест? – предложил монах Робин.

– Крест?

– Для распятия. Будет драматично.

– Меня не распяли, забыл? – сказал Питер.

– Это идея, – согласился Поттегрю. – Можно поискать старый крест в церкви.

Прогнав чудовищно замороченный текст, мы стали примерять костюмы.

– Нелепость театра в том, что, в отличие от книг, он не оставляет ничего воображению, – слова правды, озвученные на днях Агатой, барышней в искреннем платье без нижнего белья.

Тео органично влился в образ злодея, парадное императорское платье в золотых узорах как нельзя лучше подходило его величеству. Ещё убедительнее смотрелся мученик Питер в одной повязке на бёдрах. Глядя на здоровый цвет его кожи и сияющий взгляд, казалось, будто смотришь на одну из тех картин, где святых изображают с акцентированным золотым свечением.

Адамова внешность всегда сулила надвигающиеся поучения, так что его костюм проповедника здесь ни при чём.

Не знаю, с кем ассоциировался мой герой. В напяленных лохмотьях я, должно быть, немногим от массовки отличался. Даже сказал бы, что мою индивидуальность этим отрепьем злостно украли.

А если честно, вид у всех был нелепый, только Питеру его нагота шла по всем канонам, и выглядел он по-настоящему красиво, даже трогательно.

К вечеру мы все вымотались, как ломовые лошади, еле плелись и с ног валились. Усталость была ко времени, думал я, глядя на бессилие Тео. И всё же глаз я так и не сомкнул, как перед экзаменом. Было ощущение чего-то гнетущего, какой-то зябкости, словно мозги остывшей кровью наполнились.

Луна из-за облаков светила в открытое окно тускло и холодно. Я лежал и не признавался, что тревожно мне было будь здоров. Когда выходные? Через четыре дня. Четыре дня и четыре таких же ещё ночи.

Глава 10

Нападение кальмара

Утром на занятиях все клевали носом.

Преподаватель латыни мистер Треверс выдавливал из меня по слову – я стоял у доски, пытаясь осилить отрывок из комедии Плавта[59]. Головы в аудитории никли в лучах раннего солнца, слышались зевки, а временами и лёгкий храп. Мои запинки каждый раз сопровождались резким ударом указки о кафедру. Плечи мои вздрагивали, я кое-как приходил в себя и продолжал читать, но уже скоро вновь сонно мямлил. Следовал сухой трескучий удар, как разряд молнии, и мне всё казалось, следующий уж точно придётся по мне.

Послышался храп и за ним – хохот.

– Silentium!

Смех прекратился, храп стал ещё громче. Мистер Треверс прошёл к развалившемуся на столе Тео и как следует треснул палкой в дюйме от его головы. Тео подскочил на месте. Глянул в растерянности на преподавателя, на меня. Я улыбнулся и помахал рукой. Вновь смешки. В лице Тео, с отпечатком рукава на щеке, читались досада и раздражение.

– Silentium!

Я продолжил вялую борьбу со стариной Плавтом.

Через полстраницы начало казаться, что кафедра странно завибрировала, несильно, чуть слышно. Вскоре я понял, что это бухали шаги в коридоре, разъярённая поступь нарастала, приближаясь. Я поднял взгляд на аудиторию и посмотрел в сторону дверей. Преподаватель и ещё несколько голов повернулись в том же направлении. Адам уставился на меня, хмуря брови.

Кто-то неумолимо топал, как каменный Командор[60], и викторианский пол гулко выдавал чью-то ярость. Ближе, уже совсем близко. Я замер с текстом в руках, Треверс не знал, как поступить – треснуть по столу или ждать неясно чего.

Двери резко распахнулись и ударились о стены. Перед нами стоял Диксон, лесник, в руке он держал ружьё.

Вид его был дик и страшен. Грудь тяжело вздымалась, глаза мерцали злобным огнём, рубашка взмокла, и редкие волосы прилипли ко лбу. Прерывистое дыхание звучало в кромешной тишине. Цепкий охотничий взор уставился в середину зала.

Тео сразу забыл о сне и задрожал. Позади Диксона стоял Дарт. Он, видимо, вошёл вместе с лесником.

– Прошу, сэр… В чём дело?.. – тихо произнёс Дарт.

– Кальмар, – прошипел Диксон, переводя дух. – Большой кальмар изнасиловал мою дочь!

Книга почти выпала из моих рук. Я удержал её, мои ноги задеревенели.

Мистер Треверс, стоявший позади Тео, прижимал к груди ладонь.

– О чём вы говорите? – спросил он.

– Об этой падали, – гневно бросил Диксон.

Он подхватил ружьё второй рукой и прижал приклад к плечу.

– Чёрт! – затрясся Гарри и пригнулся к столу. Он наполовину загораживал Тео от выстрела.

Все заорали и бросились на пол. Дарт обхватил лесника сзади, пытаясь отобрать оружие. Грохнул выстрел. Раздался чей-то вскрик. Мимо открытого окна с шумом пронеслась стайка вспугнутых жаворонков. Дарт и Треверс сражались с Диксоном. На шум из коридора прибежал Секвойя. Ружьё выпало из рук Диксона, лесника скрутили и держали втроём.

– Врача! Срочно! – кричал Питер.

Я подбежал, рядом с ним лежал Робин с окровавленным плечом, в левом рукаве пиджака зияла дыра от выстрела. Робин шипел сквозь зубы, пытаясь превозмочь боль. Кто-то бросился в коридор за помощью.

В дверях показался Милек Кочински, его круглое лицо побледнело.

– Что произошло?

– Бастард у тебя родился! – рыкнул Диксон.

Кочински заметил на полу ружьё. Он начал лихорадочно высматривать сына. А я только сейчас понял – Тео не пострадал. Он лежал, скорчившись за столом, целый и невредимый.

– Где Тео? – вскрикнул Кочински.

Тео встал, оправил лацканы пиджака.

– Я здесь, сэр, – сказал он ровно. – Что ты хотел от меня?

Прибежал врач.

– Сюда! – подозвали мы.

Кочински, наконец, увидел Робина, лежавшего в крови.

– Что ты натворил?

– А с чего ты взял, что это я? – огрызнулся Тео. – Твой лесник – псих конченый. Глянь, всадил пулю в Робина!

– Ты мою дочь испоганил! – Диксон попытался вырваться, три пары рук сдерживали разъярённого отца.

Милек Кочински вздрогнул, глотнул воздуха.

– Тео! Что он говорит?

– Говорит, что дочь у него шлюха, – засмеялся Тео.

– Сукин сын! Я тебя в порошок сотру! – ревел Диксон.

Тео с ухмылкой присел на скамью.

– Кажется, твой лесник опять начал квасить. Врывается с ружьём и заявляет, что его дочь изнасиловал большой кальмар! Умора! В заявлении пусть так и укажет. Психушка обеспечена!

– Это был ты! – рвался к нему Диксон.

– Это не мог быть я. Aquila non captat muscas[61], вам это по долгу службы должно быть известно, – продолжал паясничать Тео. – Отец, стоит показать беднягу психиатру, как считаешь?

– Помогите донести мальчика, – сказал врач.

Как можно аккуратнее мы подхватили Робина и понесли в медпункт. Я слышал, как Кочински велел Тео отправляться в ректорский кабинет. За нами закрыли двери.

Рана оказалась неопасной, пуля лишь зацепила руку, но было много крови. После наложенных швов и бинтов Робину разрешили подняться и отправиться в комнату. Джо вызвался присматривать за ним.

Мы собрались в библиотеке. Что же всё-таки произошло? Что за история с каким-то кальмаром? Меня охватила бессильная ярость, я пнул стул, стоявший рядом. Почему я настолько скудоумен? Мог же предвидеть опасность для Шивон, а не трястись под одеялом в раздумьях. Но Тео про кальмара что-то знает. Не слишком удивило его обвинение Диксона.

После занятий Тео выпалил:

– Кому хочется набить мне морду, держите, – он достал из кармана и швырнул на стол собранные на спор фунты. – Эта грязь меня уже не интересует. А, Гарфилд! Держи, – к фунтам добавился мой коробок с павлинами. – Как ты и просил, возвращаю за ненадобностью. Может, станешь крёстным нашего с Шивон ребёнка?

Он покатился со смеху. Я пролетел над столом и с размаху вмазал Тео в челюсть. Повалил его, шакала, и продолжал мутузить. Гарри тут же вцепился мне в глотку ручищами сзади. Питер с Адамом кинулись на Гарри. Тео, ещё находясь под адреналином после выстрела Диксона, лихо отбивался, и нам всем здорово досталось по физиономиям, животам и по другим частям, пока Дарт не унял всей нашей прыти.

Агата нас не впустила, она вышла и велела отойти от крыльца, словно прокажённым, на несколько ярдов.

– Надеюсь, сейчас он выглядит хуже вас, – сказала она, оценивая потрёпанный наш вид.

Мою шею покрывали ссадины, а костяшки на пальцах в корочках спёкшейся крови горели адски. У Адама только причёска и одежда пострадали.

– Я не знаю, что именно произошло, – руки Агаты нервно сжимали плечи. – Мы думали, она спит в своей постели, а она соорудила из подушек под одеялом подобие фигуры и сбежала поздно ночью. Вернулась только утром. Зарёванная вся. Мы поначалу слова не могли из неё вытрясти.

Агата перевела дух.

– В общем, вчера Тео пообещал устроить ей ночной осмотр Роданфорда, сославшись, что это твоя идея, Макс!

– Червяк!

– По дороге Тео предложил Шивон свернуть к лесниковой сторожке. Мол, там Шивон ждёт сюрприз. Усадил её на тахту, а сам вышел из дома. Она сидела, ждала. Говорит, слышала какой-то шорох, что-то происходило в лесу. Она выглядывала в окно, но что в лесу можно увидеть в два часа ночи? Она села обратно, и тут… Говорит, что во входную дверь влетел монстр. Огромное чудище. «Меня, – говорит, – зовут Фредди». Потом бросилось на Шивон, повалило на тахту… Она кричала… В общем, дикий ужас!

Когда чудище слезло с сестры, то засмеялось. При свете ночника Шивон разглядела огромного кальмара… Футов десять в высоту со страшной головой и длинными щупальцами…

Агата прикрыла глаза руками.

– Потом кальмар исчез, а Шивон всю ночь там прорыдала. Я вызвала врача, он приходил утром, но она уже спала, я дала ей снотворное.

– Что отец намерен делать? – спросил Адам.

– Он во всём винит себя. Он не может доказать, что Шивон изнасиловал именно Тео. Потому что Тео из сторожки ушёл, а пришёл в неё кальмар Фредди. Господи, как глупо это звучит, – Агата вновь закрыла лицо ладонями.

– А что полиция? – нахмурился Адам.

– Час назад к нам приходили офицер с констеблем. Отняли ружьё у отца. Сказали, лицензии нет. Абсурд! Он владеет оружием по долгу службы. Но полиция решила иначе. Нельзя, мол, врываться в университет и стрелять в студентов. А офицер ещё и посмеялся, сказал, что у отца помутнение рассудка, если ему кажется, что его дочь изнасиловал кальмар… Вину Тео ничем не докажешь.

Агата всхлипнула, но потом выкрикнула с яростью:

– Но он всё равно поплатится! Рано или поздно ему зачтутся слёзы Шивон!

– И всё-таки отца твоего не задержали за нападение, – сказал Адам. – Может, несмотря на отсутствие улик, они тоже подозревают, что именно Тео виноват в случившемся?

– А кто ещё? На Волчьем кладбище разве водятся кальмары?

Агата сжала кулаки.

– Отец сказал, что всё равно отстрелит этому подонку… тестикулы.

И добавила, когда уже к двери подошла:

– Лучше бы вам пока не появляться здесь. Кальмар… Тьфу! Позор на всю деревню!

Дорогу обратно мы выбрали не через лес, а по тропинке. Я сыпал проклятиями, Адам молчал. Я всё ждал, когда он заявит, что мол, довыпендривался я, не оправдал доверия, не выполнил важного поручения. Но он подлейше молчал, что было ещё невыносимее. Откуда взялся этот чёртов кальмар? Я не верил ни в каких кальмаров.

Глава 11

Убрать со сцены Тео

О бессмысленнейшей в мировой истории театра рокировке мы услышали, как только началась репетиция. Милек Кочински объявил, что Себастьяна будет играть Тео. Питера как в зад вилкой укололи, выражение лица было примерно такое же. Я решил, что Кочински не желал видеть своего сына-злодея в роли злодея.

– Разумеется, дело в другом, – отмёл моё предположение Адам. – Разве не очевидно, Макс, что Тео сам потребовал себе эту роль, чтобы досадить Питеру? А Кочински согласился на это, потому что последовал моему совету занять Тео чем-то увлекательным. У Себастьяна больше всего текста, значит, недели на две Тео будет под контролем.

Тео поспешно нацепил повязку на бёдра. Его дерзкая нагота выглядела вдвойне неуместной, учитывая, что он натворил этой ночью. Вместе с бедуинской тряпкой Тео украл у Питера его свет. В зале как будто выключили огни рампы, отражавшиеся на лице Питера, – он потух в мгновение, как задутая спичка. Надо полагать, Тео достиг желаемого эффекта, но мы не могли ничего с этим поделать.

В небольшом перерыве к нам присоединились Секвойя – он теперь мыл полы между рядами – и Робин, бледный, но поднабравший сил. Джо помог ему, чтобы не зацепить плечо, облачиться в рясу молочного цвета.

Вторая часть лицедейства началась с разборок. Когда Дарт вошёл и отвлёк Кочински, Питер сделал Тео замечание по поводу роли, того, как нужно было сыграть. Тео подошёл к Питеру вплотную. Все вокруг напряглись.

Тео надменно скривил губы.

– Разуй глаза, Питер Секвойя. Твоё будущее не на сцене, а знаешь где? Во-он там, между рядами!

Тео указал на отца Питера.

– Когда я стану ректором Роданфорда, ты будешь уборщиком! И знай своё место!

Терпение у Питера лопнуло, от его молниеносного джеба[62] говнюк Тео полетел навзничь на разостланный ковёр. Я никогда ещё не видел, чтобы столько гнева выплёскивалось из Питера. Мы кинулись разнимать. Все, кто находился в зрительном зале, поспешили к сцене, как муравьи на каплю сиропа.

– Питер! Оставь его! Синяки! На лице синяки будут! Ему же на сцену! – кричал Поттегрю.

– Зато за мученика сойдёт! – не унимался Питер.

Наша борющаяся куча-мала перевалилась со сцены на пол, кто-то случайно зацепил Робина, у того на левом рукаве проступила кровь.

– Остолопы! Смотрите, что вы наделали! – Дарт подбежал к Робину, усадил его в кресло в первом ряду. – Зовите врача!

Джо выбежал за помощью.

Мы разняли дерущихся. Я держал Питера, чтобы вновь не сорвался.

– Ты – труп, Кочински! Слышал? – обещал Питер.

Тео, держась за челюсть, скалился, как гиена.

– Займитесь ими, Поттегрю! – приказал Милек Кочински. Он с Дартом повёл Робина в медпункт.

Поттегрю хлопнул ладонью по сцене.

– Марш обратно!

Через пару сцен нас посетил отец Лерри, в руках его была квитанция. Как всегда, клянчить пришёл.

– Мне сказали, что мистер Кочински здесь.

– Был, но уже нет. – Поттегрю спрыгнул со сцены и рассказал о приключении с монахом Робином.

– Прострелена рука? – ужаснулся Лерри.

– Да, теперь ни писать, ни онанировать! – заржал Тео.

– В таком случае я не вовремя, – смешался священник.

Репетиция кончилась около семи, и, признаться, чёрт-те что выходило. Такое представление никуда не годилось.

Питер пребывал в унынии, это явно чувствовалось. Весь его годовой запас гнева был выплеснут тремя часами ранее. Без своего привычного света, с опустошённым резервом злости злодей-император из Питера получался неважный. Источник энергии, заключённый в его теле и душе, нуждался в искре, чтобы разгореться вновь.

По дороге на ужин я старался отвлечь Питера, вспоминал все мудрые дедовы советы, но он возвращался к происшедшему вновь и вновь.

– И что теперь, если уборщик?

– Да вообще ничего! – с жаром убеждал я.

– Мой старик столько раз его старику зад прикрывал, денег одалживал сколько. Отец рассказывал. Ну да, разорился. Разве в этом суть?

– Нет, не в этом.

– В человеческом плане это что-то меняет?

– Знаешь, по окончании игры и король, и пешка падают в одну коробку, – повторил я дедову любимую поговорку.

– Они дружат до сих пор. Вот что важно!

Я уже просто кивал.

– Кто-то поднялся, кто-то опустился вниз… Но старик мой никогда чести не терял.

Киваю.

– Важна суть человека – твоё отношение к другим, твои мысли…

– Чего завёлся-то так? – говорю. – Ну что с тобой! Впервые вижу, чтоб ты так от слов этого выродка заводился. Вспомни, кто ты, приятель – левый открытый! А говнюк у нас кто?

– Хукер[63]! – хором произнесли мы, и Питер повеселел.

Меня тоже слегка отпустило. Ведь если бы не Питер, в Роданфорде впору было бы предаться унынию. Игра, учёба, банальное завязывание галстука – я до сих пор свой ни разу не развязывал – короче говоря, действа, от которых у нас с вами оскомина, давались Питеру со щегольским лоском актёров немого кино.

Мне искренне жаль вас, потому что вы ни разу не бывали в душевой рядом с Питером. Его всякий поход на омовение торжественен, как Понтификальная петая месса. В душевой словно включается патефон, и по второму этажу нашего крыла льётся впечатляющее подражание голосу Энрико Карузо. Иногда мы слушаем баритон Тито Гобби, как правило, после ужина.

Однажды Тео листал учебник (такое случалось!), когда запела Мария Каллас. Тео прошёл к душевой и недовольно застучал кулаком по двери. Мария долго извинялась, но на смену ей ворвался драматический тенор Джованни Зенателло, затянув арию из «Мадам Баттерфляй». И это спровоцировало побоище. В тот раз, кстати, мы с Адамом только зубы чистили и даже пальцем никого не тронули, но Дарт в потасовке почему-то обвинил именно нас.

В столовой мы сели за наш стол, уставшие, предвкушая ещё долгий вечер по зубрёжке учебников. Экзамены – меньше чем через две недели, а мы занимались бог знает чем. Джо поел до прихода Тео с Гарри, с собой наверх он прихватил поднос для Робина. Адам жевал и параллельно читал об эпохе царей-этрусков.

Я стал думать, чем буду заниматься в летние каникулы. Ничего в голову не шло, потому как на другом конце стола хрюшка Мэтью громко и плотно заправлялся бобами и котлетой. Тут Тео с Гарри прошли мимо хрюши, толкнув его под локоть. Бедняга завопил, уколов вилкой нёбо.

– Господи, Мэтью, даже свиньи едят аккуратнее, – покачал головой Тео.

Они заняли места в другой части, куда только что прошёл Адам за водой.

Прошлым летом я думал стажироваться в сервисе по подгонке деталей для воздушных судов. Ещё меня дед учил различать пение птиц. Может, из меня какой орнитолог выйдет? Но мне в спорте привычнее. Я решил, что пока останусь жиголо.

Послышался звон разбившегося стекла. Адам вцепился Тео в глотку.

– Бычий член!

Мы вновь нырнули в потасовку, третью за сегодня. Адам был значительно слабее. Куда его черти дёрнули ввязаться! Хотя старину Питера эта возможность вмазать Тео ещё разок явно очаровывала. Мы валяли друг друга по обеденному столу, сметая яства и утварь.

– Немедленно прекратить!

Я швырком сбросил с себя отморозка Гарри и разогнулся в дюйме от возникшего Дарта. Адам лежал у скамьи, очки его разбились, и во лбу на глазах наших росла основательная шишка.

Дарт переводил суровый взгляд с одного на другого, вычисляя, кого привлечь к ответственности. Естественно, выбор пал на меня и Адама.

– За мной!

Радовало, что я успел поесть хоть немного.

– Что это было? – спросил я у Адама в коридоре, плетясь за Дартом.

– Скотская шутка.

– Шутка?

– Про Агату, – нехотя поделился Адам.

– Что он сказал?

Адам раздражённо выпустил выдох через ноздри. Он так и не ответил, но позже я сам всё узнал.

Тео на днях встретил Агату в «Рожке» во время обеда. Он подсел и рассказал ей, что русские аристократы, те, что эмигрировали в Англию и Францию, нынче из блюдец пьют кофе, а иногда даже пиво. Он якобы сам это видел. И в доказательство подсовывал листок календаря с пьющей чай из блюдца русской купчихой с картины Кустодиева[64]. Агата вроде бы не поверила, но потом сдалась и вылила кофе в блюдце, чем вызвала хохот у посетителей. Очевидно, Тео напомнил об этом Адаму, уточнив, что в России из блюдец пьют только прачки и дворники.

В коридорной мгле к стенам крепились литые чугунные бра, источавшие слабую желтизну. Над лестничным пролётом заходящее солнце бросало на пол тусклые краски сквозь большие рубиновые витражи. Всё это нагоняло тоску.

Я сделал глубокий выдох. Что на этот раз? Пересадить деревья в лесу? Дарт наверняка уже прокручивал и такой вариант в голове.

Глянув через плечо, он сказал:

– Вам нужен лёд, Карлсен.

– А вы к груди его прижмите, сэр, вашего сердца будет достаточно, – заметил я.

Дарт отвернулся.

Пройдя длинный мрачный коридор, мы оказались в небольшом и довольно узком кабинете.

– Садитесь.

Мы опустили задницы на облезлые стулья напротив стола у единственного окна. Дарт сел на своё место и обвёл нас тяжёлым взглядом. Нет, всё в этой комнате было против её хозяина. Стол куцый, стулья маленькие, помещение узкое, окно выходит на запад, а значит, до вечера сюда не заглядывает солнце.

Дарт открыл ящик и достал кипу писчей бумаги, разделил её на две части и с грохотом шлёпнул стопки перед нашими носами. Он вручил нам по вечному перу и издевательски спокойным тоном изрёк:

– Пишите – «Я больше никогда не нарушу порядок». Вперёд!

– И пока не раскаемся? – спросил я.

Дарт кротко улыбнулся:

– Пока страницы не кончатся. Беда в том, что вы и после этого не раскаетесь.

Я облизал нижнюю губу, уставившись на воронье лицо Дарта.

Адам, как фокусник, достал из кармана запасные очки.

– Господин Дарт, мы студенты, а вы обращаетесь с нами, как со школьниками.

– Только потому, господин Карлсен, что вы сами ведёте себя как школьники.

– У нас не будет времени на домашнее задание, – попытался увильнуть я.

– У вас до рассвета вся ночь, Гарфилд. Вы и не такое успевали. – Дарт вновь улыбнулся.

Ну, будь по-твоему, антихрист! Придёт и для тебя время отмщения!

Я взял перо и принялся выводить абсурдное утверждение раз за разом. Адам повременил, думая о чём-то. Шишка на лбу красовалась, как третий глаз.

Я портил пятый или шестой лист, когда в кабинет вошёл Кочински, взмокший, как после часового матча. Шмекенбехерские ходики с кукушкой поприветствовали проректора, звякнув половину девятого.

– Завтра, – сказал он, тяжело дыша. – Министр будет у нас завтра.

Дарт приподнялся.

– Как завтра?

– Прибудет к обеду. Пьеса! С чёртовой пьесой что?

Дарт сглотнул.

– Ничего не готово, сэр. Это невозможно…

– Собирай репетицию, Дарт! Всех, немедленно… Где Тео?

– Понятия не имею, – устало признался Дарт. – Милек, я хотел поговорить о нём…

Кочински бросил на нас недовольный взгляд, словно знал уже, чем мы тут занимаемся, и коротко сказал:

– Выйдем!

Могли бы и в кабинете остаться, потому что дверь, как и всё у Дарта, была неважного качества. Мы с Адамом прекрасно слышали каждое слово.

– Грант серьёзный, без него Роданфорду будет тяжело начинать летний семестр, – сказал Дарт.

Кочински не ответил.

– То, что происходит здесь, не сможет оставаться лишь в этих стенах надолго. Если завтра ещё что-то произойдёт…

– Не говори так… Тео не посмеет сорвать спектакль… – сказал Кочински. – Он играет мученика, он будет стараться, Дарт, будет всю ночь репетировать.

– Что тебе важнее, Милек? – вдруг сурово произнёс Дарт, словно отчитывал одного из студентов.

Мы сидели тише воды.

– Не дать пойти прахом Роданфорду, доказать отцу свою состоятельность… – Дарт помолчал, – или скрыть причуды одного распоясавшегося студента?

Я открыл рот, но Адам пнул меня, не дав сказать. Дилемма, которую я наполовину мог пропустить через себя – сам был в контрах с отцом и сам стремился к независимости, – должна была разрешиться этой ночью. Какой-то замшелый министр держал в руках конверт со значительной суммой и судьбой Роданфорда. Для него самого, небось, эти деньги мало что значили. Всё равно что отец мне не давал на самолёт, хотя если б дал, не обеднел бы.

Все осознавали мягкотелость Кочински, понимали, к какому краху вели его неуверенные решения. А тут ещё мы с нашими ночными гуляниями бессовестно подливали масла в костёр, на котором коптился проректор.

Кочински мучительно вздохнул.

– Мой сын для меня важнее. И только он. Я слишком много поставил на карту, слишком… Всё!

– Ты слишком далеко зашёл со вседозволенностью, Милек. Должны же быть и для него какие-то рамки!

– Не выводи меня, Дарт! Не выводи. Ты не знаешь, что значит быть сиротой… Что значит жить без матери… Дарт, ты не понимаешь… У мальчика разбито сердце, его можно вылечить лишь добротой!

– Знаю я всё, – холодно парировал Дарт. – После отчисления из университета меня не приняли ни отец, ни мать. Я совершил ошибку: им я тоже не сказал, кто на самом деле был виноват…

– Хватит! – рявкнул Кочински.

Мы, как две статуи, замерли и с минуту не дышали вовсе.

Дарт снова заговорил, его голос приобрёл обычную чопорность:

– Верните роль Питеру, сэр. И грант у нас в кармане.

– Тео взбунтуется. Он сорвёт всё, Роданфорд на кирпичи пойдёт раньше, чем приедет министр…

– О Тео мы позаботимся. Отправим его на день куда-нибудь.

Кочински хмыкнул, как бы раздумывая.

– Он тебе не идиот, он всё прекрасно поймёт. Господи, что делать, Дарт, что делать?..

Дарт выдержал минуту, прежде чем дал ответ:

– То, что я уже сказал, сэр. Убрать со сцены Тео.

Милек Кочински промолчал, а затем как вскрикнет:

– Карлсен!

Дверь распахнулась.

Адам дёрнул головой, словно очнувшись от оцепенения.

– Да, сэр!

– Вы были правы.

– Прав, сэр?

– Про баптистов… Что, если ему исповедаться? – Кочински повернулся и пошёл прочь, продолжая что-то бубнить, оставив дверь открытой.

Мы уставились на Дарта.

– Продолжайте, – скомандовал он и вновь прошёл к своему столу.

К моменту, когда солнце село, моя рука окаменела и была не в силах продолжать. Спина и ноги ныли, зад от паршивого дартовского стула саднило. Дарт следил за нами, периодически поглядывая в окно.

Часы звякнули раз в половине десятого. Минут через пять на столе зазвонил телефон. Дарт снял трубку, его крупный нос вздрогнул.

– Слушаю… Да, сэр… Хорошо, сейчас же пошлю… Да, я понял… Хорошо… Куда?.. Я не знаю адреса… А, диктуйте… – Он вырвал из моей руки вечное перо с верхним листом. – Так… Да… Да, я понял… Не переживайте, сэр!

Он положил трубку.

– Мистер Кочински просит вас сходить к отцу Лерри и попросить старый деревянный крест для пьесы, тот, что раньше стоял у церковной калитки на месте теперешнего каменного. Он должен быть где-то в приходском подвале.

Мы встали, я как следует потянулся.

– Вы идёте к Диксонам? – спросил Адам, глядя на листок с адресом перед Дартом.

Дарт нахмурился.

– Я должен навестить их сейчас, пока не слишком поздно.

– Мистер Кочински боится за завтрашние смотрины? – не сдержался я.

– Пошевеливайтесь, Гарфилд!

Втроём мы вышли к западным дверям. Дарт свернул к тропинке влево, мы двинули к церкви направо. В сумеречной слепоте чернела полоска земли, ещё недавно усаженная чертополохом. Почему-то я по нему скучал. Как будто что-то важное у меня с ним отняли.

Туман стоял серебристыми клубами над игровым полем, леса не было видно. Минут через десять мы отворяли церковные ворота. У калитки маячком пританцовывал огонёк красного светильника.

Упрямая массивная дубовая дверь со скрипом поддалась. Внутри неуютного помещения церкви горели лампады и пахло мастикой и ладаном. В глубине у алтаря отец Лерри мыл полы, рядом было открыто окно для проветривания.

Неподалёку в узком алькове стояла в человеческий рост гипсовая статуя какого-то святого в коричневом подряснике. По бокам от неё горели свечи. Щербатыми руками святой держал перед собой развёрнутую книгу, на которой в эту самую минуту безбоязненно вили себе гнездо два белых голубя.

– Смотри-ка, – толкнул я локтем Адама. – Пернатые плевать хотели на приличия.

– Очень в твоём стиле, – буркнул очкарик.

Я хмыкнул:

– Это последнее место, где бы я стал вить себе гнездо.

Завидев нас, отец Лерри выпрямился, его лоб поблёскивал в испарине.

– Добрый вечер, молодые люди!

– Добрый вечер, сэр. Мистер Кочински просит у вас крест для пьесы.

– Крест?

– Большой деревянный, он у вас где-то в подвале, – сказал я и добавил: – Так мистер Кочински полагает.

Священник кивнул, оделив нас ласковой улыбкой.

– Да, должен быть в подвале. Разве ему отведена какая-то роль в Шекспире?

Пока мы рассказывали ему о замене пьес, голуби важно переговаривались, создавая назойливый шум и продолжая возводить свою незаконную постройку.

Отец Лерри удивился:

– Но великомученика Себастьяна не распяли, его пронзили стрелами, – сказал он. – Вам нужно дерево. Нельзя использовать распятие там, где его не должно быть.

Лерри наклонился и поднял сухую веточку, выпавшую из гнезда, затем бережно уложил её на нужное место. И это вызвало у меня несвойственное мне умиление.

– Мы отнюдь не против дерева, сэр, – сказал я. – Но нам поручено раздобыть и доставить крест, – и добавил: – воля проректора.

Лерри отставил швабру и отряхнул руки. Затем вывел нас через заднюю дверь. Вход в подвал находился снаружи с торца здания. Замка не было. Священник потянул на себя пропревшую дверцу, непонятно каким духом ещё державшуюся на петлях, отозвавшуюся ржавым рыком. Изнутри на нас глядела беспробудная тьма, до ноздрей доносились запахи плесени и мышей. Отец Лерри достал из кармана фонарик-жужжалку.

Вниз вела лестница. Мы спустились в катакомбы, пропахшие не то амброй из желудка кашалота, не то серно-аммиачными газами, то и дело вступая во что-то отсыревшее и рыхлое. Жёлтый луч фонарика принялся выхватывать серые фрагменты узкой галереи, покрытые слоями паутины. Мы понемногу двигались вглубь.

Лерри первым нарушил зловещую тишину:

– Странно, – его голос тут же отразился от низенького потолка и обволок наш слух гулким плотным звучанием. – Крест должен лежать неподалёку от входа. Но я его не вижу.

– Возможно, он дальше, – сказал Адам.

Помолчав, священник ответил с сомнением:

– Год назад рабочие после того, как установили ныне стоящий у калитки каменный крест, помогли донести старый крест сюда, но они сбросили его у входа, сказав, что слишком тяжёлый и дальше это не их проблемы.

– И всё же стоит поискать, – настаивал Адам. – Мистера Кочински сейчас лучше не расстраивать.

Под жужжащие лязги фонарика мы проволоклись вдоль нескончаемых коридоров, заполненных сыростью и кое-где мышиным писком.

– По-моему, в этом нет смысла, – сказал я.

– Это странно, – повторил отец Лерри. – Я не понимаю…

Мы двинули обратно. Когда перед глазами замаячили ступени, тускло освещённые выжимаемым из фонарика охряным лучом, Адам спросил:

– Когда вы в последний раз…

Его перебил истошный крик, донёсшийся сверху. Мы вздрогнули, а священник выронил жужжалку. Крик повторился. Орали во всю глотку, где-то вдали.

– Боже! – отец Лерри подошёл к лестнице. – Это в лесу!

Голос был явно мужской и вопил на последней грани отчаяния.

– Господи, что там происходит? – в голосе Лерри послышался ужас. – Кому-то нужна помощь!

– Что мы тут стоим? – Адам быстро овладел собой и первым взбежал по ступеням.

Я бросился следом, отец Лерри поспешил за нами.

Крики прекратились, но мы уже засекли направление и знали, куда бежать – к холму, что горбатился в самой чащобе, где я три ночи назад валялся с Джульеттой. Я быстро обогнал Адама, он мчал на всех парах, но я в моменты опасности был самим ветром.

Как и три дня назад, всё вокруг заволокло клубами лесного тумана, пару раз я чуть было не расшиб лоб о дерево. В физическом напряжении я топил своё воображение – не желая видеть ужасы, которые оно мне пыталось рисовать.

Я нёсся, узнавая в сумраке знакомые места, и когда преодолел неглубокий ров, давно высохший, мои ноги вдруг отказались нести меня дальше. Я обнял рукой тонкий клён и замер.

Адам догнал меня через полминуты, найдя в странном оцепенении.

На взгорке, усеянном синими анемонами, стоял крест в восемь футов, прислонённый к дереву. За него ленивым облаком цеплялась дымка, основание креста тонуло в плотной струящейся мари. В абсолютной тишине слышалось карканье спугнутых нами ворон и наше тяжёлое дыхание. Пелена тумана не спеша приоткрывала нам детали картины. Мы ясно понимали, что к кресту привязан человек в одной набедренной повязке, что руки человечьи, как у Спасителя, распростёрты, а в туловище вогнано около дюжины стрел. По телу – чёрные кровоподтёки.

В несчастном узнавались черты Тео. Его голова безжизненно свисала на грудь.

– Вот и убрали Тео со сцены, – ошарашенно выдохнул я. – Дарт ведь…

– Это не мог сделать Дарт. Он сначала с нами сидел, а потом пошёл Диксонов уговаривать.

– Это несерьёзно ведь? – сказал я, стараясь обрести привычный тон. – Розыгрыш, да?

– Макс, ты не видишь, что он мёртв? – сказал Адам, поправив очки.

Адам осторожно прошёл вперёд и остановился рядом с Тео. На склоне слышались шаги – отец Лерри, хрипло дыша, преодолевал последний подъём.

– Он действительно мёртв, – сказал Адам. – Мистер Кочински будет недоволен.

Я повернулся к Лерри. Он был похож на явившегося дьявола, только что в обличье ворона, наблюдавшего за нами с ветвей и вдруг обернувшегося на земле священником.

Мне было страшно, мне внезапно сделалось холодно.

– Тео… – сорвалось с уст Лерри. – Господи, помилуй нас грешных!..

Я думал, он кинется на колени, начнёт читать «Отче наш», а он лишь прошёл к взгорку и встал рядом с Адамом. Две фигуры безмолвно рассматривали истерзанное тело.

Рука Лерри потянулась к шее Тео.

– Что вы делаете? – вскрикнул я.

Священник проверил пульс на сонной артерии Тео.

– Мёртв, – сказал он тихо. – Упокой, Господи!

Я наконец оторвался от клёна и тоже прошёл к кресту. На Тео была набедренная повязка из его собственной майки, стянутой с торса на чресла. И одна стрела пронзила набедренную повязку точно в центре и напоминала дротик от дартса, торчащий из «яблочка». В том месте бледная тряпка в сумраке казалась чёрной. Я еле сдержал подкатившую к горлу тошноту.

– Твою ж… О боже! Ему разрубили яйца! Диксон! – Я заткнулся, вспомнив, что рядом священник. – Зачем вы проверяли пульс? Разве не очевидно, что он мёртв?

Адам покосился в мою сторону. Я схватился за волосы, дёргая за них, чтобы кровь прилила к голове.

– Нужно звать на помощь!

Вдруг послышался глухой стон.

– Да он жив, жив! – вырвалось у меня.

Священник и Адам даже не взглянули в мою сторону. Отец Лерри достал фонарик-жужжалку и, зажимая его в руке, обвёл лучом света взгорок, где мы стояли.

– Нет, туда!

Адам решительно двинулся к склону, противоположному тому, с которого мы поднялись. Лерри с фонариком шёл за ним. Пошёл и я.

В траве, покрытой сгустками крови, лежал труп собаки с торчащей из брюха стрелой. А рядом с собакой пытался поднять голову человек. Это был Диксон. На воротник его светлой заношенной рубашки стекали струйки крови. Глаза были открыты.

Увидев свет, он протянул к нам руку, но снова уронил её.

– Я не хотел… Я желал ему смерти, но… Нет, я не хотел…

Диксон снова застонал.

Мы с отцом Лерри подтащили лесника к дереву, прислонили к нему спиной и устроили поудобнее.

Священник остался с раненым, а мы с Адамом побежали за помощью и полицией.

Глава 12

Ночь без сновидений

Более кошмарной ночи я в своей жизни не припомню. Понаехало полиции, будто закололи самого короля, прислали подкрепление из округа. Милека Кочински увезли в больницу. В ту же больницу, но под конвоем, доставили Диксона. У него оказалась серьёзная травма черепа. Возле его палаты поставили констебля, наверное, из опасения, что помутившийся рассудком Кочински прознает, кто находится рядом, ворвётся и задушит или загрызёт Диксона.

Каким-то образом в деревне среди ночи распространилась молва о происшествии, и к холму прихлынула волна любопытных, которые желали знать, что именно случилось. К ним примешалась толпа студентов, одетых бедуинами, сорвавшихся с репетиции, и тоже выясняли подробности происшествия. Между студентами метались Дарт и Поттегрю, пытаясь загнать их обратно в зал для репетиции. Однако всем уже было ясно, что министр не приедет, спектакль показывать некому и гранта университету не видать как своих ушей.

Среди деревенских мы встретили Агату. Она вдруг растеряла всю свою взрослую значительность и важность. Страх за отца, неизвестность поглотили эти её качества. Мы с Адамом пытались успокоить девушку, но она ломала пальцы, повторяя:

– Мы же пили чай с мистером Дартом, а в десять часов отец вышел на крыльцо снова позвать собаку. Юпитер куда-то пропал. А потом отец взял куртку и пошёл в лес искать. Он не мог, не мог! У него даже времени не было!

И Агата рвалась за оцепление, чтобы рассказать всё главному из полицейских.

Но полиция к месту преступления никого не подпускала, плотно оцепив холм, и вскоре любопытные разошлись по домам, чтобы в догадках скоротать остаток ночи.

Мы проводили Агату до дому и вернулись к себе в кампус.

Суперинтендант Хиксли выбрал для полицейского штаба просторный кабинет ректора и расположился со всеми удобствами. Нас с Адамом загнали туда первыми. На допрос.

Хиксли был лет шестидесяти пяти, весь какой-то прокуренный, с недоверчивым взглядом, кустистыми бровями, жёлтыми от никотина усами и чрезвычайно нерадушен. Он попросил поминутно вспомнить наш вечер в деталях с момента, когда мы в последний раз видели Тео.

Наше повествование походило на спор супружеской пары: я эмоционально рассказывал, а Адам периодически вставлял сухие комментарии. В итоге создавалось впечатление, что половину всего я сам выдумал, а какие-то нужные детали вовсе не видел.

Хиксли не скрывал раздражённости. Его вялые плечи, по-женски округлые и узкие, демонстративно выражали нетерпение и досаду. В руке он теребил вечное перо, которым ни разу не воспользовался. Протоколировал его помощник возраста примерно моего отца.

Когда я дошёл до криков из леса, Адам вновь меня перебил:

– Когда мы услышали первый крик, я подумал, что в лесу кто-то кого-то зовёт. Но потом стало ясно, что человек кричит от испуга и отчаяния.

– Серьёзно? – вопросил суперинтендант, вздёрнув лохматые брови.

Адам кивнул.

– Мне кажется, что это важно, сэр.

– Вам кажется! – Хиксли насмешливо посмотрел на Адама, достал сигареты, чиркнул спичкой и закурил. – Что ещё вам кажется, мистер… э… Карлсен?

– Что крест очень тяжёлый. Даже двоим нести было бы тяжело. Но нёс его один человек, – ответил Адам.

– Серьёзно?

– Да, там на склоне следы одного человека, и глубокие. И в некоторых местах он опирал крест на землю, чтобы передохнуть. Затем тащил дальше.

Хиксли выдувал дым через ноздри, неприятно кривя тонкие серые губы в ухмылке.

– Стало быть, вы успели заметить следы?

– Да, сэр.

– Вы всегда так наблюдательны?

– Вам это кажется подозрительным? – прищурился Адам.

– Возможно, – помолчав, ответил Хиксли. – Что же, по вашему мнению, произошло?

Адам сидел ровно, с прямой спиной – здесь он никогда не давал себе потачки – и напористо сверлил глазами суперинтенданта, посмеивавшегося над ним.

– Ну, я уверен, вы и сами уже прокрутили в мыслях эти идеи, – сказал Адам. – Давайте следовать логике.

– Давайте.

– Исходя из того, что я уже говорил про крест, тот, кто нёс его, надрывался не по доброй воле. Тот, кто его заставил сделать это, и был убийцей.

Суперинтендант продолжал дымить, ухмылку его сменила презрительная гримаса.

– Далее Тео оглушили и насильно привязали. Вы согласны, что убийца должен был оглушить Тео? Впрочем, экспертиза это покажет. Иначе привязать его было бы очень сложно. Он был довольно крепкий и спортивный юноша. Можете узнать это у нашего тренера мистера Гордена.

Хиксли смотрел на моего друга, не мигая.

– После этого в Тео выпустили стрелы, одну за другой. Крики, которые мы слышали, мог издать он. По ним можно определить время убийства. В церковном подвале, где мы с Максом их услышали, мы были где-то около десяти минут одиннадцатого. Это – одна версия.

Адам перевёл дух.

– Ого! У вас и другая версия есть? Поделитесь сейчас же, – с издёвкой произнёс Хиксли.

– По другой версии, кричал Диксон, лесник, когда наткнулся на распятого Тео. Диксон так и сказал, когда очнулся: увидел, закричал, попятился, наткнулся на труп собаки и упал, приложившись черепом о камень. Если верить Диксону, то в самом начале одиннадцатого Тео был уже мёртв и кричать не мог никак. Мистер Дарт может подтвердить, что Диксон ушёл искать собаку ровно в десять часов. В этом случае время смерти может определить лишь патологоанатом. Вот только меня смущает кое-что.

– Дарт? Почему Дарт?

– А потому, что мистер Дарт как раз в это время пил чай с лесником и его дочерью Агатой в доме у Диксонов.

– Та-ак. А смущает-то вас что?

Адам задумался, поправил очки на переносице. Наконец он изрёк тоном, достойным лорда главного судьи:

– Вся эта театральная постановка с образом святого Себастьяна в лице Тео была провёрнута очень быстро. В отличие от той, что ставим мы на сцене. Потому что Поттегрю, когда его спросили, где Тео, сказал, что тот сбежал с полчаса назад. Много странного…

Я заметил, как протоколирующий перестал водить карандашом в блокноте и с недовольством глянул на Адама.

– В общем, я думаю, Тео сам принёс этот крест на холм, – сказал Адам. – Слишком мало времени…

Суперинтендант раздавил окурок в хрустальной пепельнице и отодвинулся от стола, будто намереваясь встать.

– А затем и сам воткнул в себя дюжину стрел, – качал он головой, не скрывая ехидства. – Карлсен, Карлсен… Норвежец, говорите?

Адам молча кивнул, с выражением строгости на лице.

– Что-то фамилия ваша слишком уж норвежская. Гм… Карикатурная прямо, что ли. Может, у вас и на этот счёт объяснение есть?

Хиксли сипло рассмеялся, похоже, проверяя Адама на выдержку.

– Вы уж слишком умны для студента коммерческого вуза. С таким острым желанием выделиться вы вполне походите на баламута, способного совершить яркое преступление, а затем наблюдать, как несчастный суперинтендант-недоумок пытается его разгадать.

Мой друг ответил спокойно:

– Я представлял ваш кругозор более широким, сэр. Похоже, я сильно ошибался.

Суперинтендант переменился в лице, будто жука проглотил.

– Двадцать шесть лет назад в Норвегии не было фамилий, – продолжил Адам. – Каждый звался чьим-то сыном или дочерью. Мой отец, Эйрик, носил фамилию Карлсен, потому что был сыном Карла. Но в год, когда ваш археолог Ховард Картер открыл захоронение Тутанхамона из восемнадцатой династии Египта, наше правительство впервые задумалось над тем, чтобы люди могли иметь собственные фамилии. Мой отец решил взять фамилию в честь моего деда.

Адам поправил очки.

– Таким образом, сэр, вы не найдёте в моём древе ни одной подозрительной ветки, если считаете меня в чём-то виновным и вдруг захотите узнать, кто я и откуда родом.

Хиксли зааплодировал.

– У вас первоклассная маскировка! Браво! Да, пожалуй, вы поднаторели в криминалистике. Для вас наше убийство, пожалуй, чересчур… гм, примитивно, – его тон вновь стал отвратительно издевательским. – Спасибо, молодые люди! Вы пока свободны. Проводите их, констебль!

Мы встали. Один из молодчиков, охранявших суперинтенданта во время нашей беседы, отлепился от стены, чтобы указать нам на дверь, в которую мы и раньше имели честь многократно входить и выходить.

Уже на пороге Адам вдруг притормозил и повернулся к суперинтенданту.

– Христос, если помните, сам свой крест нёс, – сказал он.

Хиксли растянул губы, будто улыбнулся.

– Христос был богом, а Кочински обычным человеком. А вы же говорите, крест тяжёлый и следов волочения по земле нет.

– Да, – упрямо тряхнул головой Адам. – Да, Теофил не был Христом, хоть и назван любимцем бога. Но в жизни, мистер Хиксли, мы часто взваливаем на себя тяжести, которые выше наших сил, когда тому есть очень значительные причины. Короче говоря, Тео сам нёс свой крест, но не из желания похвастать молодецкой силой. Найдите причину – найдёте убийцу.

Хиксли замер, как и я, не соображая, что имелось в виду.

За нами закрыли дверь.

Глава 13

Заседание полуночников

На допрос вызвали Дарта. Проходя мимо, он велел нам отправляться в комнату и не высовываться. Судя по звеневшей тишине на первом этаже, Дарт и остальных уже разослал по койкам.

Мы умылись, а когда залезли под одеяла, я спросил:

– Что за телегу ты там завёл? Про Христа и тяжести выше наших сил?

– Макс, неужели неясно: захоти кто расправиться с кем-то, можно подойти и заколоть, или столкнуть с обрыва, или, на худой конец, подсыпать яд.

– Как раз это мне понятно…

– Но с Тео не сделали ничего подобного. Его смерть просто чудовищна. Отсюда напрашивается вывод: это было не просто убийство, а целый ритуал, сложный, даже безумный…

– И кто же? Кто это сделал?

Адам снял очки и положил на тумбочку.

– Для начала необходимо выяснить, чьи всё же крики мы слышали – Тео или Диксона.

– Ну, тут только если взять на веру слова Диксона…

– Нет, – отрезал Адам. – Как раз здесь всё предельно просто: когда патологоанатом сообщит время смерти, тогда и наступит чёткая ясность. Если Тео умер, когда раздались крики, то есть в десять минут одиннадцатого, значит, кричал Тео, и Диксону светит виселица.

Я нахмурился, силясь перенести себя в тот жуткий момент. Я пытался вспомнить этот голос, рвавшийся к нам из чащобы, но память подводила подкравшаяся усталость.

– Если же Тео умер раньше, тогда у Диксона есть шанс выкарабкаться, – заключил Адам. – Агата подтвердит, что была с отцом весь вечер до десяти часов, когда он вышел на поиски Юпитера.

– Чёрт! – досадливо ругнулся я, до сих пор не веря в произошедшее.

– Когда мы узнаем точное время убийства, сможем понять, у кого была возможность. Ночь тёплая, тело не могло быстро остыть.

– А мотив?

– Мотив…

Адам, лежавший спиной ко мне, повернулся. Шишка на лбу его немного уменьшилась.

– Мотивов убить Тео хватит на целый справочник по криминалистике, Макс.

– Диксон хотел отомстить за дочь, – сказал я. – Но если не он, то кто? Кто мог это сделать?

– Проще сказать, кто не мог. Полагаю, такой человек в округе всего один – его отец.

– Хотеть ещё не значит убить, верно? Я бы с радостью воткнул в него не одну стрелу, но в реальности я бы вряд ли…

– Потому что ты не убийца, Макс.

Звучало, как «у тебя кишка тонка».

– Нет, если бы совсем приспичило…

– Не пытайся навешать на себя лишних собак, – возразил Адам. – Ты, Макс, даже когда совершаешь что-то бессовестное, делаешь это не по порочности своей, а по греховности. Ты знаешь, что поступаешь неверно, тебя мучает совесть, и ты раскаиваешься, но поступить иначе не можешь, потому что не в силах побороть натуру человеческую. Но ты не оправдываешь для себя совершённое зло, и именно это отличает тебя от убийцы.

Я ужаснулся.

– Неужели я так примитивен?

– По крайней мере, я спокоен, – признался Адам.

– Спокоен под одной со мной крышей?

Адам вроде бы фыркнул.

– Я спокоен, Макс, потому что абсолютно не верю в виновность Диксона, а раз так, то я сделаю всё от меня зависящее…

– Почему?

Белобрысый присел даже, чтобы я мог видеть это суровое нордическое возмущение.

– Потому что я верю словам Агаты. В семь часов Диксон вернулся домой и пробыл там до десяти. Поттегрю сказал, что Тео вышел из павильона в двадцать минут десятого. Чтобы выкрасть крест, притащить его в лес и привязать Тео, нужно не менее получаса.

Мой сосед умолк. Я встал и передвинул у стены комод с бельём. Теперь он заслонял входную дверь. С соседней койки доносилось насмешливое молчание.

Я залез обратно. Майская мгла, седевшая в лунных потоках, проникала в открытое настежь окно. Несмотря на растерянные силы, уснуть не удавалось.

Примерно через час я услышал, как попытались открыть дверь. Я поднял голову, напрягся. Отпустив ручку так, чтобы не наделать шуму, к нам постучали. Я встал и прошёл к двери.

– Кто там? – спрашиваю.

– Питер.

Я отодвинул комод на прежнее место. За Питером толпились известные лица.

– Бычий член! – негромко возвестил Питер. – Что это было?

Стадо полуночников в одних трусах поспешно протиснулось внутрь и по-обезьяньи осадило крохотную комнату, кто где. Мою кровать как самое лакомое место тут же оккупировали, взобравшись с ногами, трое наглых шимпанзе, и я залез на подоконник, устроившись рядом с Гарри, – тот был какой-то весь сутулый, руки волосатые скрестились на груди и словно стеснялись разомкнуться.

– Что это было? – повторил Питер.

– Ты о чём? – спрашиваю.

– Да обо всём об этом! Убийство, крест, стрелы. Жуть!

– Диксон – мужик! Вот это я понимаю, мужик отомстил! – провизжал Мэтью.

Он опустился на небольшой прямоугольный ковёр между кроватями и скрестил ноги, смахивая на розовощёкого Будду. – Ну мужик!

– Жуткое зрелище, – тихо сказал Джо.

– Так это правда? – обратился ко мне Робин.

– Что правда?

– Тео убит из лука?

– Да.

– И реально на кресте висел?

– Собственной персоной, – кивнул я.

– А ты не верил, – повернулся к нему Питер.

– Ну, я бы поверил, что Диксон из ружья ещё раз пальнул. Но крест и стрелы… Plaga[65]!

– Так у него ружьё отобрали! Потому он лук взял. Я слышал, полиция говорила, что эти стрелы и лук из сторожки лесника. Он с ними на кроликов охотился, чтобы не пугать выстрелами.

– Но Диксон не убийца, – сказал я.

Пять удивлённых физиономий воззрились на меня.

Я запустил обе пятерни в заросли своих волос.

– Ты что, знаешь, кто убил Тео? – спросил Гарри.

Я только сейчас заметил, что разило от него меньше обычного, хотя мы сидели у открытого окна и смрад мог не ощущаться в полной мере.

– Нет, откуда мне знать?

– Ну, ты говоришь, Диксон не убивал.

– Говорю, да.

– Так с чего ты думаешь, что кто-то другой мог так с ним, с Тео, поступить? – Мэтью важно хрюкал на меня снизу, а я не знал, что ответить.

Рассказать теорию Адама? Меня высмеют. Но кроме того, это было слишком опасно. По многим причинам. Котелок мой, однако, варит. Жаль, Адам спит. Оценил бы.

– Потому что не станет человек, у которого две дочери, обещать размазывать чьи-то яйца по стенке и в тот же день воплощать этот план, – выдал я.

– Мстить нужно с холодной головой, – кивнул Питер. – Согласен.

– Но тогда кто ещё был способен на такое?

Хрюшин вопрос растворился в молчании, с минуту все только пялились друг на друга.

– Давайте по порядку, – сказал Питер. – Тео был законченным ублюдком. Это факт. Его ненавидел весь Роданфорд и вся деревня, потому вариантов должно быть много.

– Говори прямо: все хотели раскроить ему череп, – сказал Робин.

– Ну или так, – согласился Питер. – Говнюком он был. И я не говорю про личные обиды, но изнасиловать девушку, тем более девственницу, – низость омерзительная. Вот за это ему реально хотелось дать по заслугам.

Поникшая горилла возле меня оторвала взгляд от пола.

– Его вина не доказана. Кальмар Фредди изнасиловал ту девку, – дерзко произнёс Гарри.

– Откуда взялся этот кальмар? – вопросил Питер. – Это всё похоже на какую-то шутку.

– А это и была шутка, – огрызнулся Гарри. – Тео тут ни при чём. Сама девка та придумала историю. Наверное, мечтала, чтобы её гигантским членом трахнули!

– Ну и выродок же ты! – Робин скривил физиономию. – Меня от тебя тошнит.

– Скажешь, кальмар непохож на член?

– Скорее, на твою рожу.

– Это по Фройду, – ошарашил нас познаниями Гарри. – Так хотела, что гигантский фаллос сам перед ней материализовался.

– А ты, Гарри, похоже, одобряешь насилие? – сменил тактику Робин.

– Ты меня сюда не приплетай, слышишь? – К Гарри вернулась привычная медь в голосе. – Но если хочешь знать, некоторым шлюшкам и в четырнадцать приделывают ребёночка, и ничего страшного.

– Это уж не тебе решать, кому и во сколько беременеть.

Гарри ухмыльнулся:

– Ну не святой же дух к ним в постель залетает, а? Впрочем, ты прав, да. Сами чего хотели, то и получили.

– Сейчас не это важно, – оборвал перепалку Питер. – Важно, что Тео получил своё. И кто бы ни совершил это, он, можно сказать, прав был.

– Ну, не настолько, чтобы прав… – почему-то вырвалось у меня.

– А я не согласен, – оживился вдруг Гарри.

– Ты о чём? – спросил я.

– Да вот о вас, придурках. Вы если рассуждать собрались, по-честному только, то как раз о личных обидах и стоит говорить.

Мы все как-то насторожились. Нечасто Гарри активизировался, когда не было рядом Тео.

Гарри спрыгнул с подоконника, неспешно двинулся к противоположной стене. Мы провожали его опасливыми взглядами. Мэтью заметно сжался, боясь какого-нибудь выпада в свою сторону. На нём единственном была сорочка с кальсонами, их комично разделяли торчащие по всей окружности жировые складки, как у шарпея.

– Ты конкретнее говори, не мути воду, – сказал Робин.

– У меня, например, с Тео никаких стычек там, нерешённых вопросов не было. Вот, у меня всё чисто, – Гарри упёрся в стенку с комодом.

– И что? Яснее выражаться не пробовал?

– А что так? Нервишки? – Гарри оскалился.

– Да пошёл ты!

– Ага. И пойду. Знаешь куда? В полицию, прямо к этому, к интенданту пойду.

– Зачем? – спросил я.

– Да вы все только и ждали момента, когда б свернуть ему, Тео, шею!

– И что? – сказал Питер.

– У каждого из вас были дрязги с Тео, вот я о чём.

– Ну и?

– Вот и думайте теперь, что кто-то из вас замочил моего друга!

С минуту висела тишина. Хрюшка заметно дрожал.

– Что ты вообще такое мелешь? – бросил Робин.

– Мог замочить, но понятно же, что это не кто-то из нас, – сказал Питер. – Бред какой-то.

– У вас всех это долго копилось. Каждый из вас хотел отомстить Тео. И вот, пожалуйста, такая удача – изнасилована девка, чей папаша обещал расправиться с обидчиком!

Гарри окинул нас взглядом.

– Кто-то из вас отвёл душу – взял да и пришлёпнул Тео, думая, что подозрения сразу падут на лесника.

– Спятил? – Питер повертел пальцем у виска.

– Ты, Секвойя, кажется, был опечален, когда роль отобрали. – Гарри оскалил широкую пасть.

Питер открыл было рот, но не ответил.

– Чего прижался, красавчик? Глянь, аж поджилки затряслись! – Смех Гарри звучал слишком громко и неестественно.

– Поцелуй меня в зад! – Питер вдруг расслабился и с присущим ему обаянием ухмыльнулся. – Кретин!

– Джо, старик, – бросил Гарри доходяге. – Ну а ты чего приуныл? Алиби-то есть?

Джо испуганно вдохнул.

– Неплохое шоу ты там устроил! Ирландия, кажется, запала на твои бубенцы! И я б с таким позором, – Гарри потряс рукой в паху, точь-в-точь как это любил демонстрировать Тео, – не стал мириться.

– Я его не убивал! – вскричал Джо.

Гарри выдавил жёсткий смешок:

– Ну а поросячьи обиды копыт не хватит пересчитать!

Хрюшка вновь вжал трясущуюся голову в плечи, смахивая на рыбу-каплю.

– Что, Гарфилд? – вдруг переключился Гарри, глядя теперь своими разными, как у героев картин Пикассо, глазами в мою сторону. – Обскакал тебя Тео, первым объездил ирландку!

– У тебя взаправду мозги в заднице, если считаешь, что у меня была возможность…

Я не докончил, Робин перебил:

– Да и ты не больно плачешься по дружку!

– А чего мне плакаться? – пожал плечами Гарри. – Я не баба, ныть тут ещё. У него отец есть, пусть плачется.

– Ну и сволочь же ты!

– Так, хорошо. – Питер шлёпнул ладонями по разведённым в стороны коленям. – Раз уж кто-то из нас, как считает Гарри, мог взять и сотворить всё это, давайте выясним, кто и где был во время убийства. Макс, когда вы крики услышали?

– В десять минут одиннадцатого, – вспомнил я точно подмеченное Адамом время.

– То есть уже час, как репетиция шла. Насколько я помню, мы все были там. Или кого-то не было?

– Робина не было, – заговорил Джо.

– Но ты же спал, да? – Питер повернулся к Робину.

– Да, пока ты не разбудил полчаса назад, – подтвердил Робин.

– А! Значит, у тебя нет алиби, – Гарри, довольный, опёрся о комод.

– Нет. А зачем оно мне? У меня, кстати, и мотива убивать не было.

– А плечо? – Гарри указал на слой бинта на руке Робина.

Питер повертел головой.

– Ну, это совсем бред. Убивать из-за того, что в тебя по ошибке попал лесник. Ты ж не убивал?

– Нет, – заявил Робин с иронией в голосе. – Хотя не удивлюсь, если у криминалистов и на этот случай объяснение найдётся. Что-нибудь вроде синдрома мести за зря выпущенную в тебя пулю.

– Вот про месть свою ты интенданту и расскажешь, – скалился Гарри. – Советую заранее придумать, что тебе снилось. Ха! Хорошенькое алиби! Полиция должна проверять его у сновидений!

– Это несложно. Пусть звонят твоей мамаше, она мне как раз снилась! Рассказать суперинтенданту, в каком виде?

Словесные перепалки с Робином были заранее обречены на провал.

– Чёрт, жаль, я со всеми той сцены не видел!

– Жуть! Как туша свиная на крюке у мясника! – поделился впечатлениями Питер.

– Ага, зарезанная, – хрюкнул Мэтью. – Я б ещё кожу содрал для зрелищности.

Питер почесал затылок.

– Вообще, если так рассуждать, ведь любой из нас мог выйти с репетиции.

– Зачем? – резко выкрикнул Джо.

– Ну, приспичило в сортир там или в лес – убивать. Ха-ха! Не это важно. Главное, что как раз в двадцать минут десятого или около того Поттегрю нагнал ботаников и нарядил их в оставшееся тряпьё. Народу стало тьма. Пока Поттегрю объяснял новобранцам, чего от них требовалось, забыв про нас, кто угодно мог отлучиться минут, скажем, на десять-двадцать. Лично я не помню, когда и с кем ушёл Тео.

– Я тоже не помню, – поспешил хрюшка. – Кочински так орал, ему только кнута не хватало.

– Да, он хотел, чтоб все на пьесе сосредоточились. Но в какой-то момент стоял настоящий базар.

– А ты, Гарри, помнишь?

Гарри напрягся.

– Что я помню?

– Когда ушёл Тео? – настаивал Робин.

– Не помню. Я что, следить за ним должен?

Питер утвердительно кивнул.

– В общем, понятно, как ушёл Тео и с кем – никто не помнит.

– Это помнит Поттегрю, – сказал я. – Мы слышали его разговор с офицером. Тео вышел из павильона в двадцать минут десятого.

– Значит, это всё-таки Диксон! – взвизгнули снизу.

– Вообще связи не улавливаю, – сухо сказал я.

– А жестокость? Это ж очевидно, Диксон хотел на кресте, чтобы как в фильмах, подвесить тушу и расчленить, вот оно что, – умничал Мэтью. – Чтобы покарать, как на казни! Для назидания!

Я был согласен с логикой хрюшки. Так жестоко поступил бы лишь отец, защищавший ребёнка или мстивший за него. Но опять же: у Диксона не было времени…

– А, кстати, – подхватил Питер, – чья идея была крест использовать?

– Не помню, – говорю я.

Другие повертели головами, и тогда Джо сказал:

– Это идея Робина.

Робин повернулся к Джо.

– Разве? А впрочем, это в моём стиле.

– Ты знал, что в церковном подвале был этот крест? – спросил Питер.

Робин вытянул физиономию.

– Я не знал этого! Откуда мне было знать? Я предложил саму только идею креста, ну, в смысле самим соорудить декорацию. Раз уж религиозная тема такая пошла.

– А почему тебе в голову не пришла одна вертикально воткнутая балка? – прищурился Гарри.

– Как твоя одна извилина? – находчиво, как всегда, парировал Робин.

Гарри недовольно сгорбился снова.

– По идее, колледж Святого Аугуста должен был снабдить нас всем необходимым, – сказал я. – К чему у них там Себастьяна привязывали?

– Поттегрю считает, что они с нами не всем поделились, зажали половину костюмов и прочей шелухи. – Питер провёл рукой по спелой ржи своих волос.

– Из вредности, – кивнул Робин. – Отобрали у них такой шедевр.

– Да не в этом, думаю, дело. Из них актёры не лучше нашего. Вспомни мартовскую ярмарку.

– А в чём тогда дело?

– Конкуренция. – Питер щёлкнул пальцами. – Если Кочински плохо представит пьесу, глава муниципалитета не Роданфорду, а Святому Аугусту даст денег. Кочински не потянет убытки.

– А, в этом плане.

– Кочински зад себе и нам всем рвёт, только чтоб гранта не лишиться. Чёрт! – подытожил Питер.

За разъяснениями последовало долгое молчание, словно в комнате исчерпался запас слов. Только хрюша тихо поскуливал, а в окно доносились крики ночных птиц из леса.

Джо приобнял колени.

– Это дело рук сумасшедшего, какого-то безумца, – спустя вечность сказал он.

Головы наши как-то сами собой в унисон кивнули.

– Нет, это дело рук доведённого до отчаяния человека.

Мы посмотрели на койку, откуда голос донёсся.

– Ты не спишь? – спросил я.

– А вы? Разве вы спите?

Адам сел, развернувшись.

– Вы понимаете, что одного из нас только что убили?

Конечно, мы все в тот момент, или почти все, не могли точно представить, что на самом деле произошло.

Глава 14

Засада в орешнике

Часа в три мне сделалось совсем уж душно, хотя оконная створка была по-прежнему задрана до верха. Фонарь лунный наглухо заволокли тучи, ветвистые кроны почти не высматривались в стоячем сумраке.

Я поднялся с кровати и так и побрёл босым и нагим в спящий коридор. За дверью посерёдке между нашими спальнями располагалась душевая. Я встал под почти ледяную струю, и кожа на теле вмиг покрылась мурашками и воспряла духом, словно от возмущения, а затем и от благодарности, и если б могла, точно б зашипела, как раскалённое железо.

К холодной воде меня дед приучил. Моё взросление пришлось на годы войны, когда вода экономилась и редко кипятилась. Если бы я мог сказать спасибо войне за эту закалку, я бы сказал. Но не хочу показаться глупым. Во всяком случае, глупее, чем я есть.

Я остывал под душем минут пять. Мне показалось, краем глаза увиделось, что мимо открытой двери кто-то скользнул. Клозеты располагались тут же, поэтому странно, что некий полуночник только мимо прошёл. Я погасил шелестевшую струю над головой и поспешил выглянуть в коридор. Чугунные бра неярко обозначили удаляющийся силуэт со спины. В нашем мужском царстве завелась чужеродная фигура.

Полоска света упала на тонкую талию, облачённую в тёмный короткий жакет, и прекрасную круглую задницу, затянутую в узкую юбку-карандаш красного цвета. Она двигалась, раскачиваясь, как колокольчик, и маячила, как тряпка перед быком.

Я прочистил горло, откашлявшись. Фигура замерла и обернулась. Размытый свет коснулся половины лица, выражавшего полную растерянность.

– Вам помочь?

Молодая женщина приоткрыла ярко напомаженный рот. На плече её висела сумочка на цепочке, руки в светлых лайковых перчатках прижимались к лацканам элегантного пиджака. На вороте – брошь в виде стрекозы. Малышку будто сняли с витрины какого-то итальянского бутика. Против неё, земной богини, заплутавшей средь запахов грязных носков, дерзко стоял я – без кирасы и гульфика и всего такого прочего. Притворяться джентльменом не было смысла. Мне нравились такие случайные встречи, от них вскипала кровь. Кроме того, вырос я хвастуном.

– Прошу прощения. Я ошиблась крылом.

– Это смотря что ищете. Может, и не ошиблись.

Она глядела мне в глаза, как загнанное животное, словно прося пощады.

– Мне нужно в преподавательское крыло.

– Оно в другой стороне. Вас проводить?

– Не надо, я найду дорогу. Извините.

– Пустяки, – заверил я.

Она задержала взгляд дольше необходимого. Ну я, конечно, могу и насочинять. Но когда она завела моторчик и поспешила к лестнице, я понял, что мне отнюдь не показалось. Так улепётывают, только если рыльце в пушку. Этот эпизод меня как-то успокоил, влил новый интерес в течение моей привычной жизни. Я и вправду забыл об убийстве на время, но, конечно, вспомнил о нём, вернувшись в комнату.

Кто была эта женщина? Красиво подобранные тёмные волосы придавали ей сходство с итальянкой. Овальное выразительное личико, огромные глаза – на расстоянии в полутьме они казались серо-сапфировыми и определённо тревожными и, как от слёз, блестели в тусклом свете. Было в ней и что-то ещё, очень привлекательное, что я не успел разглядеть. Что-то необычное. Знакомая порода – не родственная, а как раз из тех, что притягивают своей неизведанностью.

Забросив довольное тело обратно в кровать, я вмиг ощутил, как тает в сонливости мозг, словно масло на медленном огне.

Это могла быть проститутка. Их после войны, как грибов после дождя. Но эта выглядела слишком дорого. Кто из преподавателей мог себе её позволить? Поттегрю, как и в прошлый раз, в павильон бы потащил. На ум только Дарт приходил. Что он с ней будет делать? Он её недостоин. Она достойна большего. Где-то я уже слышал такую мысль…

Утром в комнату ворвался Питер. Грохот двери о стену разогнал сны из моей башки, как свору котов по углам подворотни. Я лежал ничком, покрывало валялось на полу.

– Кочински привезли! Под руки ведут.

Моя физиономия вынырнула из подушки.

– Его арестовали?

Питер ухмыльнулся.

– За что, бычий член, его арестовывать? Ему вон как плохо, как пьянчугу шатает. Глянь!

Я неохотно встал и прошёл к окну. Проректора вели под руки Дарт и медицинский сотрудник. Постарел он сразу лет на двадцать.

– Бедняга…

– Да, раздавлен. Хотели в участке допрос вести, но тот суперинтендант разрешил ему вернуться, из-за министра сегодняшнего. Полиция, как оборотни, всю ночь улики с фонариками искали.

– Откуда знаешь?

– С лестницы услышал, несколько офицеров нас всю ночь внизу сторожили.

– А кроме офицеров, никого не встречал?

– Не-а. А должен был?

– Не бери в голову. – Я протёр глаза и потянулся.

Чистое утро пахло душистым клевером из леса, над канареечно-жёлтыми макушками клёнов стлалась безоблачная лазурь.

Кровать Адама была убрана.

– Который час?

– Около половины седьмого.

– Обалдеть. – Я поплёлся из комнаты к умывальнику.

– Да мы пропустим всё! – Питер схватил мои штаны со спинки стула и швырнул их в меня. – Самый смак прошляпим!

Я косо на него посмотрел. Натянул штаны и футболку.

На первом этаже мы прошли мимо двух парней в полицейской форме, клевавших носами, и вынырнули на волю через парадные двери. Пройдя к торцу здания, туда, где было ректорское окно над кустом лещины, мы остановились и прислушались.

– Бычий член, ничего не слышно!

– Нужно ближе подойти.

Мы встали прямо под окном и подтянулись, зацепившись за декоративную кладку так, что смогли заглянуть внутрь. Кочински сидел в кресле у камина к нам лицом. Глаза были закрыты, а голова свесилась, упёршись виском в боковину кресла. Спины суперинтенданта Хиксли и Дарта, восседавших на диване, маячили прямо перед нами.

Дарт повторял события вчерашнего дня – как забрал нас из столовой, как просидел с нами полвечера, как зазвонил телефон без двадцати пяти десять.

Хиксли попросил проректора уточнить:

– Вы звонили из этого кабинета?

Милек Кочински, не отрывая головы от шенилловой обивки кресла и не открывая глаз, сказал:

– Нет, из павильона.

– Там есть небольшой кабинет, – счёл должным добавить Дарт.

– Не могли бы вы повторить поручение, отданное мистеру Дарту? – продолжил допрос Хиксли.

– Мистер Кочински просил меня взять деньги, приготовленные для ремонта церкви, и отнести в дом мистера Диксона, – вновь ответствовал Дарт вместо проректора.

Хиксли, достав блокнот и карандаш, недовольно нахмурился.

– Деньги? С какой целью?

– Сегодня должен явиться министр на прогон спектакля…

– Мне это известно, – раздражённо перебил суперинтендант.

– Мистер Кочински боялся, что лесник может сорвать это важное мероприятие, и решил предложить ему деньги.

Кочински продолжал безучастно лежать в кресле, никак не реагируя.

– Где хранились эти деньги? – спросил Хиксли.

– В моём кармане. Днём мистер Кочински передал их мне, чтобы я, в свою очередь, передал их отцу Лерри, приходскому священнику.

– И где они сейчас? – в упор уставился на Дарта суперинтендант.

– Там же, где и вчера, – Дарт оттопырил борт пиджака и продемонстрировал торчащий край голубого конверта.

– Значит, Диксон не продался? – резко спросил Хиксли.

В его тоне послышались презрение и ехидство.

– Моя профессия учит меня терпению, – сухо вымолвил Дарт. – В ситуации такой, как эта, нужно было действовать очень деликатно. Я пришёл к Диксонам, ожидая, что меня и на порог не пустят. Но мисс Диксон, старшая дочь хозяина, была очень добра, сразу усадила пить чай. Мистер Диксон пребывал в недружелюбном молчании, но потом присоединился к нам. А вскоре вышел из дома, сказав, что переживает из-за своей собаки. Она к этому времени всегда возвращается, но вчера пропала. Я хотел побеседовать с ним после чаепития наедине, но не дождался. Диксон так и не вернулся. Позже мы услышали крики с улицы, люди говорили об убийстве.

– Вы позволите взглянуть на содержимое конверта? – суперинтендант привстал и протянул руку.

Дарт подобрался, достал конверт и вручил его следователю.

– Сколько здесь?

– Сорок фунтов, – сквозь зубы процедил Дарт.

– Ха! Ну и дела! – воскликнул Хиксли. – Да здесь пусто!

Милек Кочински приоткрыл воспалённые глаза и туманно посмотрел на Дарта. Тот неожиданно встрепенулся. Жаль, мы не видели в этот момент его вороньего лица. Оно, должно быть, покрылось меловой бледностью.

– Быть того не может! Дайте-ка! – Дарт схватил конверт.

– Как вы это объясните? – рыжая щётка под носом полицейского встопорщилась от возмущения.

– Ничего не понимаю! Как…

– Кто-нибудь знал, что деньги у вас?

– Никто не знал. Деньги переданы в этом кабинете без свидетелей… Но, понимаете, – тут же поспешил добавить Дарт, – мистер Кочински неоднократно выделял различные суммы – небольшие, в зависимости от нашего материального положения, – на содержание церкви, и всегда эти деньги передавал лично я в руки самого священника.

– И как обычно происходит эта передача?

– В моём кабинете, сэр. Отец Лерри всегда приходит сам.

– Ага. Стало быть, это был секрет полишинеля. Священник в доме – значит, за деньгами?

– Выходит, что так. – Дарт, кажется, обрадовался догадке полицейского.

– Вчера священник также приходил?

– Да, но не сюда, а в театральный павильон. Все были в тот момент на репетиции. Но до его прихода случился неприятный эпизод с одним из студентов, и мне и мистеру Кочински пришлось временно покинуть актовый зал.

– Значит, кто угодно из преподавателей или студентов мог знать, что вчера у вас в кармане лежал конверт с деньгами.

– Боюсь, что так.

Суперинтендант громко выдохнул. Дарт выдохнул тише, словно сбросил с души тяжкое бремя. Но не тут-то было.

– Вы утверждаете, что конверт не покидал вашего кармана?

Дарт вновь как на иголки ступил.

– Не покидал. Разве что…

– Да?

– Ночью, когда вы уехали, я заходил в свой кабинет. Там я снимал пиджак и оставлял на спинке стула…

– Вы выходили?

– В клозет умыться. Но это на несколько минут, среди ночи. Спать я не ложился.

– Хорошо. Да, хорошо, – неясно с чем согласился Хиксли, почёсывая прокуренные усы. – Теперь вспомните, в каком состоянии пребывал Диксон во время вашего чаепития?

Дарт немного помолчал.

– Он был обеспокоен. Я думаю, из-за того, что собака пропала.

– О! Вы так считаете? – Хиксли неприятно ухмыльнулся.

Дарт явно не понял выпада.

– Предчувствие мистера Диксона его не подвело, как мы знаем.

– Я не думаю, что дело в предчувствии. – Хиксли раздражённо постукивал карандашом по своим пометкам в блокноте. – Я бы поставил на то, что старик скорее размышлял, как бы проучить вашего сына, мистер Кочински.

Проректор молчал.

– Какая уж тут собака, когда изнасилована дочь, – покачал головой Хиксли, перелистывая страницу со своими каракулями.

Почуяв необходимость сменить тему, Дарт поспешил спросить:

– Кто мог украсть деньги? Это нелепость какая-то.

– Вы считаете? – Хиксли поднял глаза к потолку, вроде бы указывая на студенческие спальни.

Дарт недоверчиво покосился и с достоинством изрёк:

– Наши студенты из благородных семей.

– Все, мол, при деньгах, говорите?

– Послушайте, – устало сказал Милек Кочински. – При чём здесь эти чёртовы деньги? Вы расследуете смерть моего сына. Чёрт с ними, с деньгами.

Суперинтендант взглянул на проректора, как на противника в бридже. Во всём его следовательском облике – взгляде исподлобья, наклоне корпуса, напряжённом выражении лица – читалось растущее подозрение к своим собеседникам. Словно точно знал, что они блефуют.

Хиксли прочистил горло.

– Вашим вторым поручением, – напомнил он проректору, – было отправить двоих студентов в церковь за старым деревянным крестом.

– Для пьесы, – кивнул Дарт.

– Разумеется, – подчеркнул Хиксли. – Для пьесы. О чём она, кстати?

– О жизни и смерти святого Себастьяна.

– Это которому отсекли голову, а из раны потекло молоко?

Дарт не успел и рта раскрыть, как Кочински с укором проговорил:

– Вы путаете Себастьяна с великомучеником Пантелеимоном.

– Кто их разберёт. Я с детства не любил церковную школу, – заявил Хиксли. Лицо его при этом брезгливо сморщилось, став похожим на старую смятую газету.

– Святого Себастьяна привязали к дереву и пронзили стрелами, – уточнил Дарт.

– О! – Хиксли этот факт возмутил чрезвычайно. – Какая… дикость! – Он вновь изобразил отвращение к предмету разговора. – Стало быть, стрелы? Вот откуда ноги растут!

– Что вы имеете в виду? – спросил Дарт.

– Вы ставите пьесу о пронзённом стрелами человеке. Параллельно кто-то поставил свою пьесу…

У Кочински вырвался еле слышный стон. Суперинтендант, никак не реагируя, продолжил:

– Это явно сужает круг лиц, которых нам следует допрашивать.

– Вы хотите сказать…

– Что таких совпадений не бывает, не так ли? – перебил Дарта Хиксли. – Вывод напрашивается сам собой: Теофила убил тот, кто знал о ставящейся пьесе. Не нужно быть гением, – снисходительно заключил следователь. – Проще пареной репы.

«Нужно быть последней сволочью, – читалось в ответном взгляде Дарта, – чтобы назвать смерть ребёнка постановкой пьесы».

Кочински не отводил безразличного взгляда от закопчённого каминного свода, но в его позе легко угадывалось растущее напряжение, пальцы сильнее сжали подлокотники.

Приподняв голову, он вдруг сказал:

– Если вы не против, я прогуляюсь.

– Одну минуту, – остановил его Хиксли, перелистывая записи.

Проректор вновь замер.

– Вчера на допросе, – обратился Хиксли к Дарту, – вы упоминали, что мистер Кочински намеревался отвести сына исповедаться.

Дарт взглянул на Милека Кочински, тот потирал слабыми пальцами лоб.

– На какой-то миг мне показалось… – начал Кочински и замолчал.

Суперинтендант постучал ботинком о пол, уже с трудом скрывая накатывающее раздражение. Карандаш его нервически барабанил о блокнот.

– Мы не знали, как вразумить Тео, – пришёл на выручку проректору Дарт. – В тот момент мистеру Кочински показалось резонным… гм… попытаться достучаться к сыну через…

– Услуги господни? Ясно. – Хиксли достал сигареты. – И что было дальше?

– У меня ничего не вышло, – грустно отозвался проректор. – Тео лишь усомнился в трезвости моего ума. Он зашёл со мной в церковь, но через минуту сбежал. Тогда я велел ему идти в павильон на репетицию.

– Дальше, – сухо потребовал суперинтендант.

– Мы вошли в репетиционный зал вместе. Вскоре Поттегрю привёл остальных студентов.

– Вы помните, когда в последний раз видели Тео?

– Тогда и видел, – в глазах Кочински уже блестела влага. – Тогда… в последний раз…

Пока Хиксли царапал новую заметку, Милек Кочински поднялся с кресла.

– Дарт… – сказал он.

– Я обо всём позабочусь, – твёрдо заверил тот.

Кочински бесшумно вышел из кабинета.

– Кстати, – Хиксли оторвался от сделанной записи, словно и не заметив ухода проректора, – а кто мог знать о существовании креста в подвальном помещении, помимо работников церкви?

– Кто угодно, – пожал плечами Дарт. – Его год как убрали только. Там теперь каменный перед изгородью стоит.

– Ага! Значит, мы всё же имеем дело с тем, кто был здесь год назад и знал о существовании старого креста. Стало быть, первокурсников мы можем исключить.

Хиксли пробормотал какое-то поручение помощнику, а затем сказал:

– Кто из преподавателей находился в павильоне, когда началась репетиция?

– Мистер Поттегрю и мистер Треверс.

– Остальные?

– Находились в университете. Кто-то в преподавательской, кто-то у себя в комнате.

– Есть те, кто работает первый семестр?

– Нет. Коллектив у нас неизменный уже много лет.

– Вы знаете, у кого могли быть ключи от приходского подвала, кроме священника?

– Ключей никогда не было, мистер Хиксли. Вход в подвал находится с тыльной стороны церкви, но двери в него не запираются. Красть там решительно нечего. В былые времена это помещение служило бомбоубежищем. Сейчас это просто склад.

Суперинтендант что-то пометил в блокноте.

– Когда вы в последний раз видели Тео?

– В четверть восьмого, – ответил Дарт. – Во время потасовки в столовой.

Суперинтендант довольно кивнул.

– Итак, нам следует выяснить, не видел ли кто – случайно или не совсем, – как Тео покидал павильон. И был ли он один. Ваш сценограф вчера сообщил, что Тео вышел покурить. Было это, – Хиксли перелистал несколько страниц, – в двадцать минут десятого. После этого Тео, насколько мы пока осведомлены, никто не видел. Нам следует допросить всех преподавателей. И ещё персонал. Кто-нибудь из технического персонала здесь вечером остаётся?

– В здании живёт только Секвойя, наш уборщик. Кухарка и экономка приходят из деревни.

– Отлично. С ними мы поговорим, но чуть позже.

Хиксли взглянул на часы. В этот момент в дверь постучали.

– Сэр, отец Лерри здесь, – доложил констебль.

– Ненавижу католиков, – процедил Хиксли на выдохе. – Проводите его сюда!

Он повернулся к Дарту.

– Ваше мнение о католиках?

Дарт дёрнул кончиком носа.

– Думаю, они делают своё дело, как и мы с вами.

– А я считаю, что Англии католическая церковь нужна, как собачьему хвосту репей.

Брови Дарта удивлённо вздёрнулись.

– Лишнее, – Хиксли горячо прожестикулировал. – Ритуалы-обряды их помпезны, а церкви напоминают пряники с тортами. Это слишком инородно. Не по-английски.

Он хмыкнул.

– Чудачество, ей-богу! На рассвете, пока наши эксперты по дактилоскопии занимались делом, ваш святоша стоял рядом и долдонил что-то библейское.

– Он служил траурную мессу на месте убийства, – уточнил Дарт, не снижая чопорности в голосе. – Это не только в католичестве…

– Это раздражало! – гавкнул Хиксли и с гадливостью посмотрел в сторону вошедшего священника.

Отцу Лерри предложили кресло, в котором минутами ранее отсиживало допрос бренное тело Милека Кочински.

– Надеюсь, вы не против, что я послал за вами, святой отец?

– Нет, я всё понимаю, – мягко отозвался Лерри, угадывая в следователе приверженца еретической идеологии. – Прошу извинить, что не явился раньше. С утра в церкви собралось много людей, как на воскресную службу. Я читал им проповедь о мученической смерти и…

Суперинтендант поднял руку.

– Расскажите мне о кресте, который фигурирует в деле. Это какой-то ритуальный крест?

Как можно кротко и смиренно, видя раздражение Хиксли, отец Лерри поведал историю креста, а также о том, как мы с Адамом явились к нему вчера без десяти десять и как вместе искали крест в подвале, пока не услышали крики.

Милек Кочински и его сын заходили в церковь примерно в девять часов. После этого отец Лерри никого до нас с Адамом не встречал. Нет, он не выходил из церкви. Он мыл полы и протирал пыль, как и всегда. Он не может сказать, украли крест после того, как ушли Кочински, или же раньше, ввиду того, что не спускался в подвал уже довольно долгое время.

– Как священнослужитель, что вы думаете об этом убийстве? – спросил Хиксли.

– То же, что думаю, когда не надеваю рясу, – изрёк Лерри. – Любое убийство – чудовищно. А это…

– Я не об этом. Вы как священник, знающий множество проповедей и учений, что-нибудь видите в таком методе убийства? Что-то религиозное?

Отец Лерри наморщил лоб, пытаясь понять, к чему клонит суперинтендант.

– Мне, к примеру, всё это напоминает какой-то зверский сатанинский ритуал…

– О, – перебил Лерри. – Уж точно не это. Крест несёт в себе совершенно другую суть…

– Тогда что же? – с нажимом вопросил Хиксли.

Священник задумался. С минуту в комнате царили тишина и утренняя свежесть из открытого окна.

– На кресте распяли Христа, – негромко произнёс отец Лерри. – Но в случае с Тео… Пожалуй, крест в этом деле видится мне скорее неким символом. Гм… символом искупления, что ли.

Лицо Дарта стало заинтересованным.

– Искупления? – спросил он.

Отец Лерри кивнул.

– Да. Крест в христианстве вообще считается символом искупительной жертвы. В этом и смысл, думаю. Если считать крест лишь предметом из дерева, то не проще ли привязать человека к дереву в лесу, чем красть для этого тяжёлый предмет из чужого подвала? – сказал он рассудительно.

– Согласен, – буркнул Хиксли, закурив. – Потому я спросил вашего мнения.

– Я думаю, что смерть Теофила была связана с символическим значением креста и… с Господом, – добавил Лерри.

Хиксли вдруг поперхнулся и закашлялся.

– Да, – Лерри всё кивал, – мученическая смерть откроет многогрешному Тео врата в Царствие Небесное, где пребудет он с Господом и со святыми. Господь послал ему мученический венец…

Суперинтендант встал.

– Благодарю вас, святой отец! Больше не смею вас задерживать.

Лерри понимающе кивнул и откланялся.

Хиксли облегчённо выдохнул.

– Мистер Дарт, соберите для меня ваших студентов.

Дарт встал.

– После завтрака вас устроит?

Суперинтендант скорчил довольную гримасу.

– Ну, только если и нам чего вкусненького перепадёт! – Он подмигнул.

Мрачное лицо Дарта и мускулом не дрогнуло.

Мы слезли с выступа, чтобы ретироваться, как вдруг орешник за нашими спинами зашуршал и раздвинулся. Из пышного куста выбрался Адам.

– Вы чуть всё не испортили, – сказал он, отряхиваясь и поправляя очки. В руках его была тетрадь.

– Лещину рисуешь?

– В общем, да, – Адам продемонстрировал рисунок.

Мы взглянули. На бумаге карандашом были весьма близко к правде изображены два остолопа, висящих на георгианском подоконнике, их пятки щекотали разросшиеся щупальца орешника, похожие на языки пламени.

– Ноги отменные, – заметил я.

– Не ноги, а кручи! – сказал Питер.

Адам захлопнул тетрадь.

– Только мозгов не видать. Но я рисовал с натуры.

Мы скорчили придурковатые рожи. Адам удалился с важностью Моисея со скрижалью в руках.

Глава 15

Кто надел рясу Робина?

Перед началом занятий Дарт загнал своих овец в главную кошару. Вопроса, чью на этот раз овцы траву пощипали, не возникло даже у ботанов.

Суперинтендант Хиксли браво выпятил грудь, заняв место у кафедры. Он держал руки за спиной, и узкие плечи его совсем скруглились, почти исчезли.

Собрание не принесло ожидаемых плодов. Словом, никто не видел ничего. Но, может быть?.. Нет, ничего. Уверены? Так точно, сэр. Все, без исключения, находились в театральном павильоне, никто и никуда не выходил.

Хиксли был раздосадован и, как всегда, раздражён. Пока он тихо бормотал проклятия себе под нос, Дарт выгонял наше стадо на занятия. На коридорном повороте Джо отстал и тенью скользнул обратно. Мы с Адамом притормозили. Джо вернулся в аудиторию, где оставались Дарт с суперинтендантом. Мы протопали к дверям, навострив уши.

– Я не хотел при всех, – начал Джо.

Хиксли закурил.

– Говорите, молодой человек.

Джо замялся.

– Что ты хотел? – спросил Дарт.

– Ну… в общем, я только видел, сэр…

– Запишите это, – приказал офицеру суперинтендант. – Как ваше полное имя?

– Джо Пинкертон, сэр.

– Пинкертон, Пинкертон… – Хиксли почесал висок. – Знакомое что-то. Ваши родственники, случаем, не в парламенте засели?

– Мой отец, сэр, Ральф Пинкертон, – виновато изрёк Джо.

– Конечно, я же знаю, что слышал это имя, – жёлтые усы затряслись над ухмылкой. – Из консерваторов?

– Да, сэр.

– Помню я те дебаты в начале года. «Семафор ньюз» их широко освещала. Ваш старик ругался с лейбористами. В частности с этим напыщенным показушником Джорджем Каннингемом. Да, тот начисто втоптал вашего отца. Было жарко.

Хиксли оскалил безобразные зубы.

– Отец отстаивал своё предложение по школьному питанию, но лейбористы не хотели уступать…

– Да помню я, он хотел сделать питание бесплатным. Что ж, у него ни черта не вышло. И слава богу. Нечего этим бездельникам питаться на наши налоги.

Джо виновато опустил взгляд.

– Так что ты там видел? – сигарета во рту Хиксли, прилипнув к губам, источала вонючий дым.

– Сэр, вчера я видел, как один из студентов уходил с Тео в лес. Как раз в девять двадцать это было.

Бескровное лицо Дарта посерело в одночасье. Было заметно, как он потерял контроль над эмоциями, хотя неясно было почему.

– И кого вы видели, мистер Пинкертон? – спросил суперинтендант.

Джо сглотнул, набираясь мужества.

– Это был Робин, сэр, – выдал он смущённо.

От неожиданности я выронил учебник. Его в ту же секунду поймал Адам, не дав нам обнаружить себя. Дарта немного отпустило напряжение. Он присел на край стола, скрестив на груди худые руки.

– Всё по порядку, – скомандовал Хиксли, доставая блокнот.

Джо выпрямился, как струна.

– Мистер Поттегрю прошёлся по нашим комнатам, велел немедленно явиться в павильон. Я замешкался у себя в спальне и в итоге на репетицию прибежал последним. Было двадцать минут десятого – я как раз посмотрел на часы, когда оказался у павильона. И тут я увидел, как Тео и ещё кто-то шли к церкви. У меня и мыслей не было, что Тео убьют, сэр, понимаете? Я поэтому и не сказал никому ничего.

Хиксли записывал, покуривая свой дешёвый табак, разлетавшийся по этажу тяжёлым запахом.

– Ты уверен, что это был Робин? – спокойно, стараясь не выдать внутреннего напряжения, спросил Дарт.

– Позвольте, здесь я веду допрос. – Хиксли значительно выставил ладонь на уровне груди Дарта, словно желая отпихнуть. – Мистер Пинкертон, вы уверены, что видели Робина и готовы в этом поклясться на чём угодно? Помните, лжесвидетельство карается тюрьмой.

Джо постарался успокоиться. Он сделал глубокий выдох.

– Уверен ли я… Сэр, я видел Робина, в этом нет сомнений…

Суперинтендант нахмурил брови.

– Вы чего-то недоговариваете?

Джо нервно хмыкнул.

– Договариваю… Вот, сэр. Говорю…

– Не мямли, Джо! Скажи как есть! – рявкнул Дарт, да так жёстко, что даже Хиксли вздрогнул.

– На нём была его ряса с капюшоном, – выпалил, как из пулемёта, Джо. – Вот. Лица его я не видел. Но на нём была ряса его, Робина.

– Ряса?

– Это для пьесы, – пояснил Дарт. – Насколько я помню, Джо, ряса Робина ничем не примечательна. Значит, ты видел кого-то в светлой рясе с капюшоном, но не видел его лица?

– Сэр, это Робин. На его рукаве была кровь.

– О! Вот в чём дело… – Дарт коснулся подбородка кончиками длинных серых пальцев и замер.

Я только сейчас заметил, что Дарт не побрился. Его щёки покрывала тонкая тень щетины. Такое впервые на моей памяти. Отмерев, Дарт в подробностях рассказал суперинтенданту, как на дневной репетиции Робин запачкал кровью свою рясу.

Джо кивал:

– Я об этом и думал, сэр. Знаете, это ведь Роб предложил крест для спектакля… А потом он в этой рясе зачем-то ходил. Сэр, не подумайте ничего такого, я лишь говорю, что видел, но я вовсе не считаю Робина причастным к чему-то такому…

– Спасибо, мистер Пинкертон.

– Можешь идти на занятия, – сказал Дарт.

Джо вылетел из аудитории, не заметив нас.

– Мне необходимо поговорить с этим Робином, – Хиксли потушил окурок об оконную раму и выкинул в окно.

Мы спрятались за углом, когда Дарт привёл из аудитории Робина.

– Ваша фамилия?

– Ратлэнд, – спокойно отвечал Робин, находясь теперь на месте Джо.

– Мистер Ратлэнд, где вы были вчера примерно с девяти двадцати и до десяти вечера?

Вопрос крайне удивил Робина.

– В своей комнате.

– А не на репетиции вместе со всеми? – спросил Хиксли, затянувшись новой сигаретой.

– С репетиции пришлось уйти раньше. Случилось так, что мою руку зацепили в потасовке, из раны потекла кровь, и мистер Кочински и мистер Дарт повели меня в медпункт. Мне сделали перевязку, какой-то укол и дали таблетку снотворного, а затем мистер Дарт провёл меня в мою комнату. В ней я оставался до самого рассвета.

– Вы были в запачканной кровью рясе?

– Да, был в ней. В комнате я переоделся.

– Где сейчас ваша ряса?

Робин вновь поморщил лоб.

– Ряса? В комнате, сэр. Где ж ей ещё быть?

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Утром она была у вас?

– Конечно. На стуле, где я её и оставил.

– Значит, вы заявляете, что никуда вчера не выходили, скажем, в районе половины десятого?

– Я выходил один раз, но я не веду почасовой дневник, сэр, когда испражняюсь. Должно быть, это было до де- сяти.

– Вы ходили в клозет на втором этаже?

– Да, сэр. Как обычно.

– И не спускались ни разу вниз на первый этаж?

– Зачем бы мне спускаться, сэр? Нет, я не спускался, – всё с тем же мрачным хладнокровием отвечал Робин.

Хиксли изучал спокойное лицо Робина своими глазками, маленькими и чёрными, как у вепря. Сигарета в его руке тлела и крошилась на пол. Дарт держал сомкнутую пятерню у лица, прикрывая рот. В его мрачном взгляде просвечивала озабоченность судьбой своего подопечного.

– Сэр, могу я спросить, почему вас так интересует моя ряса?

– Это дело следствия, – отрезал суперинтендант. – Мне хотелось бы взглянуть на эту рясу.

Хиксли перевёл взгляд на Дарта. Тот поспешно сделал приглашающий жест:

– Конечно. Пройдёмте.

Адам и я кинулись вперёд к лестнице, пока нас не засекли.

Мы забежали в нашу комнату и оставили маленькую щель, чтобы подглядывать. Спальня Робина и Питера располагалась напротив нашей.

Войдя, Робин жестом указал на спинку стула, с которой свисала смятая ткань молочного оттенка, и торжествующе изрёк:

– Quod erat demonstrandum!

Хиксли нахмурился.

– Что и требовалось доказать, – перевёл Робин.

– Это латынь, – подсказал Дарт.

«Невежество!» – явно читалось в его взгляде.

Хиксли взял рясу обеими руками и начал перебирать светлую ткань.

– Ага, вот и кровь! – воскликнул он, наткнувшись на красное пятно. – Да, хорошо вам досталось. Но рука-то левая, от экзаменов всё равно не отвертеться! – порадовался Хиксли своей шутке.

– Я левша, сэр, – уточнил Робин. – Врач пока не разрешил напрягать руку.

Суперинтендант посуровел, веселье сменилось раздражённостью.

– Вчера в девять двадцать вас видели недалеко от павильона.

Робин нахмурился.

– Быть того не может, сэр.

– Вы отрицаете?

Впервые во взгляде Робина мне увиделось подобие тревоги.

– Разумеется, я это отрицаю. Это клевета.

– А с чего вы думаете, что кто-то хочет вас оклеветать?

– Сэр, понятия не имею. Но я точно знаю, где был вчера вечером. Я вам уже говорил, что спал в это время.

– Вы закрываете дверь на ключ?

– Наши спальни не имеют замков, сэр.

– А ваш сосед по комнате, он был на репетиции?

– Должен был быть, да. Во всяком случае, когда я засыпал, здесь его не было.

Хиксли откашлялся прокуренным хрипом.

– Скажите мне, мистер Ратлэнд, когда вы впервые попали в Роданфорд?

Робин нахмурился.

– Я сдавал экзамены, как и все, перед летним семестром.

– В таком случае объясните, откуда вам было известно о наличии старого креста в церковном подвале? Его ведь убрали до вашего появления.

– Сэр, – со скрытым ехидством произнёс Робин, – вы не первый, кто задаёт мне этот вопрос.

Суперинтендант вопросительно уставился. Робин оказался крепче, чем полагал Хиксли.

– Вам не удастся подловить меня, ведь я ничего не говорил про крест из подвала. Ни вам, ни кому другому. На репетиции спектакля про святого Себастьяна я обмолвился, что было бы неплохо мученика к кресту привязать, но я не имел в виду никакой конкретный крест. Я предложил сам образ, – спокойно объяснил Робин.

– Образ… Как некий символ, да? – неубедительно строил из себя понимающего собеседника Хиксли. – Скажем, символ некой человеческой трагедии. Так вы себе представляли роль креста?

Робин помедлил с ответом. Он неожиданно бросил взгляд в нашу сторону, и мы с Адамом отпрянули от приоткрытой двери.

– У такого креста всегда один образ, сэр, – Робин скрестил руки на груди. – Всякий, подумав о кресте, автоматически вспомнит о распятии Христа.

Хиксли кивнул Дарту.

– Ступай в аудиторию, – сказал Дарт.

– В этом возрасте мальчишкам нельзя верить, – заметил Хиксли, когда Робин удалился.

– Я встречал лгунов и постарше, – вымолвил Дарт, с осуждением наблюдая, как суперинтендант дымит в спальне.

– Один из них лжёт. – Хиксли подошёл к окну. – В этом возрасте, как и во взрослой жизни, много межличностных войн.

– Не думаю. Эти двое хорошо между собой ладят.

Хиксли кивал, глядя на улицу.

– А с кем бы он не ладил?

– Робин? У него прекрасные отношения со всеми.

– Так не бывает, мистер Дарт. – Хиксли присел на подоконник. – Всегда найдётся тот, кто междоусобицу сеет.

– В нашем случае поздно об этом говорить, – хмуро сказал Дарт. – Отношения у всех были натянутыми только разве что с убитым.

– Ах, вот как? Продолжайте.

– Теофил был непростым юношей.

Суперинтендант зашёлся каким-то странным хохотком, похожим на собачий кашель.

– Надо полагать, раз с ним такое учинили!

Дарт стерпел это молча. Затем сказал:

– Возможно, ещё с Гарри не у всех общий язык находился, но это могло быть лишь из-за его тесной дружбы с Тео.

– Ага. Всё-таки есть связь. Гарри, значит, мог взять эту рясу, чтобы подставить Робина, и разыграть спектакль.

– Подставить? То есть убить? Нет. Во-первых, Тео был его лучшим другом. Во-вторых, Гарри не смог бы. А если бы смог, то исполнил бы всё самым тривиальным образом. Нож или камень. Но, опять же, вряд ли. У Гарри ни для чего ума не хватит, – сказал Дарт сухо. – Обычно они всё делали с Тео в паре. И, как правило, именно Тео придумывал, в какую беду им податься в очередной раз. Гарри в этом смысле безынициативный, пороху не выдумает.

– Хотелось бы мне побеседовать с этим Гарри. Но сейчас мне нужно допросить того, кто ещё мог оказаться вчера вечером неподалёку от павильона.

– Понимаю. Вы хотите видеть технический персонал?

– Да. И как можно скорее.

Хиксли вдруг тяжело вздохнул и пожаловался:

– Знаете, ничего подобного в моей практике не было. Пули считали, ножевые ранения измеряли, головы отрубленные искали, утопленников удили, но эти стрелы и крест этот…

– Я до сих пор под впечатлением, – согласился Дарт настолько чопорно, что походил на карикатуру на самого себя. – Не могу представить, как вообще можно совершить такое злодеяние – отобрать единственного сына у человека.

– Но оно совершено, и именно в вашем университете, – неожиданно ударил под дых полицейский следователь.

Кончик носа Дарта дёрнулся, протестуя.

– Вы намекаете…

– Говорю открытым текстом: убийца должен был знать о спектакле, потому что в жизни не поверю в такое совпадение. Должен был знать о кресте в подвале…

– Вы обратили внимание, что сказал отец Лерри? – спросил Дарт. – «Красть тяжёлый крест из чужого подвала». Ему не верится, что крест взял кто-то из студентов. Я того же мнения.

– И тот же отец Лерри сказал – и я того же мнения: «Крест в нашем случае – символ искупления». Месть ли это или же другой мотив, замаскированный под возмездие, но смысл ясен – убийца должен быть непременно связан с Тео. Вдобавок ко всему то, что я перечислил выше. Кто знал о замене спектакля? Кто имел контакты с Тео и мог за что-то хотеть его смерти? Студенты? Преподаватели? Священник? Кто-то из низшего персонала?

– Вы сами сказали, первокурсники не могли знать о кресте, – указал на противоречие Дарт.

Хиксли поглядел на Дарта, прищурившись, собрав кожу вокруг глаз в множество мелких морщин. Он потушил сигарету о подоконник и щелчком послал её на улицу.

– После разговора с Робином я в этом не уверен, – заключил суперинтендант.

Вдвоём они вышли из комнаты и закрыли дверь.

– Итак, некто нарядился в эту пресловутую рясу, – говорил Хиксли, удаляясь по коридору в сопровождении Дарта. – Разумеется, чтобы в случае чего остаться неузнанным. Или это сделал Робин, или кто-то вошёл к нему, пока он выходил в клозет или спал, взял рясу и отправился убивать Тео. А рясу вернул позже. Последнее ещё раз доказывает, что убийца – кто-то из обитателей Роданфорда. Чужак не сунулся бы сюда, тем более дважды. Его бы непременно здесь увидели и подняли тревогу. Это сделал кто-то, чьё появление на втором этаже университета не вызвало бы никаких вопросов.

Дарт что-то отвечал в привычной своей тихой манере, так что мы ничего не услышали.

– Чем больше слышу про этот некий символ, тем больше я уверен, что всё было наоборот! Что дело не в символизме каком-то, а в том, что Тео сам украл крест! – выпалил я шёпотом.

Адам, ранее предлагавший эту же гипотезу, но в другом ракурсе, снисходительно усмехнулся.

– Но не для образа, а для развлечения! – добавил я.

Мы двигались по коридору, как мыши, тихо, надеясь услышать, что скажет на допросе Секвойя.

– Он хотел повеселиться, и крест ему нужен был для какой-то богохульной цели. Уже всех довёл, а тут – такой шанс выпал! Отец на иголках из-за министра завтрашнего, значит, самое время выкинуть очередной номер! Это исключительно в его манере!

– В его, согласен. – Адам тронул очки. – Если учесть, что Тео – единственный из студентов, кто действительно мог знать о существовании креста. Уверен, он бывал здесь не раз до поступления.

– Хиксли понятия не имеет, какой бесовской натурой обладал Тео. Оттого выдумывает «символы трагедии». А всё куда проще!

– Но есть одно «но», – притушил мой пыл Адам. – Что бы там ни планировал Тео, убит он был на этом самом кресте. Следы в лесу указывают, что крест нёс один человек. Подумай, Макс, захоти Тео сотворить какую-то глупость с крестом, стал бы он тащить его в одиночку, если даже стопку листов из подсобки принести не в состоянии?

– Гарри… – буркнул я, соображая.

– Вот именно. Тео непременно тащил бы крест с Гарри. Или заставил бы Гарри тащить эту неподъёмную тяжесть. Однако я не думаю, что для этой миссии Гарри стал бы красть рясу Робина. Ведь ясно одно: ряса нужна была для маскировки, чтобы такие случайные зеваки, как Джо, не смогли опознать рядом с Тео человека, который, безусловно, и был убийцей.

Я пнул воздух и мысленно позлился из-за того, как в очередной раз Адам с лёгкостью отбросил мои дельные объяснения, указав на их тотальную невозможность.

Мы спустились на первый этаж, и я успел спросить лишь «тогда кто…», как из-за угла, словно поджидая нас, вынырнул Дарт.

– Что вы здесь делаете? – прозвучало строже привычного.

Я остолбенел, не успев переключиться.

– Спешим на занятия, сэр, – ответил Адам. – У Макса случился запоздалый шок от происшедшего, ведь это он обнаружил тело. Особый случай расстройства приспособляемости. Вы, разумеется, в курсе, что эти симптомы необходимо наблюдать и при первых же проявлениях шока обязательно принимать транквилизаторы.

Я поспешил изобразить на физиономии суицидальные намерения. Дарт, кажется, поверил. Его напряжённое лицо слегка расслабилось.

– Мы ходили в медпункт, – понесло меня.

И по мрачному вороньему выражению лица Дарта я понял, что дал маху. Медпункт – в другом крыле.

– Но там лекарства не нашлось, – подхватил как ни в чём не бывало Адам, поправляя очки. – У меня, слава богу, были таблетки валерьяны.

Дарт уже не спешил оттаивать, только дал нам пройти. Мы отправились в аудиторию, где повторили преподавателю только что сварганенную небылицу, чтобы оправдать своё отсутствие. И Дарта, и преподавателя биологии устраивало объяснение Адама. Оба считали, что раз я – не англичанин, а шотландец, то непременно позволю себе непозволительные эмоции. Про иностранца Адама что и говорить!

На обед в столовой подавали сырный суп с крапивой. Парни вели себя сдержанно. Даже непривычно было без традиционной болтовни ни о чём, но особенно – без выходок Тео.

Я проносил поднос с пустой тарелкой мимо преподавательского стола, когда услышал голос Секвойи. Он сидел вместе с Поттегрю и тренером Горденом, возбуждённо рассказывая что-то про полицию. Я притормозил и сел спиной к Секвойе за опустевший стол по соседству.

– Ну а что я должен был им ещё рассказать? Это ведь правда, больше я ничегошеньки не видел!

– Сблевать мне червями, Секвойя, ты не мог нормально взглянуть под капюшон этому типу? – с досады хлопнул ладонью по колену Горден.

– Не мог я, понимаешь? Как бы я мог? Я только выглянул из павильона, из бокового входа, подышать хотел, а он в этот момент из леса вынырнул…

– Дерьмо ты гальюнное, опять поди наклюкался! Как пить дать, под деревом лежал и досасывал сидр!

– Ни в коем случае! – возмутился Секвойя. – Я только закончил уборку за кулисами. Вышел на свежий воздух…

– А почему перегаром-то тянет? Или это от тебя, педик? – повернулся Горден к сидящему рядом Поттегрю.

– Мне ещё сегодня спектакль показывать перед министром, не забывай, – возразил Поттегрю. – Серьёзно, Секвойя, почему ты решил, что это был отец Лерри?

– Ну, как почему? Во-первых, эта ряса. Невольно у меня сразу ассоциация со священнослужителем возникла. Хотя он больше на лесное привидение в полумраке походил…

– Значит, накачался-таки! – победно заявил Горден.

– А во-вторых, походка, – поспешно продолжил Секвойя. – Лерри после ранения немного больше на правую ногу опирается. Ну, мне показалось, что этот субъект как-то похоже двигался. И когда он мимо меня проходил, я сказал: «Добрый вечер, падре», а он кивнул в ответ и пошёл дальше. Ну, а потом я уже кровь заметил на рукаве. На предплечье, куда в Робина стреляли.

– Потому что это была та самая ряса Робина, швабру твою в зад тебе! – доходчиво объяснил Горден.

– А-а, вон оно что.

– Погоди, – встрял Поттегрю. – Говоришь, ты у павильона стоял.

– Да, стоял, – важно отозвался Секвойя.

– Ну так как он мог мимо тебя пройти-то? Ты же у павильона стоял, а это добрых ярдов тридцать от леса! Как ты мог с ним говорить? Как ты мог вообще видеть походку?

Секвойя замер.

– Под деревом, собака, валялся! – воскликнул Горден. – Сказал же!

– У меня тяжёлый период, – пробормотал Секвойя.

– А мимо тебя кто-то из парней моих, значит, прошёл. Кто-то из этих сопливых педиков покуражиться решил? Ну я кожу с их яиц на дыни пущу, задницы их на теннисную сетку порву! Отмуштрую так, чтоб каждый знал, как развлекаться на моей территории! – раскатистый бас тренера резко перешёл в ученический шёпот. – Тихо, Кочински идёт!

Я повернул голову к дверям, куда только что вошёл Милек Кочински. Его слабые руки тянулись к земле, ноги еле волоклись. На лице – серый отпечаток пустоты. Он и был теперь тем самым привидением, безучастно сновавшим по сумрачным коридорам, думал я. По образу, разумеется, а не по факту.

Кочински сел на привычное своё место. Кухарка заботливо поставила перед ним тарелку супа с крапивой. Он долго глядел на пар, а затем уставился на плавающие в тарелке зелёные ошмётки.

– Кажется, я не смогу… – спустя минуту сказал он, после чего встал и вышел.

– В чём только дух держится, – вздохнул Поттегрю.

– Ему надо поесть, обязательно, – сказал Секвойя.

Горден покачал головой.

– Кишки мне в глотку, кто же сотворил с его сыном такое?

Глава 16

Убийца обитает в Роданфорде

Вошедший в столовую Дарт возвестил, что министр прибудет через три часа. Поттегрю поднажал с едой. Мы похватали рюкзаки, собираясь уносить ноги, пока нас опять не загнали в павильон.

Дарт присел на край скамьи.

– Не раньше без четверти десять и не позже четверти одиннадцатого…

Мы притормозили у питьевого фонтанчика.

– Чтоб мне сдохнуть! – возвестил густой бас Гордена.

– Два патологоанатома дают головы на отсечение, что убили Тео скорее после десяти… – тихо продолжил Дарт. – После… когда лесник был там…

– Значит, это кричал Тео, – сорвалось у меня громче, чем хотелось.

Головы за преподавательским столом обернулись в нашу сторону. Нас тут же ветром сдуло.

Небо над игровым полем затянулось ватой нерадостных облаков. Ещё утром оно переливалось аквамарином. На жёлтых кленовых макушках было какое-то предощущение майской грозы. Приятно пахло влажной свежестью.

Мы пересекли поле и оказались среди деревьев. Ноги сами двигались вперёд, к чаще. Наш лесной большак с земляным гребнем посерёдке всё так же представлял собой чарующую зону отчуждения, к которой было запрещено приближаться. Мужчины в полицейской форме всё ещё шарили в траве. Креста уже не было.

Нам бесцеремонно приказали убираться. Мы двинулись к тропинке влево.

В двухэтажном здании деревенской библиотеки потолки были чрезвычайно низенькими, я почти касался макушкой потолка. Ноздри щекотала какая-то дикая смесь из запахов плесени и старого дерева.

Агата отвела нас за единственный стол, пустовавший в центре уютной комнаты, и открыла настежь окно. Мы достали учебники, чтобы позаниматься. Агата урывками делилась сведениями о самочувствии сестры. Всё, в общем-то, нормально, но Шивон стыдится выйти на люди. Злые языки не дремлют, как известно. Превратиться из жертвы в охотника или блудливую авантюристку – женщин в той деревне было предостаточно, а материала для сплетен им всегда не хватало. Шивон оказалась лакомым кусочком.

Что до самого Диксона, то и его дела были не гладки. Агата просила о помощи. Неважно, в тюрьме отец или дома – пока не станет ясным, кто виноват, на нём всегда будет чёрное пятно из перетолков и косых взглядов.

Агата тяжело вздохнула.

– Есть какие-то новости?

– Установлено время смерти, – сказал я и по реакции Адама понял, что это не самая приятная новость для ушей Агаты.

Но та уже успела прочесть на моей физиономии всё недосказанное.

– Отца посадят, – отчаивалась Агата. – Кого ж ещё? Как нам спасти его?

Я раскрыл учебник, предоставив слово Адаму. Уж лучше я буду концентрироваться на реалиях Второй Пунической войны, чем молоть невпопад.

– Ряса – вот ключ, – Адам хмурил прозрачно-белёсые брови. – Тот, кто был способен её украсть, а главное – вернуть, когда начался переполох, – наш преступник. Твой отец не мог ни украсть, ни тем более вернуть рясу в комнату Робина. Он вообще не мог знать об этой пресловутой рясе или же знать, где чья спальня. Любой осёл, окажись он на месте адвоката твоего отца, будет настаивать на этом.

– Боюсь, нам денег даже на осла не хватит, – Агата уже шмыгала орлиным носом.

– По времени твой отец мог лишь пустить стрелы в Тео. Но это не вяжется ни с крестом в чаще леса, ни с человеком в рясе.

– Ни с моим отцом в принципе, – добавила Агата. – Он неспособен на такое.

Я изобразил гулкое «гм». Агата впилась в меня свирепым взглядом.

– То, что он в горячности пальнул из ружья, ещё ничего не доказывает!

Я присвистнул и покачал головой:

– Любой осёл на месте следователя будет настаивать на обратном.

– Господи Иисусе! – Агата откинулась на спинку стула и обхватила дрожащие словно от холода плечи.

Затем, чуть подавшись вперёд, сказала полушёпотом, обращаясь к Адаму:

– Как ты думаешь, что произошло?

Я огляделся и наморщил лоб:

– Здесь же никого нет. Чего шепчешь?

– Ну, ты же не станешь орать в церкви, даже если там никого нет, – возмутилась Агата.

Я вновь иронично присвистнул:

– Мы знакомы?

– А здесь библиотека, храм книг. Впрочем, кому я это говорю. – Агата вернулась к белобрысому. – Так что ты думаешь?

– Произошло на первый взгляд нечто странное. – Адам снял очки и протёр их белым хлопковым платком. – Нечто, напоминающее казнь.

Нацепив очки на нос, мой друг нахмурился.

– Хиксли убеждён, что убийца знал о ставящейся пьесе…

– По мне, так Тео сам мог украсть лук и стрелы из сторожки, – вставил я. – Убийца лишь воспользовался тем, что уже принесла с собой жертва.

– Для чего? – спросила Агата. – Для чего красть лук и стрелы?

– Для того же, для чего и крест. Для какой-то шалости. Что скажешь?

– А что, собственно, с таким набором предметов можно сделать? – Адам насупленно глядел в щербину, зиявшую в центре стола. – Крест, лук и стрелы.

– Джентльменский набор, – хмыкнул я.

– Разве что… изобразить собственную смерть, – подытожил Адам.

Агата передёрнула плечами, как от пробежавшего холодка.

– Или чью-то смерть, – сказала она.

– Да, изобразить распятого и пронизанного стрелами Себастьяна в чаще леса. Какие предпосылки могли быть у Тео, чтобы так поступить? Обещание твоего отца разделаться с ним? Допустим, Тео решил опередить события и пошутить, что его уже убили. Кто-нибудь непременно нашёл бы в лесу заколотого дюжиной стрел распятого студента. Да, если подумать, это забавно, это в духе Тео. – Адам по-профессорски кивнул. – Но опять загвоздка – Тео не стал бы делать этого в одиночку. Это не кальмара притащить. Ему бы требовался помощник для столь грандиозной операции. А помощник всегда один – Гарри. И это, – Адам недовольно вздохнул, – не вяжется с человеком в рясе, с которым ушёл Тео.

– Опять эта ряса! – раскипятился я. – Разве не мог её напялить Гарри? Вдруг ряса – часть маскарада, такая же, как и крест со стрелами! Ты лучше пораскинь мозгами насчёт других деталей.

– Каких деталей? – встрепенулась Агата.

– Ваша собака, Плутон или как её…

– Юпитер.

– Ага. Для чего ей-то брюхо проткнули? – сказал я и понял, как бессердечно звучали мои слова.

За толстыми линзами блеснули девичьи слёзы.

– Извини, не хотел… Но знаете, что я думаю? Если Тео намеревался изобразить смерть, ему требовалась кровь. Я думаю, что Юпитера он убил, чтобы обмазаться…

– Довольно этой чуши, Макс! – треснул кулаком по столу Адам. – Не представляю себе…

– Но ты же сам сказал…

– Я лишь пытался развить твою мысль, но она упорно цепляется дном о мель. Забудь об этом, Макс.

– Тебя помощник смущает?

– Да, я не верю, что Гарри участвовал во всём этом. В противном случае он бы давно себя уже выдал.

– А вспомни, как странно он вёл себя этой ночью. Он упорно пытался убедить нас, что кто-то из нашего крыла замочил Тео.

– Пытался, да.

– Он боялся за себя! Боялся, что кто-то узнает о его пребывании вчера в лесу.

– Нет, Макс. То, что было ночью, больше походило на тщеславие. Теперь, когда Тео мёртв, Гарри, всегда тенью следовавший за самопровозглашённым лидером, захотел стать новым вожаком стаи. И когда сомнение среди студентов посеяно и каждый будет думать на другого, Гарри, как не имевший мотива, оказывается выше и чище остальных.

– Ну уж точно не чище, – ухмыльнулся я.

– Но неужто, Макс, ты считаешь Гарри талантливым актёром? Настолько, что он даже смог изобразить хромоту священника, чтобы в это уверовал валявшийся рядом Секвойя – человек, который знал походку Лерри много лет!

– Секвойя был пьян в хлам! Как он мог разобраться в походке?

– Убийца был куда умнее, – качал головой Адам. – Зная, что все находятся в павильоне, кого проще изобразить, если не священника? Подумай, Макс. У Диксона нет никаких отличий в походке. Лесника не изобразить. Студенты все, или почти все, на репетиции, и тоже без особых физических отличий. И тут убийца видит Секвойю, а тому кажется, что перед ним отец Лерри. Во хмелю уборщик ассоциирует одеяние человека со священнослужителем и приветствует незнакомца как святого отца. Убийца не растерялся, он кивнул ему в ответ, а кроме того, стал подражать едва заметной хромоте Лерри, чтобы Секвойя хорошо это запомнил.

Адам призадумался.

– Убийца всегда тщеславен, полагает, ему всё сойдёт с рук. В этом наш незнакомец в рясе просчитался. Во-первых, решив подыграть Секвойе, он не подумал прежде всего о том, что отец Лерри, как и Диксон, не смог бы войти в Роданфорд и остаться незамеченным. Тем более Лерри не бывал на втором этаже и не знает, где чья спальня. И во-вторых, во время убийства Лерри был с нами, но этого убийца, разумеется, не мог предвидеть наперёд. Весь этот театр рушится, как карточный домик.

Адам вздохнул, на его лицо наползли тучи.

– Однако даже осёл Гарри, сам того не подозревая, высказал очевидное: кто-то из нашего крыла с большой долей вероятности убил Тео.

В небе раскатисто полыхнуло. По открытому единственному окну, что с фасадной стороны, забарабанили капли дождя. Агата в смятении подскочила и закрыла его, затем вернулась и поправила очки. Комнатную сырость успел сменить парной воздух, густо наполненный травяными ароматами из леса.

– Итак, убийца обитает в Роданфорде. Кто он – студент или преподаватель, мы не знаем. Что мы можем, так это попытаться пойти методом исключения.

– Все были в павильоне, – напомнил я. – Никто не выходил с репетиции.

– Но Дарта там не было, – сказал Адам.

– Дарт был у нас, – оживилась Агата.

– В десять часов – да. Мы вышли с ним без двадцати пяти десять. Время в пути от Роданфорда до деревни – двадцать минут обычным шагом. Но предположим, Дарт мог задержаться на десять минут по дороге к вам, а потом поспешить и за оставшиеся десять-пятнадцать минут добраться до вашего дома.

– Задержаться? – вопросил я.

– Убийца – обитатель Роданфорда, Макс. Нельзя исключать никого.

– Но мотив?

– Сейчас не об этом, – Адам нервно воздел руки. – Мы отталкиваемся от возможности совершить преступление. Мотив – дело несложное, когда знаешь, под кого тебе следует копать.

– Не скажи, – буркнул я. – Иногда мотив столь очевидный, что пришьёшь вину за убийство, даже если у человека фантастическое алиби.

Я поймал на себе холодный, недобрый взгляд. Глаза Адама казались стеклянными – в них отражался опускавшийся в полумрак комнаты свет одинокой лампы над нами. Я понял, что только что подло описал положение Диксона. Агата уставилась глазами в пол и пыталась подавить всхлип.

– Я не верю, что твой старик такое вычудил, – попытался я как-то сгладить своё утверждение.

Агата слабо махнула рукой. На лице мелькнула тень грустной улыбки.

– Вернёмся к Дарту. – Адам тронул очки. – Если посмотреть по времени, у него были такие же шансы, как и у Диксона. А именно – взять из сторожки лук и стрелы и убить Тео. Но версия так же зыбка, как и с Диксоном, – тогда откуда крест? Откуда Дарт знал, что Тео в лесу? Кто такой в этом случае человек в рясе? Мы уже знаем, что он убийца. А в девять двадцать, когда показался человек в рясе, Дарт был с нами в кабинете. В этой версии всё не вяжется. Значит, Дарт – не убийца.

Я с облегчением выдохнул:

– Слава богу!

– Идём дальше. Секвойя был пьян. Не очень сильное алиби. Его показания совпадают с показаниями Джо. Впрочем, ничто не мешало Секвойе самому украсть рясу. Бутылка сидра вряд ли расскажет на следствии, что он делал весь вечер.

Небо за окном почернело. Дождь усилился, и казалось, что он отгородил водяной стеной и старое здание библиотеки, и нашу маленькую компанию от прочего мира.

– Поттегрю неотлучно руководил репетицией в актовом зале, – сказал я. – Вместе с Треверсом. Остальные преподаватели находились в университете.

– И вряд ли они поделятся с нами своими передвижениями, – заметил Адам.

Агата слегка поёжилась.

– Знаете… – начала она и замолчала.

Адам вопросительно уставился на неё.

– Нет, ничего.

– Говори.

– Ерунда какая-то. – Агата кинула в нас короткий взволнованный взгляд. – Просто я вспоминаю, и теперь вроде кажется, что Дарт… – Она сглотнула.

– Говори.

– Я открыла дверь, а он стоял – как мне теперь кажется – здорово запыхавшийся…

– О! – одобрительно кивнул Адам. – Значит, он всё-таки спешил?

– Не знаю. Ты сказал, что он мог… мог задержаться, а я сейчас вспоминаю, как в дверь постучали и я отворила, а на пороге – он, вроде как с одышкой…

– Чушь собачья! Тогда откуда крест, откуда Дарт знал, что Тео в лесу, и кто в этом случае под рясой прятался? – горячо напомнил я.

Какое-то время мы слушали шелест воды за окном, где, как очумелая, цвела старая слива. Сквозь отливающий серебром дождь невысокое дерево казалось могучим белым великаном.

Через минуту-две Адам сказал:

– Макс дело говорит. Как мне видится, Дарт мог задержаться, но не для того, чтобы поквитаться за что-то с Тео.

– Ерунда. Ну что он мог делать в лесу? – запротестовал я. – Там ничего, кроме клёнов, нет. Он пошёл по тропинке, а там дорога только одна – в деревню, мимо сторожки…

Я осёкся.

Адам кивнул.

– Господи, скажешь ведь! – Агата сняла очки и начала нервно вертеть их в пальцах. – А что ему в сторожке могло понадобиться?

Адам укоризненно следил за её действиями.

– Возможно, он подумал, что твой отец мог находиться там.

– Но ведь было почти десять часов. Отец всегда возвращался в семь. Это все знали.

– Значит, ему не твой отец был нужен, – сказал Адам упрямо.

Агата убрала руки со стола, взгляд её наполнился недоверием.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я ничего такого не хочу сказать. Лишь то, что по пути к вам Дарту зачем-то понадобилось сворачивать к этому домику, возможно, входить в него.

– Ерунда какая-то! – бросила Агата.

– У тебя есть другое объяснение?

Впервые я наблюдал за тем, как эти двое не соглашались.

– Уж скорее я поверю, что Дарт и есть наш злодей! – взбеленилась вдруг Агата.

Я рассмеялся:

– Но ведь Дарт – слабак! Он и в руководители пошёл, чтобы как-то побороть свои комплексы. А если в страшном сне предположить, что Дарт был способен на убийство, то остаются вопросы.

И тут будто в мою голову камнем запустили, я неожиданно вспомнил о таинственной ночной гостье. Сказать это при Агате я не мог. Она и так вся напряглась, готовая вспыхнуть. А дело было в слухах, согласно которым Диксон сдавал по ночам свою сторожку для любовных утех. Как человек, делающий деньги, я мог только пожать ему руку. Бизнес стоил свеч, на мой взгляд, но Агатину поэтичную душу эти толки ранили. Хотя даже Пётр Первый, главный из её обожаемых русских, считал должность лесника воровской и потому не назначал за неё жалованья.

Значит, Дарт всё-таки мог встречаться с проституткой. То, что встреча их была короткой, можно объяснить ответственностью и занятостью Дарта. А может, ему и десяти минут хватает. Вероятно, после поднявшейся из-за убийства суматохи барышня растерялась и не смогла улизнуть с территории. Приехала полиция, и ей пришлось искать укромное место в университетском здании до поры, когда бы всё стихло. Но выходы и утром стерегли молодчики в форме. Значит, ночью она скиталась в поисках спальни Дарта.

Интересно, что на это скажет Адам. Наверняка убедит меня очередной раз в моей тупости. Мы вышли с ним на крыльцо под козырёк, и я достал пачку «Плейерс»[66]. Хлестало так, что леса не видать было. Я поделился мыслями, и, к моему удивлению, Адам не спешил меня высмеивать. Что-то человеческое в нём всё же оставалось.

Докурив, мы похлюпали по сельской улице. У дома Диксонов стояла и мокла фигура с чем-то жёлтым в руке. Вблизи жёлтое превратилось в букет нарциссов, а фигура стала ясно принадлежать доходяге Джо.

– Что это ты удумал? – Я звучно хлопнул его по мокрому плечу.

– Да хотел тут передать, вот, – продемонстрировал он цветы.

Дождь-косохлёст рвал букет прямо на глазах.

– Это ты теперь только на могилу Тео возложить можешь, – заметил я. – Давно стоишь?

– Как лить стало, так и стою.

– Как романтично!

– Пожалуй, ты прав. Подарю в другой раз. – Джо посмотрел на закрытую дверь, словно надолго прощаясь.

Мы втроём поплелись в сторону леса, ничуть не страшась простуды.

– Стало быть, считаешь, что не Диксон прикончил эту сволочь? – спросил я.

– Да я не знаю. Вроде бы это логично, что он и прикончил, – мямлил Джо.

– Но к дочери его свататься свой зад притащил всё ж таки.

– Я подумал, ей же больно сейчас. А вы не знаете, как у неё дела?

– Дела хреновые, Джо. Как может быть иначе?

– Ага. Конечно, я сам виноват…

– И в чём же ты виноват?

Джо щурился от бивших в глаза струй дождя.

– Да я нормально постоять за себя не смог. Ну, в баре.

– Не бери в голову.

– Вот из-за меня Шивон и пошла с Тео.

– Серьёзно так считаешь?

– Угу. Считаю, – кивал Джо.

– Могу только посочувствовать, – ухмыльнулся я. – Тебе надо быть выше обстоятельств. Ты сейчас не поможешь Шивон, дай ей время.

– А сколько надо? Я ж никогда не бывал в таких делах.

– Нашёл чем бахвалиться, Джо. Лучше расскажи, как тебе подружка с танцев?

– Танцы… Да, там было весело на танцах.

– Красотка смогла тебя покорить?

Джо немного помолчал.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Всё как-то непривычно там было. Странно. И тесно в ней, – нахмурил Джо брови. – Как в клещах для орехов.

Мои губы бессовестно растянулись до ушей.

– И отцу бы она наверняка не понравилась, – добавил Джо.

– Отцу её тиски не светят, потому знать ему не нужно. Джо, пора совершать подвиги, – наставнически сказал я. – Не то, щелкунчик, так и будешь сам орехи свои щёлкать.

– Зато сохранишь достоинство, – вдруг выступил Адам.

Меня чуть смех не разобрал.

– Валяй, Карлсен, выговорись. – Я всем видом выражал готовность отбивать подачу.

– Подвиги, Макс, они какие в твоём понимании? Постой, не говори. Должно быть, занять каждый бастион в деревне.

Он выглядел при этом не менее серьёзно, чем епископ, отчитывавший мелкого клирика за грязные руки на службе.

Но в этой внезапно поднятой теме меня не зацепишь, уж сколько ни пытайся.

Выстою, переживу, как пульмановский вагон «Ибис» авианалёт на вокзал Виктория.

– Ну да, – сказал я бодро. – И чтоб простыня в каждом дворе после меня вывешивалась! Как белый флаг, возвещающий о ночи захвата.

Джо почесал промокшую шевелюру.

– Отец велит не оступаться, быть осторожным.

– Небось отец-то тебя и сослал в Роданфорд? – спросил я очевидное.

– Он учился здесь. У меня, в общем, и вариантов других не было…

– А сам бы чего хотел?

Мой вопрос поставил Джо в тупик. Я весело так приобнял его.

– Парень, ты в курсе, что к Дарту сегодня ночью бабочка залетала? Во-от такая, – изобразил я округлым жестом, подчеркнув образ выразительным свистом.

Джо долго соображал, но добравшись до нужного смысла, побелел и судорожно сглотнул.

– Что ты такое говоришь, Макс! Люди не ведут себя таким образом! В Роданфорде и вообще в элитных английских университетах о таком и не думают! – возмущённо выпалил Джо.

Я вновь зашёлся диким хохотом. За Джо говорила, как сказал однажды какой-то тип из классиков, самая отвратительная нация на планете.

– Джо, ты – настоящий диктофон. Какую мысль в тебя заложишь, то ты и воспроизведёшь.

– Тебе не понять букетных периодов, Макс, – вступился Адам. – Не стоит обделять первой весной других, тем более ранимую душу.

– Джо, ну ты слыхал? Ранимая ты душечка моя!

– Нет, ну так-то я согласен. Хочется научиться всему, но постепенно. Дарить цветы, ну для начала. А дальше я не думал, если честно, – вновь мямлил доходяга.

Смех мой умолк. Я прочистил горло, глянув на Адама.

– Может, тебе Гитлер из ада шепнул, что третьей мировой никогда не быть? А вдруг она уже завтра, и мы не доживём до двадцати. Что тогда? Что ты со своим целомудрием делать будешь? А парень не пожил толком. Прелести земной не вкусил, объятий не испытал. Быть всезнайкой бывает опасно, – выдал я.

– Стало быть, потакать своим порокам для тебя и есть познать жизнь? – спросил Адам с сухостью в голосе.

Ему хоть трава не расти.

– Знаешь, кому-то и этого бывает достаточно, чтобы познать жизнь, которая тебя устраивает, которой тебе достаточно. Не все рвутся открытия, как ты, совершать. И ещё премии за это получать, и чтоб по головке погладили. Глядите, что я сделал для человечества! – Я смачно плюнул в сторону. – Между прочим, я тоже не пустой звук для общества. Я приношу женщинам радость. Так вот этого мне вполне достаточно, чтобы тихо так по течению плыть.

– Но это лодка без вёсел, Макс. Такая жизнь только в романах заманчива. В реальности было бы неплохо, чтобы в мозгах что-то копилось.

Я резко остановился. Это уже не отец Адам и сын его Макс. Через белобрысого, как через чёртов какой-то передатчик, ко мне обращался мой настоящий отец, а я всегда в такие подлейшие моменты, как назло, обезоруженным оказываюсь. Я сорвался.

– Знаете, девочки, ступайте плести косички друг другу! Я, пожалуй, останусь.

Адам повернулся. В круглые его очки врезались капли, и глаз этих, ржавых и умных, слава богу, не было видно. Во мне вскипал Везувий.

– Не глупи. Министр вот-вот прибудет.

– А у меня тут одна койка не сломанная. Так что адьос! Да, Джо, дружище! – орал я сквозь нити дождя, отдаляясь, разбухая от злости. – Знай только, что у Шивон цветы на душе зацветут не раньше, чем в твоих штанах новый Шварцвальд отрастёт! Хватай вёсла и набирайся терпения, друг! Желаю удачи!

Глава 17

Итонский беспорядок[67]

Я ускорил шаг в сторону деревни, поднял ворот пиджака.

– Педики! – злобно буркнул себе под нос.

Пока я ещё не придумал, куда себя деть. А деваться было необходимо. Мои фланелевые брюки уже промокли насквозь, из светло-бежевых превратились в грязно-коричневые. Они теперь противно липли к ногам, а в ботинках чавкала вода. Я весь казался себе мокрой тряпкой.

Пусть себе думает, что хочет. Мне всё равно. Меня Адам в роли отца достал уже до самых печёнок.

Нужно было к павильону двигаться, а меня в другую сторону тянуло. Даже мысли об отчислении не колебали моей решимости слинять с этого дурацкого представления для министра. Что подведу других, что это – свинство, я понимал, но понимал и то, что до меня сейчас никому дела нет.

Пройдя пару кривеньких улочек, я остановился под небольшой маркизой в красно-белую полоску. Пошарил в кармане. Там всё промокло, только мелочь в пару пенсов оставалась невредимой. Я сунул сигареты и павлинов обратно и неслышно проклял себя и весь этот Роданфорд с его погодой.

Да, «Ибис» пульмановский повыносливее, чем я, оказался.

По Хай-стрит проехал фургончик, окатив меня волной из лужи.

Чего тебе нужно? Какого чёрта ты страдаешь?

А чего не страдать-то, если всё, чего в жизни стою, это чаевые, сунутые мне в портки.

Ещё не поздно себе пинок отвесить и пойти учиться.

Чтобы моё тесто зачерствело? Это уже с отцом приключилось. Такие, как Джо, пускай учатся, те, из кого людей не вышло при появлении на свет. А я уж лучше танцевать буду.

Я вытер лицо ладонью и словно стёр с себя эту липкую минуту слабости.

По серому небосводу пробежала голубая трещина, прогремело, как по ушам съездили. Этот грозовой выстрел будто сорвал с меня броню, обнажил мои нервы. Иначе объяснить не могу, как я почувствовал спиной этот пристальный взгляд.

Я мигом глянул через плечо. И во мне что-то растаяло, размером с большую глыбу, и растеклось по внутренним водотокам тёплыми ручьями. Уж не знаю, как ещё описать. Словом, жить захотелось, даже уголки рта дёрнулись, приподнялись, пытаясь изобразить улыбку.

Моё внимание привлёк ящик с сиреневой пеларгонией, украшавший подоконник витринного окна. За стеклом, словно выбившийся из цветов дикий стебель, стояла моя Джульетта в простом зелёном платье, поверх которого был надет белый фартук. Я неспешно повернулся и подошёл к окну. Джульетта отрешённо взирала сквозь меня, прямые плечи немного выдавались вперёд, изящные длинные руки с какой-то покорностью сплелись на груди. За плечами Джульетты был прилавок с конфетами.

Я довольно осклабился и толкнул дверь. Надо мной звякнул колокольчик. Тело вмиг отпустил влажный озноб, чувство расслабленности прильнуло вместе со сладкими запахами ванили и молочного шоколада.

Я мотнул головой, стряхнув капли с чёлки.

– Так вот где ты обитаешь?

Она окинула меня спокойным взглядом. В спелых губах притаилась лёгкая улыбка. Смоляные волосы, которые я после танцев распускал в шёлковые пряди, были скромно убраны в узел на затылке.

– Можно подумать, ты меня искал, – сказала она, как и тогда, холодно.

Я продолжал скалиться.

– Может, и искал, тебе об этом знать необязательно.

Она прикрыла глаза.

– Я в любом случае не впустила бы тебя даже на порог.

– Поэтому я терпеливо выждал время. – Я снял с плеча рюкзак и шлёпнул его у выхода. – Время, за которое ты поняла, что без меня не можешь.

Джульетта усмехнулась, отведя взгляд.

Я потёр ладони.

– Итак, мисс Гринджер, какие сладости вы мне порекомендуете?

– Для начала, мистер Гарфилд, я не мисс Гринджер. Миссис Гринджер – моя хозяйка.

Она прошла за прилавок, выглядывая теперь из-за приторно пахнущих пирамидок фаджа и пастилы из кукурузного сиропа. В неярком освещении краски вокруг повыцвели. Гладкая кожа рук, точёных скул и худой шеи с ложбинкой казалась ещё более бледной, по-настоящему фарфоровой. Виски в насторожённых глазах превратилось в коньяк крепкой выдержки.

– Во-вторых, я бы порекомендовала тебе отправиться в свою комнату и переодеться, пока хворь в лёгкие не вцепилась.

– Я бы, пожалуй, чего-нибудь горячего выпил. Чаю с молоком, например.

Её брови дрогнули и готовы были сомкнуться.

– Ты пожаловал, как чёрт из табакерки. А затем скрылся в ночи и тумане.

– Я вообще весь окутан тайной, – ухмыльнулся я. – Брось, ты же не выгонишь клиента!

Она окинула меня надменным взглядом. Потом повернулась к небольшой плите и принялась как ни в чём не бывало хлопотать с чаем.

– С вас шиллинг, – говорила со мной гибкая спина, обтянутая зелёным хлопком.

Длинная шея была полностью обнажена, на пятом позвонке подрагивали фартучные тесёмки, завязанные в бант.

– Сию минуту.

Я прошёл к рюкзаку, производя вымокшими туфлями неприличные звуки, и наклонился под видом поиска денег. На самом деле я подошёл к двери, чтобы повернуть табличку на «Закрыто».

– Не там ищешь, – донеслось из-за прилавка.

Я выпрямился. Она даже не взглянула, продолжая отсыпать чайную стружку в керамический чайник. Я прошёл обратно. Развернувшись, она посмотрела мне прямо в глаза.

– То, что мне нужно, у тебя в кармане.

Моя рука скользнула в мокрые брюки и достала содержимое.

Она за мной наблюдала всё то время, что я мок на крыльце. Таешь, когда таких людей, как она, встречаешь. Мятежная душа, штучный товар – говорил дед про них. Знаете, когда вроде бы неглупый человек, способный, в общем-то, учиться и работать, вместо этого бежал куда-то и танцевал, наплевав на правила.

Я вошёл за прилавок, в запрещённую для меня зону. Что я научился хорошо делать за свою жизнь – так это танцевать и обнимать. Обнял страстно. Целовал бессознательно и жадно. От стены, куда мы навалились, отлетела полка, на головы и плечи градом посыпались конфеты. Победный свист чайника звучал настырно и заглушал наши дыхания. Небесная батарея частила с залпами, заглушала разум, разжигая кровь. Тело, мокрое от дождя, вспотело и согрелось.

Мы легли на пол. Узкая рука в порошке сахарной пудры, что на нас опрокинулась, потянулась и отключила конфорку. В этом не было нужды, кипящая вода уже залила плиту и потушила огонь. По пути обратно рука Джульетты подняла раздавленный кекс – из него текла ирисовая начинка – и отправила в мой рот. За это время мы не проронили ни слова. Мы знали, что так не будет продолжаться вечно, поэтому хранили в молчаливом согласии каждый момент.

Непогода только сильнее разыгрывалась. Крохотное помещение уменьшилось до шалашика одного из трёх поросят. Злой ветер, как старый распутник, казалось, вот-вот сорвёт над нами крышу и откроет нас всему миру.

Пока я об этом думал, Джульетта, прижимаясь к моей груди, спросила:

– Его правда пронзили в пах?

Я нащупал на полу сигареты и открыл пачку. Одна в самой середине промокла лишь наполовину. Я оторвал сырую часть и поцарапал спичкой бочок отсыревшего коробка.

– Чистая правда.

– Ты с ума сошёл? Здесь нельзя курить!

– Где это написано?

Она присела, отвернув голову.

– Огонь найдётся?

– Хозяйка убьёт тебя, – Джульетта взяла коробок со стола. – И меня выгонит.

Я затянулся и прилёг обратно, закинув руку за голову.

– Я ей скажу, что мы женимся, и она сразу оттает.

– Дурак! Ты на мне не женишься.

– Нет, это ты за меня не выйдешь.

– Ты в этом уверен?

– Я ж не такой дурак, чтоб делать предложение и знать, что ты согласишься.

Она опешила. Впервые я такой её видел.

– Из молодых да ранний, – она взяла сигарету из моей руки и прислонила к губам.

– Я не хочу, чтобы в тебя пальцем тыкали. Представляешь, что говорить будут? «Она была замужем за вечно юным жиголо», – усмехнулся я.

– Мне нет дела. Важно то, что ты меня можешь согреть.

– Но только как снег землю. Ты же знаешь, что снег тает и исчезает. Скользкий я тип.

– Нет, как раз не скользкий. Ты просто несчастный.

Я негромко вздохнул и задержал на минуту дыхание. Придя в себя, спросил:

– А кого мы пригласим на свадьбу? Я наверняка целовал всех твоих подруг.

– А вот тут ты неправ, – сказала она, потянув из оставшегося окурка. – Хищники друзей не имеют, потому что при первом же голоде сожрут друг друга.

– Ну какая же ты хищница? – Я присел и забрал последнюю затяжку себе. – В тебе сидит дикая непокорность, она лишь нуждается в укротителе. А хищники, они ж по природе другие. Им нужно урвать чужое.

Вдруг Джульетта повернула ко мне голову и буквально впилась в меня своими медными звериными глазами.

– Так ты способен укротить меня или я пытаюсь урвать чужое?

Я стойко выдержал этот взгляд. Выходило, что укротить я всё же мог, но вот был ли я чужим? Ведь я сам никому не хотел принадлежать. Отношения укротителя и животного подразумевают абсолютную моногамию.

– Оба мы с тобой дикие. На нашем кладбище всегда будет одиноко, – сказал я, уже не глядя на неё.

Я чувствовал, что раню её. А она понимала, что я был прав. Люди не меняются. Вдвоём мы будем несчастны. Я потянулся за ещё мокрой рубахой и равнодушно принялся расправлять её.

– Чёрт! – прошипел я. – Опять пуговицы нет.

Джульетта нашла среди конфет отлетевшую пуговку. Она поднялась и достала из ящика сумочку. Проворная женская смекалка позаботилась о наличии катушки ниток и иглы. Вооружившись, Джульетта присела ко мне.

– Поцелуй меня. И долго не отпускай.

Мне бы хотелось того.

– А ты воткнёшь мне в сердце иглу? – уточнил я.

Но вместо иглы меня пронзила внезапная мысль.

– Пришивают только на покойниках. Мама говорила.

– Ну ты даёшь!

– А покойники не целуются.

Я положил ладонь на её бледную щёку.

– Да ещё так хорошо, – я оставил последнее слово за собой и тут же прильнул к её губам.

Это был долгий, в несколько минут, поцелуй. Когда я, довольный, оторвался, Джульетта моя спокойно кинула:

– Готово.

Я взглянул на рубашку – все пуговицы были в строю.

– Виртуозно! – объявил я.

– Что, даже после этого не женишься?

Наши взгляды зацепились и какое-то время не расцеплялись.

– Бог сделал тебя красивой. А я сделаю тебя несчастной, – изрёк я.

Большего не мог ей обещать.

Джульетта встала, как гейша, ловко и женственно, только без одежды. Отвернувшись, наверняка стыдясь меня теперь, она подобрала густые струящиеся волосы и заплела их в косу. Мне открылась гибкая линия позвоночника и силуэт бёдер.

Сколько жить этой красоте? Смог бы я полюбить её душу так же, как любил её тело? Наверное, если я задаю эти вопросы сейчас, то мне как человеку грош цена. Я не умею любить кого-то, кроме себя. Вот и Тео не умел. Так с чего же к нему такие претензии могли возникнуть, если даже мне, не самому конченому представителю мужского племени, не удавалось нащупать в себе любовь. У нас с Тео только степень бессовестности разнилась, но как ни называй, а суть в нас была одна – оба родились дикарями-одиночками.

Я опустился обратно на пол. Из одежды на мне по-прежнему была только одна рубашка, и та лишь накинута на плечи. Я скомкал её, подложил под голову, растянувшись на узком пространстве за прилавком, и не собирался отчаливать. За окном горела пеларгония, по навесу и земле лихо барабанил дождь.

Джульетта, не поворачиваясь, глубоко вздохнула.

– Как будто у Шивон этой всё по-другому.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился я.

– Да так. Девочки болтали.

– Что конкретно?

– Говорили – наивное создание. Мечтала об одном – чтобы приехал и навек был с ней. А мечты вдруг раз – и разбились об острые скалы.

– Ты точно о Шивон говоришь?

Она кинула взгляд через плечо, но не в мои глаза, а на испорченные повсюду десерты.

– Господи! Что же теперь делать?

– Ты про наш итонский беспорядок? Не бери в голову. Я заплачу.

– Заплатим поровну. Так будет честно.

– Нет, юная леди. Не отбирайте моего мужского права.

Она вдруг рассмеялась. Наконец-то.

– Слушай, у меня приятель есть. Джо зовут. Он тебя не укротит, конечно, но будет дарить цветы. Я разрешу ему. Что скажешь?

– Это какое-то извращение. – Джульетта подобрала платье.

– Это жизнь, детка. Не можешь получить всего от одного, бери от двух.

Пока она возилась с молнией сзади, я с удовольствием наблюдал. И тут она задумчиво изрекла:

– Один любил её, другого любила она.

Джульетта метнула в меня ледяной взгляд и, конечно, успела заметить секундную растерянность на моём лице.

– А с третьим она танцевала, – добавила вдруг она с улыбкой победителя.

Я с присвистом изобразил полное расслабление и провёл рукой по лбу, вытирая пот.

– Не знаю второго, но первый будет верен по гроб жизни.

– Я сама второго ещё не нашла. Но где-то же черти его носят?

Хотел сказать, что это маловероятно, но сдержался.

– А первый исчезнет, как только вкусит ремесло третьего, – иронично заметила Джульетта, подобрав фартук.

– Ты не знаешь ведь, какой он, Джо. Последний романтик. Он, кстати, ведёт переписку с кем-то из тюрьмы. Открытками меняется.

– С заключённым?

– Полагаю, с заключённой. Фразы весьма банальны. Что-то про небо. Над всей какой-то тюрьмой безоблачное небо. Романтично, правда? Сэр Вальтер Скотт прямо.

Джульетта странно замерла с фартуком в руке. Она повернулась и слегка сдвинула брови.

– Заинтересовало? – спросил я.

– Ещё как. На что-то такое похоже, из военных времён…

– Вальтер Скотт?

– Нет. Слова эти про небо… – она прислонила ладонь к лицу, что-то вспоминая. – Ну-ка повтори ещё раз.

Я напряг извилины.

– Вроде бы над всей Флитской тюрьмой ясное небо.

– Над всей Испанией безоблачное небо, – повторили губы Джульетты.

– Почему над Испанией?

– Отец так много вещей интересных рассказывал. Про безоблачное небо – был такой пароль секретный у испанских военных. Они его придумали, чтобы одновременно восстать по всей стране против Второй Испанской республики.

– Занятно, – хмыкнул я. – Неужто испанскую почту не насторожило такое количество одинаковых открыток в один день?

– Если я правильно помню, то этот пароль прозвучал по радио…

Входная дверь распахнулась под раскаты грома. От неожиданности я чуть было не подскочил с пола, но Джульетта вовремя вдавила мою голову обратно.

– Почему это табличка у нас неправильно висит? – проговорил звонкий голос. – Миссис Люксли мне сейчас через окно сообщает: «А что это вы, Ариадна, лавку свою закрыли? Неужто из-за непогоды?» Я говорю: как закрыла? Я ничего не закрывала. Подумаешь, лёгкий ветер и пара капель, да разве это повод прятаться? А она говорит, хотела пастилы купить для внуков, а у вас, говорит, всё закрыто.

– Да, да, говорю! Так и сказала, – раздался второй голос, противный, как слякоть в ноябре.

– И помощницу вашу через окно высматривала, говорит, а её нет на месте. Как это понимать?

– Не было, да, не было её тут!

Я незаметно выглянул из-за кассового аппарата. За высокой худой дамой, в которой я без труда узнал завсегдатайшу танцев в «Свином рыле», стояла полная негодования ссохшаяся ябеда миссис Люксли.

– Миссис Гринджер, я извиняюсь. Сама не поняла, как это случилось, что табличка вдруг перевернулась. Должно быть, кто-то из ребятни подшутил.

Миссис Гринджер потянула носом.

– Ты курила?

Бледное личико Джульетты замерло, словно маска из театра Но.

– Чей это рюкзак? – проскрипела миссис Люксли.

Хозяйка насторожилась.

– А что это с полкой случилось?

Она устремилась к нам за прилавок широкой поступью, как разъярённая пантера.

– Как же это полка так… Агнец божий!

– Ариадна, вот это сюрприз! – Я радостно вскочил на ноги и хотел было обнять онемевшую женщину, но та резко попятилась. – Вы промокли! Вам нужно чаю!

– Господи! – испуганно вскричала миссис Люксли, выронив из рук пёстрый зонтик.

– Что здесь происходит? Макс! В моём заведении! Какой скандал!

– Ну, будет вам, миссис Гринджер. Я зашёл, чтобы лично пригласить вас в субботу вечером на танцы. Будет самба под луной. Газеты обещают ливень до конца недели, так что промокнем с вами на брудершафт!

Рыжеволосая дама опешила. Я двинулся ближе.

– Не могу забыть прошлое танго!

– Танго? Боже, нет… – Она поглядела на миссис Люксли, отрицательно качая головой. – Я не хожу в подобные заведения.

– За беспорядок не переживайте, за всё платит Макс Гарфилд, – я наклонился и подобрал свои вещи. Затем протиснулся между остолбеневшей Гринджер и прилавком, прикрывши наготу спереди. – Я закажу для нашего танца «Я в настроении для любви» из кинофильма «Каждый вечер в восемь»!

Разворачиваясь, я специально крепко сжал холодную кисть Ариадны. В рекламных целях и чтобы подсластить ей пилюльку. Клиентуру мне невыгодно терять. Я почувствовал дрожь в длинных её пальцах. У Джульетты вырвался едва заметный смешок.

– Миссис Люксли, вы так же приглашены. – Я щегольски взялся за невидимую шляпу и отвесил поклон.

Закинув рюкзак на плечи, я запел, не поворачиваясь передом:

Небеса в твоих глазах,

Ярких, как звёзды над нами…

– В восемь, дамы! – оскалившись во все тридцать два крепких зуба, я вышел под ливень с вещами в руках.

Несколько поселян на улице проводили меня недоумёнными взглядами, должно быть силясь взять в толк, не подводит ли их зрение. В конце концов, стояла сплошная стена ливня, и за этой стеной я запросто мог сойти за одного из парней с картин Генри Скотта Тука[68]. Мне нравилось, как дождь накладывал на всё вокруг размытый импрессионистский эффект. Так что я вроде как приличия все соблюл.

В лесу я оделся, но смысла в том не находил – под дождём что одетому, что голому один чёрт мокро. К тому же меня коробила мысль, что человеческое тело в том виде, в котором его создали, до сих пор вызывает потрясение у людей, хотя за плечами у нас были такие ужасы, как война. Полагаю, люди в большинстве своём просто хотят жизни, как раньше, со всеми её пуританскими обычаями и правилами. Но ведь как раньше никогда уже не будет, верно? Мы должны полюбить эту жизнь сегодня и сейчас. Я так и пытаюсь жить.

Эти женщины только на танцах, охмелев, сбрасывали тяжкие вдовьи кресты свои у входа и вновь становились собой. Затем под утро к ним возвращалась королева Виктория в виде лицемерия, буржуазной морали и нетерпимости к безнравственному поведению нынешней молодёжи. Чопорное английское благолепие!

Когда-то, полтора века назад, Джордж Браммелл[69] ввёл в моду чёрный мужской костюм с галстуком. Этому много чего предшествовало, но своё красавчик Браммелл отвоевал. Почему спустя столько войн я не могу ввести в моду свой костюм для дождя – без галстука и всего прочего?

С этой фундаментальной мыслью я пересёк игровое поле и остановился, проясняя для себя обстановку. У павильона стояли Кочински и Дарт. Напротив них вели беседу суперинтендант и ещё какой-то человек. По чинно выверенному костюму – спасибо Браммеллу – я догадывался, что это и был министр.

В дождь силуэт Дарта выглядел особенно мрачно и до того органично, что даже чёрный зонт – Дарт держал его над собой и Кочински – представал какой-то неотделимой его частью.

Дарт меня заметил и жестом велел немедленно подойти.

– Мистер Лемертон, это Макс Гарфилд, студент первого курса. Макс, ты у нас кто? Третий стражник?

– Маркеллин. Христианство незаконно исповедую.

– А, это замечательно, – похвалил мистер Лемертон. – Мне нравятся мятежники.

Дарт аж в лице прояснился:

– Этого добра у нас хватает. Вам у нас точно понравится. Уйдёмте под крышу с сырости. Макс проводит вас на репетицию. Всё готово, Макс?

– Разумеется, сэр. У нас, как над всей Испанией, безоблачное небо, – сострил я.

Почему-то никто мою шутку не оценил. Все нерадостно как-то отвели взгляд. Видимо, не слышали о том пароле. Только Лемертон всё посмеивался чему-то, глядя на меня.

Я провёл важную шишку в актовый зал, а сам нырнул в закулисье, где мои тряпки валялись. Остальные принарядились уже и готовы были обрушить на зрителя свои артистические таланты. Лемертон занял место в седьмом ряду. Поттегрю опустился рядом, чтобы разъяснять непонятные моменты в пьесе, коих, по-моему, через край.

Питер светился, как прежде. Чего грустить? Он с Тео одну трубку не курил. И я не курил. Я вдруг понял, что Питер, скорее всего, вырастет в такого же радостного Лемертона, если преуспеет в жизни.

Поттегрю подал знак, и мы приступили к действию. На сцене мне казалось, что глупее я не выглядел ни разу в жизни. И пьеса была бессмысленной. Ничему не учившей. Хотя нет, она как раз словно кричала: не учите других, как жить, не лезьте со своей верой к людям и останетесь в живых, если повезёт. В конце Питера привязали-таки к обрубку шекспировской колонны и запустили в него десяток стрел на присосках. Большая часть из них просто поцеловала Питера и отскочила.

– Присоски нужно смочить, а так гениальнее я ничего в этой жизни не видел! – заверил нас мистер Лемертон, обаятельно смеясь в густую чёрную бороду.

Он прошёлся по сцене и пожал каждому руку. Какое дело ему до убийства, если они каждый день, как он выразился, происходят. А вот заставить людей улыбаться в такое смутное время – это не каждому по силам. Какие же мы молодцы!

– Запомни, парень, чем громче стонать будешь, когда в тебя стрелы попадают, тем больше моё начальство субсидий выделит. Актёрское мастерство нас в былые времена выручало. Когда мы возвращались живыми, нам и хотелось только, чтоб жизнь эту видеть в красках, в смехе, в танцах. Хлеба с кровью мы с лихвой наедались в баталиях. Общество напрасно лицедеев во второй сорт запихнуть пытается. Они нам жизни скрашивают. Молодец ты, парень!

Лемертон ещё раз горячо пожал руку Питеру. Кажись, грант в кармане у Кочински.

Мы с Адамом присели на край сцены. Понемногу народ, переодевшись, расходился.

– Питер хорош, – заметил я.

– Мы ему только мешаем, – сказал Адам.

– Мне нравится, какая из Питера прима получается.

– Намного лучше, чем из Тео.

Конечно лучше. Несравнимо. И Джо лучше. И Робин. Все, в общем-то, лучше, чем Тео. Только сам Тео был с этим не согласен. А может, и согласен, а его выкрутасы были всего лишь защитной реакцией, как у ребёнка.

По выходе из актового зала Гарри пнул топавшего впереди Мэтью. Тот упал, с поросячьих щёк слетели очки. Гарри на них наступил. Мэтью сидел неподвижно, боясь удара верзилы, но обошлось.

Мэтью дали роль императора. Хоть на сцене его поросячье величество приобрело вес в обществе.

Всё-таки был кое-кто хуже Тео. Тот по натуре пакостил. Но что делал Гарри? Копировал Тео. Без таланта. Без азарта. Без стиля. Глупость и слепота опаснее зла бывают, дед говорил. А Гарри ещё и выглядел, как мешок с дерьмом. Нельзя описать его более привлекательными словами.

После ужина мы до полуночи сидели за учебниками. До завтра нужно было эссе на латинском изобразить. Обычно я неплохо справлялся с писаниной. Препод сказал, у меня неплохие сравнения попадаются. Однако в этот раз не клеилось что-то. Тема была странная. Описать какое-то своё потрясение и использовать как можно больше сравнений и прилагательных. Разумеется, на латыни. Для сочинения тема убийства сама шла на ум, но я не настолько бесноватый, чтобы таким порочным путём идти.

– Может, самим спросить Дарта, зачем он в сторожку сворачивал?

– Это будет последнее, на что он нам ответит, – сказал Адам.

Что он там описывал, какое потрясение, ума не приложу. Чем можно потрясти Адама? Всё равно что заставить воду бояться льда. Вспомнилась ночная гостья. А что ещё я им предложить могу? Не сказали же, что потрясение должно быть только неприятным.

Я принялся за подробный очерк на тему «итальянской проститутки в холодном английском сумраке». Опишу, думаю, языком Калигулы, как сильно я был взволнован этой встречей. Интересно, как по-латыни будет «третья нога»? Если это прочтёт Дарт – а он любит копаться в чужих мыслях, как бы по роду своей деятельности, – то вызовет на ковёр, чтобы я заткнул свой шотландский рот.

Ещё час я пытался совладать с латынью. Ночная волчица из Древнего Рима наполняла собой мой романтический очерк, такая близость постепенно убаюкивала, меня здорово клонило ко сну. Но какая же она была волчица? Оленёнок в лоснящейся шкурке. Уж точно не от сладкой жизни выть пошла. Она была напугана. Она искала убежища…

Это случилось во втором часу. Я пробудился от какого-то звука и тут же сел в кровати, взглянул на часы. Небо заволокло тучами, и в открытом окне шелестел холодный дождь. Наверное, что-то с улицы послышалось, что я проснулся, какая-то птица кричала. Я улегся обратно, подобрав с пола скинутое одеяло. У другой стены Адам тихо посапывал. Через минуту я услышал какой-то скрип, доносившийся из-за двери, а затем лёгкий стук. Кто-то осторожничал. Я встал и подошёл к двери, затем неслышно приотворил её и высунул голову.

Что за чёрт! В конце коридора… Полтергейст? Да нет, это кто-то дурачится! Кто-то облачённый во что-то белое. В простыню или в рясу… Оно пролетело в конец коридора и прошмыгнуло в дальнюю комнату. Я вышел и, не робея, рванул к спальне Тео и Гарри.

– Что за чёрт? – снова произнёс я.

Затем взялся за ручку. В комнате царил кромешный мрак и тишина. Через секунду я услышал тихий храп. Приоткрыл дверь пошире. Неяркие бра из коридора немного осветили комнату. Гарри лежал в кровати под одеялом и крепко спал. Я окинул взглядом комнату, но ничего, похожего на привидение, не увидел.

– Что за…

Я прикрыл дверь и двинулся обратно.

Глава 18

Охота на барана

Трель будильника ворвалась в мои грёзы ровно в семь. Уже которое утро, разомкнув глаза, я наблюдал убранную постель своего сокамерника. В окно проникал свежий воздух и ласковый шорох листьев. Я взял со стола своё эссе по латыни, пробежался по нему беглым взглядом и отправил в рюкзак.

Адам присоединился ко мне в столовой. Я дремал над тарелкой каши, когда послышалось невнятное бурчание на норвежском.

– Где ты был? – спросил я.

– Бегал.

На Адаме в тот момент уже была студенческая форма.

– Во сколько встал?

– В пять.

– А бегал куда?

– По тропинке в сторону деревни. По дороге свернул к сторожке, – сказал Адам.

– И что тебе это дало?

– Пока не разобрался.

– Ну уж? – усомнился я.

– Сторожка теперь на ночь запирается, вот что. Хотя один факт прояснился: десять минут у Дарта тогда были.

– Амурные дела, значит?

Адам снял запотевшие над тарелкой очки.

– Что бы там ни было, Дарта это выставляет не в добром свете, – сказал он. – Сегодня следствие, а нужно ещё проверить кое-что.

После занятий мы вышли во двор, где нас тут же нагнал Гарри.

– Слышите, вы! Кто из вас заходил в мою комнату? – прогнусил он как-то особенно противно.

– На кой чёрт нам твоя комната? – говорю.

– А я не знаю на кой, только кто-то заходил!

Адам поправил очки.

– Что-то пропало?

– Чего? Да не пропало. Но я же вижу, что вещи кто-то трогал. На столе трогал, в шкафу.

Педант Гарри, ухмыльнулся я.

– Узнаю, что кто-то из вас… – Он продемонстрировал кулак.

– У тебя мания преследования, – сказал я. – То дух Тео за тобой следит.

– Ага, как же! Запомните, все крутые вещи Тео – шмотки, там, ботинки, – все теперь мои. Ясно?

– Выговорился? Теперь денься, куда чесал, – сказал я.

Мы развернулись и отчалили. Придурок конченый. Кто к этому грязному тряпью прикасаться будет? Хотя кто-то же это, очевидно, сделал…

Я вспомнил о ночном видении и рассказал Адаму. Тот нашёл это крайне интересным, а главное – «в моём стиле».

– Всё-таки интересное место Роданфорд. Выглядываешь ночью в коридор, а там – мистический портал! Постоянно кто-то в коридорах прячется. То прекрасные девы, то привидения.

– Я ничего не выдумываю, – почти обиделся я.

– Подумай, Макс! Может, это твои сны такие реальные, что по ночам по коридорам скачут?

Сам себе поражаюсь, но я над этим задумался, пока мы плелись к цели.

При виде сторожки Адам присел за дерево и велел дальше на четвереньках пробираться. В окне маячила фигура Диксона с тарелкой в руках.

– Что дальше?

– Я спрячусь за углом дома, а ты беги в сторону.

– В какую? – спрашиваю.

– В любую. Подальше куда-нибудь. Спрячься и изображай барана.

– Барана?

– Всё верно.

– Как я тебе его изображу?

– Всё равно как. Ты только спрячься, ладно? А то и тебя подстрелят.

Я скривился.

– Спятил, что ли?

– Да у него ружья всё равно нет, – сказал Адам ровно. – Максимум с дубинкой кинется. А теперь иди и блей, но негромко. Пусть думает, что ты далеко.

И вот я отправился в очередной унизительный цугцванг, чтобы только дать Адаму его выверт сделать. Я спрятался за более-менее плотным стволом дерева, уйдя на приличное от домика расстояние, и постарался негромко проблеять. Получилось, как мне кажется, недурно. Я повторил. Затем ещё раз. На четвёртом бараньем псалме вышел Диксон.

Прятаться следовало с особой осторожностью, ведь у Диксона зоркий глаз был. Лесник долго всматривался в гущу деревьев. Меня радовало, что в руках его ничего не было. Я молчал, выжидая его дальнейшие действия. Как только я понял, что идти он не намерен, проблеял как можно тихо и кротко. Наконец, он двинулся, не спеша, в мою сторону. Минуты три он просто водил глазами. Я старался слиться с пейзажем, затаивая дыхание.

Ещё пару минут лесник рыскал взором, как вдруг резко двинул обратно к домику. Указаний на этот случай я не получал. Я громко проблеял, но и это не остановило Диксона. Он вошёл в сарай с торца и достал оттуда двустволку. Дед говорил, охотники часто приматывают ножи к щиколоткам, а мозговитые лесники имеют наготове ружья, запрятанные от чужих глаз, на случай, если волк появится.

Диксон засеменил обратно ко мне. По дороге смачно высморкался. По гланды мне весло кайманово! – как сказал бы в такой ситуации Горден. Мне удалось отступить на десяток ярдов, оставаясь в тени. Диксон пальнул в воздух. Баран должен был испугаться и бежать. Но я лишь резко упал и к земле прижался, разодрав о дерево ключицу. Птицы в кронах возмущённо вспарили. Игра мне порядком осточертела. На втором выстреле я подскочил и дал дёру.

Ничего за бегством моим не последовало. То ли я чёрт-те куда удрал, то ли Диксон заметил человеческую фигуру и опустил ружьё.

Получилось, что я сделал огромный крюк. Вернулся на тропинку, что из деревни вела. По ней бежал к Роданфорду, как вдруг чуть не налетел на двигавшуюся мне навстречу особу.

Мои стоп-краны сработали, и я затормозил как вкопанный. Это была она, та самая полуночница. Теперь её стан обтягивал костюм из тёмно-синего бархата: короткий жакет – из-под него выглядывала белая блузка с модным воротником – и узкая юбка до колен. Волосы, как и в тот раз, были элегантно убраны. На лице – дорогая косметика, на лацкане – золотая брошь в виде какого-то насекомого с четырьмя большими крыльями.

– Вы меня напугали, – сказала она.

– Ну вы тоже как снег на голову, – говорю.

– Простите. – Она попыталась пройти.

– А мы уже встречались.

Она замерла.

– Правда?

– Ага. В ночь убийства. На втором этаже. Вы ходили по нашему крылу.

– Ах да… – Она подняла взгляд на мою физиономию, готовую треснуть от нахальства, и тут же глянула куда-то в сторону.

– Значит, вас опять приглашали?

– Простите?

– В Роданфорд.

– Нет, меня не приглашали. Я сама приехала.

– Вот как, – сказал я. – Значит, вы, как эти агенты, что по домам теперь ходят и предлагают купить новое моющее средство?

Её большие синие глаза в недоумении уставились в меня.

– Я вас не понимаю, молодой человек.

– Макс Гарфилд. Могу я к вам как-нибудь обращаться?

– Можете, если хотите. Можете просто Анна, – сказала она.

– Анна, красивое имя. Почему же именно сюда вас так тянет, Анна?

– Было бы глупо, если бы меня тянуло куда-то ещё. Здесь работает мой муж.

Меня как с головы на ноги перевернули.

– Вы – Анна Кочински?

– Верно.

– Простите, – выдавил я.

Она удивилась.

– За что?

– Сам не знаю, – продолжал я изображать барана.

– У вас кровь.

Я опустил голову – здорово я, оказывается, ключицу содрал.

– Чёрт! – сорвалось у меня.

И тут же поправился:

– Извините. Пуговица на груди отлетела. Мне её теперь ни за что не найти.

– Должна быть запасная.

– Это и была запасная. Третий раз теряю.

Я поднял взгляд. Анна всё стояла, всё смотрела на меня большими глазами. У неё своих дел нет? Сколько мы с ней тут околачиваемся? Могла сто раз уже найти предлог, чтобы уйти.

– Знаете, подруга пришивала эту пуговицу. Не пойму, чем её головка была занята.

– Опыт приходит не с тремя пуговицами, – сказала Анна. – В следующий раз попросите, чтобы четыре стежка делала.

– Не уверен, что будет следующий раз, – признался я.

Анна взглянула на тонкий жгутик с часиками на левой руке.

– Мне надо спешить. – Она завела мотор и устремилась от меня твёрдой поступью.

Я едва очнулся от гипноза высоких бёдер и крикнул вслед:

– Не сочтите за дерзость, но пришивать я так и не научился.

Она притормозила.

– Прошу, не бросайте студента в беде. Сорочку мне ещё до экзаменов носить. Мне бы не хотелось огорчать вашего мужа своим неряшливым видом.

Анна развернулась ко мне, и пока её мысли складывались во что-то определённое, ветерок трепал острые концы воротника на белой блузке, привлекая к треугольнику открытой загорелой кожи рассеянное моё внимание.

– Сейчас я думаю о том, – заговорила Анна, – через что предстоит пройти Милеку.

– Вы про следствие? – очнулся я. – Вас проводить?

Она с какой-то тревогой глянула на меня.

– Поднимись ко мне, когда всё кончится.

Прозвучало резко и безапелляционно. Даже поблагодарить не успел.

Из леса на дорожку выкатился Адам, явно поджидавший, когда я останусь один.

– Ты вообще соображаешь, что меня могли убить? – возмутился я.

– Не драматизируй. От соли ещё никто не умирал.

– Соль?

– Вот именно. Думаешь, полиция не вытряхнула из Диксона всё до последней пули? Кстати, кто это был?

– Сон номер один.

Адам равнодушно тронул очки.

– Но в реальности это оказалась Анна Кочински.

– Ещё лучше. Наконец-то, – приободрился Адам. – Я всё ждал, когда она прибудет.

Мои брови взметнулись.

– Зачем, интересно?

Адам хмуро вперил в меня свои медяшки глаз, увеличенные сильным стеклом.

– Макс, у человека горе. Жена, если она не при смерти, должна приехать и поддержать его.

– Ну, тогда она как-то чересчур быстро приехала.

Белобрысый помрачнел.

– Это в самом деле была она? Тогда ночью?

– Она самая.

– Занятно. Но её приезд может ничего не значить.

– Разумеется. – Я пожал плечами. – Нашёл, что хотел?

– Сложно сказать, Макс. Учитывая, что я не знаю, что вообще искал. Полиция давно прошерстила домик и ничего относящегося к убийству не нашла.

– Ну а ты? Нашёл?

– Крохотное пятнышко крови, – медленно изрёк Адам, разглядывая землю под ботинками. – На полу у тахты.

На меня как тень от тучи наползла.

– Кровь Шивон? – спросил я.

– Вероятно, что так, – вздохнул Адам.

Глава 19

Следствие

Следствие началось в два часа пополудни. Довольно небольшое помещение оказалось забито под завязку и напоминало Чёрную дыру Калькутты[70]. Деревню трясло от сильнейшего волнения за последние столетия. Лет двадцать уж точно здесь не происходило убийств, и вот, наконец, развлечение подано. Да какое! Ректорский внучок, представитель божественного рода. Вот уж досталось небожителям!

Мы с Адамом ютились стоя в конце зала, взирая поверх плотно восседавших дам на доктора Шоннеси, назначенного коронером. Пока он готовил бумаги, до нас доносился шёпот с последних рядов:

– Глядите, как Кочински похудел. Вон, в первом ряду. Говорят, не ест ничего.

– Бедняга. Впрочем, я бы тоже не ела. Пост во имя усопшего ещё не отменяли. Но его костюм слишком коричневый. Я бы носила только чёрное весь год.

– О, и преподобный Лерри здесь.

– Как всегда, в поисках жертвы. Рыщет надломленные души, только бы потянуть из слабого тельца.

– Миссис Вайтенхоу, что вы такое говорите!

– Я всегда говорила, что он похож на дьявола в рясе. Слышала, убийца тоже был в рясе, в крови своей жертвы.

– Миссис Вайтенхоу, как вам не стыдно! Он священник!

– И что? Как будто священники не дышат воздухом. У него такие же беды, как и у всех! Да и крест из его подвала взят, тот, на котором распяли. Совпадение ли?

– Ну, знаете, миссис Вайтенхоу!..

– О, мистер Секвойя пожаловал. Говорят, не просыхает нынче…

– Тео его собаку съел. Я сама слышала.

– Нет, кота. Собака была мистера Дарта.

– Нет, это была чужая собака…

Несколько головок в шляпках, завидев меня, поспешно отворотили предательский румянец. Мои милые кошелёчки зашлись стыдом. Поглядим завтра вечером, как их благочестие заквасится в винный перегар.

– Не новая ли это миссис Кочински? Вон там, со скарабеем на лацкане?

– Молодая жена всегда к несчастью.

– Боже, как она красится! Где только её манеры!

– Помилуйте, но это же не скарабей, а моль какая-то. Скарабей гораздо толще, а крылья у него не такие длинные. Мой Артур привёз мне книгу о скарабеях после службы в Египте.

– Да, со вкусом плохо у малышки. А сколько лака в волосах!..

– Тихо! Коронер…

Доктор Шоннеси откашлялся и пригласил первого свидетеля. Хиксли настоял, чтобы это был Адам. Мой друг протиснулся сквозь толпу, поправил очки и напустил на себя важный вид. Нет смысла пересказывать в подробностях.

Адам поведал, как мы услышали крики, находясь в подвале церкви, как побежали в лес и обнаружили тело. Упомянул о Диксоне и его словах. Последнее произвело впечатление на женщин в зале, но не на коронера. Хиксли поблагодарил Адама.

Отец Лерри в сущности повторил всё вышеизложенное, добавив, что знает Диксона много лет и что это человек чести. В конце Лерри рассказал, как в день убийства рано утром к нему прибежала Шивон с опухшими от слёз глазами. Она боялась идти домой и хотела укрыться в церкви, но отец Лерри, успокоив бедняжку, посоветовал ей идти к отцу и сестре, чтобы не волновать их. Лерри обещал поговорить с Милеком Кочински и его сыном. Разговор случился вечером, но продлился всего несколько минут. Кочински привёл сына на исповедь, чтобы тот покаялся, но Тео лишь рассмеялся священнику в лицо и плюнул в сторону алтаря, после чего ушёл.

– Мог бы и не озвучивать последнее! Про мёртвых такого не говорят! А ещё сутану напялил!

– Миссис Вайтенхоу, прошу вас, уймитесь!

После Лерри давал показания Милек Кочински. В девять часов после неудачной попытки исповедовать сына Кочински сменил тактику, начал говорить о новой пьесе и как важно не подвести его завтра, но Тео лишь рассмеялся и пулей вылетел из церкви. После того как началась репетиция, он больше не видел сына. Нет, у Тео не было врагов. Этого не может быть.

Анна помогла разволновавшемуся мужу сесть на место.

За Кочински настала очередь Секвойи. Он излишне подробно рассказал, как видел человека в рясе с кровью на рукаве. Ввиду новых подробностей, которые, очевидно, ему на ходу в голову прилетали, не оставалось сомнений, что Секвойя был в самом деле пьян в вечер убийства. Сейчас он старался выглядеть серьёзнее, но его смятое отёчное лицо обрубало всякое доверие к такому свидетелю.

Следующим был Хиксли. Суперинтендант доложил о найденном луке, из которого были выпущены стрелы. Лук был взят из сторожки лесника Диксона. Отпечатки стёрты.

Дарт с чопорной миной изложил свои передвижения. Выйдя из Роданфорда, он направился прямиком к деревне. Дорога заняла двадцать минут. По дороге он никого не встречал и ничего не слышал.

Оставался Диксон. С выражением скорби на небритой физиономии он подтвердил, что Дарт явился к ним примерно без двух минут десять. Его дочь заварила чай, но Диксон так переживал из-за пропавшей собаки, что вышел на её поиски, полагая, что вернётся уже через несколько минут. Дойдя до чащи леса, он обнаружил мёртвого Тео, распятого и пронзённого множеством стрел, и закричал.

Деревенские дамы дружно проводили лесника на место рядом с Агатой презрительными взглядами.

Доктор Шоннеси подытожил результаты следствия. Улик практически не было, и вердикт не заставил себя долго ждать: «Преднамеренное убийство неизвестным лицом или группой лиц». Женщины заахали.

– Какое варварство! – трещали они.

Ведь это Диксон сбрендил, потому что его дочь изнасиловал кальмар в лице ни в чём не повинного Тео. Лесник и убил парня так жестоко, а заодно свою собаку. Свихнулся, старый. А эти девки его бесстыжие отца покрывают…

– Собака… – подхватил Адам еле слышно, впадая в ступор.

– Что с тобой? – поинтересовался я.

Большая часть толпы к тому моменту уже покинула комнату, и Адам поспешил к Хиксли.

– Сэр, и вы, и я забыли упомянуть мёртвую собаку мистера Диксона.

Суперинтендант скривил недовольное лицо.

– При чём здесь эта собака, мистер Карлсен?

– Коронер должен знать обо всех уликах. Разве не так?

– Обо всех, что имеют причастность к делу. Собаку мог прикончить сам лесник, и мне до их непростых взаимоотношений нет никакого дела.

Ну что ж, пожал плечами Адам. Хиксли разделял мнение селянских сплетниц насчёт собаки и, очевидно, психических расстройств Диксона. Но я-то думал, что смог убедить Адама, что животное убил сам Тео. Для чего белобрысый с этим к Хиксли обратился?

У меня не было времени выяснять подробности ввиду пары важных дел, не терпящих отлагательств, а мой друг тем временем вызвался проводить Агату до дома. Я пулей рванул к Роданфорду, пока Дарт с преподавателями, заняв гравийный пятачок перед крыльцом одноэтажного здания, делились впечатлениями. Долетев до цели, я первым делом убедился, что за мной не было хвоста в виде Джо или кого ещё. Затем подошёл к преподавательской комнате и прислонил ухо. Никого. Я вошёл, неспешно притворив дверь.

Большое просторное помещение выходило окнами на восток и в эту самую минуту хорошо освещалось. Я бывал здесь однажды, когда помогал преподавателю литературы с переноской книг, но вообще входить в это святилище студентам возбранялось. Обстановка больше походила на библиотеку какого-нибудь старинного имения, которым, впрочем, и являлся Роданфорд в первоначальной версии.

Треверс, преподаватель латыни, занимал стол в дальнем левом углу, находясь, таким образом, дальше всех от камина. Да к тому же рядом была дверь с расположенной за ней кладовой. В общем, непочётно как-то. Я пересёк комнату по диагонали, прочертив по жёсткому ковру со стёршимся узором стремительную прямую, как будто я с дыней по игровому полю драл, и принялся шерстить по ящикам. Уму непостижимо, сколько бумаги на латынь переводится. Найти наши утренние сочинения оказалось проблематично.

Обшарив ящики, я принялся за небольшой шкафчик позади стола, оказавшийся до треска нафаршированным Теренцием, Аристофаном, Эсхилом, Менандром и ещё десятком римских динозавров, которыми два семестра неуклонно мучили наши британские головы. Что британцы любят, так это истязать чужой моралью свой же народ, при этом чувствуя национальное превосходство над теми же римлянами.

Мои старания были вознаграждены, когда на одной из полок замаячила стопка листов, придавленная прессом. Я отставил утяжелитель в сторону и принялся отсчитывать уголки с фамилиями в поисках своего порочного опуса. Как только я наткнулся на своё имя, мои локаторы в виде мурашек на плечах и спине подняли тревогу – из коридора послышались голоса. Я вырвал из кипы сочинений своё, поспешил закрыть шкафчик и не придумал ничего умнее, как скомкать бумагу и, отворив окно, отправить её в клумбу. Голоса придвигались, становились громче и яснее обретали знакомые тона. Дарт с Поттегрю. Чёрт бы их побрал! Дарт меня линчует скоро.

Прятаться было откровенно негде. Окно заело, протиснуться в открывшуюся щель у меня бы не вышло. За диваны, традиционно обращённые к камину, Дарт без труда мог заглянуть. Со столами та же проблема. Я дёрнулся к чулану. Ручка не поддавалась, а ключа нигде не наблюдалось.

Что хорошего я почерпнул от жизни с Адамом, так это познание некоторых ругательств на норвежском, умение играть в триктрак и делать отмычку из проволоки. Последняя вряд ли бы здесь отыскалась, и я схватил со стола мистера Треверса его запасные очки, которые успел приметить. Дужки у этих очков плоские, из тонкого металла, что мне и надо. Этот трюк был продемонстрирован Адамом ещё у деда на Шетландских островах. Правда, свои из пластика он тогда сломал, да и дужка была слишком широка для замочного цилиндра, но принцип я помню. Главное – не поддаваться панике, чтоб в руках дрожь не образовалась.

Я наступил на дужку ботинком и с силой оторвал от неё часть, оставив, таким образом, крохотный крючок на конце, который уверенно просунул в замочную скважину. Нужно было поднять штифты и умудриться повернуть цилиндр. Дарт с Поттегрю уже у двери стояли, о чём-то напряжённо споря. Ещё секунда – и меня обнаружат. Ничего у меня не выходило. Я схватил очки и отломал вторую дужку. Проделал с ней ту же операцию, что и с первой. Теперь просунул обе в замок. Одной дужкой попытался приподнять штифты, а другой повернуть цилиндр. Звук долгожданного щелчка прошёлся бальзамом по измученной душе.

Вошедшие Дарт и Поттегрю в своих горячих распрях даже не заметили остолопа в дальнем углу. Я неслышно отворил дверцу в тёмное помещение и протиснулся внутрь, мгновенно упёршись во что-то мягкое, но плотное, что забило собой чулан. Затем закрыл дверь. Без преувеличения, я был, как последний кусочек мозаики, кроме меня сюда ничего бы не влезло. Я втеснился в нечто необъятных размеров, напоминавшее огромный желудок, он словно поглотил меня со всех сторон, как если бы я падал с неба и свалился на верх чуть сдувшегося дирижабля.

Свыкнувшись с неудобным положением, я стал слушать.

– Святой Аугуст просто так не отстанет, – мрачно говорил Дарт. – Ещё и дело судебное начнёт, увидишь.

– Из-за такого пустяка?

Готов поспорить, старина Пот сейчас свою репу чесал, удивлённо вскинув идеально выщипанные брови.

– Найди его, Поттегрю. Пока его не нашёл кто-то другой.

– Где же я его найду?

Вопрос Поттегрю растворился в молчании. Я напрягся. Захотелось чихнуть. Это нечто, что держало мои плечи и ноги, пахло многовековой поездной затхлостью. От Гарри так в его самые застойные времена не разило. Я сжал нос пятернёй, молясь, чтобы те двое поскорее пропали.

– Не помню, чтобы я окно оставлял открытым.

Раздались знакомые стремительные шаги в мою сторону. Я сдавил нос крепче. Поступь оборвалась прямо под дверью – я всё это время держал мёртвой хваткой дверную ручку.

– Не знаю, где искать, Дарт. По-моему, мы занимаемся глупостями, – сказал Поттегрю, раздосадованный данным ему поручением.

Послышался звук запираемого окна.

– Что ты скажешь, когда мы лишимся крыши над головой, Поттегрю? И только потому, что не нашли это отрепье.

Вздох Поттегрю. От щекотки в носу я готов был разорваться, снеся к чертям эту самую крышу над нашими головами. Ещё минуту Дарт топтался на месте, концентрируя свои мрачные мысли в паре футов от меня.

– Проверим ещё раз павильон, – сказал Дарт, устремившись к выходу.

– Да поможет мне всевышний! – драматично взмолился Поттегрю.

Хлопнула дверь.

Пальцы разом оторвались от носа и дверной ручки, изо рта и носа с громом и облегчением полетели всякие мои внутренности. Поскользнувшись от толчка организма, я ввалился в мерзкое нечто ещё глубже, и оно не преминуло ответить тем же. Заплесневелая туша навалилась с неслыханной силой, так что я вылетел в открывшуюся дверь и конкретно врезался в дубовый пол, едва не расшибив лоб. Сзади на меня приземлилась и накрыла всё моё тело увесистая тварь. Кое-как выбравшись, попутно вспомнив одно из норвежских слов, что красноречивее всего могло выразить мои чувства в тот момент, я перекатился в сторону и взглянул на мерзости, вылетевшие из пасти кладовой.

– Ну, здравствуй, Фредди, – прошептал я.

Передо мной лежала кальмаровая туша из какого-то замшелого бледно-розового велюра. Да, пожалуй, этот кальмар действительно напоминал громадный фаллос. Шивон не бредила. Возможно, это бы успокоило Агату.

В десятифутовом костюме были прорези для рук и отверстие для глаз, замаскированное тёмной сеткой. Поднявшись, я затолкал это недоразумение обратно в чулан. На этом моя миссия здесь была даже перевыполнена.

Мне удалось незаметно выскользнуть из преподавательской. Я взлетел в наше крыло и нацелился прямиком в душевую. Это я не насчёт встречи с Анной обольщался – не терпелось поскорее смыть с себя объятия гадкого Фредди.

Я никогда не отправлялся в бой, не имея в кармане хотя бы остатков надежды. Поэтому после душа намеренно надел рубашку без пуговицы, чтобы был повод её снять.

Через Секвойю я прознал, что Анна занимает гостевую комнату в запрещённом для студентов крыле. Мне сегодня везло чрезвычайно, я благополучно подобрался к нужной двери и постучал. Спустя минуту-две меня впустили. За время, что мы, с позволения сказать, знакомы, я кое-как изучил Анну. Было очевидным, что она ввиду жизненной необходимости развила в себе способность обманывать глазами. Только в этот раз она недооценила своего визави. Я смотрел не в глаза, а на колени. Эту уловку мало кто знает. Меня давно научил один старшеклассник. Колени – другое дело, говорил он. Они более робкие. На них держится всё существо. Глаза можно сокрыть или отвести, но, если дрогнут колени – вас раскусят.

Я раскусил Анну ещё в первую нашу встречу, потому мигом снял рубашку и, предвидя возражение, сказал:

– Зашивают ведь только на покойниках.

Вроде бы Анну это устроило. В её арсенале нашлась подходящая пуговка из запасных, разница несильно в глаза бросаться будет.

– Присядь пока. – Она опустилась в кресло рядом с окном, взяла иголку с ниткой.

Я запустил руки в карманы, сказав, что постою.

– Кстати, ваш муж не против?

Анна подняла голову, её губы чуть разомкнулись в удивлении.

– Что я вас навестил?

Она слегка вздохнула.

– Всё в порядке.

Я кивнул.

– Он в жуткой печали, – добавила Анна.

– Да, да.

– Я приехала так не вовремя.

– В каком смысле не вовремя? Вы, как почуяли неладное…

– Видишь ли, я приехала, чтобы сообщить Милеку грустную новость. Его отец скончался.

– О…

– В тот же день. Я прибыла ночью, но не нашла мужа. Я ведь здесь никогда не была и долго не могла никого найти. Потом узнала, что произошло.

– Как вам следствие?

Гениально, Макс! Ты мастер обольстительных речей.

– Терпимо.

Какое-то время царила тишина. Анна водила иглой с ниткой. Я пялился на это действо как заворожённый.

– Мы с Тео не были близки, – сказала вдруг Анна. – Ему никогда не хотелось услышать от меня материнского слова. По правде говоря, он и родного отца не слушал.

Она вздохнула.

– Как такое могло произойти? Я не понимаю.

– Я тоже. Настоящий шок.

Мне вовсе не хотелось говорить о Тео, но я понимал, что сейчас эта печаль нависла над всеми нами. Кроме того, я почуял, как Анне недоставало человека, в чьи уши она могла бы излить собственную боль.

Анна приподняла рубашку, оценивая работу.

– Ну вот и готово. Я сделала четыре стяжки под пуговицей, так надёжнее.

Она привстала. Я взял рубашку, внимательно разглядывая результат. Подёргал за пуговицу.

– Это японская нить. Прочнее не бывает.

– Обалдеть, – сказал я, поймав её взгляд. – Скажите, зачем вы вышли замуж за Милека?

Мой вопрос её ошарашил. Он был дерзким, но такова моя натура. Если бы я не спросил, то таскал бы в себе эту неясную мысль неделями.

Здесь стоило извиниться, но я вместо этого только сверлил её глазами.

Руки Анны механически согнулись, обняли плечи. Её голова повернулась к окну. Я заметил, что Анна сняла жука с лацкана.

– Его любовь к сыну меня покорила. Милек был несказанно предан своему чаду. Я не знала тогда, что Тео – очень нелёгкий мальчик, – говорила Анна тихим, чуть взволнованным голосом. – Когда ты чувствуешь любовь, неважно в каком проявлении, начинаешь, как глупая мошка, тянуться к очагу, к её источнику. Особенно если всю жизнь обделён был ею. Я не была глупой, вовсе нет, – поправилась она уже более спокойным тоном. – Я полюбила его за ласку…

– Но вы не знали, что от переизбытка любви к сыну вам-то её не достанется, – слетело у меня с языка. Для меня подобные жёсткие выпады вообще естественны.

Она остановила на мне взгляд. Холодный, почти стеклянный. Я чувствовал, как в ней всё заледенело.

– Наденьте рубашку, мистер Гарфилд. Я закончила.

Анна как в Снежную королеву превратилась. Разница в десять лет, казалось, сузившаяся до одного дня, обернулась пропастью.

Я оделся, кивнул в благодарность и отчалил.

Дам ей время, решил я мудро.

Глава 20

Завещание Тео

В нашей комнате оказалось пусто. Должно быть, Адам всё ещё проводил свои расследования. Я стал писать реферат, периодически отвлекаясь на новую пуговицу. В окне перед носом шелестел кронами май, иногда на подоконник садились воробьи и ждали от меня подачки. Я кормил их крекерами, что всегда хранились про запас в ящике стола.

С Адамом мы встретились в раздевалке перед игрой. Всё это время мой товарищ вертелся у барышень в их чумном бастионе. Говорит, чай пил.

– Вижу, ты и покрепче что-то пил.

Я уставился на него, сдерживая смятение.

– Бесспорно, стяжка совсем иная, – белобрысый глядел на рубаху, что я повесил на дверцу шкафчика. – Опытная рука. Мама шила так же.

Я обомлел.

– Не туда тебя черти носят, Макс. Зря ты отказываешься от общения с Шивон. Она прекрасная.

– Не сомневаюсь, – сказал я. – Но я – короткий рассказ, а не роман.

– Я за тебя волнуюсь, Макс.

– Чего ещё?

– Наломать дров – не велик талант.

Я ухмыльнулся и мотнул чёлкой.

– В детстве меня подстрелил Эрос одной из своих стрел, что убивают любовь, – сказал я. – С тех пор сердце моё, как дерево, – ничего не ощущаю.

– Очевидно, он и в мать Шивон попал, – сказал Адам. – Мать-кукушка. К каким последствиям это привело?

– Не драматизируй.

– Шивон только недавно про отца настоящего узнала. До этого всё какие-то субъекты разные в дом наведывались. Мать Шивон из семьи фермеров. Бежала сюда из Ирландии в пятнадцать лет с больной бабушкой и уже тогда слыла мятежной душой. Через год после начала Первой мировой войны, забросив немощную бабушку, она уже разъезжала с офицерами, утоляя их и свой голодный пыл.

– Не вижу ничего предосудительного, – вставил я.

– Пока ты молод, может, и не видишь.

– Может, никогда не увижу. Планирую умереть молодым, – сказал я значительно.

Адам надел майку в чёрно-белую полоску и поправил очки. В реальности «пока ты молод» не звучало даже мало-мальски смешно в его девятнадцатилетних устах. Я ненавидел такие моменты больше всего.

– Сюда она вернулась только через пятнадцать лет, когда получила телеграмму от соседки с сообщением о смерти бабушки.

– Стойкая старушка!

– Вернулась, только чтобы денег выручить за продажу ветхого бабушкиного дома. В этот короткий период она и встретила Диксона, тогда ещё молодого и не поросшего мхом вдовца. Свою ошибку встретила, как она однажды сказала дочери, находясь под градусом.

– Хорош морализировать, – буркнул я.

– Но больше поразило другое, – тон Адама выражал сильную озабоченность. – Шивон показала фотографию матери. Они как две капли воды с ней! Меня это крайне удивило.

– Что дочь похожа на мать? – Я покачал головой и сказал с ехидством: – Однако ты меня поражаешь.

Глаза Адама сверкнули на меня суровым норвежским небом где-нибудь над Бергеном, и я поспешил отвести взгляд.

– Что у таких одинаковых с виду женщин, да ещё одной крови, помимо внешности, не нашлось ничего общего, – добил меня жёсткий голос.

Адам вдруг наклонился и поднял с пола крохотный предмет, похожий на кусочек проволоки. Он долго его рассматривал на ладони, на серьёзном вытянутом лице проступила привычная сумрачность. Наглядевшись, Адам положил вещицу в карман шорт, а затем взглянул на меня чуть ли не с упрёком.

– Мать Шивон – как ветер. Как ты, Макс.

Я кивнул.

– Уже чувствую, как ты её презираешь, – поделился я с усмешкой.

– Нет, не презираю. В отличие от тебя, она – женщина, Макс.

Тут я не мог поспорить.

– Не вина женщин, что они становятся такими из-за мужчин.

– Только те, которым в детстве не хватало порки, – сказал я. – Вот и всё.

Адам отрицательно помотал головой.

– Порка только мальчикам бывает на пользу. Характеры девочек формируют мужчины. У девочек более тонкие души.

– Как у Джо? – ухмыльнулся я.

– Я призываю тебя к ответственности, Макс. Это отличная идея – ты и Шивон.

– Это – катастрофа, дружище!

Теперь моя мать вещала через этот белобрысый передатчик.

– Моё будущее зависит от чаевых. С такими отношения не строят. Кроме того, ты меня знаешь. Я не кладу все яйца в одну корзину.

– Но вы бы смогли помочь друг другу. Ты бы узнал, что такое верность и смысл жизни. В тебе есть доброта и искренность, Макс. То, чего Шивон не получила от других. Это ведь чудо, что она в мать не пошла, хотя всю жизнь только за ней могла наблюдать. И всё же пробилась на свет, не подцепив от матери цинизма и распущенности, и верит, что любовь бывает раз и навсегда.

– Теперь уже вряд ли. После Тео, – сказал я. – Кстати, я, кажется, подружился с Фредди.

Адам на секунду замер.

– Кальмар действительно существует.

И я рассказал в подробностях о своей находке.

– Так что Шивон уже не та, что прежде…

– Зря ты говоришь так. Она надломлена, но не сломлена. Рана заживёт. Она верит в любовь, Макс. – Адам аккуратно закрыл шкафчик и пристально поглядел на меня.

Я отвёл взгляд, натягивая гольфы. Разговор мне наскучил.

– Знаешь, из чего образуется перекати-поле, Макс?

Только не это!

– От тонких ветвистых стеблей. Первоначально это всегда простое растение, оно тянется к солнцу и растопыривает свои ветви, как человек в надеждах юности расправляет крылья. А потом однажды под осень, не обретя счастья, стебель высыхает и его обрывает ветер. ВЕТЕР, МАКС! И начинает катать неживое растение по земле, разбрасывая его семена. Из такого семени и родилась Шивон.

Я с силой хлопнул дверцей шкафчика. От неожиданности Адам вздрогнул.

– Если ты намекаешь, что мать Шивон в юности обидел какой-то тип вроде меня, то я приношу наши с ним извинения. Но меня поражает другое, приятель. Всезнайка ты, биолог или чёртов Шерлок Холмс – кем угодно себя считай, – ты ни в какую не хочешь признавать справедливость природы в том, что она создавала мне подобных со времён Исхода. Я для тебя – сорная трава, ни на что не годная в обществе. Но ты упорно стараешься эту траву причесать и окультурить, чтобы доказать собственную учёность и получить премию. Мне надоело быть подопытным растением! И мне надоело играть в твоего сына. Не я тебя от твоего отца отлучил!

Я вскипел так бурно, что сам же свой пыл погасил, как сбежавшее молоко на плите. Адам молча поплёлся из раздевалки. Я достал сигареты. Почему-то в уме всплыла Агата, вернее её байки о шекспировских сёстрах, когда мы готовили «Макбета». По одной из легенд, когда сестру несовершеннолетней отдали за торговца шляпами, она яростно объявила на весь белый свет: «Мне ненавистен брак!» Отец её после здорово избил, говорят. Я подумал, что с этой девицей мне было бы интересно.

Пожаловал Секвойя с ведром и шваброй, за ним вошёл хмурый Гарри. Громила быстро переоделся.

– Почему нужно именно сейчас всё драить, когда здесь толпится народ? – покосился он на уборщика.

Секвойя сделал вид, что не слышал. Напевая, он ушёл мыть в душевой.

– Некоторые любят общество, – сказал я.

Гарри фыркнул и выбежал на поле.

Вошёл Джо. Он опоздал, хотя ещё не было слышно сиплого ора Гордена, торопливо начал переодеваться. Я курил, глядя на него сквозь дым.

– Где загулял? – спросил я.

– Отвали.

– Охранял дверь, солдатик?

Джо недобро на меня покосился. Ого! Какой-то стержень даже привиделся в этом парне. Я не стал его цеплять дальше и развалился на скамейке, задрав ноги на шкафчик и продолжая дымить.

Переодевшись, Джо вновь глянул на меня. Уже менее враждебно. Я смотрел на него бесстрастным взглядом, медленно выдувая сигаретное облако.

– Я… вот о чём подумал, – задержался в дверях Джо. – Суперинтендант у тебя спрашивал?

– По поводу?

– Ну, о ночи убийства и вообще?

Я кивнул.

– Ты ему всё рассказал?

– Понятное дело. Почему я должен от него что-то утаивать?

– Нет, не должен. Наоборот. Мы должны говорить всё, что знаем, да?

Я не ответил.

– Суперинтендант спрашивал, знаю ли я что-то такое, что могло бы навести на след. И вот я не вполне уверен…

Узнаю старину Джо.

– Дружище, ты замочил Тео? – спросил я равнодушно, лишь бы он скорее свалил отсюда.

– Разумеется, нет, – спокойно ответил доходяга. Опять новый Джо. – А ты не в курсе завещания?

– Какого завещания?

– Ну, завещания Тео.

Я выдул очередное облако дыма и сказал:

– Нет. А что с ним?

– Это я в раздевалке подслушал… Ну, после того, как Тео и Гарри меня… ну…

Я кивнул, прикрыв глаза.

– Они пока одевались, смеялись на эту тему. Ну, Гарри говорил с Тео насчёт его завещания. Ты ведь знаешь эту схему, да?

– Нет.

– Ну, отец Милека Кочински завещал все деньги внуку, то есть Тео.

– Да пошёл ты. – Я снова затянулся.

– Ага. Вот я и говорю: Тео теперь богат. Ну, он получит все деньги деда, когда дед в ящик сыграет, а самому Тео двадцать один стукнет. Ну, то есть если бы стукнуло. Теперь-то уж…

– Дед Тео умер с ним в один вечер.

– Иди ты!

– Сам иди.

– Вот как. – Джо закусил губу.

– Случается такое.

– Понятно…

– Значит, теперь все деньги Милеку перейдут? – сказал я.

– Да вот в чём вся хитрость-то, – шмыгнул носом Джо. – Самого мистера Кочински отец деньгами обделил. Он на него за что-то обижен. Мистер Кочински когда-то что-то нехорошее отцу сказал.

– Он пожелал ему хорошенько просраться, – уточнил я.

– Да? Ну, не знаю. Только вот знаю, ну, со слов Тео, что завещание деда в итоге составлено так, что при любом раскладе Милек Кочински не получает ни шиша. Обиделся старик на него, разочаровался в сыне. Всё любимому внуку оставил. А вот если умрёт Тео, то деньги все автоматически перейдут к его ближайшему родственнику. Ну, исключая Милека Кочински. А Тео умер.

– Значит, всё унаследовала Анна? – догадался я.

– Не факт, – сказал Джо, присев на скамейку. – В тот день, когда они это со мной сделали, Тео говорил, что решил составить своё собственное завещание. Ну, я не в курсе, составил он его или нет.

– И ты не сказал об этом суперинтенданту?

– Не-а. Вот думаю, говорить или нет. Вдруг это мотив?

– И кому Тео хотел всё завещать? – спросил я.

– Без понятия. При мне он этого не сказал. Но, послушай, вряд ли он Анне всё оставил бы, верно? Он ведь не воспринимал её как мать. Отец говорит, чужая душа – потёмки.

– Не было там души. Знаешь, Джо, проваливай!

– Ага. – Джо послушно встал и побежал на поле.

Я надевал бутсы, когда из коридора зашёл Робин. Завидев меня, он невольно вздрогнул.

– Я думал, уже никого.

– Хочешь? – протянул я остаток сигареты.

Робин затянулся и потушил окурок о ножку скамьи.

– Как рука? – спросил я.

– В порядке. Морфий, как видишь, не принимаю. Только рубашки запачкал, судно регулярно даёт течь.

С поля прибежал Питер.

– Макс, ну где ты? У нас категорически не хватает столбов для схватки.

– Иду.

Как всегда, от ясного лика Питера исходили лучи майского солнца. Улыбка до ушей. Старый добрый Питер. Он положил руку на плечо Робина и сказал:

– Как твоё рукоблудие?

– Адские муки. Нам необходим тред-юнион для взаимопомощи, – паясничал Робин. – У меня отец как раз в одном таком обществе состоит. Скидки, пособия по болезни… Дарт не посмеет возразить.

– Я, пожалуй, воздержусь от такого членства, – весело заключил Питер.

Робин шлёпнул его по щеке, тот двинул в ответ.

– Всё, иди к чёрту! Макс, пошли, – позвал меня Питер.

– Иду, – отозвался я, завязывая шнурки.

– Слышали, у Гарри в комнате по ночам какой-то полтергейст шарит! – сказал Робин.

– Откуда ты знаешь?

– Пристал ко мне сегодня, трогал ли я его вещи на столе.

– А ты не трогал?

– Нет, конечно, – помотал головой Робин. – Кажись, он сбрендил.

– Жизнь без Тео оказалась не сказкой, – заключил Питер.

– Я думаю, там какое-нибудь привидение от Эмили Дикинсон[71] воду мутит, – сказал Робин. – Мстит за их пакости.

В раздевалку закатился Мэтью, по широкому лбу его и полыхавшим заревом щекам струился пот. Хрюшка суетливо отворил свой шкафчик и начал переодеваться.

– А, Мэтью, – вернулся из душевой Секвойя с ведром. – Я тут прибирался, освобождал ненужную ячейку. Кажется, это твоё.

Он извлёк из бывшего шкафчика Тео какую-то книгу.

– На корешке твоё имя.

Мэтью взвизгнул:

– Учебник по Ранней республике! А я уж думал, придётся платить за утерю… – Мэтью, пыхтя, запрятал долгожданную находку в свой шкаф и поковылял на выход.

– А ты что, тоже играть надумал? – спросил я Робина.

– Не, думал, бутсы забыл тут. Наверное, в комнате под кроватью они. Хорошей игры!

– Давай, давай, проваливай!

Мы вышли с Питером к игровому полю, где уже шла разминка.

– Странный тип этот Робин, да? – сказал Питер.

– Обыкновенный олух, как мы.

– Его бутсы перед дверью на видном месте стоят. Я о них чуть не расшибся.

На моё лицо наползли тучи.

– Тогда какого чёрта он их искал в раздевалке?

– Без понятия, – сказал Питер. – Вот и говорю – странный тип.

– И зачем ему бутсы, если он не играет сейчас?

– Отец говорит, что знает эту породу. На войне повидал. В жизни совсем иными людьми оказываются.

– В тихом омуте?..

– Ну да, ну да. Что-то в этом духе. Наш Робин ещё всех удивит.

– А?

– Это старик мой сказал.

– А почему он вдруг такое о Робине? – спросил я.

– Не знаю. Тоже замечал за ним, наверное, странности всякие.

– Например?

– Да не знаю. Роб мылся как-то, когда отец драил в умывальне. Так, говорит, слышал, как Роб «Красное знамя» напевал.

– Ну и что? – пожал я плечами. – Коммунисты сейчас в моде среди бунтарей.

– Это вроде не коммунисты… В любом случае кому из нормальных такое в голову петь стукнет? Хотя у каждого бзики свои. Вот у тебя же есть бзики?

– Не знаю, – сказал я честно. – Под душем я нем, как рыба.

– Ну, а насчёт самолёта?

– А, это… Ну да, есть.

– Ну вот!

– Но это мечта, а не бзик, – сказал я.

Питер так весело головой повертел, что золотистые волосы разлетелись.

– К мечте нужно стремиться, дружище. А ты что делаешь? Паркуешь свой бампер к пьяным бабам за фунт в вечер.

– За полтора, – уточнил я. – И плюс чаевые.

– Я тебе скажу, не там ты вертишься.

Я пожал плечами.

– Как знать.

– Не те цены себе вешаешь. У меня хотя бы выход отсюда есть, – объяснял Питер. – Я не хочу в древних городищах рыться, понимаешь, я здесь только потому, что отец настоял. Роданфорд – трамплин в будущее, говорил он. Такая удача, что бесплатно Кочински меня взял. А я хочу в Королевскую академию драматического искусства в Лондоне. Чтобы актёром стать. Вот куда я рвусь. Но там меня не ждут. У меня не то социальное положение. И поэтому ярмарочные фестивали пока что – моя единственная дверь к мечте. Я знаю, что на них съезжаются ректоры половины драматических школ. Меня могут заметить, понимаешь?

– Ага.

– Это мой шанс. И Лемертон считает, что я неплох.

– Ты чудо как хорош, приятель. Я бы запал на тебя, если бы не твоя обезьяна в штанах.

Это было почти правдой. Питер заулыбался, широко оскалив зубы. Он был и в самом деле красив, как Орфей.

– В лепёшку расшибусь, дружище, если нужно будет.

– И через принципы перешагнёшь?

Питер задумался. Я такое у него специально спросил про принципы. Адам меня в слабаки определил уж больно лихо, не проверив толком. А что насчёт Питера?

Горден не дал нам продолжить. Мы встали в строй, переключившись от наших мозгов к ногам и туловищам.

После игры наша элитная раздевалка пахла, как швейцарская сыроварня, размещённая в конюшне: острый запах фондю мешался с запахом конского пота. И нам, выложившимся на поле во всю юношескую дурь и силу, было начхать на проблемы внешнего мира. Пускай мы покрылись, как дикие степи, растительностью и поглотали Адамовы яблоки, но мы не переставали галдеть, как обычные дети. Разве мог кто-то из нас убить товарища из-за отнятой игрушки или ещё из-за чего?

Я размышлял над этим, пока мылил голову. И ещё рассуждал о размерах. Мой самолётик из Hamleys[72] я бы уже давно променял на настоящий Waco F, будь у меня деньги. С годами наши интересы дорожают, и, может быть, некоторые из нас уже дошли до того, что за отнятое готовы пойти на убийство? Хотя Адам утверждает, что не во всех нас сидят пороки, а без них убийцами не становятся. Одно мне совершенно ясно: Тео оставался из нас наибольшим ребёнком. Он мог запросто вляпаться. К примеру, по дурости отобрать у кого-то нечто очень дорогое.

Я попытался вспомнить, когда же мы всё-таки выросли.

Глава 21

Когда же мы выросли?

У тётки Уилгрет – хотя чаще мы звали её «антиквариатом», потому что на вид она с королевой Анной в один класс ходила, – была племянница Томазина, лет двадцати, с кудрями до плеч и вздёрнутым носиком. Она жила рядом со школой, и мы бегали к ней на перемене, просили испечь нам что-нибудь. Вставали у окна, как свора голодных псов, или залезали на карниз и молча пялились. Мы ведь не за бапсами[73] на самом деле сюда бегали. Грудь у малышки Томазины, говорили мы со взрослым апломбом, в порядке. Как две ракеты в боевой готовности.

А понедельника мы ждали не меньше, чем дня, когда война кончится, чтобы шотландская национальная команда по футболу наконец-то вернулась в игру. Начало недели Томазина всегда отмечала жарением оладий. Брала в круглые ручки цукини и тёрла все пятнадцать дюймов на дощечке. Мы столбенели, как будто факир нас заклинал игрой на дудочке.

Я обнаружил, что взрослею, в одиннадцать. Мне тогда жутко захотелось силлабаба[74] в его самой жёсткой алкогольной комплектации. Дед смеялся, помню. Он силлабаб-то круче всех делал, даже корову доил в ведро, предварительно отлив в него самодельного яблочного сидра, чтобы не отнять ни секунды свежести у будущей закваски. Затем давал готовой субстанции настояться в холодном чулане. Я рано утром нёсся туда, чтобы первым увидеть пенку из свернувшегося молочного белка, причудливо выступившую на поверхности.

Когда со мной это случилось в одиннадцать лет, я вспомнил эту пенку. Решил, что я теперь мужчина, и первым делом попросил деда приготовить мне силлабабу как неофиту мужского ремесла.

Джо и я первыми с помывкой покончили, хотя обычно я большой любитель водных процедур. Горячий душ после матча я всегда принимаю долго. Однако сейчас мне больше всего хотелось побыть одному. Джо, как назойливый прыщ, не хотел отлипать. Хотя мне на него наплевать было.

Из душевой лился гулкий раскатистый смех, волокся плотным облаком пар, вздымаясь и разбиваясь о потолок душной раздевалки. Я вытирал волосы жёстким хлопковым полотенцем, когда к нам заявился Дарт. Его чёрная морщина над переносицей возвещала о неизбежно грядущем порицании. Дарт без предупреждения налетел на меня, как стервятник, оказавшись почти вплотную. Такая близость за целый год начинала донимать. Я холодно уставился в ответ.

– Ты поднимался в преподавательское крыло?

– Да, сэр.

– Для чего?

– У меня было важное дело.

– Больше не смей этого делать! Ты понял?

– Сэр, меня пригласили, официально. Как я мог отказать?

– Пригласили? Кто?

– Миссис Кочински, – сказал я.

Дарт посерел.

– Что ей от тебя понадобилось?

– Она предложила пришить мне пуговицу.

Дарта как по голове тюкнули. Он запнулся, чёрствые губы его молча шевелились, подбирая слова. Вороньи ноздри возмущённо вздулись.

– Какую ещё пуговицу?

– На сорочке. Глядите!

Я подёргал за ворот рубашки, что свисала с дверцы шкафчика.

– Японская нить!

Дарт продолжал прожигать меня глазами.

Несколько парней ворвались с дружным хохотом. Завидев Дарта, они умолкли.

– Ты должен сам уметь пришивать свои пуговицы, Гарфилд. Подобное поведение неприемлемо для студентов, – сказал мне Дарт.

Я покосился на ребят. Мне вдруг нестерпимо захотелось поиздеваться над этим ссохшимся горе-надзирателем.

– Я умею, сэр. Лет с одиннадцати и пришиваю. Но вы же знаете, что самому пришивать – это не то. Взгляните на Робина. Ему сейчас вообще противопоказана любая работа руками…

– Довольно, Гарфилд! – как пёс, рявкнул Дарт.

– Вы сами ходили в сторожку! – вырвалось вдруг у меня.

Дарт побелел, нахмурив брови.

– Больше так не делай, – понизив голос, сказал он.

Затем развернулся и понёсся прочь. Я нагнал его в маленьком коридоре, прикрыв дверь в раздевалку.

– Зачем вы ходили в сторожку?

Дарт затормозил и глянул через плечо.

– О чём ты?

– У вас было свидание! Вас выдала одышка перед дверью Диксонов!

– Да что ты мелешь!

Тут меня за предплечье схватила чья-то рука. Я повернулся. Адам сердито глядел на меня через очки. Дарта словно ветром унесло.

– Я предупреждал, что это опасно, – тихо сказал Адам.

– Придурок, как и половина университета, – буркнул я в ответ. И сам не понял, о ком сказал – о Дарте или об Адаме.

Мы прошли обратно к шкафчикам.

– Ты что, с Анной крутишь? – снова прилип Джо.

– Иди к чёрту, говорю!

– Ага, ну теперь ясно.

– Что тебе ясно, безусый?

Джо попытался ухмыльнуться, но вышло нечто больше похожее на сдержанный чих.

– Ясно, почему Дарт сбежал от тебя. Я видел, как Анна из его кабинета выходила. Помада размазана, блузка помята. Ну дела, думаю. Надо отдать должное, сам-то он как пижон выглядел – опрятно, волосок к волоску, рубашка в ширинке не торчала. И следов помады на нём не было.

– Значит, это правда, – пробубнил я.

– Правда, ага. Так он ещё смел заявить ей, что такое поведение аморально и не дай бог об этом узнает проректор, – возмущённо продолжал Джо.

Ближе к вечеру я подкараулил Анну у запрещённого крыла. Её глаза опухли.

– Вы в порядке?

Я неожиданно возник перед нею. Женщина вздрогнула.

– Макс… Что ты хотел?

– Он вас обидел?

Анна напряглась как струнка, натянутая, будто вот-вот лопнет.

– Не забывай, кто я такая. Меня опасно обижать.

– Рад это слышать, – произнёс я холодно, демонстрируя, что мне нет дела до того, с кем она кувыркается.

Она поспешила раствориться в коридорном сумраке.

Перед ужином Дарт вызвал меня в свой кабинет.

– Садись, Гарфилд.

Он говорил своим обычным сухим тоном.

– Я хочу, чтобы ты уяснил одну вещь.

– Вы оскорбили её?

Откуда во мне эта прыть сегодня, сам не пойму.

Дарт стерпел, вздохнул, помолчал. Затем тихо продолжил:

– Вам, лоботрясам, кажется, что вы умнее нас. Но поверь, мы во многом схожи. Мы не только живём под одной крышей. Я тоже бываю временами глуп, порой безрассуден. Мне, как и тебе, Макс, некому пришивать пуговицы. Но поступая сюда работать, я раз и навсегда принял для себя принцип: моральный облик этого университета – моя первостепенная задача. Я дал слово мистеру Кочински, что не подведу его.

– Вы так услужливы, что даже трахали его жену?

Дарт округлил глаза и заткнулся. С минуту помолчал. Потом встал и угостил меня такой пощёчиной, что чуть глаза из орбит не вылетели. Я постарался не выдать боль, только взглянул на Дарта с ещё большим презрением и сказал:

– Вы позвали меня, чтобы пуговицами меряться?

– Сопляк! Ты должен понять, что нахальство, с которым ты и твой дружок ведёте себя, крайне возмутительно и непозволительно для нашего учреждения.

– Сэр, давайте по-мужски всё проясним. Для начала признайтесь, вы бы нас трижды уже выбросили, не будь вам так нужны деньги моего отца. Можете не комментировать. Только ответьте, чем вам Адам-то не угодил? Неужто и вы, здоровый мужчина и конченый моралист, из ксенофобов?

– Зачем вы лазили в сторожку? – резко бросил Дарт.

– Откуда вам это известно?

– Отвечай!

Я кивнул:

– Анна, значит, выболтала. Вы ходили к ней и трясли как куклу.

– Мне сказал об этом Диксон.

– Что ж, очень мило, что вы так сдружились. На общей почве.

Дарт потемнел на глазах.

– О чём ты?

– Ну как же, у вас обоих было по десять минут без единого свидетеля. Разве нет?

Дарт кипел, крышка чайника так и дребезжала:

– Миссис Кочински я сообщил, что вам запрещено ходить в преподавательский корпус.

– Вы ревнуете?

– Что?

– Ну да, ревнуете.

– О чём ты говоришь, Макс?

– Вам не всё равно, кто мне пуговицы пришивает? И Анна – не ваша жена. Любовница, в отличие от жены, не принадлежит мужчине. Вы ведёте себя, как гиена, у которой вырывают из пасти кусок мяса. Только забываете, что не вы это мясо добывали.

Дарт стиснул зубы.

– Я стерплю и это. Потому что ты – недоумок. Я дам тебе последний шанс. После я вышвырну тебя и твоего дружка.

– Не надорвитесь, сэр. – Я встал и намылился к выходу.

В дверь постучали, в проёме показалась гигантская картофелина башки Гарри.

– Извините, сэр. Позволите?

Гарри сказал «извините» и «сэр»? Сегодня все с ума посходили.

– Что ты хотел? – спросил Дарт.

– Вы не против, если я переберусь в комнату к кому-нибудь из парней?

Я притормозил в дверях, мне было интересно.

– Для чего? – хмуро спросил Дарт.

– Мне… это… не по душе там обитать.

– Где?

– Ну, в комнате своей. Это ведь теперь комната мертвеца, – промямлил Гарри.

Дарт поморщил лоб.

– Не думал, Гарри, что тебя подобное может пронять. Твоя комната – самая большая, лучшая во всём правом крыле.

– Да, это да… Но мне теперь там не по душе. Понимаете?

Дарт помолчал с минуту.

– Даже не знаю, Гарри. А если никто из студентов…

Гарри тут же зачастил:

– Не, не, вы не переживайте! Я уже договорился. Мэтью со мной поменяется. А я буду с Джо. С этим порядок, сэр.

Дарт тяжело выдохнул:

– Если он согласен, то не вижу причин сказать «нет».

– Вот спасибо, сэр!

Гарри прошёл мимо меня, в смятении застрявшего в дверях. Он как-то странно на меня взглянул, всего на секунду. Я без преувеличения пребывал в некоем ступоре. Что нашло на Гарри? Агата оказалась права, он и в самом деле чего-то боялся. Вернее, кого-то.

Я перевёл глаза на Дарта. На лбу его предательски поблёскивала испарина.

– Завтра похороны Тео, – сказал Дарт мрачно. – Отправляйся с рассветом в церковь. Вымой полы, протри все окна, скамьи и кафедру.

– Короче, отдать честь усопшему, – дерзко вставил я.

– В тебе слишком много чести сидит. Не убудет. Остаётся надеяться, что эти исправительные работы поубавят вашу прыть, мистер Гарфилд. Физически с тобой справиться не выходит, будем воздействовать морально. Теперь иди.

Перед тем как уснуть, я пересказал всё, что случилось в раздевалке и в кабинете Дарта, Адаму.

– Без Тео Гарри стал уязвим, – подытожил ботаник. – Это интересно.

– Не до конца, – говорю. – Какая-то власть ещё в нём теплится. Вон, Мэтью же согласился поменяться с ним комнатами.

– Мэтью с чем угодно согласится, лишь бы ему вновь не досталось. Но вот Гарри… что на него нашло?

– Наверное, его комната проклята…

На меня «Спитфайром»[75] налетел Морфей, так что я быстро отключился, оставив Адама одного пребывать в раздумьях.

Глава 22

Маленькая Роза

Будильник был заведён на пять утра. Отчего-то мой организм пробудился на час раньше. Возможно, его опять какой-то звук потревожил. Всё время кажется, что за дверью кто-то бродит, чья душа, как и моя, не на месте.

Я кинул взгляд на спящего соседа. Его худое спокойное лицо выглядело расслабленным и трогательным. Будто бы тонкий лик святого, который незряче за мной следил. Не припомню, чтобы я когда-либо вообще видел Адама без хмурости его фирменной. Сейчас он мне больше нравился. Не ангел Рафаэля, конечно, но и не привычный садист. Интересно, где его мысли странствовали в эту минуту? Выражение полного спокойствия очень шло ему. Как будто бы Адам вынул мозг и положил его в стакан на ночь. Часто кажется, что он вообще не спит, а шастает где-то, без конца что-то ищет. Я, глядя на друга, даже улыбнулся.

Оконная створка, как и всякой ночью, была задрана. Гулко шелестел дождь, комнату наполняла свежесть. Я соскрёб тело с кровати, размял мышцы, набросил на шею полотенце и двинулся в сортир.

Я почуял в темноте какое-то движение, едва очутился в коридоре. Во мгле, разбавленной настенными бра, успел заметить знакомый призрак – силуэт в белой простыне. Он прошмыгнул в комнату, куда сегодня переехал Гарри. То есть в комнату Джо. Я поспешил туда и отворил без колебаний входную дверь.

Окно было закрыто, так что зловоние Гарри почувствовалось с порога. В кровати слева лежал и сопел Джо. В бывшей кровати Мэтью под скомканным одеялом беззащитно валялась и храпела покрытая шерстью туша Гарри. Я заглянул за дверь – единственное место, где в наших комнатах можно было спрятаться. Глянул под кровати, хотя с порога видел, что и там пусто. Гарри зашевелился, громко чавкнул губами, словно чихнула бирманская обезьяна. Я подождал, пока он перевернёт свою тушу, и быстро выскочил из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Может, стоило поднять Адама или вообще забить тревогу на всё крыло? Хотя меня не прельщало участие во всех этих разборках. Я всегда хотел, чтобы меня не трогали, почти как Грета Гарбо. Так что сразу направился к умывальнику. Все эти ночные передвижения походили на дурной розыгрыш.

Я оделся и вооружился зонтом. Довольно быстро прошлёпал под дождём и через пару минут оказался в церкви. Тишина нарушалась гулким эхом от бьющей по окнам воды. В сумраке церковное помещение казалось больше, величественнее. На полке у входа, где я оставил зонт, лежали длинные каминные спички. Я зажёг несколько свечей, продвигаясь к алтарю, попутно соображая, где может быть кладовка.

– Моё почтение, – обратился я к статуе в эркере.

Я заметил, что гнезда в руках святого теперь не было. Птицы, должно быть, отыскали себе место подружелюбней. Не могу их винить. Не пойму только, как им удалось гнездо с собой унести?..

Чулан нашёлся за одной из дверей в конце церковной залы. Я достал швабру, ведро с тряпками. В уборной по соседству набрал воды. Вынес всё это в центр помещения и огляделся.

Где-то здесь между наосом[76] и хорами Тео плюнул в сторону Христа. Лерри потом весь вечер отмывал. Что меня должно огорчать, так это собственное желание плюнуть. Не в сторону Христа. Просто плюнуть. Не нравятся мне церкви. Денег вытянуть умеют – отец Лерри не даст соврать. Бесконечные ремонты и счета. А отдача? Слова, слова, слова. Проповеди, учения, молитвы. Болезни не лечат, зато разжигают межрелигиозные конфликты. Одни утверждают, что есть только их бог. Другие яро отстаивают своего. Третьи, погорячее, готовы головы рубить первым и вторым. Беда в том, что страдают ещё и те, кто рядом с этими верующими живёт. Такие, как я.

А главное, что все они верят в то, чего нет. Мы с парнями раньше мерились, у кого мужское достоинство больше, и в этом было гораздо больше смысла. Потому что наши члены – материальны, а их боги – вымышлены.

На этой жизнеутверждающей ноте я засучил рукава и приступил к помывке. Мои мысли наполняла какая-то пустячная дичь, но вскоре я вспомнил тот вечер, когда мы услышали, как завопил Тео. Чудовищная смерть! Кто, если не Диксон, его всё-таки прикончил?

Швабра в моих руках уверенно шмыгала между рядами, а в голове роились предположения.

Кто-то из парней? Убийство это было явно спровоцировано неким отчаянием. У кого-то, как прыщ, назрела обида. Прибавить сюда глупость, которой мы все страдаем в юности, и желание немедленно отомстить – предостаточно для того, чтобы убить. Можно потом жалеть, но уже ничего не поделаешь. Остаётся только локти кусать и молчать, покуда нервов хватит.

Питер слишком хорош для убийцы. Он – как лучшая, светлая версия меня самого. Если я со своей тёмной вариацией не решился бы на убийство, то его светлость Питер и подавно.

Робин – нормальный парень. Такие не мочат ублюдков. И вряд ли бы он так подставлял себя со своей рясой. Мозги у него в нужном месте. Кроме того, пускать стрелы с больной рукой не представляется возможным, а в стрельбе из лука нужна ещё и сила.

Гарри. Тут у меня ещё меньше мыслей. Только он мог быть тем, с кем Тео тащил крест. Но следы говорят, что крест тащил один человек… Определённо, Гарри что-то знает. Стал бы он убивать Тео? Может, Тео подавлял его морально? Это сложно представить, зная о единственной мозговой извилине Гарри. Но, а может, Гарри в самом деле хороший актёр? Пфф…

Джо был отменно унижен в «Свином рыле». Снимаю шляпу перед Тео. Насколько было весело нам, настолько же унизительно Джо. Но Джо всегда празднует труса. Убийство – не его модель поведения.

Если только этот самый прыщ не назрел где-то у Джо глубоко внутри…

Кто там ещё? Хрюшка? Не смешите меня!

А нерды вообще за людей в Роданфорде не считаются.

Я выжал тряпку из серой мешковины и принялся за следующий ряд.

Наверняка разного рода мотивов у преподавателей куда больше, чем можно себе вообразить. Чем старше человек, тем глубже его тайны, как мне кажется. Но я не знаю ни об одном серьёзном конфликте между Тео и кем-то из преподов. Возможно, ничего такого и не всплывёт никогда.

Остальные известные мне драмы Роданфорда считаю недостаточно вескими, чтобы затевать убийство. Я сейчас о тех, с кем Милек Кочински с юности дружит.

Вот Дарт, например. Что ему Тео мог сделать такого ужасного? Шалости Тео были неисчислимыми, но никогда не выходили за пределы озорства. Да и за те Дарт не стремился наказывать. Но оно и понятно. Право божьего помазанника не даёт ему это сделать.

А может, здесь в другом дело? Что, если Тео знал о предстоящей встрече Дарта с Анной? Может, он намекал Дарту (хотя какое там намекал – говорил открытым текстом), что расскажет об этом отцу, и Дарт его прищучил, чтоб тот помалкивал?

А с Лерри ещё меньше во всё это верится. Если забыть, что он был с нами во время убийства, какие у него могли быть причины желать Тео смерти? Не представляю себе, чтобы поющая задница Тео могла столь сильно оскорбить преподобного и зацепить его нежные святые чувства. Проучить Тео, конечно, есть за что. Я бы как минимум хорошенько вмазал. Но очевидно, что и здесь накал страстей недотягивает до убийства.

Дождь растерял силы, и от дум меня отвлекла тишина космическая. Я уже покончил с полами к тому моменту и принялся вытирать пыль. Машинально начал насвистывать мотивчик с танцев, чтоб не ощущать себя в этом безмолвии, как под землёй. Меня тут же накрыло… нет, за шкирку схватило озарение! Я ж давно хотел такое сделать!

Я вышел на средокрестие, развёл в стороны руки, разинул пасть, как это делают в операх, и бесстыже, прям во всю глотку, затянул O sole mio. Моё существо наконец-таки высвободилось! Тело порхало без крыльев! Голос мой, немелодичный и звонкий, гулял по всем направлениям, ударялся о стены сплющенного с боков помещения и взлетал к стропилам, заполняя церковь неаполитанским солнцем. На последней ноте чуть гланды не лопнули. Свобода! Катарсис! Аплодисменты.

Я поклонился святому в эркере и плюхнулся на дубовую скамью, вспотевший и довольный. Растянулся, выдохнул расслабленно и уставился в невзрачный щербатый потолок.

Был ещё Секвойя…

Нет. От закинутой на люстру швабры крыша съехать не могла. К тому же он сам видел человека в рясе. К тому же был пьян, когда всё происходило. Кошку его немного жаль.

Я хрустнул шеей, размял плечи и спину. Вскоре над головой скупо зажглись витражные рубины. Какая-то библейская сцена украшала арочное окно. Она приглушённо светилась в полусводе апсиды и казалась нескончаемо доброй.

Наглядевшись на витраж, приветствовавший восток, я переключился на полировку последней на сегодня скамьи. Затем ещё долго пялился в своё нерадостное отражение на дубовой поверхности.

Мне вдруг здорово перестало хватать кислорода. Я отшвырнул тряпку и прошёл к боковому окну, отворив его настежь. Вдохнул как следует. До самых мрачных своих глубин. Жадно втянул воздух, как будто мне с жизнью расставаться предстояло, а я упрямо противился.

Мне на самом деле просто надоело здесь быть. Всё вокруг давить стало. Не место таким, как я, в церквях. Кающаяся Дева Мария печально наблюдала за моими страданиями из золочёной рамы с соседней стены.

Подхватив с лавки огрызок мешковины, я прошёл в сторону парадного входа к ведру и швабре. Промыл тряпку в воде, затем отправился обратно к алтарю. Мне оставалось пройтись тряпкой по кафедре, после чего я мог проваливать к себе в преисподнюю.

Зацепившись взглядами с Иисусом, я вспомнил ещё об одном важном деле. У меня был уговор с самим собой: сделать нечто и понять, что я буду ощущать после этого. Проверка на мою сущность. Или в стыд кинет, или на большее потянет, как я рассуждал. Момент был прекрасен. Горели свечи, свежий после дождя воздух наполнил собой залу, турмалины над алтарём, что в сюжет на окне складывались, магически тлели в утреннем свете. Я развернулся к Христу спиной и приспустил брюки. Так встретились наши святые лики.

Почувствовал я что-то? Кроме взгляда гипсовой фигуры на своём бледном, как асбест, шотландском афедроне[77]? Понятия не имею. Да ровным счётом – ни-че-го. Ни срама, ни желания снова повторить данный трюк. Я только удостоверился: где бы физически тело ни находилось, оно, как и разум мой, не покинет свою далёкую вселенную. Наши с Христом миры не пересекались.

Чёрной жабе моего сердца захотелось как-то усугубить, закрепить результат. И я тогда вытащил сигареты из кармана и задымил, продолжая греть спину о неспокойный взгляд с алтаря. Опять ничего. Не ощутил внутри себя ни бога, ни азарта, не испытал покаянного стыда.

Если бы кто-то в тот миг меня видел и решил, что я – недоразвитая придурь, у меня было чем ответить. Я рассказал бы, как религия делит людей, разобщает в стаи. Сняв с себя костюмы, выдуманные разными вероисповеданиями, люди бы вспомнили, что все мы абсолютно одинаковые.

Докурив, я доблестно натянул штаны и прошёл к амвону по правую сторону от алтаря. Это изваяние куда больше походило на балкон Джульетты, чем наша театральная декорация. Я вспрыгнул, зацепившись за край, и подтянулся, приземлившись на тесный ораторский пятачок. Мыть тут было особо нечего.

Через минуту послышался скрип отпираемой двери. Я поднял голову – входил отец Лерри. Он не сразу понял, что кто-то внутри есть, потому сильно испугался, да ещё чуть не споткнулся о ведро с тряпками. Даже за сердце схватился.

– Простите, отец Лерри, – сказал я. Мой голос разлетелся эхом.

Сонный Лерри вновь дёрнулся. Я стоял наверху, и он не сразу понял, откуда говорили.

– Это я, Макс Гарфилд.

Он меня завидел и глубоко выдохнул.

– Больше не смей меня так пугать, – сказал он, присев на скамью в последнем ряду.

Пока он там в себя приходил, я перепрыгнул через балконное ограждение и поведал Лерри, как его полковой сослуживец отправил меня драить эту чёртову церковь. «Чёртову» я, разумеется, опустил.

– Я всегда мою с вечера, – сказал священник.

– Знаю. – Я скомкал тряпку и отправил в ведро. Потянул спину и бессовестно зевнул. – Мистер Дарт просто хотел меня как-нибудь унизить. Он знает, что я церкви не одобряю.

Лерри кивнул:

– Ты сделал нужное дело. Пересилил себя.

– А что толку? В голове ничегошеньки не прояснилось.

– Это сейчас тебе так кажется. – Священник тронул указательным пальцем коротко стриженный седой висок.

Я пожал плечами. Да и после того, что я тут начудил, вряд ли меня Иисус теперь примет, если я вдруг передумаю.

– Мне осталось закончить с кафедрой, и я проваливаю.

– Можешь оставить, – сказал Лерри. – Дальше я сам.

– Нет, – покачал я головой. – Не могу. Я за свои поступки отвечаю. И наказания свои отбываю до конца. Ими я тоже дорожу. Они часть меня.

Отец Лерри не стал возражать. Пока я работал, он удалился в свой кабинет и вскоре вышел, облачившись для отпевания.

Наконец, я расслабленно выдохнул.

– Ну, вот всё и готово. Всё, что мог сделать для Тео, я уже сделал.

Священник кивнул. С сосредоточенностью он принялся расставлять разного рода утварь для службы. Я, опёршись о стену, почему-то приуныл и не спешил отчаливать. Стоял и наблюдал за Лерри, и в какой-то момент – даже объяснить не могу – внезапно появилось острое желание понять этого человека. Во мне без преувеличения полыхала одна въевшаяся мысль. Глаза, блуждавшие в этот момент по закоулкам церкви в поисках какого-нибудь рояля в кустах, подсказали, как решить эту задачу, сохраняя декорум.

– Отец Лерри, – сказал я. – Вы позволите?

Он оглянулся и вопросительно уставился на меня. Я указал на деревянный конфессионал[78], притаившийся в углу.

– У вас найдётся для меня минутка? Пожалуйста!

Священник отставил поднос с кропилом и медной чашей.

– Идём, – сказал он мягко, но у меня всё равно колени подогнулись.

Чёрт добровольно тащился в чан со святой водой.

А ведь старина Лерри – священник от Бога. Как понял, что я ему хочу лапши на уши навешать, так ни разу на меня больше не посмотрел. Очевидно, чтобы я от него вдруг не закрылся, не успев выговориться.

Он вошёл в правую дверцу исповедального шкафа, оставляя для меня левую. Меня это позлило, потому как я – человек принципов и привычек.

Я Адаму в начале семестра этот момент сразу прояснил: правая сторона шкафа – моя. Хотя эта штука больше напоминала пыточный механизм. В одной книжке Адама видел. Назывался «Железная дева» (пикантно, на мой взгляд). По размеру он казался как раз как одна из этих кабинок. Туда ставили бедолагу, как швабру в чулан, и захлопывали дверь. Внутри на стенах были усажены длинные гвозди. Они протыкали пытаемого таким образом, чтобы не задеть жизненно важных органов, и человек, мучаясь, выдавал информацию.

Меня собирались так нанизать, чтоб я покаялся. То есть это я сам себя решил подвергнуть такой экзекуции. Для эксперимента. А потом сам себя испугал.

В общем-то, я ломался недолго, пару минут где-то. Представлял себе эти гвозди, и как они мне в тело, как пиявки, впивались. Захотелось в туалет, и тут же голова заболела, и подступила тошнота, прям как в детстве, когда нужно было к врачу на укол и на ходу сочинялись отговорки. Я ухмыльнулся, заложил язык за щёку и завалился в левую кабинку.

Внутри оказалось угрюмо, тесно. Как в гробу, наверное. А ещё я сразу подумал о Мэтью. Он бы застрял тут, как тот кальмар в кладовке. Пахло старым деревом и маслом. Я опустился на узкую скамеечку, едва умещаясь и недоумевая, что вообще тут забыл.

В полной тишине вдруг резко отворилась крохотная створка по левую сторону. Я мотнул головой, чтобы чёлка легла, как надо. Если Господь это видит, то я должен нормально выглядеть. А как же!

Лерри молчал, и тогда я выдал мрачно:

– Здесь мило. Только тесновато.

Тишина.

Я сглотнул, попытался сконцентрироваться.

– Мой отец тоже воевал, – сухо выдал я. – Знаете, у него вся жизнь по полочкам разложена, всё в ней анализируется и поддаётся жёсткой логике. На войну он уезжал чёрствым сухарём с коркой прагматизма, таким же и вернулся.

Вновь молчание.

– Я хочу спросить у вас. Я… знаю про ваше прошлое. Про женщин.

Не отозвался. Наверно, и бровью не повёл и внутренне был спокоен, как этот алебастровый святой в нише.

– Я слышал об осколке снаряда, которым вас ранило. Вы тогда закрыли собой мистера Кочински. Он вам по гроб жизни теперь благодарен… То есть про гроб – сейчас это лишнее… Чёрт! Ох, простите!

Никакой реакции.

– Но на вас это ранение сильно отразилось, – попытался я контролировать речь разумом. – Вы уже сколько лет здесь служите?

– Должно быть, уже много, – заговорил Лерри. Голос из-за деревянной панели звучал гулко и безлико.

– Я не вправе спрашивать, но во мне это сидит. Понимаете, мне это важно.

– Что тебя мучает, Макс?

Я запустил пятерню в волосы.

– Вы так просто отказались от женщин в угоду церкви. Из-за войны. В таком юном возрасте. Вам ведь было, как мне сейчас, верно? Мне просто интересны ваши мысли в тот самый миг. Как вы для себя это решили? О чём думали? Что вот с сегодняшнего дня я больше не тот, кем всегда являлся, да? Как это в голове происходит?

Я представил, как Лерри повернул ко мне лицо, почувствовав сквозь стену мою внезапную сконфуженность. Может, и не стоило говорить всё это, но уже поздно было идти на попятную.

– Макс, священники занимаются сексом, – сказал Лерри просто, без обиняков.

– Но только с жёнами, – тут же заметил я. – Но до войны вы же грешили на все четыре стороны…

Молчание. Лерри задумался.

– А после войны вы даже не женились. Вот я о чём.

– Стало быть, хочешь знать, что происходит в голове? – вздохнул священник.

– Очень! А то настоящий конандрум[79]. Знаете, это словцо очень любит один мой приятель. Если я правильно понимаю его значение, то вот оно мне прямо сейчас внутренности жжёт!

Послышался скрип деревянной лавки, затем вздох. Лерри долго молчал, должно быть, он по привычке сплёл перед собой пальцы и глядел на них. Минут пять мы просидели в абсолютной тишине. В какой-то момент я неслышно наклонился и попытался заглянуть в решётчатое окошко между нами. Вдруг он там уже мёртв? Там было нескончаемо темно.

– Я импотент, Макс, – раздался его голос, ровный и спокойный.

Меня, будто волной, отбросило обратно к стене.

– А?..

– Да, именно. Тот осколок ранил меня в нижнюю часть позвоночника, где проходят важные нервы… и обезоружил меня.

Я этого не ожидал.

– Вот чёрт! – слетело с языка.

– В самом деле, вот чёрт! – печально согласился Лерри. – Теперь ты знаешь всё, Макс.

Я скользнул с сиденья на ледяной пол, упёршись коленями в стену. Мысли все пропали куда-то.

– И что? – спросил я. – Это всё?

– А ты надеялся услышать, как я пересмотрел всю жизнь, как осознал значение Господа и разглядел свою греховность? Ты хотел морали? – Лерри по-доброму ухмыльнулся. Мне так показалось по голосу, ведь лица его я не видел.

– Я знаю, что творится в твоей голове, Макс.

– Знаете? Даже я не знаю!

– Конечно, знаю, – священник скорбно выдохнул. – Природа у всех одна. В юности и я считал себя самым независимым человеком на земле. Были и девушки, это правда. Правда и то, что мне не было дела до их любви, а они любили меня. За дикость, неотёсанность, за то, что я готов был сожрать их сердца, а потом выплюнуть и забыть о них навсегда. Я был циником. Во мне кипела страсть и обжигала этих милых девушек. Я был демоном. Таким же, как ты сейчас. Непоколебим, как крепость, был.

Я сглотнул.

– И вдруг на войне к нам этот осколок прилетел. Боже правый, сколько раз я потом рассуждал, ведь мог же он в другое место, чуть поодаль, в другого человека попасть. Но нет, он как специально, как в наказание выбрал меня. Позвоночник оперировали, что можно было, восстановили. Теперь хромаю только временами. А мужские способности вернуть не удалось. Об этой проблеме я ни с кем не говорил. Неловко было. Но в церковь не потому пошёл. Не чтоб как за ширмой укрыться. Просто, видишь ли…

Лерри прочистил горло.

– Во мне осталась пустота, я не нашёл, чем её заполнить. У меня был смысл жизни: моё настоящее. Ни мысли о будущем. Прекрасное время. Бесценное. И у меня это настоящее вдруг отняли, выдрали с корнями.

Он помолчал с минуту. Послышался шорох ткани. Лерри перебирал пальцами сутану.

– Война отрывала руки и ноги, отнимала разум. Меня лишили пустяка, если уж сравнивать. Наверняка не меня одного в этом смысле. Но другие, уверен, в большинстве своём переключились на что-то, свыклись и просто радовались, что остались живы. Я, к несчастью, оказался в меньшинстве, один на один со своей проблемой.

Мне стало отчаянно стыдно и жалко отца Лерри. Ведь это я заставил его говорить о самом больном. Да ещё перед таким циничным балбесом, как я.

Отец Лерри продолжал свою печальную повесть.

– А насильно наполнить себя чем-то оказалось непросто. У меня ни родителей, ни запасного плана на жизнь в тот момент не было. Первая мысль была пойти надраться как следует, чтобы не просыпаться никогда. Тогда я уже видел, во что превращался бедняга Секвойя. Он с молодости запил, как только его семья потеряла всё до пенни. А я решил, что не стану себя добровольно ещё и этим добивать. Но свой гнев и обиду мне было необходимо куда-то пристроить.

Я знал, что церковь – это самообман. Зыбкая иллюзия, куда уходят, когда не знают, куда ещё обратиться. Я принялся изучать религию, не веря в неё. Мне просто требовалось утешение. Больных ведь часто успокаивают, говоря им неправду. Однако утешение не наступало. Стал надеяться, что обида стихнет со временем, что рана заживёт, пока я усердно занимаю себя, что я, наконец, смирюсь. Не выходило.

Он замолчал, наверное, ужаснувшись, что вот так потрошит сам себя перед каким-то ничтожным юнцом, который вряд ли поймёт его боль. Я слышал его взволнованное дыхание и тоже ужасался глубине человеческого горя, которое было сейчас так близко от меня, прямо за тонкой стенкой.

– Понимаешь, во мне от природы был запал, я его тратил, не задумываясь. Теперь же я не мог освободиться, энергия копилась, переливалась в агрессию, злость. Контролировать эмоции удавалось с трудом. Мне потребовалось много лет, чтобы утихомирить бурю внутри. Спросишь, есть ли смысл в такой жизни, которую не любишь?

Я молчал. Что я мог ему сказать?

Он раздумывал какое-то время.

– Не знаю, Макс. У меня до сих пор нет ответа. Но, – изрёк священник вдруг поразительно бодрым голосом, – сегодня я умею находить радость в каждом дне, как делал раньше. Только источник поменялся. Пение птиц, запахи трав из леса, вкусный обед…

Лерри негромко засмеялся. А я в прострации какой-то пребывал.

Питер был моей лучшей стороной. Тео – худшей. А Лерри – тем, кем стану я при неудачном стечении обстоятельств.

Я провёл ладонью по мокрой физиономии.

– Знаю, ты сейчас думаешь: «Что будет, если со мной такое станется?»

– У меня что – на лбу экран, да? – рассердился я.

– Мы с тобой примитивно устроены, с мужской точки зрения. Это естественный ход мыслей. Чтобы понять себя, потребуется немало времени. Но знаешь, я, когда поуспокоился, начал вот как рассуждать: а не всё ли равно? Да. Не всё ли равно, понимаю ли я своё предназначение здесь или нет? Может, мне стоит по-прежнему доверять инстинктам? Плыть по течению? И будь что будет? Я начал спокойно исследовать воды, что несли меня теперь.

Священник хмыкнул.

– Как раз тогда книжка эта вышла – «И восходит солнце»[80]. В ней герой переживает ту же драму, что и я. Не может любить, как ему хочется. И на той же войне с ним это произошло. Я надеялся, что найду ответ, как мне быть, в этой книге…

Тут Лерри помолчал, обдумывая что-то.

– Но всё, что я смог испытать после прочтения, – презрительное, гадкое сочувствие. Я не хотел себя ассоциировать с этим бедолагой. Как он там живёт – существует и только. На свою жизнь повлиять не может. Работает, ходит-бродит по бульварам и вздыхает помаленьку. И всегда за ним тень сожаления тянется. Его смогла очаровать жестокость корриды под белым сушащим солнцем, но те яркие дни эмоций в его жизни были лишь брошенным в воздух конфетти. Оно осыпалось, когда кончилась фиеста. И вновь тоска. В общем, мы с героем так и не поняли, как нам быть.

На минуту вновь воцарилась тишина.

Наконец, Лерри сказал:

– Ты никогда не поймёшь, пока не ощутишь утрату. Думаешь, бога нет, а он раз – и появился в тебе. Он заполнил то место, где раньше было что-то для тебя важное. Хотя тебе казалось, что тебя-то уж точно не коснётся беда.

– Моё отношение к богу равносильно моему отношению к снежному человеку, – отозвался я вопреки своим рассуждениям. – Мне плевать, если что-то у меня отнимут. У меня есть запасной план.

– Очень интересно, – сказал Лерри. Бьюсь об заклад, он комично вздёрнул брови. – Может, он и мне подойдёт?

– Я уже сейчас коплю на самолёт. Буду работать, пока сил хватит. И тогда куплю себе крылатого коня. Я с детства о нём грежу. Во сне я часто вижу себя за штурвалом. Для меня это не меньший смысл, чем быть полноценным мужчиной. Так что я останусь счастливым и без бога. Фиеста, может, и кончается, но летать я смогу, когда захочу.

– Ты увлечён, это хорошее качество. Что ж, – вздохнул Лерри. – Скажу тебе только одну вещь: если вдруг твои запасные планы провалятся, бог всегда тебя примет. На любом этапе твоих воззрений.

Я отрицательно помотал головой, словно убеждая самого себя.

– Мне так не кажется. Часом ранее я спустил штаны перед этим парнем на алтаре. Хотел проверить, на месте ли у меня совесть. После такого навряд ли он мне грехи отпустит.

Отец Лерри ответил поразительно спокойным и добрым голосом (возможно, на его губах притаилась кроткая улыбка):

– Мой юный друг. Твой поступок никоим образом не может оскорбить статую, стоящую на алтаре. Человек сотворил эту статую, человек дал ей имя. Но и с именем статуя продолжает быть всего лишь куском алебастра.

Знаешь, я тоже дал имя моей церкви, зову её Маленькой Розой, общаюсь с ней, забочусь о её состоянии. Хочется думать, что ей от этого приятно. Конечно, ей всё равно. Важны люди, Макс, которые приходят сюда. Им ты должен говорить добрые вещи, и только им ты можешь сделать больно. Не статуе.

– Так вы что же, не верите, что Иисус с вами общается через этот самый алебастр? – удивился я.

– Послушай, – сказал Лерри, должно быть, морща узкий лоб. – Ты не так меня понял. Бога – в небе на облачке – нет. По крайней мере, не в это я верю, не про это говорил. А говорил про силу, которая в тебе рождается, чтобы помочь самому себе выкарабкаться. Научившись справляться, ты начнёшь помогать другим. Я прихожу сюда, чтобы создавать людям иллюзию. Даю им веру, ощущение того, что кто-то за них беспокоится. С верой в силу, которой на самом деле у тебя нет, гораздо проще принимать свои горести и переживать их. Вот какой у меня Господь.

Я закинул руку на затылок, соображая. Затем достал две сигареты, зажёг спичку. Одну сигарету просунул в окошко, подсветив. Из темноты через оконные ромбовидные отверстия ко мне вынырнуло лицо священника, спичечное пламя озарило его слабым багрово-оранжевым светом. На меня будто смотрел сам дьявол. Но я не из пугливых – сам из дьяволов. А ответный взгляд Лерри был в точности тем же, как и в то утро, когда Иисус, покидая Тео, чуть нас всех не потравил. Взгляд, полный какой-то обречённости. Но я предлагал выход. Дед всегда говорил, выход есть из любой ситуации. Поэтому я не отступал, держал сигарету, и Лерри, как и ожидалось, потянулся за ней.

Выходило, он не был таким уж придурком, каким я его считал. У него просто своеобразный подход к проблеме. Я почувствовал нечто родственное и даже стал уважать этого типа в рясе.

– Вы – правильный священник, – сказал я. – Вообще священников на дух не переношу, но вы – что надо.

Лерри затянулся.

– Хранящий заповедь хранит душу свою, а нерадящий о путях своих погибнет[81], – произнёс он тихо.

Я кивал. Звучало красиво. Но бестолково. По крайней мере, для меня-то уж точно. Мы молча выкурили по сигаретке. Затем отворили двери, чтобы проветрить конфессионал. Мальчишки остаются мальчишками.

Глава 23

Рука в окне

С рассветом кончился срок моего наказания, и я не мешкая вернулся в университет, намереваясь принять душ и принарядиться в костюм для проводов достопочтенно- го Тео.

Я отворил дверь в нашу с Адамом комнату, но дальше и шагу не сделал – организм испуганно отшатнулся обратно в коридор при виде десятифутового кальмара Фредди. Он стоял во всей своей плюшевой мерзости посреди крохотной спальни, на пятачке с ковриком, походя на ножку гриба от ядерного взрыва. Резиновые щупальца были буквально везде, даже на моей кровати.

Я запустил пятерню в волосы.

– Что за чёрт!

Кальмар медленно отвернул от меня тыльную сторону и поприветствовал:

– Доброе утро, – из крохотной прорези для глаз раздался знакомый флегматичный голос.

– В таком виде ты собираешься на похороны? Отдаю должное, ты меня переплюнул.

Я решил, что Адам и вправду сбрендил. Мне даже неловко было как-то в его эту муть лезть со своими тараканами. Я прошёл к комоду, чтобы достать чистое бельё, как вдруг почувствовал знакомую шершавую плоть, прижавшуюся к моей спине. Не успел я повернуться, как Адам навалился на меня всем своим маскарадом. Мы рухнули на пол, как груда книжек с высоченной полки. Белобрысый начал брыкаться, лёжа на мне, непонятно что изображая, а я, кроме боли и тяжести, сдавливающей рёбра, ничего не понимал. Наконец я собрался с силами и спихнул с себя спятившего норвежца.

– Я зову доктора. Тебе пора в психушку!

Кальмар лежал на спине, упираясь смятой головой в стену.

– Лучше помоги встать.

– Нет уж, лежи! Так ты мне больше нравишься.

– Не глупи и помоги встать, – повторил Адам строго.

Я не знал, что думать. Протянул руку и помог этой особи встать.

– Ну, что? Теперь дошло? – спросил Адам.

– Что тебя надо показать врачу? Я всегда это говорил.

– Макс, неужели ты не видишь? Я с трудом нацепил этот костюм, с трудом стою в нём и едва могу дышать. Здесь есть отверстия только для рук, для глаз и снизу на уровне щиколоток, чтобы можно было хоть как-то ходить.

Я окинул взглядом торчащие руки и ноги.

– А теперь подумай, Макс, смог бы Тео в таком виде изнасиловать Шивон?

С минуту я стоял и пялился. Потом начало доходить. А ведь этот ботаник сделал грандиозное открытие.

– Тео не мог изнасиловать Шивон, – произнёс я.

– То-то же. Теперь помоги мне снять это.

Я вытащил Адама, вспотевшего, как собака, из тела кальмара. Он подошёл к окну, чтобы отдышаться. Лучи восходившего солнца какое-то время ленились на белом золоте волос моего приятеля. Он долго приходил в себя.

Я спросил:

– И что это значит?

– Это значит, что нам необходимо поговорить с Шивон, и как можно скорее.

– Но какой в этом смысл?

Адам нацепил на нос очки, взял полотенце из комода и направился к умывальнику.

– Возможно, мы не там ищем, – сказал он, сдвинув брови.

Мы вышли в коридор.

– Захлопни как следует. Кальмар – только наша находка. О ней никто не должен узнать.

Я выполнил приказ.

Пока мы чистили перья, я рассказал в подробностях о проведённой ночи. Однако белобрысого не заинтересовал ни человек в простыне, ни жизненная трагедия Лерри. А на мою проделку с Иисусом он даже не отреагировал.

– Как видишь, я ничем не лучше Тео, – настаивал я. – Одним словом, недостоин Шивон.

– Зная тебя, Макс, я тобой доволен. Ты сдержался.

– Есть куда расти.

Дверь в умывальню почти вышибли. К нам влетели, дуя в свистки, как в день рождения, Питер с Робином. Вместо трусов они нацепили спереди праздничные колпаки. Питер запрыгнул на подоконник и разомкнул в воздухе вскинутую руку – крошечные кусочки книжной бумаги снегом посыпались на пол.

– Сегодня что – полнолуние? С утра все какие-то бешеные, – говорю.

Питер драматично воздел руки:

– Фанфары, Роб!

Подбежал Робин и с ходу плюхнулся задом на раковину, издав туда громоподобный залп.

– О боги! Это Тео обращается к нам с того света! – провозгласил Питер, подражая вожакам индейских племён и тщетно пытаясь сдержать хохот.

Робин достал из-под себя резиновую подушечку из магазина весёлых товаров. Я перевёл взгляд на Адама.

– Ну? Что я говорил? Могло быть гораздо хуже.

Из коридора с полотенцами на плечах пожаловали Джо и Мэтью.

– Что тут такое? – хрюшка нацепил очки.

– Вспомним великие дела Тео! – продекламировал Питер. Он достал запрятанный под конус лист бумаги и расправил его. – Итак. Сожжённый гобелен в аудитории?

– Дело рук Тео! – по-армейски отчеканил Робин. – Не слышу вас, джентльмены!

– Дерьмо, подложенное в кеды ботанов?

– Дело рук Тео! – зазвучали в унисон голоса, а в воздух бравурно полетели кулаки в такт каждому слову.

– Униженный отец?

– Дело рук Тео!

– Униженный Дарт?

– Дело рук Тео!

– Униженный священник?

– Дело рук Тео!

– Униженный, но несломленный уборщик…

– Дело рук Тео!

– Многократно униженный Мэтью?

– Дело рук Тео!

– Украденный учебник Мэтью…

– Дело рук Тео!

– Отобранная роль…

– Дело рук Тео!

– Новая стрижка Джо…

– Дело рук Тео!

– Съеденная кошка моего отца…

– Дело рук Тео!

– Кальмар Фредди…

– Дело рук Тео!

– Альтер-эго Тео! – добавил Робин.

Мы с Адамом переглянулись.

– Да. Раб божий Тео много дров после себя оставил. Что ж, – торжественно объявил Питер. – Проводим усопшего в последний путь. Да сгорят его дрова ярким пламенем вместе с его именем!

Робин достал спички из своего конуса. В руке Питера, как факел, заполыхал список грехов Тео. Мы молча пялились. Отцепив колпак, Питер кинул в него догоравший кусочек бумаги, словно записанное и сожжённое желание в бокал шампанского. Картонный конус загорелся, Питер бросил его в раковину. Затем они с Робином поклонились с «трибуны». Парни смеялись.

Я поморщил лоб:

– Однако вы злопамятные.

– А теперь… – Питер достал из сливного бачка припрятанную в старом мяче для регби бутылку виски. – До дна! Упокой дьявол эту крамольную душу!

Все по кругу выпили из горлышка. Очередь дошла до Адама, я протянул дыню, но мой сосед только поглядел на меня, как обычно.

– Сегодня суббота, – заметил я.

– Сегодня похороны, – Адам закрыл кран над своей раковиной и отчалил.

Кальмара мы вернули довольно легко. Пока все завтракали, мы выбросили тушу в окно в палисадник и пронесли вдоль здания к восточной стороне.

Я забежал внутрь, повозился с заевшим окном в преподавательской, затем подтянул за щупальца замшелую тварь и запихнул в чулан. Пришлось ретироваться через окно, потому как Секвойя неожиданно пожаловал в преподавательскую драить полы.

Проводы Тео я бы не назвал тяжкими. Уж не для нас точно. Было скорее странно видеть мёртвое лицо Тео так близко. Казалось, что это был очередной его розыгрыш и он сейчас во всю глотку расхохочется.

Кочински с Анной сидели в первом ряду. Он смотрел на тело в гробу, она смотрела туда же, только, как мне кажется, куда-то сквозь. Я это заметил, когда мы с ребятами по цветку у алтаря возлагали.

Лерри отмаливал некрещёную душу, из дымящегося кадила стлалось облако ладана. Дамы позади нас не упустили возможность пошептаться:

– Гнезда нет. А такое чудо было – гнездо в руках святого.

– Этот святоша в рясе его уничтожил.

– Миссис Вайтенхоу!

– Я сама видела, как он его выбрасывал. Я принесла пожертвование, а он из церкви выходил с этими ветками. Убил бедных птенцов ещё не вылупившихся!

– Да вы ещё главного не знаете. Я проходила мимо исповедальной, там накурено сильнее, чем в лёгких моего Артура…

Я не выдержал и повернулся:

– Кисоньки, обещаю, когда настанет ваша очередь, я выступлю с речью на отпевании у каждой и поведаю, сколько пожертвований в мой сундук каждая из вас опустила.

Курятник замолк в одночасье.

Примерно через час мы стояли у вырытой могилы позади церкви, куда трое работяг опускали на верёвках гроб. Дарт велел каждому из студентов подойти и бросить по горсти земли. Мог бы хоть сюда не лезть, оставить для нашей совести хоть что-то. Мы выстроились в очередь, каждый бросил по жмене. Впереди меня шёл Мэтью. Он наклонился подобрать горстку земли, и в этот момент – меня даже передёрнуло – плюнул в могилу. Наверное, кто-то из ребят позади тоже заметил. Преподаватели стояли дальше, надеюсь, им это только показалось. Тщеславный расист Билли Бантер.

– Ты это видел? – спросил я Адама.

Мой товарищ кивнул.

Анна держала под руку мужа – у того во взгляде тлели остатки энергии. Дарт страховал с другой стороны.

Когда толпа, наконец, рассосалась, к Дарту подвалил Хиксли. У обоих физиономии даже для похорон были чересчур хмурые. Гурьба преподавателей и студентов отчалила в университет, за ней тяжёлым шагом последовала чета Кочински.

– Уложите его спать. В медпункте есть снотворное, – сказал Дарт негромко Анне.

Она кивнула.

Отца Лерри захватили три пренеприятнейшие особы в шляпках с расспросами о пропавшем гнезде. Мы с Адамом двинулись вслед за Дартом и Хиксли.

– Ненавижу католиков. Живут на наши налоги, – проворчал суперинтендант, закурив.

Вам знакома категория политидиотов? Тех, что в любом разговоре считают должным охаять своё правительство. С подобным упорством Хиксли продолжал чихвостить католиков.

– Что вы там про взлом говорите?

– Кто-то был в преподавательской, никаких сомнений, – отвечал Дарт.

Я напрягся, глянул на Адама.

– Всё верно, – шепнул он мне безмятежно. – Я тоже это заметил.

– Что-то пропало? – спросил Хиксли.

– Пока не знаю. Но этой ночью кто-то изрядно прошуровал наш архив, – мрачно изрёк Дарт.

– Я перепутал двери кладовки и архива, – шепнул Адам. – Там был заметный беспорядок. Но я туда даже не входил.

– На входе из преподавательской замок взломан, – продолжал Дарт. – Не знаю, что и думать. Быть может, вы что-нибудь обнаружите, инспектор?

Хиксли кивал.

– Что находится в архиве? – спросил он раздражённо.

– Вся документация за двести лет. Бумаги, журналы, снимки.

– А что-то ценное, вроде статуи семнадцатого века? – уточнил Хиксли.

Дарт прочистил горло.

– Нет ничего ценнее, чем свидетельства истории Роданфорда, сэр, – в его голосе проступили нотки гнева.

Мы вчетвером подходили к зданию университета, когда в окно на втором этаже из бывшей спальни Тео и Гарри высунулась поросячья морда. Розовые щёки победно горели пунцовым румянцем. Мэтью, наверное, считал, что на этот раз выиграл у Тео.

– Как думаешь, Дарт видел плевок Мэтью?

Адам поднял взгляд и поправил очки. Мэтью вылез на подоконник и развалился, как тотемный идол на возвышенности. Казалось, он и на нас сейчас плюнет.

– Я думаю… – но Адам не успел ответить.

Мэтью дико завизжал. Мы резко запрокинули головы, но всё, что успели увидеть, была чья-то рука, толкающая Мэтью. Хрюшка кувыркнулся в воздухе и плюхнулся оземь, ударившись головой о садовый поребрик. Мы с Дартом первыми подбежали. Мэтью лежал в крови и без сознания. Дарт проверил пульс.

– Жив… Нужен врач…

Хиксли рявкнул, чтобы мы отошли, затем умчался внутрь вслед за Дартом. Мы отступили и разом глянули вверх. В открытом окне никого не было.

– Вот чёрт! – Я с досадой ударил кулаком по ладони. – Мэтью что-то знал?

Адам мрачно кивнул:

– Возможно… – Он задумался. – Но, возможно, дело в самой комнате…

– Что ты имеешь в виду?

Из-за угла вышел Секвойя, неся мешки с мусором. Тлевшая самокрутка выпала из его опухших губ при виде распластавшегося на гравии Мэтью.

– Боже праведный! Что случилось?

– Кто-то столкнул его, – сказал я.

Секвойя в смятении глянул вверх.

– Как же кому-то удалось такое?

Я объяснил как, Секвойя закрыл лицо руками.

– Господи, бедный мальчик… ещё один…

– Он жив, – сказал я.

– Жив? Ну, слава богу! Милек не переживёт, если студенты продолжат гибнуть, в мирное-то время!

Я поморщил лоб. Тут же подоспела подмога, через пару мгновений Мэтью повезли в госпиталь.

Хиксли собрал студентов в аудитории и выпытывал о передвижениях каждого. Надеялся поймать по горячим следам, но не вышло. Никто из ботаников в нашу часть не заходил, у каждого было алиби в лице кого-то.

С нашим крылом посложнее складывалось. Гарри сразу после похорон накрыла медвежья болезнь, Питер с Робином ушли в свою комнату. Питер выходил всего на минуту, чтобы умыться, но он пел песню Варлаама из «Бориса Годунова» (в вариации Фернандо Корены), и Гарри, который сидел в тот момент в кабинке, слышал это. Джо ходил в библиотеку за учебником, и это подтвердил библиотекарь.

Допрос преподавателей проходил отдельно. А мы с Адамом поспешили в деревню к Диксонам, которые сочли правильным не появляться на похоронах. Старик Диксон отсутствовал, нас впустила Агата. На просьбу Адама пообщаться с Шивон она резко сдвинула брови.

– Чего ещё ты от неё хочешь? Бедняжка даже уехать не может, эти гадкие местные вороны всё поджидают, чтобы клюнуть!

– В таком случае тебя я обрадую первой, – вкрадчиво сказал Адам. – Тео не тронул Шивон.

Агата поправила очки. Адам произвёл точно такой же жест.

– Что это значит?

– Вы вообще разговаривали об этом с тех пор? – голос моего друга вдруг зазвучал жёстко, даже глаза его как-то потемнели от внутренней бури.

Агата нервно передёрнула плечами.

– Нет, конечно. Зачем об этом говорить? Ведь это как соль на рану.

– Но никакой раны нет! – повысил голос Адам.

Агата уставилась на него с ошарашенным видом, как будто Адам сообщил ей абсолютно новые сведения о созвездии Кассиопеи.

– Мы нашли костюм кальмара, – сказал я.

– О! – Агата тяжело села на стул у камина, словно её сбили с ног.

– Всё, что мог сделать Тео, – лишь напугать. Я лично примерил этот костюм. А теперь поднимись и приведи сюда Шивон, – потребовал Адам, словно обращался к законной супруге, требуя привести их непослушную дочь.

Агата поспешила наверх.

Шивон выглядела так, будто сей момент приехала из Ирландии, только спросонок. Она поприветствовала нас улыбкой и вопросом:

– Ну как прошли похороны?

– А ты когда-нибудь видела похороны? – чёрство парировал Адам.

– У нас никто не умирал. А может, и умирал, но я никогда не ходила смотреть, – и вновь эта лисья улыбка.

Адам напустил на себя профессорский вид. Тронул очки, скрестил руки перед собой.

– Обычно, когда кого-то хоронят, кто-то сильно плачет. Когда втыкаешь иглу в палец, появляется кровь. Когда садится солнце, восходит луна… – вдруг Адам резко опустил руку ко мне в карман и достал коробок с павлинами. – Шивон, что конкретно ты знаешь об этом?

Шивон вытаращила на нас туманно-голубые глаза. Лицо Агаты посерело, напряглось. Она произнесла, слегка запинаясь от волнения:

– Шивон, так что же выходит, кальмар на тебя просто набросился? Ты испугалась? И всё?

Губы Шивон задрожали.

– Шивон… ответь.

Шивон разревелась. Упала в кресло, закрыла лицо ладонями.

– Но откуда мне было знать… я же не знала…

– Не знала значение слова «насилие»? – уточнил Адам.

– О, прошу… – жалобно протянула Агата.

– В книге… он так нежно её целовал… а в лесу… мне было страшно… я испугалась… это же расценивается как насилие? И я… – Шивон подскочила к лестнице и взбежала по ступенькам.

Послышался хлопок двери на втором этаже.

Агата присела.

– Ну дела. – Она коснулась ладонями раскрасневшихся щёк. – Что теперь делать?

– Меня этот театр не убедил, – сказал Адам сухо. – Приведи её обратно.

Без лишних вопросов Агата послушно вернула Шивон. Та, к моему удивлению, была спокойна и как будто чем-то недовольна.

– А теперь выкладывай. – Адам сел в кресло с видом директора, готового выпороть непослушную ученицу.

Шивон дёрнула плечами.

– Что было на самом деле? – давил холодный голос.

Ирландка раздражённо выдохнула:

– Ничего не было. Разве это важно? Тео кто-то убил, и его уже не вернёшь, ведь так?

У нас разом поползли брови.

– Нет ничего важнее человеческой жизни. Даже после того, как она оборвалась!

Голос Адама звучал колко, будто в окно задул нордический ветер.

– Значит, ничего не было? – осторожно спросила Агата.

– Права была мама, все мужики – трепачи!

Шивон развернулась к нам спиной, уставившись на портрет Диккенса на стене.

– Господи, какой дурой я была, что согласилась пойти с ним!

– Правду, Шивон! – надавил Адам.

Шивон неожиданно хихикнула.

– Я сама предложила эту тахту. Увидела её, когда обед носила папе. Ночью мы, как и собирались, пошли туда. Тео сказал, что у него для меня какой-то сюрприз, и вышел из сторожки. Через какое-то время появился этот кальмар, набросился… Он чуть меня не раздавил! У меня всё тело два дня отходило от боли и синяков!

– Что было потом?

– Он слез с меня и рассмеялся. Сказал, что это всё, чего я достойна. Что только лесное чудовище не побрезгует такой дешёвкой, как я. Он издевался надо мной! Затем исчез. И это вместо ночи пылкой любви, о которой я мечтала! Я долго плакала. Всю ночь прорыдала. И хотела отомстить.

Она будто только с портретом Диккенса разговаривала. До нас и нашей реакции ей не было никакого дела.

– Посмотрим, как он выкрутится, решила я, когда расскажу, что он меня изнасиловал. А разве это не так?! – крикнула Диккенсу девушка. – Разве он не надругался надо мной с этим своим… кальмаром? И должен был поплатиться!

Шивон так и не повернулась к нам, дождалась, пока мы отчалим. Там не только уши горели, думал я. Там должно было полыхать пунцовое зарево по всей хитрой мордашке.

Признаюсь, по дороге мне сильно хотелось подколоть моего севшего на мель приятеля, и я спросил:

– Малышка выросла в цене? Почём она теперь на твоём рынке?

Но Адам молчал весь обратный путь. И только в нашей комнате буркнул еле слышно:

– Она даже не понимает, что натворила…

Глава 24

Прощай, Фредди!

Весь день мы готовились к экзаменам, прерываясь на двухчасовую репетицию спектакля. Мэтью, слышали мы, в тяжёлом, но стабильном состоянии. Его роль императора отдали на редкость тоскливому дрыщу из «левых» зубрил. У нас родилось поверие о проклятии роли царя Диоклетиана.

В девять вечера я, вылощенный и напомаженный, благоухающий лосьоном, в выходных фланелевых брюках и банкетной сорочке, отправился через лес, чтобы, как выражается Адам, «пометать жемчуг перед падшими бабами».

Я не знал, положены ли тут дни траура, однако ничуть не удивился, когда в «Свином рыле» встретил утренние лица, что провожали в последний путь засранца Тео. Шляпки сменились кокетливыми причёсками, унылые оттенки твида – пёстрым шифоном, хлопком и крепом. Мои кошелёчки встрепенулись при виде меня. Маленькая площадочка для танцев пустовала.

Я подошёл к барной стойке и поздоровался с хозяином.

– Работы – непочатый край! – говорила со мной красная сальная рожа с тошнотворным клочком усов. – У нас в деревне похороны редки. А жаль, ведь это самые прибыльные дни. Толстопуз ваш, что из окна выпал – он точно жив? Жалко. В деревне все, кто мог, уже скопытились, а остальные мерзавцы живучие. Сделай-ка так, парень, чтоб эти ведьмы до утра изничтожили все мои запасы алкоголя! – Он посмеялся и отхаркнул в ведро под стойкой, затем налил мне в хайболл джин-тоника.

С неприятным чувством к самому себе я выпил напиток залпом.

– Полегче, жеребец! До утра дотянешь?

– Дотяну, – отрезал я.

Музыкальный бэнд в виде суховатой, но небывало экспрессивной для своего возраста пианистки и её внука, неплохо владеющего игрой на кларнете, грянул Frenesi. Привычным жестом я тронул бабочку, под провожающие женские взгляды двинул на пустой пятачок для танцев. По пути снял пиджак, говоря таким образом, что готов сегодня отключить мозг и пропотеть.

Далее ноги затевали разговор с ритмом клавиш, плечи флиртовали с мягким, но дерзким кларнетом. Взгляд растворялся, я ни на кого не смотрел. Кто посмелее, вставал и подходил. Так начинали капать мои полтора фунта. Неспешно, как вода по капле из ржавого крана. Медленно и неприятно. Следовало набраться терпения. Я старался концентрироваться на звоне падающих в мой стакан монет. От партнёрши могло разить, как от этой самой затхлой воды. В такие моменты я представлял маячивший на горизонте самолёт, а рядом – гневное лицо моего отца. Словно он смотрел в своё отражение и люто ненавидел себя.

В какой-то момент я понял, что танцую с миссис Гринджер. Она рассказывала про погибшего на фронте мужа и то, как ей не хватает его. Затем предлагала мне уйти с ней вместе из «Рыла». Она хотела показать мне металлическую коробочку с изображением королевы Мэри.

– Это всё, что осталось от моего Чарльза, – хрипела она мне в ухо горячим дыханием. – У нас у всех остались эти коробочки. Их после войны раздавали нашим солдатам. Чарльз умер спустя три месяца, как вернулся с фронта. И вот лежит у меня эта коробочка… Знаешь, что в ней?

Миссис Гринджер, обнимая меня за шею, пыталась сфокусировать взгляд, словно хотела заглянуть мне прямо в душу. Её глаза вдруг заблестели, нахлынувшие слёзы разлились чёрными струями по щекам.

– В ней рождественская открытка, а под ней – плитка шоколада, табак и маленький карандаш…

Она заревела, продолжая таять у меня в руках. Я понимал, что алкоголя в неё больше не влезет, и усадил на свободное место за одним из столиков.

– Ты очень похож на моего Чарльза, он был так же юн и свеж, когда мы познакомились…

Она висела на мне вместе с тяжёлыми неодобрительными взглядами. Меня заждались. Я отцепил горячие её руки со своих плеч и аккуратно сложил на столе. Миссис Гринджер уронила одну руку со стола, а вторую согнула и тут же умостила на неё растрёпанную, но по-молодому пылавшую бронзой, словно ещё полную надежд, го- лову.

Как только я развернулся, она схватила меня за рукав и потянула. Я присел перед ней на корточки. Меня поразило, что даже такое количество вина не смогло затопить её печали. Она никак не тонула, оставаясь на поверхности, как водомерка, хотела жить во что бы то ни стало. Глазные яблоки Ариадны закатились, уплыли. Помню, в школе один тип съел бешеную ягоду. Так его глаза потом всем классом искали, каждый по очереди открывал ему веки и смеялся.

Мне не пришлось трогать нависшие веки миссис Гринджер. Она приоткрыла глаза и, найдя меня, улыбнулась.

– Я хотела предложить тебе шоколад из той коробочки… Ты прости меня… Ты ведь так молод, что, наверное, и не знаешь, кто такая королева Мэри…

Меня это зацепило. Не тот факт, что я молод, а несъеденный в молодости шоколад. Теперь-то уж он горше, чем вдовьи слёзы, должно быть.

К полуночи я был насквозь в поту, как мышь под метлой. Пианистка с внуком покинули нас около двух, хозяин бара поставил пластинку. На танцполе шёл естественный отбор. Слабейших вырубали остатки благовоспитанности и алкоголь. Оставались бронебойные экземпляры, например вдова капитана Люксли.

В узких туфлях мои ступни мучительно саднило. Раньше такими пытали и звали их испанскими сапожками. Зуб даю. Их никто не брал в виду отсутствия здесь подходящей клиентуры, и местному кудеснику пришлось сбросить с цены половину, чтобы я согласился. Ему они от какого-то щегла заезжего достались. На самом деле это была качественная американская пара из натуральной бычьей кожи. За такие расшибиться можно.

Чёрная полоска бабочки свисала с моей шеи, как обессиленное существо, сорочка взмокла, я расстегнул на груди несколько пуговиц и закатал рукава. В карманах брякала чаевая мелочь, в желудке готовилось голодное восстание. Я ждал команды.

Где-то в полчетвёртого хозяин, стиснув челюсти от жадности, шлёпнул мои полтора фунта о столешницу и заботливо отвесил мне отеческую пощёчину. Благодарил за содействие. Результат его устроил. Я надеялся на боб сверху в честь похорон, но смолчал. Гордость моя от алкоголя только крепла.

Я сунул деньги в карман, схватил пиджак, валявшийся под одним из столов, закурил и отчалил. Ночь была безлунной, промозглой. Пахло сыростью и земляными слизняками. Небо готовилось к рассвету. Я шёл привычными своими путями через чащу, и что-то в мыслях не отпускало, царапало моё фальшивое спокойствие. Какая-то тревога. Она всегда у меня с грозой связана. В грозу я лучше всего ощущаю реальность, как во хмелю, – мой язык развязывается и сдаёт меня подчистую.

Я заметил огонёк в чаще леса. С моим приближением крохотный факел рос, превращаясь в костёр. Оказывается, там прилично полыхало. Когда я остановился в футах двадцати от пламени, заметил сгорбившийся силуэт. Кто-то сидел ко мне спиной и наблюдал за огнём. Я намеренно пошаркал туфлями. Фигура повернула ко мне голову, и я мгновенно узнал человека.

– Макс Гарфилд?

– Мистер Кочински?

– Что ты тут делаешь? – в его голосе были пустота и равнодушие. – Уже так поздно.

– Простите, я был на танцах. Что это?

Кочински перевёл взгляд на пламя.

– Мусор, – чуть погодя ответил он.

Я прошёл вперёд. В горевшем отрепье очертились знакомые плюшевые щупальца.

– Вы сжигаете костюм кальмара?

Кочински кивнул.

– Как вы его нашли?

– Случайно.

– В чулане?

Проректор поднял на меня удивлённые глаза.

– Откуда ты знаешь про чулан?

Лучше бы я в тот момент проглотил свой болтливый язык.

Кочински вздохнул:

– В чулан я его запихнул. А нашёл случайно. В лесу. Господин Тео не посчитал нужным как следует от него избавиться.

Затем он сказал:

– Ты, кажется, пьян.

В тот момент меня качнуло, как будто пинка дали.

– Есть немного. Простите, сэр. А вы знаете, откуда взялся кальмар?

– Из «Моби Дика» – пьесы театра колледжа Святого Аугуста. Их водитель по ошибке загрузил себе пакет с этим костюмом, привёз его к нам, а Тео его первым обнаружил.

– Может, стоило оставить, сэр?

– Нет. Пускай уж деревенские думают, что никакого кальмара не было, чем думают, что он был.

– Гм… Сэр. Мне трудно сознаться, но мы с Адамом случайно наткнулись на это бесовское чучело и даже примерили. И знаете, к какому выводу пришли? Невозможно, просто никак невозможно сотворить то, в чём обвинял лесник вашего сына, в этом… костюме.

Проректор долго не сводил с меня глаз. Долго о чём-то думал. Наконец сказал:

– Это уже не имеет никакого значения. Я сжигаю жабью шкуру Тео. Я знаю, что мой мальчик ни в чём не был виноват…

Я присел рядом, чтобы слушать.

– Тео был монстром для всех, но только не для меня. Я знал, какой он на самом деле.

Милек Кочински шмыгнул носом, к его горлу подкатил ком, в глазах – неживых каких-то – блеснули слёзы. Он с трудом продолжил:

– И монстр может быть красивым. Так обманчива внешность. Да, обманчива…

Странно, что я лишь тогда понял, кем был Тео для своего отца – смыслом жизни. Какой-то эдипов комплекс, только наоборот и к своему полу или вроде того. Короче, это было неправильным, вот что хочу сказать. Вот мой старик, ведь со мной у него жёстко всё. А я его за это уважаю, пусть и ненавижу иногда. Но нельзя не признать, что он в чём-то прав.

– На нашей свадьбе мы с Анной выпускали голубей. Я немного повздорил с Тео в тот день, он ходил вне себя всю церемонию, но, когда мы выпустили птиц, он поднял голову и долго смотрел в небо. Голуби красиво парили над землёй. В тот момент я наблюдал за Тео. Он стоял, замерев, его лицо мигом потеряло всякое зло. Оно было расслабленным, по-детски удивлённым. Тео смотрел на птиц и восхищался ими…

В костре что-то стрельнуло, должно быть, лопались внутренности Фредди.

– Знаешь, в каждом ведь сидит монстр, Макс. Ты его растормоши, и он рано или поздно заявит о себе. Только монстр Тео был безобиден, вот в чём вся суть. Просто озорство мальчишеское.

Я неопределённо пожал плечами:

– Стараюсь понять вашу мысль, сэр.

– Он бы понял каждую свою ошибку. Со временем. И он бы никогда так больше не поступил. Он был в сущности ещё ребёнком, он всё пробовал. Он туго, но учился на своих ошибках.

– А мне кажется, сэр, если ребёнка не наказать сразу, он будет поступать так и впредь.

– Некоторые вещи не делаются за один день. Сколько лет потребовалось, чтобы прекратить рабство?

– Должно быть, много, – сказал я. – Но вы, мне кажется, недооцениваете себя. Вы отменили порку студентов, просто щёлкнув пальцами. Вы проявили характер и свою личность. Вы – хороший человек.

Какое-то время мы молчали. Когда огонь начал стихать, проректор сказал:

– Я хочу уйти на покой, Макс. Оставить всё. Этот год я завершу. Затем уйду.

– А что с Роданфордом?

Он вздохнул.

– Дарт будет хорошим преемником. Он всегда заслуживал эту должность больше, чем я. Он не раз хотел ужесточить правила, сделать Роданфорд вновь великим. В общем… Я уже подготовил бумаги…

– Но, сэр, вам есть чем гордиться! Да, именно, – речь моя была сбивчива, какая-то чехарда в мыслях творилась. – Вот в Итоне, например. Не знаю, кто там после Джона Кита руководит, но не суть важно. Там ведь по-прежнему кичатся своей адской строгостью к элитным сынкам. Там думают, что выпускают великих людей. Но сэр! Что же они на самом-то деле делают? Они настолько тираничны и жестоки, что на деле лишь прессуют учеников, сажают бедняг в одинаковые формочки. Если кто-то длиннее, ему рубят ноги. Кто-то слишком мал – его вытягивают. Натуральное прокрустово ложе. Люди оттуда выходят, как с конвейера, шаблонные. Вот что делает их жёсткость! Вы же смягчили правила. Вами руководило сердце. Его у Дарта… у мистера Дарта то есть, отродясь не было. Вы даёте ученикам проявлять индивидуальность, позволяете оставаться собой. Не думаю, что найдётся хотя бы ещё одно такое заведение в Королевстве, которое могло бы этим похвастаться.

– Мне хотелось бы думать, что я сотворил что-то стоящее, – помолчав, сказал Кочински.

– Сэр, ну куда вы пойдёте?

– Пойду в священники… Или в монастырь, – ответил он неожиданно резко. – Когда Господь отбирает у тебя детей, куда ещё пойти, как не к самому Господу, чтобы быть ближе к своему ребёнку?

Где-то над нами пролетела птица, послышалось резкое воронье карканье. Ближе – только в могиле, подумалось мне.

– Буду служить Ему, и, может случиться так, что он сжалится и вернёт мне моего Тео. Как думаешь?

Я осторожно взглянул на Кочински. Пожалуй, он сходил с ума.

– У вас замечательная жена. Не оставляйте её одну, уходя в церковь.

Кочински кивал:

– Замечательная, – прошептал он. – Но я уже не смогу дать ей ту любовь, которую она заслуживает. А она создана для большой любви. У неё впереди ещё вся жизнь. Когда я имел всё, когда был жив Тео, мне казалось, я могу позволить себе такую прихоть, как молодая жена. Но потеряв всё, я не имею права на прихоти. Мне придётся учиться жить заново.

Это звучало правильно и красиво, и в какой-то мере жестоко. Но в этот момент мой живот протрубил сигнал голодного отчаяния, и я встал, отряхнул от земли брюки и сказал:

– Давайте я провожу вас. Вам нужно хорошенько выспаться.

– Я спал весь день. А вот тебе пора ложиться. У вас каждый день до экзаменов на счету.

Я не стал возражать и просто оставил проректора размышлять в одиночестве.

Попасть в эти часы в свою койку можно было, только вскарабкавшись по водосточной трубе. Адам всегда оставлял окно открытым, так что я даже во хмелю безошибочно определял нашу спальню.

Я ловко взобрался на второй этаж и уже закинул одну ногу в окно, как передо мной замаячило это привидение. Оно стояло посреди комнаты с фонариком. Жестянка трубная, понятное дело, гремела подо мной так, что этот пройдоха в простыне сразу меня засёк и кинулся бежать в открытую дверь. Я зацепился за что-то тяжёлое на подоконнике и свалился на пол. Только теперь дошло, что это не наша с Адамом комната. Слева лежал и храпел Гарри, справа Джо. Чёрт!

Я вскочил и ринулся в коридор, нагнал таинственное тело в простыне. Уложил его средним захватом, однако тип оказался не из слабых, а я благодаря алкоголю был не слишком в форме. Мы недолго бились и пыхтели. Меня в итоге накрыли этой самой простынёй, замотали в неё и отчалили. Когда я высвободился, то никого, понятное дело, на милю вокруг не было. Я выругался, пнул скомканную простыню. Рывком отворил ближайшую дверь. Питер и Робин мирно сопели в своих кроватях. Будь я проклят, если что-нибудь понимаю.

Я прошёл в клозет и умылся. Затем, недолго думая, двинулся к лестнице. За знакомой дверью в запрещённом крыле слышалась возня. Я взялся за ручку и отворил.

Анна до смерти напугалась. Она стояла у кровати, одетая в дорожный костюм, и складывала вещи в сумку.

– Что… Что ты здесь делаешь?

Она с ужасом смотрела мне в глаза. Я оглядел её с ног до головы. Во мне вскипел хмель.

– Вы уезжаете? – спросил я.

– Почему ты себя так ведёшь? По какому праву?

Я шагнул к Анне. Коснувшись её плеч, я почувствовал, что она дрожит. Я прислонился горячей ладонью к её шее, Анна меня оттолкнула. Тогда я резким движением скрутил ей руки за спиной.

– Я закричу!

– Вы не станете счастливой только из-за своего упрямства!

– Помогите!

Я закрыл ей рот. Когда во мне мешались гнев с алкоголем, как правило, в душе пробуждался поэт. Анна под давлением опустилась на колени.

– А теперь слушайте! – сказал я. – В мире нет любви, а если где-то есть, то она непременно умрёт. Либо смерть кого-то заберёт, либо – что вероятнее – кто-то встретит другого. Ваш случай – первый. Считайте, что смерть забрала у вас Милека. Поверьте, это так и есть. Деревня за лесом – селение вдов. Они потеряли мужей на войне. Теперь они ходят на танцы и плачут, потому что когда-то были счастливы от любви. Но вы ещё слишком молоды, чтобы ставить на себе крест. Вы должны довериться мне. Слышите? Кивните, если согласны.

Анна плакала, закрыв глаза. Она не кивнула. Я убрал ладонь с её губ.

– Мне больно, – прошептала она.

Тогда я отпустил её руки. Она принялась растирать покрасневшие запястья.

– Вы можете кричать, но что это изменит? Есть я и есть вы. А любовь – только старая, злая шутка природы. Мы с вами реальны, покуда знаем, что не любовь нам нужна, а тепло. Не завтра, а сегодня! Любовь убьёт нас, когда её не станет. Залейте свинцом своё сердце. Замуруйте в бетон и никого не подпускайте. Любите страстью, телом, настоящим! Я готов быть для вас чем пожелаете: солнцем, луной, игрушкой, апостолом. Я могу быть всем, только не мужем. Муж у вас уже был. Пускай это будет вам уроком. Пока вы молоды, торопитесь жить!

Поток агрессии ослаб. Меня качнуло, я присел на кровать, запустив пятерни в смятые патлы. Из карманов посыпалась мелочь, будто наружу, жестяно бренча, выкатилась вся моя суть.

Анна сидела на полу и обнимала дрожащими руками живот, словно он у неё болел.

– Одно слово, и я уйду, – холодно обронил я.

Она печально взглянула на свои вещи подо мной и произнесла так тихо, словно за дверью стоял строгий отец:

– Пожалуйста, уходи.

Я встал и гордо направился к выходу.

– Чёрт! – взревел я у двери. – Вы же не этого хотите! Вы хотите свободы! Кто вас держит?

Я прямо чувствовал, как горели мои зрачки во мраке большой холодной комнаты. Внешне я, должно быть, походил на помешанного или взбешённого в пьяной одури, которого выперли из клуба азартных игр за неимением средств. Но у меня же всё было! Чего ей не хватало?

– Уже слишком поздно, Макс, – Анна провела ладонью по животу, сокрытому жакетом. – Слишком поздно.

Вы можете не верить, можете сказать, что я мелодраматично всё приукрасил, но именно в этот самый миг грянул дождь. Так зарядил, что всё исчезло: и пустота за окном, и обольщение великой в моей жизни победой – Анной. Я был молод, нетерпим и пьян до чёртиков. И вот между нами втиснулась реальность.

– Ты прав, Милек умер, но только для меня. Теперь я вдова с ребёнком. Я должна иметь холодную голову.

– Чёрт…

– Милек не захочет новых детей. Никто не заменит ему Тео.

Я попытался не дышать, но только громко икнул.

Дождь переливался матовыми отблесками, как струящаяся атласная ткань.

– Что вы намерены делать? – спросил я.

– Уехать. Подам на развод. Чем раньше, тем лучше. Милек не должен узнать о ребёнке…

Я покачал головой:

– Ребёнок может стать для него спасением.

– Не может…

– И у монстра бывали просветы. Вспомните голубей на вашей свадьбе!

– Ах, голуби… – губы Анны задрожали. – Я никогда не рассказывала. И не расскажу…

– О чём?

– О том, как тем же вечером я застала Тео за углом дома. Он поймал голубя и выцарапал ему глаза вязальным крючком…

Меня чуть не вывернуло.

– Предположим, с животными у него не складывалось…

– К людям у него был такой же подход.

– Вы топите себя. Подумайте о ребёнке, вас теперь двое.

Во мне будто вдруг проснулись мои родители, сразу оба. Они очень хотели удержать эту молодую женщину от непоправимого шага. Но и у них не нашлось нужных слов.

– Именно о ребёнке я думаю больше всего в последние дни. Прошу тебя, Макс, забудь обо всём и уходи.

Глава 25

Комната мертвеца

В момент, когда я оказался по ту сторону двери, мне захотелось закричать. Я сомкнул глаза, уже полные горьких слёз, и разинул пасть, набирая воздуха в лёгкие. Я собирался поднять всех несчастных, спящих в этом здании. Однако я не смог издать ни звука – в мой рот что-то резко запихнули, словно кляп. Я опешил, разомкнул глаза. В сумраке передо мной стоял Адам.

– Сандвич с колбасой, – сказал он. – Противодействие вину.

– Шартрезу, – пробубнил я с набитым ртом.

– Это неважно. Главное – вернуть тебе ясность мысли.

Я продолжал всхлипывать, откусывая от хлебной мякоти с сочным «ямочным дерьмом»[82] на ней.

Проглотив кусок вместе со слезами и соплями, я сказал:

– Она беременна!

– Шах и мат, дружище.

– Она была почти у меня в руках. – Я скользнул по стене на пол.

– Нет, нет, нет, только не усаживайся! Дел невпроворот. – Адам потянул меня к лестнице.

Я молчал, подавленный тем, что Адам отнёсся к моей личной трагедии столь легкомысленно. Пустым делом было спрашивать, насчёт каких он дел толковал. Но я был благодарен очкастому за еду, которой давно требовал мой желудок. Мы вернулись в наше крыло. Я уже доел сандвич и облизывал пальцы, когда мы стояли перед спальней Мэтью. Адам достал фонарик.

– Дьявол! Нас опередили! – прошипел он.

Комната была перевёрнута верх дном.

– Что здесь произошло?

– Разве не видно? Уборка.

– Что-то искали? Что?

– Ах, Макс. Если бы я знал…

– Я снова его видел!

– Кого?

– Убийцу!

Адам прикрыл за нами дверь.

– Рассказывай.

Я поведал о простыне, которую повстречал уже в третий раз.

– Похоже, он нырнул сюда после того, как отбился от меня. Я заглянул в спальню Питера, но сюда не додумался.

Рука Адама нерешительно тронула нос, затем поднялась и поправила очки.

– Не кипятись. Возможно, этот человек искал улику, обличающую его. И возможно, Мэтью в самом деле что-то знал.

– Но почему он в комнате Джо и Гарри рыскал?

– Как бы то ни было, – не слышал меня Адам, – Мэтью пока жив. Надеюсь, он придёт в сознание. Тогда он всё расскажет. Но что, если он так и не придёт в сознание?

Я икнул.

– Что теперь делать?

– Надеяться, Макс. Надеяться, что улика всё ещё здесь, в этой комнате.

– Нужно включить свет, иначе от меня толку не будет.

– Дать себя обнаружить? Не говори глупости. – Адам достал из кармана второй фонарик.

Мы принялись за поиски неясно чего. Адам дотошно исследовал каждый сантиметр. Я был менее прилежен. Хрюшины вещи, разбросанные по полу, не будили во мне желания во всём этом рыться.

– Что, хотя бы примерно, мы ищем? – спросил я.

– Что-нибудь, что покажется тебе странным, из ряда вон выходящим.

– А, понял.

Ни черта я не понял, только водил фонариком. Мою голову наполняла чёрная пустота с привкусом горечи. Я продолжал обо всём помнить. Как забыть, если то, что могло у нас быть, было почти реальным? Убитый горем муж отпускал свою жену. И обоюдность была, я уверен. Я с десяти ярдов это чувствую. С любой мачты этот зов услышу, сквозь любой воск… Ну, вы поняли. Жизнь в странные игры с нами играет и по своим лишь подлым правилам.

Я провёл ладонью по физиономии.

Пока Адам исследовал шкаф с вещами, я стоял у письменного стола, над которым висели полки с книгами. В жёлтом луче вспыхивали цветные обложки учебников, представали разного рода канцелярские принадлежности, разбросанные тут и там. Какие-то объедки. Я подсветил – хрюшина любимая колбаса с кровью. Я ухмыльнулся, потому что еда лежала на одном из учебников. Странно, я такого у себя не припомню. Горчичного цвета обложка. Я нагнулся ближе. Что-то по юриспруденции. Господи, отец мой! Как ты меня находишь всюду?

– Разве что-то подобное будет на экзаменах? – спросил я.

Адам вынырнул из комода с бельём, подошёл и направил луч света на колбасу. Он нахмурился.

– Странно, не находишь?

– Действительно, очень странно, – стряхнув объедки, он взял в руки книжку.

«Большой юридический справочник» гласила обложка. Адам долго на неё пялился, не произнося ни звука.

– Это то, что ты искал? Я молодец? – устало изрёк я.

– Пока что рано делать выводы. Продолжай искать, Макс.

Адам вернулся к ящикам с тряпками. Я выглянул в окно, из которого столкнули Мэтью. Газовый фонарь по левую сторону от здания красил ночной дождь в мёртвый серебристый цвет. Вода клокотала в водосточном жёлобе. Луна так и не выдала своих координат. Я пошарил глазами по комнате ещё какое-то время, но больше для виду. Адам принялся за тетрадки. Надеялся найти дневник Мэтью, мне кажется. Но ведь убийца наверняка за дневником и приходил…

– Убийца искал дневник!

Адам покачал головой.

– Макс, и у свиней есть когнитивные способности. Никто бы в здравом уме не стал писать о том, что видел убийство, тем более хранить эту запись с именем убийцы на рабочем столе.

– На столе нет. Мэтью мог спрятать дневник. А убийца сегодня всё перерыл и, возможно, нашёл, что хотел.

Адам повернулся и посветил мне в лицо. Я поморщился, закрыв ослепляющий прожектор ладонью.

– Убери сейчас же.

Свет скользнул на пол.

– Макс, для чего Мэтью писать имя убийцы и прятать запись? Какая ему от этого выгода?

– Не знаю. Может, он думал, как поступить с этой информацией, и на всякий случай увековечил это событие на бумаге.

– На какой такой случай?

– Ну не знаю! Сам думай. Мне это вообще без разницы. – Я упрямо скрестил руки и сел на кровать королевских размеров.

Адам хищно прищурился, сразу сделавшись похожим на коварного маньяка.

– Хорошо. Считаешь, я трачу твоё время? Так и быть, Макс. Я не скрываю, что взял тебя в подмогу лишь потому, что ты часто рассуждаешь как среднестатистическое грешное создание.

Я бросил холодный взгляд на моего друга.

– Ты смотришь на вещи только лишь с одной точки зрения – со своей собственной. Так эгоистично поступают очень многие. Примеряют ситуацию на себя, рассуждают, как бы они в таком случае поступили. Но надо думать в точности наоборот! Изучая вещи жертвы или следы убийцы, нужно понять, чем руководствовался этот человек, о чём он думал. Я тебя слишком хорошо знаю, Макс, твоё видение – эмоциональное, страстное, нетерпимое. Это то, чего нет у меня.

– Что же есть у тебя? Что ты видишь?

Адам одарил меня одной из своих ненавистных мне снисходительных улыбок и сказал:

– Пороки. Вижу пороки, Макс!

В его голосе прозвучало столько спесивой гордости, что я даже развеселился.

– Планка, говоришь, у тебя выше?

– Нет, Макс. Дело не в планке, а в том, что мы, видя одно и то же, по-разному это воспринимаем. Ты смотришь на человека и выискиваешь в нём свои качества. Ты считаешь, что обладающий этими качествами человек неспособен убить. Но за чертами, которые есть и в тебе, ты не замечаешь в другом человеке пороков, которых в тебе нет.

Подавив просившуюся ухмылку, я закурил сигарету.

– Я же смотрю на это по-другому. Я знаю, кто может совершить убийство. Этот тип мне совершенно ясен.

– Да что ты говоришь! – равнодушно бросил я зазнайке.

Он проглотил это и сказал:

– Подумай вот о чём: кому выгодна смерть Тео?

– Господи, да всем, – махнул я рукой.

– Я не верю, что ты так думаешь, Макс. Я уверен, что ты каждого взвесил на весах Фемиды и, разумеется, уже пришёл к несомненному выводу, что никто из них неспособен на убийство.

Я промолчал. Было глупо отрицать очевидное.

– Но одного человека ты на весы и не подумал ставить.

– Кого же?

– Анну.

По моему лицу скользнула кислая улыбка. Но прежде чем я успел что-то сказать, Адам выстрелил в меня очередью страшных слов:

– Она, Макс, и только она выигрывает от смерти Тео по-настоящему! И только за неё сейчас будет браться полиция.

– Её здесь не было. Она прибыла ночью.

– Ты встретил её ночью, но откуда тебе знать, где она была тем вечером?

Я сглотнул.

– Ни ты, ни кто другой не знает этого. Полиция возьмётся проверять её алиби, если уже не взялась. Поэтому, дружище, хочешь спасти эту малышку от виселицы – поднимись и продолжай искать.

Следующие минут десять мы не разговаривали. Я спокойно докурил и отправил сигарету в окно. Наконец, мы прочесали всё, что было в доступности. Оставались какие-нибудь потаённые дверцы, замурованные в стенах, про которые так любят писать в детективных романах. Но Адама эта мысль совсем не забавляла, как меня.

Он принялся по второму кругу трясти шкаф. Я запрыгнул на царское ложе и начал скакать, как малолетний обормот. Очкастый не обращал внимания. Я плюхнулся морской звездой на спину и глубоко выдохнул. Клонило в сон просто чудовищно. Вдруг я решительно потянулся и запустил руку под матрас. Если, как рассуждал Адам, я видел в Мэтью себя, то под его кроватью я обязательно должен был что-то обнаружить. Так и вышло. Пальцы нащупали твёрдый предмет. Я присел и приподнял матрас. Там лежал учебник по периоду Ранней республики, тот самый, что нашёл Секвойя, а из учебника торчали какие-то снимки. Я потянул за них и присвистнул. Это были чёрно-белые фотокарточки непристойного содержания.

– Что там? – подал голос Адам, прощупывая в этот момент туфлю на нижней полке.

– Ты прав, приятель. Под матрасом Мэтью вся моя жизнь пятилетней давности.

Адам выпрямился и направил луч света мне на руки. Я держал одну из карточек, заботливо подписанную на обратной стороне именем «Жоржет».

– Съёмка в парижском борделе. Я из этой же серии покупал у косоухого Терлака. По шиллингу за снимок. Дороговато, но того стоило. В прошлом году коллекция перешла племяннику на десятилетие.

Адам нахмурился и вернулся к изучению поросячьей обуви, не найдя разговор существенным. Его непристойными карточками в детстве были снимки стеблей в продольных разрезах. Я вдруг погрузился в раздумья. Нацарапанная на тыльной стороне надпись и учебник про Раннюю республику навеяли мысль о моём недавнем открытии.

– Знаешь, что я на днях выяснил? У испанских военных был пароль, который они использовали, чтобы массово восстать против Второй Испанской республики.

Мой друг продолжал возиться, не реагируя.

– Над всей Испанией безоблачное небо. Ничего не напоминает?

– Ах, Макс, мне не до шуток. Скоро экзамены, потом каникулы, у нас не будет доступа к вещам Мэтью, соображаешь? Если я не докопаюсь до правды сейчас, то отец Агаты так и будет…

Вдруг он замер. Фонарик в его руке продолжал вырывать из кромешной тьмы пару обуви, но Адам уже забыл про неё.

– Faen[83]! Когда ты это узнал?

– Не помню.

– Не имеет значения. Но почему?.. – Адам выпрямился и энергично затряс головой. – Нет, нет, тут что-то другое…

Больше я ничего вразумительного от него в ту ночь не услышал. Ещё немного, и я бы скончался от пульсирующей головной боли. Мы отправились спать, и я знать ничего не хотел.

Глава 26

Топор

Меня разбудил какой-то шум. Повернув голову, я обнаружил Адама, топтавшего «Большой юридический справочник».

– Приплыли, – сказал я.

– Ничего не выходит! Это просто бестолковая трата времени.

– Согласен.

Руки Адама взлетели в воздух:

– Всё должно иметь смысл! Всё!

Я многозначительно постучал себя пальцем по лбу. Похмелье сопровождалось головокружением и сухостью во рту.

С минуту где-то висело мрачное молчание. Адам перевёл дух и уже спокойно произнёс:

– Итак, я изучил книгу от корки до корки. В ней много чего представляется мне интересным с точки зрения закона и всего такого прочего, но всё это не вяжется никоим образом с Мэтью.

– Ты просто не там копаешь.

– Нет, Макс. Я нахожу это странным. Зачем бы Мэтью понадобился учебник по юриспруденции?

Я зевнул.

– Он мог взять его случайно. Мог взять в начале прошлого семестра и забыл вернуть.

– Нет, нет, нет! Не то! – распалённый, Адам вдруг остановился, его глаза сверкнули медью. – Блестящая идея, Макс!

Я нагнал очкарика уже у входа в роданфордскую библиотеку. Еле успел напялить на себя кое-какую одежду.

– Я бы хотел вернуть эту книгу за студента, с которым произошёл несчастный случай.

Служащий тоскливо глянул через стол в сторону Адама, но тут же удивлённо вздёрнул брови.

– «Юридический справочник»? Вновь не пригодился?

Адам поправил очки.

– Не понял вас, сэр.

– Говорю, только позавчера эту книгу взяли, а уже сегодня её возвращают.

– Позавчера? – дыхание Адама участилось.

– Я так и сказал, – дежурно заметил библиотекарь.

– И брал её Мэтью Ройс?

– Дайте-ка взгляну, – пожилой мужчина полез в журнал. – Так-с… Пятница – «Большой юридический справочник». Мистер Мэтью Ройс. Да, щекастый такой. А что-то случилось? Отравился нашей похлёбкой?

– Почему вы сказали «вновь не пригодился»? – в возбуждении потребовал ответа Адам.

Сотрудник вернулся к журналу, перелистал страницу.

– Позавчера утром Мэтью Ройс брал учебник по Ранней республике, в обед он вернул его и взял юридический справочник. Вот я и говорю – опять не пригодился. – Мужчина одарил нас чопорным взглядом.

– Теперь что-нибудь понимаешь? – спрашивал я по пути в столовую.

– Только одно – мне нужен твой фотоаппарат.

Ответ меня огорошил.

– Для чего?

– Чтобы сделать снимок.

– Какого плана?

– Ещё не решил. – Адам резко выдохнул. – Во всяком случае, это отвлечёт меня от гнёта кое-каких мыслей.

– Да пожалуйста, – зевнул я. – Найдёшь – твой.

Импортный Canon S-II прислал мне отец на моё восемнадцатилетие. Я, кажется, один или два кадра сделал, потом забросил камеру куда-то в шкаф и до сей поры позабыл о ней. Старик думал подкупить меня новенькой японской игрушкой.

Адам быстро разыскал фотоаппарат, но почему-то не спешил его применять. До обеда мы лопатили учебники и конспекты. Камера, как верный пёс, пролежала рядом с Адамом всё это время.

– Пожалуй, это сгодится, – вдруг произнёс он тихо.

Я понимал, что это не ко мне обращение, а к японцу. В обед Адам пропал и объявился только перед самой репетицией с длинным свёртком под мышкой.

– Это ещё что? – спросил я.

– Как что – топор! – удивлённо ответил Адам, считая, что я должен был непременно догадаться.

Я залез в ящик, куда белобрысый только что запрятал свёрток, и развернул бумагу. Это и в самом деле был топор.

– Где ты его взял?

– В лесниковом сарае.

– Зачем?

Адам тронул очки.

– Чтобы сфотографировать, – сухо сказал он.

– Я с тобой вместе больше не ночую. – Я скорчил испуганную гримасу и поспешил прочь.

Нас затолкали в павильон на генеральную репетицию спектакля, где я только и думал о топоре и предстоящей ночи, и распустили по койкам глубоким вечером. Я впервые не ходил на воскресные танцы. С меня было довольно. Когда я отворил дверь в комнату, меня окатило ядовито-красным светом. Наша спальня неожиданно превратилась в фотолабораторию. Адам стоял на коленях и полоскал в кюветке лист бумаги.

– Немедленно закрой дверь!

Я поспешил выполнить приказ.

– Осторожно, не наступи.

И это ко мне, тупице, относилось. Настольная лампа была прикрыта красным пластиком, рядом с ней лежали несколько снимков топора в разных ракурсах. Я на всё это глянул и сказал:

– Разбуди меня, когда в себя придёшь.

Адам разбудил меня спозаранку.

– Где топор? – спросил я испуганно.

– Там, где ему и положено быть – в сторожке. Одевайся.

Я огляделся. Ни ванночек, ни красного света. Обычная наша комната. Словно в дурном сне всё привиделось.

Адам уже был одет. Ему вдруг потребовалось отправить письмо, и я должен был непременно его сопроводить. Учитывая, что, кроме тётки в Бергене, писать ему было некому, я позволил себе поинтересоваться именем адресата.

– Я провожу эксперимент, Макс. Не задавай лишних вопросов до объявления результатов.

– Скажи мне только, в конверте – снимок топора? – спросил я без всякой задней мысли.

– Разумеется. Я всю ночь на это потратил, – ответил Адам на полном серьёзе.

Я присвистнул. Мне всё же удалось взглянуть на конверт, но там был совершенно незнакомый мне лондонский адрес с ничего не говорящим именем. Почта открывалась через полчаса, однако белобрысый нёсся, как планёр «Гамилькар», доставлявший срочный груз.

– Куда мы так спешим?

– Чтобы нас не опередили.

Я вздёрнул брови и ухмыльнулся:

– А, кажется, понял. Ты участвуешь в конкурсе на лучший снимок топора?

Это могло быть правдой. Однажды Адам посылал заявку в газету, разыгрывавшую двадцать фунтов. Нужно было нарисовать слона – в том виде, в каком его представляли себе в Транспаданской Галлии в дохристианские времена. В распоряжении газеты была какая-то гравюра, которую по завершении конкурса опубликовали. Рисунок Адама разнился во всём с той напечатанной нелепостью. Адам послал письмо в редакцию с упрёком, что их гравюра сделана в Средневековье, а не до Рождества Христова, но ответа, как и я на свой последний вопрос, по сей день не дождался.

На подходе к деревне мы нагнали неспешно идущего Джо. Когда его силуэт с ёжиком из башки только нарисовался, мне показалось, Адам выдохнул, даже сбавил ход. Я решил, что он не хотел выдать нашей спешки. Однако едва мы сравнялись, Адам споткнулся обо что-то в траве и неуклюже повалил хилое недоразумение Джо.

– Чёрт! О корни споткнулся. Макс, помоги Джо.

– Ты цел? – сказал я, протягивая руку.

– Как будто бы, – буркнул Джо.

Адам подобрал рюкзак Джо, отлетевший вперёд, и передал его владельцу.

– Спасибо. Вы тоже в деревню?

Я кивнул, но Адам хмуро покачал головой.

– Мы после пробежки, – сказал он.

– А, ясно. Потороплюсь, чтоб на занятия успеть.

Джо отчалил.

Адам задумчиво направился обратно к университету.

– Мы же на почту шли.

Мой друг в смятении глянул на меня, а затем сказал странную фразу:

– Как считаешь, отец гордился бы мной, если бы я не сел в ту лодку, а пошёл бы с ним в Сопротивление?

– И погиб в неполные десять лет? – Я покачал головой и, поразмыслив, добавил: – Нет, он бы себя и мёртвого не простил.

– Милек поощрял свободу выбора сына. Вы с отцом ищете компромисс, но не находите, потому что ищете его на минном поле. Шаг в сторону, и один из вас резко взрывается.

Я хотел возразить, но не нашёл чем, а главное – чему.

– Интересно, – сказал Адам, постукивая пальцами по конверту, – что бы сказал мой папа, пойди я против его воли?

Адамовы знаменитые психологические кульбиты, как известно, комментариев не требовали.

После того до рези в желудке сумбурного разговора и неотправленного конверта со снимком топора последовали несколько дней, которые я опущу в повествовании. Мы отыграли спектакль на территории колледжа Святого Аугуста, расположенного в ближайшем от нас городе. Какие-то заезжие хичкоки[84] подходили к Питеру и нахваливали его за бесспорный талант. Хоть что-то не зазря делалось.

Кочински торжественно вручили грант. Один-ноль в пользу Роданфорда. После короткого перерыва на еду и напитки мы перетягивали канат, затем был матч в итонский пристенок. «Аугустовцы» нам сразу задали настрой: поведали, как они под эту стену весь год нужду справляли. И мы теперь должны были об неё хорошенько потереться. Один-один. Спустя час унижений, кучи ссадин и травм и традиционно ни одного забитого мяча мы наконец-то выдохнули, и нас повезли к родным стенам.

Вскоре настали экзаменационные дни. Я неплохо в общем справлялся, учитывая, что больше не встречался с Анной. Она уехала той ночью, как и собиралась, так что остатки мозгов я всецело переключил на учёбу.

Помню, на латыни зашёл Поттегрю. Приёмная комиссия состояла из молчавшего, словно парализованного, Милека Кочински и Дарта. Последний, мне кажется, старательно выражал свою значимость в этих стенах. Интересно, что он знал о своём грядущем назначении и знал ли вообще?

Поттегрю просил помощи, требовалось уладить одно недоразумение. Он шептал, но при этом, как и всегда, искусно артикулировал, и шёпот его нам было хорошо слышно.

– Я лично проверил весь реквизит, сэр. Всё, что они нам прислали, их грузчик забрал в целости и сохранности. И знаете, что в письме треклятом они пишут? Что мы присвоили кальмара! Вздор!

– Потише, Поттегрю, – твёрдо изрёк Дарт.

– Взгляните! – Поттегрю тряс бумагой. – Жирными буквами – костюм кальмара! Они всё ещё требуют с нас этот костюм!

– Успокойтесь, Поттегрю. После экзаменов я займусь этим вопросом.

Дарт повернулся к Кочински.

– Святой Аугуст никак не смирится с поражением, – шепнул он, на его губах мелькнула ухмылка.

Кочински походил на безмятежный куст сухой травы. Подул ветерок, и куст шелохнулся – вот что мне напомнил его кроткий бессознательный кивок.

Глава 27

Ночь жертвоприношений

Вечер последнего дня сессии мы отмечали семью бутылками шампанского. Состояние Мэтью оставалось тяжёлым, но стабильным. Мы решили устроить вечеринку в его комнате по двум причинам. Во-первых, это была самая просторная комната с двумя окнами. Во-вторых, так мы бессознательно поддерживали некую связь с Мэтью и, что греха таить, со слоном в комнате – с Тео.

Отпраздновать конец семестра выразил желание и Секвойя. Он притащил из загашников чудесный сидр. Гарри довольно устроился на своей бывшей кровати, мы на радостях разносили соседнюю, прыгая по ней, горланя «Гаудеамус» и приканчивая последнюю бутылку. Адам сидел у открытого окна и глядел в последнюю майскую ночь. Запахи лета из леса набирали силу, луна осыпала серебром причудливые макушки деревьев.

Заметив скучающего Адама, отвернувшего голову, Питер прыгнул на него и весело напугал. Адам вздрогнул, но Питер предусмотрительно схватил белобрысого за плечи, не дав ему выпасть.

– Полегче! Отсюда путь недолог, – испугался Секвойя. Он сидел за столом и с отцовским прищуром наблюдал за нами.

Питер оскалился во весь свой белозубый рот.

– Он из этого окна или из того шмякнулся? – спросил Робин с бутылкой в раненой руке.

– Вроде из этого. Макс, из этого?

Я кивнул. А сам подумал, какая вообще разница, из какого окна, если из обоих путь недолог.

– Вот чёрт! – прокомментировал Робин. Он перегнулся через Адама и высунулся. – Не хотел бы я отсюда выле- теть.

Питер его подтолкнул и тут же потянул к себе средним захватом.

– Кретин! Я мог выпасть!

– И не разбился бы, косточки у тебя сейчас ватные! – смеялся Питер.

Роб не стал возражать. Все галдели и паясничали, и Питер вдруг сказал:

– Ведь это не мог быть кто-то из нас, ребята! Тем, кто столкнул беднягу Мэтью. Разве кто-то на это способен?

– Ну, кто-то же, очевидно, способен, – сказал Джо.

Он растянулся на королевской кровати.

– Кто-то да, но не кто-то из нас, – повторил Питер значительно. – Я хочу запомнить вас такими – кончеными дебилами, а не убийцами.

Робин пожал плечами.

– Да ладно вам, дышите легче, – донёсся бас Гарри.

Он улыбался и был похож на пьяного павиана с отвратительной, как описывал Жюль Верн, собачьей мордой.

– Я думаю, какой-то бродяга или сумасшедший с улицы залез и нацепил эти тряпки Роба… Потом пришил моего соседа… Потом расквасил свиное рыло о землю…

– Никто не мог взять мою рясу, – упёрто заявил Робин.

Пустая бутылка, будто возмущаясь, как и сам Роб, выпала из его руки и разбилась.

– Я бы заметил! Не верю во всю эту чушь с моей рясой…

– А какая, в сущности, разница, что вообще было, а чего не было? – сказал Питер.

– Да, давайте закругляться с этой темой, – предложил Робин.

– Давайте, – закивал Джо.

– Кто первый в воду? – вскрикнул Питер и бросился к двери.

Остальные помчались следом, как племя чероки за своим вождём. Я подождал, пока Адам слез с подоконника. В этот момент Секвойя попытался встать, опираясь о спинку стула, и его тут же накренило в сторону. Он грохнулся на пол, как мешок со сковородками. Мы помогли ему подняться.

– Осторожно, здесь битые стёкла, – сказал я.

Секвойя был безнадёжно пьян, он сипло засмеялся. Мы подхватили его под расслабленные, но довольно мускулистые руки и повели на первый этаж в его спальню.

– Никто не мог взять… как же! – Секвойя выдохнул в нас забродивший воздух. – Правду говорит Гарри, этот соплежуй несчастный. Кто-то взял эту рясу из комнаты Робина. Я не привидение видел, слышите! Я всё им рассказал.

– Мы знаем, – сказал я. – Не переживайте.

– Они всё верят в привидения на этом чёртовом кладбище… Думают, души там гуляют… Чтоб мне провалиться на этом самом месте… Человек был в рясе! Не призрак, человек… пятно крови на правом рукаве… Большое тёмное пятно. Оно было реальным, как война… как молодость… А теперь молокососы говорят – не было ничего… Им всё ни по чём… Им бы войну пережить, знали бы они тогда… Не говорили бы, что не было… Говорили бы, что сами видели! Как я… Да не приведи Господь ещё раз этой скотобойне пройтись по земле…

Мы уложили Секвойю в его каморке. Я заметил, что здесь было чисто убрано. На полу в углу всё ещё стояла миска с какой-то едой для кошки, не так давно убитой известно кем. Секвойя оказался на редкость сентиментальным. Косая полоска света освещала его мокрый лоб и губы.

– После войны мой род оказался по другую сторону жизни… Жизни без дворцов и фонтанов… Равнодушие… бессилие… дешёвое пойло… Вот что оставалось от раздавленных мечтаний. Нищета. Сколько служебных форм я сменил, сколько пресмыкался за гроши, только чтобы накормить семью…

Он долго ещё жевал слова, шлёпал губами, адресуясь к умывальнику или к прикроватной тумбочке. Мы вышли, притворив за собой дверь.

– Кто последний, тот ирландец! – Я было рванул с места, но врос в землю, не встретив никакой реакции.

– У нас вместо ирландца говорили «плохой кот», – Адам произнёс эти слова без всяких эмоций.

Я взглянул на моего друга и улыбнулся. Хмель ему очень шёл, хотя я знал, что даже в тот момент его по-прежнему не оставляли мысли об убийце.

– Мой бог! Адам, хоть раз в жизни отпусти себя.

Не знаю, что больше – мои слова или вино – заставило очкарика забыть о мыслях и пуститься наперегонки через лес к реке. Ночь была спокойная. Пахло клевером, ночной сыростью, мёртвым лунным светом и лесными духами.

Ближе к реке под ноги стала попадаться сброшенная одежда. Доносились восторженные крики и плеск воды. Вскоре предстала живая картина Томаса Икинса[85].

Мы разделись у небольшой квадратной пристани, и ясный фонарь светила вылил на нас свои бледные потоки. Мы покидались в воду к остальным. Питер поспешил утопить меня поглубже, я тогда схватил его за ноги и вытолкнул над водой, он совершил сальто в воздухе с возгласом: «Ирландское проклятье войне!» Робинова рана, похоже, затянулась, кровь уже не сочилась даже от сильных ударов по воде.

Через час мы вылезли из молодой июньской реки, побросали разогретые тела на деревянную пристань, подставив их лунному свету, и начали восстанавливать дыхание. У меня перед глазами оказалось пепельно-звёздное небо, по-летнему высокое и просторное. Река молчала под нашими спинами. Я свесил одну ногу и дотронулся до воды кончиками пальцев.

– Ещё немного, и я улечу, – где-то рядом произнёс Робин.

Он в точности повторил мою мысль. Интересно, что там, за звёздами? Так же печально, как и здесь?

Питер вскочил:

– Племя! Сегодня жертвенная ночь!

Он стоял на фоне луны, гордо, как вожак, с него по зёрнышку катилась вода.

– С вами говорит великий Питер!

– Да какой ты великий? – хохотал Робин. – Взгляни на себя, басурман!

Раздались весёлые смешки. Срамец Питер в лунном загаре пафосно продолжал:

– А как же Махатма Ганди? Он ведь в одной набедренной повязке садился читать всем проповеди, так, что хозяйство его наружу выпадало!

Смех на пирсе разрастался.

– И ничего, его слушали уважаемые люди. Так что слушайте меня, дикари! Сегодня студенты Роданфорда чествуют ночь жертвоприношений. В небе полнолуние! Чёрная река омыла наши тела и разум и закалила наши мечи, как Гефест закалял меч Давна в водах Стикса. Теперь нам требуется девственница!

Наше веселье разлеталось по реке и по лесу каскадами бесстыжего гогота. Никого не коробил случай с Шивон, хотя теперь и не должен был. Все были хмельны, совесть притупилась вместе с координацией.

– Я бы предпочёл поесть вначале! – сказал Робин.

– Римское милосердие пойдёт? – Питер налетел на Роба, попытавшись изобразить одну из картин Рубенса[86].

Мы хохотали, и даже Джо не переставал улыбаться, пока Гарри не выдал свой плоский комментарий, что он бы не прочь с Шивон сейчас в римское милосердие сыграть. И тогда улыбка доходяги сменилась какой-то суровой миной.

– Можно позвать кого попроще с танцев, – сказал Питер.

– Нет, – твердил Гарри. – Хочу Шивон!

Джо подорвался, как немецкий «Вассерфаль»[87], бросился на Гарри, валявшегося бревном, и вломил ему в висок. Не ожидавший, как и мы, ничего подобного, Гарри оказался слишком пьян, и отбиваться у него выходило хуже обычного. Мы быстро уняли Джо и отвели в сторону. Развернувшись, он плюнул Гарри прямо в физиономию. Ошеломлённый Гарри ужом пополз к воде на локтях, чтобы умыться.

Джо вырвался из наших рук, как озёрная чайка, прятавшая от врагов силы и в момент расправившая крылья, отошёл к другому краю пристани и сел.

– Полнолуние в активной фазе, – повертел у виска Питер.

Я почувствовал необходимость переменить тему:

– Кочински собирается в отставку.

– Да ну! – удивился Робин.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво взглянул на меня Питер.

– Сам сказал. По пьяни. То есть это я был пьян, а Кочински мне это сказал, – уточнил я. – После смерти Тео он не видит будущего.

– Ерунда какая-то. Куда он пойдёт?

– В монастырь.

– Ерунда!

– Чушь! – поддержал Робин.

– Ну, а с другой стороны, – рассуждал Питер, – сына нет в живых, денег отцовских не получит, студенты – сплошь дегенераты и разочарование. Ради чего тогда жить?

Роб нахмурился:

– У него осталась верная жена.

Я удивлённо покосился на Роба.

– А ты сам-то, – обратился он к Питеру, словно намеренно переводя разговор в другое русло, – ради чего живёшь?

Питер сделал шаг к самому краю пристани и пафосно распростёр руки, как в ожидании оваций:

– Ради этого…

Он распятием плюхнулся спиной в воду. Вышло картинно, мы похлопали.

Питер был лучше меня хотя бы тем, что ясно представлял, зачем на свет родился. Я всегда ему тайно завидовал.

– А это спецэффекты! – Робин бросился на Питера, изображая в воздухе нечто, напоминающее раненую цаплю.

Следом в воду кинулся Джо. Его полёт орущего жука произвёл фурор. Я не успел выбрать композицию – меня столкнул наглым образом Гарри, после чего опрокинул на всех собственную гориллью персону.

Ещё около часа мы валяли дурака, плавали наперегонки к другому берегу и доставали ил с середины реки. Я понял, что трезвею, когда вдруг обнаружил пропажу. Адама с нами не было. К тому моменту я уже порядком обессилел. Пока остальные обсыхали и травили анекдоты, я нырнул в деревья в слабой надежде обнаружить где-нибудь моего завалявшегося норвежца. По дороге в мою голову пулями летели мысли, одна бессмысленнее другой. Я размышлял над собственной жизнью и над будущим человечества, думал о том, как хорошо у меня развита грудная клетка, и о том, что ликёр «Мидори» лучше всего мешать с «Амаретто». А затем лес неожиданно кончился, и я очнулся на площадке перед зданием университета. Моё внимание привлёк прыгающий свет в одном из окон. Комната Мэтью. Что там ещё?

Я полез по водосточной трубе и, добравшись до нужного окна, увидел в нём знакомую фигуру – на этот раз луна здорово всё освещала. Я постучал. Адам перепугался, мой обезьяний вид его не повеселил. Он открыл для меня створку.

– Что ты здесь забыл, приятель?

– Макс, я просто глупец!

– Ну, я бы не стал этого утверждать. – Я почесал лопатку. – Ты просто не компанейский тип.

– Я понял, что искали здесь!

– О… И что же?

– Мэтью говорил, что Тео и Гарри забрали у него учебник по Ранней республике…

– Ну да, помню.

– Вот его-то и искали! – обрушил на меня Адам своё открытие.

Он продолжил с маниакальным упорством шарить среди полок.

– Зачем кому-то мог понадобиться учебник Мэтью? Его же Секвойя нашёл и вернул при нас Мэтью…

– Да неужели неясно! Лучше помоги, займись ящиками в столе.

Я равнодушно поморщил лоб. Затем прошёл к кровати и приподнял матрас.

– Не время, Макс!

Адам думал, у меня на уме какие-нибудь глупости, но я обратил его внимание торжественным «Та-дам!» Белобрысый повернулся, его глаза по-кошачьи вспыхнули, словно завидев жертву. Он бросился ко мне и буквально впился бледными тонкими пальцами в мою находку.

– Эврика! Он! Почему ты мне раньше…

Послышались шаги, дверь в комнату распахнулась. Над нами зажёгся свет.

– Почему вы здесь? Почему в таком виде? – спросил Милек Кочински.

– Зашли забрать учебники, сэр, – Адам продемонстрировал книгу.

В моей руке оставались карточки. Кочински взглянул на них, на меня.

– Это ведь не запрещено, сэр? – решил уточнить я.

Мне показалось, он немного улыбнулся, чему-то закивал.

– Конечно. У вас вся жизнь впереди. Все звёзды в небе ваши.

– Простите, сэр. Вы что-то хотели здесь найти? Или кого-то?

Кочински замер.

– Да, – вздохнул проректор. – Хотел. Но не найду уже. Хотел просто побыть в этой комнате.

Он прошёл к смятой кровати, в упор не замечая разгрома.

– Здесь осколки, сэр, – предостерёг я.

Раздался хруст, но и он остался далеко от границ космического вакуума Милека Кочински. Забравшись под одеяло, принадлежавшее его сыну, проректор не проронил ни звука. Он быстро уснул.

Через пару мгновений, шумя, будто бы ведя за собой целый оркестр, подтянулись ночные купальщики. Питер швырнул в меня вещами.

– Штаны забыл.

Рядом с ним и Робином беззаботно шли в обнимку и смеялись Джо и Гарри.

– Потише, – сказал я, обламывая кайф молодым ветреникам. – За той дверью спит Кочински.

Парни стихли и странно как-то переглянулись.

Глава 28

Три привидения

Продрав глаза, я поймал себя на мысли: в мозгах не было привычной тяжести. Она испарилась вместе с экзаменами, отыгранной пьесой и вчерашним алкоголем. Я впервые за долгое время мог расслабиться и не думать ни о чём, кроме тревоживших меня вещей.

Я уселся на подоконник, закурил, попытался освежить в памяти, что могло меня тревожить. Учебник Мэтью лежал у изголовья кровати Адама. Я его открыл, пролистал в надежде на какие-то тайные шифры или хотя бы пометки на полях. Абсолютно пустая затея. Учебник был точь-в-точь как мой. Может, немного потрёпанней.

Честное слово, я когда-нибудь сдам Адама в Бедлам[88].

Я уже покончил с умыванием, когда вошёл Джо.

– Вот ты где. На, держи, – он протянул мне запечатанный конверт без марок и подписей.

– Это что?

– Агата просила передать Адаму лично в руки.

– Ну так и передай ему лично в руки.

– Не знаю, где он, – сказал Джо, всем видом показывая, что спешит.

– И я не знаю.

– Мне нужно идти. Жду почту. А Агата просила, чтоб в руки передал.

– Где вы виделись?

Джо с достоинством изрёк:

– Я ходил к Шивон.

– Хорошо, вали.

И что могла таким образом передать Агата? Не успели мозги свободой от конспектов и головоломок наполниться, как на тебе! Я с раздражением разорвал конверт. На клочке бумаги было написано чёрными чернилами красивым летящим почерком:

«Еле уговорила. Даже не знаю, что из этого получится. Ты такой выдумщик, мой Олоферн. Целую. Твоя Юдифь».

Я малость поморщился. Если мне не изменяет память, Олоферн хотел вторгнуться в Ветилую, а Юдифь отрубила ему голову за его плохие намерения. Я оделся, сунул записку в карман брюк, а конверт выбросил.

После завтрака оба крыла растянулись на скамьях подсудимых вдоль стены у входа в главную аудиторию. Каждый по очереди заходил, чтобы узнать свои отметки, а заодно выслушать о себе пару нелестных, а если повезёт, просто чопорно-сухих слов. Адам куда-то запропастился. В конце концов, я ему не нянька. Сам разберётся. За Питером настал мой черёд.

Под прицелами колющих взглядов я должным образом собрался и напустил на себя непробиваемый вид крейсерского танка «Кромвель». Дарт, стиснув зубы, проворчал мои результаты. Они были средними, но, в общем-то, сносными. Мне непонятно было, почему Дарт упускал такую возможность поиметь меня, как ему того хотелось, на глазах у всей роданфордской накипи. Дело прояснилось, когда слово взял преподаватель латыни:

– Ваше эссе, мистер Гарфилд. – Он помахал аккуратно исписанным (чего со мной в жизни не случалось) листом бумаги. – Наконец-то вы пролили свет на ваши способности. Заурядная, казалось бы, мятежная натура, но нашлись в ней и свои плюсы. Большинство студентов за основу своих эссе взяли потрясшее нас всех событие, касающееся достопочтенного мистера Теофила Кочински. Вы же описали сход лавины, который наблюдали на каникулах в Гейло.

Мои щёки вспыхнули. Я внезапно ощутил себя христианским пленником в римской тюрьме.

– Не думал, что в вас эта чистота имеется. – Треверс пристально посмотрел мне в глаза, на губах заиграла лукавая ухмылка.

– Не забывайте всё же, чего мы натерпелись от нашего шотландского студента, – взял слово Дарт.

– А я всегда говорил – душа, живущая в комфорте, развращается, – покачал головой Треверс. – Но мистеру Гарфилду удалось доказать, что даже ведя себя порой не самым достойным джентльмена образом, можно воспитать в себе трудолюбие и усидчивость.

Дарт стиснул зубы.

Треверс вновь обратился ко мне:

– Столь живое описание вашего потрясения от, казалось бы, такой мелочи, как сворачивающийся утренний снег, изобилует весьма нетривиальными комбинациями слов и сравнений, много находчивости в вашем подходе к написанию. Признаюсь, я дважды заглядывал в словарь – так небанальны вы в подборе определений. Да, вы меня удивили. Вы могли бы писать с натуры, мистер Гарфилд. Ушные краски, как говорил мой дед про слова, вам подчиняются. Без сомнений, это лучшее эссе на этом курсе.

– Не будем многословными, – успокоил его Дарт.

– У меня всё. – Треверс брезгливо отвёл нос от руководителя факультета.

Талант ученика затмил авторитет Дарта и его личную неприязнь. Только во мне не было никакого таланта. Но чёрта с два я признаюсь в этом! Пускай Дарт удавится.

Дверь в аудиторию резко толкнули. В проёме нарисовался Хиксли с двумя офицерами в штатском.

– Мистер Кочински, нам необходимо побеседовать с вашей женой, и как можно скорее.

Проректор, до этой секунды сливавшийся с мебелью, поднял отстранённый взгляд на суперинтенданта.

– Моя жена уехала несколько дней назад.

– Куда?

– Не имею представления.

Хиксли как кирпичом по физиономии съездили.

– Она с вами не попрощалась?

– Боюсь, что нет.

– А вы не заявили в полицию, что ваша жена пропала?

Кочински устало выдохнул.

– Зачем она вам понадобилась?

– Сегодня утром было зачитано завещание вашего покойного отца. Мы узнали, что всё его состояние после смерти вашего сына унаследовала ваша жена.

Кочински, казалось, неподдельно удивился.

– Вот как?

– Вы не знаете, где она может находиться сейчас?

– Не знаю, инспектор. Надеюсь, в хорошем месте.

– Суперинтендант, – поправил Хиксли. – В таком случае мы намерены обыскать Роданфорд.

Дарт поднялся с места.

– У вас есть ордер? – спросил он властно.

– Найдём. Как и вашу жену. – Хиксли кинул острый взгляд на Милека Кочински и растворился в толпе студентов.

Я двинул следом, чтобы остановить его и сказать, что они не там рыщут, но чья-то рука остановила меня раньше.

– С ней всё будет в порядке, – объявилась рядом со мной соломенная шевелюра Адама.

– Откуда такая уверенность? – спросил я мрачно.

– Потому что я уверен, что знаю разгадку, – его глаза вдруг весело блеснули. – Но мне нужно ещё одно доказательство. Мне нужно время, Макс!

– У тебя его немного. Через пять часов прибудет фотограф для общего снимка. Утром мы покинем Роданфорд!

Последняя фраза неслась Адаму вслед, он поспешил в аудиторию на расстрел. Толпа рассосалась; я ходил-бродил под дверью, пиная воздух. Адама долго не выпускали. Я решил занять себя чем-то ещё помимо самоедства и помчал в нашу комнату, чтобы собрать вещи к отъезду. Быстро покончив со шкафом, я принялся вытряхивать ящики стола и тогда наткнулся на неотправленный конверт с лондонским адресом. Ни секунды не сомневаясь, я открыл его и вынул содержимое – большой чёрно-белый снимок.

– А где топор? – сказал я самому себе.

На меня смотрела группа студентов. Но вместо лиц моё внимание с ходу привлёк знакомый деревянный крест на их фоне. Хотя он стоял далеко позади людей, малость размытый, кресты я ещё долго буду замечать. Под фотографией имелись фамилии, штамп Роданфорда и дата – четырнадцатое июня тысяча девятьсот двадцать девятого года. Ничего не всплывало в моей голове. Я стал читать фамилии, и в этот момент в дверях показались Питер и Робин.

– Ну как? Нормально всё? – голос Питера звучал бодро и весело. – У нас с Робом неплохие отметки по физкультуре! Остальное – крах и падение Константинополя!

– У меня эссе по латыни в норме, – сказал я.

– Это что? – Питер опустил взгляд на фотографию.

– Это? – Я не знал, что ответить.

– Питер, ты не мог бы нас оставить ненадолго? – в комнату вошёл Адам.

Питер в удивлении посмотрел на Робина и присвистнул, тот пожал плечами.

– Ну, валяйте, гестапо!

Когда за Питером хлопнула дверь, я спросил:

– Мне тоже выйти?

Адам задумался.

– Я должен бы сохранить это в тайне, но я слишком обязан тебе, Макс.

– Обязан? Это же ты треклятое эссе накатал. Я вообще про него забыл…

– Потрясений в моей жизни на двоих бы хватило, – Адам посмотрел на меня смеющимися глазами. – Но я обязан тебе, и не только возможностью поведать о детских воспоминаниях.

– Чем же ещё?

Адам взял снимок из моей руки и взглянул на Робина. На лице Роба не дрогнул ни один мускул.

– Что это? – спросил он.

– Я не хочу пугать тебя, Роб.

– А чем тут пугать можно? Какие-то люди.

– Я только хочу прояснить одну вещь, – настаивал Адам.

– Без проблем.

– На снимке – выпускники Роданфорда тысяча девятьсот двадцать девятого года. Фото сделано на фоне деревянного креста. Как мы видим, двадцать лет назад у церкви стоял тот самый крест, на котором был распят Тео.

Робин в смятении поморщил лоб.

– И что?

– Снимок подписан, – Адам повернул к себе фотографию. – Имена студентов слева направо. Читаем и видим, что на снимке аккурат под крестом – очень символично, кстати, вышло – стоят Джордж Каннингем и Ральф Пинкертон. Будущие представители Лейбористской и Консервативной партий соответственно.

Робин нахмурился.

– На недавних дебатах Каннингем унизил Пинкертона, отца Джо…

– Зачем ты мне это говоришь? Мне неинтересно, кто здесь учился и какие войны вёл, – Робин встал. – Мне нужно собираться.

– Джордж Каннингем – твой биологический отец.

Лицо Роба побелело как полотно.

– Замолчи, – прошептал он. – Замолчи и не произноси это имя за пределами своей головы.

– За пределами этой комнаты, устроит? – сказал Адам.

Робин остыл, присел на кровать.

– Твоя фамилия – Ратлэнд, как и название соседнего графства. Я знаю, ведь многие матери дают своему незаконнорожденному чаду фамилию по названию места рождения. Затем они всю жизнь вынуждены скрываться от глаз, которые могли бы их опознать и пристыдить. У нас в Норвегии до недавнего времени было так же, только фамилия ребёнка, рождённого вне брака, складывалась из имени опекуна или отчима. Правда всегда топилась во лжи и невыплаканных слезах.

Робин долго молчал.

– Никто не заслуживает родиться бастардом, – сказал он тихо. – Жизнь, в которой нет выбора. Всё равно что родиться мусором или червяком, и любой тебя может раздавить.

– И всё-таки твой настоящий отец тебя не бросил.

– Нет. Не бросил. Посылал матери деньги. Затем пристроил меня в Роданфорд.

– Где на беду оказался сын Ральфа Пинкертона.

– Чёртов гадёныш! – Робин опустил лицо в ладони.

– Ральф Пинкертон прознал об этом.

– Ещё в молодости отец по глупости рассказал ему обо мне. Они ведь тогда дружили. Но это – единственная ошибка, совершённая им в жизни. Отец – превосходный стратег. Но тогда, в молодости, сплоховал…

– На войне, как у вас говорят, все средства хороши, – Адам мрачно кивнул. – После провала на дебатах Ральф Пинкертон меняет стратегию. Вместо того чтобы превзойти соперника, он решает его уничтожить. Но не напрямую. Он решил подкопаться под соперника так глубоко, как тот того не ожидал. Пинкертон посылает своему сыну сигнал. Сообщение, которое в любом случае не должно вызвать ненужных вопросов и подозрений, но которое обладает чётким смыслом. «Над всей Флитской тюрьмой безоблачное небо». О, это оказалось очень просто.

Адам достал лист бумаги.

– Флитская тюрьма в Лондоне была уничтожена в тысяча восемьсот сорок шестом году, а на её месте ныне выстроен Конгрегационалистский мемориальный холл, в котором и родилась Лейбористская партия. Пароль по договорённости являлся призывом к действию. Недостаточно было объявить о том, что у Джорджа Каннингема есть сын вне брака. Такое сплошь и рядом. Газеты скандал проглотили бы и выплюнули. Но сенсация была бы гораздо острее, если бы этот незаконный сын был в чём-то повинен.

Роб, как и я, пребывал в шоке.

– Джо поначалу не знал, что могло бы бросить на тебя тень. Но затем случилось убийство. И Джо надлежало найти любые доказательства, уличающие тебя в преступлении…

– Но я никого не убивал! – прервал Робин.

– Это неважно. Кто поверит бастарду, сыну человека, который врал на всю страну? Уничтожив тебя, Ральф Пинкертон уничтожил бы своего врага.

Робин глубоко вздохнул. Адам подошёл к открытому окну, всматриваясь во что-то одному ему заметное.

– Джо сразу припомнил твоё такое удачное упоминание креста на репетиции. Он следил за каждым твоим словом и шагом. Возможно, ты и не знал о существовании креста, но Джо высказанная тобой мысль была на руку. Затем он вспомнил, как видел человека в рясе с пятном крови на плече. Голые факты, заметьте – не выдуманные, сами сыпались в руки Джо как из рога изобилия. С ними Джо отправился к суперинтенданту. Однако Хиксли не был впечатлён. И Джо предстояло попотеть. В ночь перед похоронами Тео, облачившись в простыню, Джо взломал архив, откуда выкрал снимок, где твой отец стоит на фоне креста. Привидение номер два, Макс, – ответил Адам на вопрос, проступивший на моей физиономии.

Я кивнул.

– Ральф Пинкертон помнил об этой фотографии, но, по-видимому, он ею не обладал. Поэтому предположу, что ещё одной открыткой он приказал Джо добыть снимок и отправить его на имя кого-то из приближённых Пинкертона, чтобы в случае чего его никто ни в чём не заподозрил. Опубликовав фото, Пинкертон доказал бы, что ты мог знать о кресте, когда говорил о нём ещё до убийства. Есть вероятность, что у вас дома был этот снимок. У тебя также не было алиби. Ты был один. Ты также мог симулировать боль от ранения, ведь известно, что пуля только зацепила твою руку. Как видно, поверить в то, что ты мог убить Тео, не составило бы труда.

– Но зачем бы я убивал Тео? Какой мотив?

– Как особо приближённый к руководству, Тео мог знать о том, кто твой настоящий отец. И ты бы мог захотеть закрыть ему рот.

– Чёрт! – ударил кулаком по ладони Роб.

– Джо украл снимок в ночь на субботу, а почта в выходные закрыта. Ему пришлось ждать понедельника, чтобы отправить конверт с фотографией. В ночь с субботы на воскресенье я обшарил комнату Джо. Я не мог понять его поведение. Отчего такое настойчивое стремление подставить тебя? К тому же он слишком много знал. Я надеялся, что найду блокнот или дневник, но обнаружил только этот снимок, он был в подготовленном к отправке конверте с лондонским адресом. Я успел прочитать фамилии, но не смог понять, зачем этот снимок был у Джо. К тому же, – Адам повернул ко мне голову и вперил свой суровый взгляд, – мне помешали.

Я наморщил лоб:

– Так это был ты – привидение номер три? Это я тебя повалил, и это ты меня отмутузил пьяного?

– Ты чуть всё не испортил, Макс. – Адам недовольно поморщился. – Но потом ты здорово реабилитировался. Ты подсказал, что означает пароль на открытке Джо, и тогда всё сошлось. Необходимо было действовать. Утром в понедельник мы нагнали Джо по дороге на почту. Я повалил его, и пока ты, Макс, помогал ему встать, я подменил его конверт своим.

– Но… Ты отправил снимок топора Ральфу Пинкертону?

– Почти. – Адам достал из-под матраса копию группового снимка, но на ней вместо креста между Пинкертоном и Каннингемом был топор, будто бы воткнутый в землю.

Я хмыкнул. Адам провёл всю ночь, компилируя фотографию, призывавшую к миру. Что ж, интересно, что из этого выйдет?

– Я знал о кресте, – сказал Робин, глядя на снимок. – Видел это фото у отца в доме, когда однажды тайно гостил у него. Но ведь я понятия не имел, что после того, что я сболтнул, кого-то распнут на чёртовом кресте. Руки чешутся вмазать этому недомерку…

– Но Джо всего лишь выступал руками и ногами Ральфа Пинкертона, – заметил Адам сухо.

– Всего лишь?

– Он очень слаб, но в отличие от своего отца, не прогнил изнутри. Просто, как говорит Макс в таких случаях, человека из него при рождении не вышло. Но не всем дано родиться теми, кем мы хотим быть. В случае Джо требовался пинок. Чтобы побороть страх и отчалить от отца. Вначале я противился подобной мысли, но вчера вдруг понял, что я неправ. Мне потребовалась твоя горячая кровь, Макс, чтобы ясно увидеть положение вещей. Твои попытки направить Джо лучшей для него тропой достойны уважения.

Меня передёрнуло.

– Оставалась угроза для Анны, – вдруг сказал Адам.

Робин нахмурился.

– Брошь в виде стрекозы. Я бы понятия не имел о её существовании, если бы не твоё эссе, Макс, выброшенное в палисадник, – пояснил Адам. – Я случайно его нашёл. Ты написал, что в ночь убийства на Анне была брошь в виде стрекозы. А в день следствия брошь была настолько странной, что даже женщины гадали, что за странное насекомое украшало собой жакет Анны. Я нашёл это, – Адам достал длинный кусочек золотой проволоки, тот самый, что он поднял в раздевалке. На конце виднелись прилипшие белые волокна. – Хвост от стрекозы. Ты ведь его искал?

Робин кивнул.

– Он обломился, зацепился за бинт…

– В сторожке, – хмуро произнёс Адам. – Я так и думал. Пятно крови у тахты, которое не могло быть кровью Шивон, это была твоя кровь.

– Рана ещё давала течь, – согласился Робин.

Он взглянул на меня виновато и сказал:

– Это было на следующее утро после убийства. Я встретил Анну в лесу, она плакала. Я был не в студенческой форме, и она приняла меня за случайного прохожего из деревни. Слово за слово. Она рассказала, как осталась одна после войны, что никого близкого в её жизни не было. Хрупкое создание. Затем стала говорить, как хотела любви, но Милек был всецело предан сыну. Я попытался её утешить. Рядом была сторожка, я хотел попросить у Диксона воды для Анны.

Мне хотелось выдать какой-нибудь скабрёзный комментарий с соответствующей ухмылочкой. Но только я раскрыл рот, как получил от Адама категорическое предупреждение под ребро. И продолжил слушать признания Робина.

– Внутри было пусто, – Роб немного смутился. – Анна обняла меня. Ей просто хотелось излить душу, возможно, ощутить глоток любви. Ничего больше. Ничего и не было. Но я зацепился рукой за её брошь. Капля крови, должно быть, тогда и просочилась. А хвост стрекозы обломился и запутался в бинтах. Я поначалу этого не заметил. Дарт увидел нас, идущих со стороны сторожки. Он отчитал меня. Затем отчитал Анну. Суровая личная нянечка Кочински! Как смею я и смеет она в такое нелёгкое время вести себя подобным образом! Чёрствый малый! Ему не понять, что значит чувствовать. Когда Анна увидела сломанную стрекозу, то сняла брошь с жакета, принялась за поиски. Она переживала, что хвост остался в сторожке. Мы не могли проверить это, сторожку стали закрывать. Я принялся тщательно обыскивать каждый угол в здании. Боялся, что…

– …что этот кусочек найдёт Джо? А потом сложит два и два и обнаружит новый способ подставить тебя. Неожиданный поворот: незаконнорождённый сын члена парламента, убивший человека, и жена проректора университета, унаследовавшая состояние, – подытожил Адам.

– Я понимал Анну, как никто другой. Мы с ней одним воздухом дышали. Оба знали, каково это – жить с клеймом безотцовщины.

– Она беременна, – пробормотал я.

Роб потянулся ко мне смущённым взглядом:

– Ничего у нас не было. Минутная слабость, которая закончилась ничем и не могла повториться. Мы просто заложники жизненных ситуаций. Она сказала ещё тогда, в сторожке, что ждёт ребёнка. Это ребёнок Милека. И что у ребёнка не будет отца. А я знаю, что значит родиться без отца…

Я не стал возражать. Мне было всё равно. Анна мне наскучила. Иначе говоря, я оказался мальчишкой, спасовавшим перед трудностями взрослой жизни. Мечтать об этом у меня выходило искуснее. Я бросил женщину с ребёнком. Да, да, это был я – просто ублюдок, не способный дать то, в чём она нуждалась.

– Так какой вариант должен вернуться обратно в архив? – таинственно изрёк Адам.

Робин, поколебавшись, взял в руки фотокарточку, украденную Джо, и разорвал её на мелкие кусочки.

– Я так и думал. Потому прилагал старание, чтобы моя работа была достойна остаться в архиве. – Адам спрятал снимок с топором обратно под кровать.

– Почему? – взорвалось во мне, когда Робин вышел. – Почему сразу не дал знать, что под простынёй ты?

– На случай, если бы Джо на самом деле не спал. Или кто-то ещё. Я бы не хотел обнаружить свои намерения, не докопавшись до сути, – сказал ботаник озабоченно.

Из соседней комнаты доносилась возня. Джо собирал вещи. Мы заглянули к нему.

– Домой? – поинтересовался Адам.

Джо выглядел отрешённо.

– На сей раз да. Но не думаю, что надолго.

– Самому-то куда хочется? – спросил я.

– Не знаю. Кажется, я разочаровал отца.

– Не разочаровал, – сказал Адам. – Он просто не ожидал, что ты уже вырос. Порой, чтобы мы заметили очевидный факт, нас нужно ткнуть в него лицом.

– Или топором тюкнуть, – подкинул я.

Джо кивнул:

– Кажется, я его больно тюкнул. Не пойму только как.

– Кулаки наливаются силой неожиданно, – уклончиво заметил Адам.

Мы вернулись к себе. Я хотел закурить, опустил руки в карманы и нашарил записку.

– Держи. Я вскрыл. Не смог стерпеть ещё и это.

– Не мне тебя учить морали насчёт чужих конвертов.

– А кто был первым привидением?

– Тот, кто искал учебник в комнате Тео. – Адам пробежал глазами записку.

– Убийца? Да что за тайна в этом учебнике? Я ничего не обнаружил.

– Отлично… хоть бы получилось… – бурчал Адам, оторвавшись от клочка бумаги.

– Ты меня слышишь вообще? Такое ощущение, что только видишь.

Я выглянул в окно. День стоял прекрасный, лазурный небосвод сиял до самого горизонта, слабый ветерок распылял запахи лета. Создавалось ощущение приближающегося праздника. Но я давно уже заметил, что у меня душевный паралич.

Через минуту-две я повернулся и обнаружил задумавшегося Адама.

– Слушай, сними мою задницу и скомпилируй как-нибудь, чтоб мысль ясная вышла, и отошли моему старику в конверте. В отличие от Джо я домой не вернусь.

– Конечно… он его слышал, но не видел… вот в чём дело…

– В чём, чёрт возьми?

– Макс, какие же мы слепцы! Всё проще куриного яйца. – Адам взглянул на часы, его брови подлетели, как у суетливой мамочки с семью детьми. – Как мало остаётся времени!

Олоферн сбежал.

Глава 29

Дерево правды

Я закурил. После обеда я поднялся, чтобы причесать лохмы и переодеться для группового фото. Мы пустословили с Питером, пока я прихорашивался.

– Вы что с Робом учудили? Молчит, как будто бромом опоенный.

– Где он?

– Гуляет, как обычно. Романтик, бычий член!

– Мы ничего с ним не делали, – сказал я. – Просто поболтали.

Питер побарабанил пальцами по оконной раме.

– Секрет?

Я ухмыльнулся.

– Не будь глупцом. Он тоже не в курсе, что мы с тобой на двоих выпили сидр в январе.

– Но ни его, ни тебя с норвежским лесным котом не шатало, когда вы вышли из комнаты, – заметил Питер.

– Это верно. Кстати, ты не видел Адама?

Питер покачал головой.

– Он должен был вернуться к съёмке, – сказал я.

– Может, стричься пошёл?

– Навряд ли.

– У иностранцев всегда какие-то причуды. – Питер весело хмыкнул.

Я не ответил. Может, у иностранцев и есть причуды, но у Адама причуды всегда имели логическое объяснение. Кого Агата должна была уговорить и для чего? Почему Адама до сих пор не было?

Мы спустились и вышли на спортивную площадку. У зрительских скамей топтались студенты. Фотограф прицеливался, перемещая по дюйму в разные стороны стойку с камерой. Мне сделалось грустно. Дарт принялся расставлять нас, как фигурки на валлийском комоде. Меня он задвинул в последний ряд на самый край. Я не возражал. Я не собирался вешать у себя в доме этот снимок. Наверное, и Пинкертон не собирался.

Где пропадал Адам, Дарта вообще не интересовало. Взглянув на общую картину, он удалился и привёл под руку Милека Кочински и, как ценнейшее дрезденское блюдо, поставил его на среднюю скамью по центру. Дарт что-то шепнул проректору. Кажется, он сказал «так надо».

– Ты знаешь, где это – Гейло? – спросил я у Питера.

– Гейло? Очевидно, где-то в весёлом месте, – рассмеялся Питер.

За ним и я ухмыльнулся.

Фотограф расстроенно покачал головой. Как и препода латыни, решение Дарта его не устраивало. Он принялся менять кого-то местами, добиваясь одному ему видимого совершенства. Стояла тихая болтовня. Гарри бил по голове ботаников. Питер что-то напевал. В один момент Кочински сиротливо повернул голову в нашу сторону, и мне показалось, что его абсолютно пустое выражение лица сменилось каким-то волнением. Кочински вперил взгляд в деревья слева от нас. Я посмотрел в том же направлении, но кроме леса, не увидел ничего из ряда вон выходящего.

– Извините, пропустите! – Милек Кочински поспешил спуститься со скамьи. – Я на минуту, сейчас…

– Куда это он? – спросил фотограф.

Дарт раздражённо дёрнул плечом.

– Понятия не имею.

Кочински пересёк дорожку к деревне и нырнул в лес. Мы только рты разинули. Кто-то смеялся, мол, старику приспичило. Зажужжал привычный студенческий рой.

У меня усиливалось гадкое чувство. Утро во мне будило мысли о празднике, начале лета. Сейчас я наполнялся предчувствием неясной надвигающейся катастрофы, почти как «Вильгельм Густлофф»[89], отсек за отсеком вбирающий в себя польские воды.

Прошло минут десять. Кочински всё не появлялся. Фотограф ворчал, что мы у него не одни. Дарт отчалил по каким-то делам в университетские двери. Парни, кто присел, кто отошёл, сгруппировались и уже без всяких стеснений громко перекидывались фразами. Я откололся и принялся неспешно расхаживать вдоль взрыхлённой земли, что возделывал дней десять назад. От галдежа стало дурно. Виски засверлила головная боль, и я, отдаляясь от шумового эпицентра, свернул за угол. Здесь было спокойнее. Пройдя здание с торца, я оказался перед обсаженной каштанами аллеей, отмечавшей подъезд к Роданфорду.

Шаркая по выщербленной площадке, пиная камешки и проросшие сквозь толщу гравия сорняки, я поднял голову и замер, будто на меня обрушилось проклятие Леди Шалот[90].

Я увидел силуэт поодаль, у каштана перед воротами. Гордые плечи, талия, подчёркнутая жакетом, округлые бёдра. Она стояла ко мне спиной, голову прикрывала одна из тех шляп с широкими полями, что опять вошли в моду. Ярко-красные туфли горели на фоне травы, как ягоды земляники.

Я собрался с духом и направился к ней, не ощущая привычной уверенности. В ярдах десяти окликнул Анну. Она повернулась, и я притормозил. Это была не Анна, а другая женщина, гораздо старше. По возрасту она годилась Анне в матери. Её зелёные глаза смотрели на меня из-под шляпы насторожённо, словно пытались угадать, чего ожидать от нашей встречи – добра или зла. У неё были длинные стройные ноги, обтянутые довольно короткой юбкой, открывающей колени. Лицо её когда-то было красивым, и былая его красота ещё проглядывала через патину времени. Глядя на неё, я мог бы сказать, что эта дама хлебнула жизни через край – и сладкого и горького. И что это лицо я уже где-то видел.

Женщина улыбнулась так, словно извлекла из старого арсенала выражение лица, когда-то сражавшее мужчин наповал. Улыбка была загадочной, немного капризной, зовущей. Но глаза при этом оставались насторожёнными и тревожными.

– Мистер Карлсен, – произнёс мягкий хрипловатый голос. – Вот уж сюрприз!

– Простите? – буркнул я.

– Ох, неважно. Я всё думала, для чего я должна явиться в это место? Вопросы сами отпали, – женщина кокетливо рассмеялась, чуть запрокинув голову.

– Кто вы? Я вас раньше видел?

– Не думаю. – Она скользнула по мне взглядом, оценив с ног до головы. – Некоторых сложно забыть. Даже мне.

Я ухмыльнулся, запустив пятерню в волосы. От меня сытой пиявкой отклеилось чувство тревоги, и я вернулся к себе, как это бывает в случаях с женщинами, от которых меня пробирает трепет. Она буквально пожирала меня взглядом и своим присутствием, хотя в действительности ничего для этого не предпринимала.

– Вы ищете Адама?

– А вы не он?

– Я – Макс, его сосед.

– О, понимаю, – сказала она задумчиво. – Ну что ж, Макс, не будешь ли ты так любезен передать своему другу, что я уже здесь.

– Вы…

– Можно просто Ройшн.

– Так вот вы кто… – с расстановкой сказал я. – Вы – мама Шивон?

– Ах, не произноси этого слова. Никогда к нему не привыкну. Некоторые принимают меня за её старшую сестру. – Женщина манерно пожала плечами.

Дикая штучка, однако. Я представил на её месте свою маму, и меня пробрал озноб.

– Дело в том, что Адам пропал.

– Такое часто случается с мужчинами. – Она достала сигарету и мундштук.

Я дал ей огня.

– А с тобой мы этот вопрос никак не решим?

– Дело в том, что я не знаю вопроса, – сказал я.

Ройшн выдула облако дыма.

– Значит, Адам просил Агату о встрече с вами?

– Именно так. Мне передали, что дело крайне важное. Я остановилась в соседнем городе, приехала неделю назад из Ирландии за сбежавшей дочерью. Ближе к этому месту подходить не хотелось. Эти лишние встречи с отцом Шивон ни к чему. Я видела ваше шоу на главной площади.

– Вы смотрели спектакль? – удивился я.

– Только половину. Я приходила в надежде, что найду Шивон среди зрителей.

Она долго затягивалась, обратив ко мне пристальный взгляд.

– Тебе следовало играть Себастьяна, – сказала Ройшн.

– Я не мог.

– В тебе что-то не так?

– Хотя бы то, что я брюнет.

– Ох, не смеши! Если всю жизнь следовать правилам, можно умереть со скуки.

– Питеру гораздо важнее было сыграть эту роль.

– Да, но смотрела-то я всё равно не в его сторону. – Ройшн кокетливо подмигнула мне, следя за реакцией.

Боже, она соблазняла меня! И я, сохранявший привычную невозмутимость перед агрессивным натиском моих кошелёчков, вдруг почувствовал растерянность.

– В целом согласен. – Я отбросил ногой валявшуюся ветку. – Поступать наперекор разумным доводам куда веселее.

Ройшн усмехнулась:

– Я жила так, потому что была такой, какая есть. Я была счастлива. – Её большие зелёные глаза взирали на меня испытующе. – А вы счастливы, юноша?

– Как посмотреть. Бывает, что иногда счастлив.

– «Иногда» – слово неудачников. Я рисковала, экспериментировала на себе, пренебрегала опасностями, порой разбивалась в кровь, но всегда жила, как мне того хотелось. «Всегда» – вот нужное слово.

Ройшн покачала головой и улыбнулась.

– Я разболталась. Мистер Карлсен поставил меня в неудобное положение. Мне привычнее, когда неудобства доставляю я.

– По части неудобных положений Адам – мастер. Я бы охотно понаблюдал за вашим поединком, однако не знаю, где мой сосед. Честно вам скажу, я за него переживаю.

– Ему что-то угрожает? – спросила Ройшн.

– Не могу сказать. Просто неясное предчувствие.

– Ты назвал меня Анной.

Я смущённо почесал в затылке.

– Твоя подруга?

– Нет. Она жена проректора Роданфорда.

– Но вы с ней в близких отношениях?

– Совсем не обязательно, – сказал я.

Моя серьёзность её рассмешила.

– Мне это нравится, – сказала Ройшн. – Таким я тебя и представляла. Она молодая?

– Лет тридцать с малым.

– То, что нужно. В тридцать мы ещё молоды, но уже опытны, – она сделала паузу. – Можно ли уйти куда-нибудь? Невыносимо топтаться на одном месте.

– В университет?

– Я бы предпочла бар.

– В Роданфорде его нет.

– Тогда я бы прошлась. Таксист вёз меня огородами целый час.

Мы прошли вдоль южного крыла здания и оказались на тропинке, ведущей в деревню. В какой-то момент Ройшн усмехнулась. Я поинтересовался, в чём дело.

– Лес этот. Порождение Тартара. Поганец эдакий, стоит себе всё такой же высокий и юный, – она вдруг плюнула и жёстко сжала губы.

– Вы и впрямь другая. В смысле полная противоположность Шивон.

– Моя дочь глупа. Она – единственное, что осталось мне от прошлой жизни, кроме воспоминаний. Но мои гены в ней атрофировались и отмерли, как неразвившиеся органы.

– Должно быть, – подтвердил я. – Шивон в восторге от леса, как и её отец.

– О, могу представить! – Ройшн закатила глаза.

– Настоящий Арденнский лес! Её слова.

– Какой банальный идиотизм! Какой Арденнский лес? – Ройшн рассмеялась. – В моё время лес звали Волчьим кладбищем.

– В самом деле? – изобразил я дурака.

– Не притворяйся, что не знаешь. В деревне все юбки через него пропадали. Днём ходили через лес в церковь, а ночью тем же путём бегали на свидания с богатыми студентами. В Древнем Риме нас таких звали волчицами – это вы, студенты, нас тогда просвещали. Вы же и бросали нас потом, как кукол, с которыми наигрались. Хотя на самом деле бросали не тела, а души. Лес превратился в одно сплошное кладбище душ, где множество раз погибали волчицы.

– Но вы, кажется, не в обиде.

– Я, в отличие от этих глупышек, в душу не верила. Что такое душа? Способность чувствовать? – Ройшн покрутила головой в шляпе. – Я ничего не чувствовала здесь, – коснулась она груди слева. – Я всегда горела сама по себе, как нескончаемый фитиль.

С минуту мы шли молча. Вдруг Ройшн притормозила.

– Это сторожка там виднеется?

– Она самая.

– А показать тебе мою надгробную плиту?

Я опешил. Она засмеялась и уверенно взяла меня за руку.

– Пойдём. Мне самой интересно.

Смятение владело мной больше, чем интерес. Я не хотел бы оказаться с ней в сторожке. Но я поплёлся следом. Мы прошли сторожку ярдах в тридцати; очевидно, Ройшн избегала встречи с Диксоном.

– Теперь нужно идти строго на юг.

– Как далеко?

– К самому карьеру.

Колеблясь, я всё же спросил:

– Вы ведь пошутили насчёт плиты?

– Разумеется, нет. Ну это не совсем плита.

Спустя ещё минут десять лес поредел и на фоне пробившегося неба заполнился воздухом, показался обрыв. Ройшн остановилась и повертела головой. Я продолжал глазеть ей в спину.

– Да вот же оно! Только погляди. Всё ещё здесь.

Я подошёл к указанному стволу и увидел нацарапанную надпись, которую не смог поначалу расшифровать. Вырезанное единой линией сердце, а в нём два имени.

Ройшн с усмешкой заметила:

– Я уж думала, это дерево сгнило. Стоит. – Она постучала по клёну.

– Что здесь написано?

– «Ройшн и Винсент», увековеченные в знак любви. Как-то по-детски, не находишь?

– Вы любили этого Винсента?

Ройшн резко подняла голову, и её зелёные глаза осветились тусклым пламенем.

– Он любил меня, это точно. Выпивал меня до донышка снова и снова. Мне нравилось его внимание, когда он мной обладал. А когда он с фронта вернулся, выяснилось, что в него попал осколок снаряда и обладать он мной уже не мог. Любить-то любил, но… Это как играть с неполной колодой карт – бессмысленно. А ведь так просто найти другую, полную колоду, правда же?

Я кротко кивнул.

– Хотя, должна признать, меня пугали его намерения заполучить меня обратно. Вначале эта надпись на дереве, затем начались требования, агрессия. Я, не раздумывая, скрылась. Отправилась в bon voyage, так сказать…

– Убей меня!

Мы резко обернулись на вскрик, донёсшийся со стороны обрыва.

– Ну же! Убей! – продолжал требовать голос.

Он казался очень знакомым, но теперь звучал жёстко и агрессивно.

– Что ты творишь? – взмолился другой в ответ. – Опомнись!

– Ты ведь хочешь покарать убийцу сына! Хочешь? Ну же!

– Не верю… Не может этого быть… Зачем?

Голос Милека Кочински дрогнул. Этот голос я узнал сразу. А другой?..

– Толкни меня! И всё будет кончено!

– Как… Как это возможно?

Мы с Ройшн подбежали ближе и смогли увидеть двоих мужчин недалеко от того места, где лес кончался обрывом в карьер.

– Ты… У тебя всё – сын, жена, семья… Осколок летел в тебя, в тебя! Я спас тебя, собой прикрыл. А взамен… Что я получил взамен?!

– Не понимаю… – голос Кочински звучал растерянно.

– Только одиночество и боль!

– Разве это моя вина? – вяло сопротивлялся проректор.

– Все помыслы я сосредоточил на своей церкви. А Тео – оплевал… Жизнь мою оплевал! Всё, что я выстроил. Он всё у меня отнял! Самое дорогое! Милек, он отнял последнее, что было у меня… А я хотел спасти его!

– От чего?

Отец Лерри в упор смотрел в побелевшее лицо проректора.

– От уготованного ему за грехи конца. Спасти через мученическую смерть, заставив пройти путь Христа…

Я не верил своим ушам. Ройшн схватила меня за плечо, впившись ногтями.

– Я сделал нужное дело, Милек! Твой Тео обрёл мученический венец. А теперь и ты сделай. Я искуплю вину, ты мне поможешь. Самоубийство – тяжкий грех, Милек, я не могу… Толкни меня, и ты разрубишь этот гордиев узел. Накажешь убийцу сына и позволишь мне отправиться в Царствие Небесное…

– Винсент!

Кочински и Лерри обернулись к нам. Ройшн сделала шаг вперёд.

– Господи, – воскликнула она презрительным тоном, – во что ты превратился!

Винсент Лерри глядел на Ройшн не мигая, с застывшей маской ужаса на лице. Но вдруг резко обернулся к Кочински и схватил его за лацканы пиджака, тряся и подталкивая к обрыву.

– Убей меня! – требовал он с остервенением, срываясь на хрип. – Я убил твоего сына! Толкни же, ну, давай! Ты трус!

Кочински стоял как вкопанное в грядку пугало. Он не сделал даже попытки отстранить священника, впавшего в неистовство. Казалось, он ни о чём не думал. Его обвисшие щёки колыхались от толчков Лерри, а глаза смотрели в пустоту.

В моей же голове непроизвольно всплыла мысль о его бесхарактерности. Я представил себе, какой ненавистью должен бы воспылать отец к человеку, убившему его единственного и любимого сына. Да если бы он убил, к примеру, Адама, то я…

Вместо того чтобы броситься на помощь, растащить этих двоих, отвести от обрыва, я замер в ступоре таким же пугалом. Может, потому что я беспутной своей головой понимал: Кочински мягок и аморфен и совершенно неспособен на месть или убийство.

Кочински вдруг оторвал от себя руки священника, отшвырнул его прочь и зашагал к обрыву.

– Нет! – вскричал Лерри. Он схватил проректора за ворот и повалил на землю у самого края обрыва. – Не смей! Не смей, Милек! Ты не должен!

Кочински попытался сбросить с себя священника. Они вцепились друг в друга намертво, будто в тот самый гордиев узел, который каждый из них двоих хотел разрубить по-своему. Я рванулся к ним и почти ухватил проректора за руку, но не успел. Ройшн отчаянно завизжала, завыла, обратив лицо к небу.

Они полетели вниз, сцепившись, как два борца. Их тела раскидало в стороны при встрече с землёй.

Глава 30

Вещает оракул

Это были воистину всенародные поиски, продолжавшиеся до самого заката. Я никогда ещё не был напуган до такого предела, как в тот день, когда мы потеряли Адама. Тлевший горизонт навевал кошмарные мысли о том, что мы могли в итоге обнаружить. Обшарили все канавы и дно карьера, я лично заглянул в каждую щель церкви, облазил церковный подвал, но моего дорогого друга, этого упрямого очкастого зазнайку, так и не нашёл нигде.

В кромешной мгле мы с Питером, поспевая за лучами наших фонариков, столкнулись с Дартом на игровом поле. Как и мы, он взмок от многочасовых поисков.

– Куда ещё он мог его спрятать? – бросил я, поторапливая Дарта соображать быстрее.

– Полиция обыскала его дом, мы проверили все закоулки Роданфорда… – Дарт тяжело выдохнул.

– Но где ещё?..

– А что, если он без сознания? – спросил Робин.

– Он не может быть столько времени без сознания! – взорвался я.

– Лерри мог его опоить…

– Адам знал, что Лерри – убийца! Стал бы он пить?

– Роб прав, – сказал Питер, попытавшись меня успокоить. – Мы не услышали ни одного звука ни в одном месте.

– Он жив! Нужно продолжать поиски! Давайте ещё раз проверим лес!

– Мы уже трижды его исходили, – сказал Джо.

– Бессмысленно ночью, – покачал головой Робин. – Лучше утром…

– Да как вы не понимаете…

Меня прервала Ройшн, взяв за руку.

– Вы проверяли бомбоубежище?

– Да, – сказал я. – Я проверил подвал.

– Нет, подвал – лишь вход. Само бомбоубежище дальше, за каменной стеной подвала. Оттуда ни черта не слышно.

Через считаные мгновения мы толпой оказались у нужной двери. Засовы тонули в темноте, и я их не заметил, пока не нашарил. Мы отперли дверь и разом осветили мрак перед собой. Небольшая комната располагалась внизу. Фонарный луч быстро обнаружил Адама – тот сидел у стены, обняв колени, глаза были закрыты, будто бы он спал. Вокруг левого глаза пятном чернела спёкшаяся кровь.

Когда Адам шевельнул головой, я смог выдохнуть.

…Утром нас впустили проведать Адама. Его голова, обмотанная в несколько слоёв бинтами, покоилась на двух подушках. На правом виске, где была рана, повязку оттопыривала шайба из ваты.

Помимо меня и Питера, в палату медпункта вошли Дарт, Секвойя и суперинтендант Хиксли. Я поднял створку окна, чтобы впустить свежего воздуха.

– Ну, господин студент, видите, чем кончаются незаконные вмешательства в полицейские расследования? – Хиксли наставил на Адама жёлтый от никотина указательный палец, словно это было дуло пистолета. – Рассказывайте, как вы накликали неприятностей на свою голову.

– Эта мысль пришла ко мне случайно прошлой ночью. Лерри звал свою церковь Маленькой Розой. Но ведь именно так переводится имя Ройшн с ирландского. Милек Кочински рассказал, что Лерри влюбился до беспамятства перед самой войной. Ройшн была здесь в то время, и я подумал, не могла ли она быть той самой маленькой розой, по которой так тосковал Лерри? Я решил проверить. Попросил Агату уговорить Ройшн приехать сюда и встретиться со мной…

– Давайте по порядку, – сухо вставил Хиксли.

– Конечно. Простите. Голова побаливает… Дело обстояло вот как. Винсент Лерри был начинающим врачом и заядлым бабником. Однажды в деревню приехала ирландка Ройшн. Юная, но уже с характером, сформировавшаяся особа. Ей нравилось его мужское внимание, но ей было плевать на его внезапно возникшие к ней чувства. Начавшаяся война кончилась для Лерри плачевно, и Ройшн, жившая в мире материальном, циничном, бросила его и уехала из деревни.

Много лет Лерри глушил обиду за испорченную жизнь. Тем временем Ройшн наслаждалась жизнью. Она вернулась спустя несколько лет сюда, чтобы продать дом бабушки. В тот период она встретила Диксона, результатом их короткой связи стала дочь. Шивон родилась в Ирландии, Диксон никогда её не встречал до этого времени. Шивон унаследовала внешность матери, но не внутренние качества. Этой весной Шивон приезжает сюда, знакомится с Тео, который решает подшутить над неопытной девушкой. Он устраивает нападение на неё в костюме гигантского кальмара. Тео не думал, наверное, что шутка окажется настолько грубой.

Утром к Лерри прибегает девушка в слезах. Она рассказывает о случившемся. Лерри узнаёт это лицо. Так выглядела его единственная любовь, чьё лицо забыть невозможно, чьим именем он даже назвал своё вынужденное пристанище. Перед ним была дочь той женщины, которая его бросила. Так могла бы выглядеть его собственная дочь, если бы не гадкая шутка жизни в виде осколка снаряда.

Адам перевёл дух и слегка поморщился. Видимо, голове его прилично досталось.

– А осколок, как считал Лерри, предназначался не ему, а его другу, Милеку Кочински. Так почему же всю жизнь страдал он, а не друг? Почему у Милека было прекрасное здоровье, обожаемый сын, работа и наконец – молодая жена? Почему у него самого, у Винсента Лерри, не было всего этого?

Вся обида, что годами топилась в глубинах души, всплыла наружу, выплеснулась гейзером. Лерри так и сказал, прежде чем запер меня: Тео изнасиловал его дочь. Настолько помутился его рассудок.

– Волк линяет – меняет шкуру, но не натуру, – сказал Секвойя, покачивая головой.

– В девять часов мистер Кочински привёл сына на исповедь в церковь. Тео, как выяснилось, только за одним согласился туда пойти: чтобы плюнуть в сторону алтаря. Сделав это, он, довольный, уходит. Его отец спешит следом, приказав немедленно отправляться в павильон на репетицию.

Лерри счёл необходимым преподать Тео урок. Кроме того, он хотел отомстить самой жизни, которая так нечестно распределила дары судьбы. Он знал, что Тео являлся всем для своего отца.

Священник вышел в лес, чтобы успокоиться. Ноги привели его к холму в синих анемонах. Он сказал мне, что представил себе в тот момент Голгофу. Затем в его голове всплыла пьеса о святом Себастьяне, о которой твердил Милек Кочински сыну, когда они покидали церковь. И замысел Лерри стал обретать определённые черты. Он поспешил в сторожку, взял лук, стрелы и спрятал у холма.

– То есть отец Лерри решил сделать из молодого Кочински святого Себастьяна, которого ему предстояло сыграть в пьесе? – уточнил Хиксли.

– Да, он хотел, чтобы Тео пострадал за веру, которую он оскорбил, – ответил Адам. – Теперь ему требовалось выманить Тео с репетиции, но так, чтобы отвести от себя подозрения. Нужна была маскировка. Лерри пришла в голову простая и гениальная мысль: ряса Робина, запачканная кровью на рукаве. Но он не мог её украсть, потому что в Роданфорде оставались преподаватели, которые сразу бы его заметили. Да он и не знал, в какое крыло идти за рясой. Поэтому он взял свою старую рясу и вином для причастия облил ткань в районе плеча.

Переодевшись, Лерри проходит к павильону. Его окликает мистер Секвойя, и он подыгрывает, кивая, видя ваше состояние.

Секвойя сипло вздохнул.

– Лерри повезло – Тео вышел покурить, его не пришлось выманивать. Со слов Лерри, он подошёл к Тео, приставил пистолет к затылку, велел молчать и идти с ним. Тот поплёлся впереди священника к церкви, не издавая ни звука. Лерри заставил Тео вытащить из подвала крест и нести к холму, как Иисус нёс крест на Голгофу.

В комнате вдруг сделалось неуютно, рассветная прохлада будто бы резко похолодала. Стало тягостно и муторно.

Я не мог представить себе въявь весь этот ужас. Казалось, Адам рассказывал нам жестокие сказки из норвежского фольклора.

– Понимаете, плевок Тео в сторону Христа был оскорбителен не только с религиозной точки зрения, но и лично для Лерри, который в молодом возрасте остался без всего, что имел. За долгие мучительные годы он смог нарастить себе спасительный купол в виде своей Маленькой Розы, этой церкви. А девятнадцатилетний самоуверенный прожигатель жизни, наследник огромного состояния одним жестом взял и надругался над всем, что так тяжело далось Лерри.

– Эти католики… – начал было Хиксли, но Дарт властным жестом остановил его.

– Да, Винсент Лерри хотел проучить Тео, хотел заставить его испытать муки Спасителя на собственной шкуре. Когда Тео водрузил крест на холм, прислонив его к дереву, Лерри оглушил его ударом пистолета. Затем привязал его к кресту и угостил пощёчиной, чтобы тот пришёл в сознание.

Адам неожиданно хмыкнул.

– Удивительно, – сказал он, качая головой, – но Тео, оказавшись привязанным, вдруг вновь обрёл прежнюю наглость. Он смеялся, издевался над священником, отпускал шутки о его психическом состоянии. Нет, он так и не раскаялся. Он попытался плюнуть и в Лерри. Тогда священник достал лук и стрелы…

– Чудовищно, – сорвалось у Секвойи. – Боже правый…

– Юпитер, собака Диксонов, оказалась в этот момент рядом.

– Собаки воют по мертвецу. – Секвойя начал раскачиваться из стороны в сторону.

– И Лерри её заткнул. Стрелой в живот. Вернувшись в церковь, он снял рясу, но спрятать её не успел. Тут мы с Максом за крестом пришли. Он обернул её вокруг швабры, сделав вид, что моет полы. Помнишь его испарину?

Я кивнул.

– Невозможно, – Хиксли качал головой и грыз ноготь на большом пальце. – Тео умер гораздо позже.

Адам, переведя дух, сказал:

– Это было хитро проделано. Понимаете, Лерри не только внешне изобразил сцену из нашего спектакля. Он, как человек, что называется, подкованный в этом вопросе, знал, как именно произошла казнь святого Себастьяна. В жизнеописании Себастьяна говорится, что стрелы, пронзившие его, не задели жизненно важных органов. Палачи не заметили, что оставили жертву в живых. Лерри, как бывший врач, знал, куда целиться. Он намеренно оставил Тео истекать кровью. Тот был уже без сознания, но ещё живой. Лерри смог в этом убедиться, потрогав сонную артерию на шее Тео, когда мы примчались туда на крики Диксона. И когда мы с тобой, Макс, убежали за помощью, а Диксон лежал оглушённый ударом о камень с другой стороны холма, Лерри, взяв лук и последнюю стрелу, добил Тео выстрелом в сердце.

Минуты две в комнате было тихо. Словно бы мы почтили память Тео.

И вновь Адам взял слово:

– Лерри забыл избавиться от рясы. Однажды утром он, как обычно, вошёл в церковь и с ходу напоролся на ведро с тряпками. Ты говорил, Макс, у него почти случился удар от ужаса.

– Я думал, что он спросонья споткнулся…

– На самом деле Лерри испугался, что кто-то признал в обычной половой тряпке рясу с пятном крови.

Меня словно поразил удар молнии. Я ведь даже не заметил, что отжимал в воде не просто тряпку, а запачканную вином одежду, о которой было столько догадок и разговоров.

– Не понимаю, – сказал Дарт, глядя на Секвойю. – Мы же слышали про Ройшн, знали, как он церковь называл. Почему нам-то в голову не пришло?

– Неужели, малыш, ты додумался до всего лишь по Маленькой Розе? – мягким голосом спросил Секвойя.

Белобрысый осторожно покрутил головой.

– Нет, сэр. Я не такой наблюдательный, как вы.

– О… – Секвойя подобрался и слегка приосанился. – Я?

– Если бы не вы, я бы точно не догадался. Помните… хотя вряд ли вы это вспомните. Когда мы отводили вас с Максом в вашу спальню после празднования окончания экзаменов, вы говорили, что видели человека в рясе, что его правый рукав был в крови. Правый рукав! Но Робина ранили в левую руку. Бессмыслица… Вот тут я начал думать, что за этим кроется. Человек был в рясе с пятном на рукаве. Значит, нам внушали мысль, что это либо Робин, либо кто-то, кто мог спокойно подняться на второй этаж и взять рясу Робина, не вызвав подозрений. То есть либо студенты, либо преподаватели. Это понятно. Но почему правый рукав? И тут до меня дошло. Человек в рясе не знал, какую руку зацепила пуля – левую или правую! Он только лишь слышал о том, что произошёл инцидент с лесником. И только отец Лерри являлся тем, кто не видел раны. Днём он зашёл в павильон, когда Робина уже увели в медпункт. Мистер Поттегрю рассказал ему о случившемся, а Тео заметил, что теперь Робин не сможет писать. Лерри решил, что Робин правша, и здесь он ошибся.

Адам отпил воды из стакана, стоявшего на столике, и продолжил:

– После этого я стал думать о мотиве и тут вспомнил о Маленькой Розе… Вспомнил о том, что мистер Кочински сказал, как ещё в церкви он говорил о смене спектакля, то есть в присутствии Лерри. Но когда мы позже явились за крестом, Лерри изобразил полное удивление, как будто ничего про новую пьесу не слыхал… Зачем же он врал? Это было большой глупостью.

Я полез в церковь за доказательствами. Искал рясу среди тряпок. Как я и думал, после той ночи с тобой, Макс, Лерри выкинул рясу в подвал. Как только я нашёл её там, Лерри, выследивший меня, запаниковал и чем-то ударил меня по голове. Я недолго был без сознания, насколько могу судить. Когда я очнулся, Лерри молчал. Его лоб блестел испариной в тусклом свете от огарка свечи. Я чувствовал – он не мог решиться на что-то.

Не зная его планов и боясь за свою шкуру, я сказал ему, что скоро сюда прибудет Ройшн, которая сможет пролить свет на дело. Правда откроется в любом случае. Лерри понимал, что ему оставалось лишь одно – смерть. Но самоубийство для него – тяжкий грех. Ему было необходимо, чтобы кто-то лишил его жизни. Тогда он поделился со мной идеей. Милек Кочински, по его расчетам, и убьёт его, как только Лерри расскажет ему правду о смерти Тео. Чтобы увести проректора к карьеру, священник собирался сказать ему, что увидел Тео живым у обрыва…

В окно доносилась нескладная пьеса стаи птиц, хором издававших трели и свисты.

– Лерри намеревался попасть в рай, – вздохнул Секвойя.

– Он запер меня, но лишь затем, чтобы выиграть время и не дать мне помешать ему… – Адам чуток поморщился от подкатившей боли.

– Но Лерри не мог столкнуть Мэтью, – заметил Дарт, дёрнув кончиком носа. – Он оставался в церкви с прихожанами.

– О, позвольте объяснить, – сказал Адам. – Мэтью по глупости оказался в этой ситуации. Дело в том, что пару недель назад Тео и Гарри, как всегда валяя дурака, отобрали у Мэтью учебник по Ранней республике и куда-то его дели. Мэтью переживал, что не успеет подготовиться к экзаменам, поэтому в первую ночь после убийства, облачившись в простыню, он проскользнул в комнату Гарри в надежде отыскать свой учебник. Я думаю, он спрятался за дверью, когда ты, Макс, попытался выяснить, в чём дело. Не найдя учебника, Мэтью на следующее утро был вынужден взять ещё один в библиотеке. Днём мистер Секвойя разбирал шкафчик Тео в раздевалке и обнаружил пропажу. Мэтью обрадовался, что не придётся платить штраф за утерю книги. После физкультуры Мэтью поднимается в комнату, открывает старый учебник и обнаруживает то, что положил туда Тео. Макс, будь другом, принеси из нашей комнаты оксфордский словарь.

Я выполнил просьбу. Адам пролистал большой словарь, пока не наткнулся на лист бумаги.

– Что это? – спросил Хиксли, сдвинув брови.

– Пожалуйста, прочтите, – Адам протянул лист суперинтенданту.

Тот, нахмурившись, зачитал:

– Я, Теофил Александер Кочински, завещаю всё, чем владею, Гарри Монтегю Уилкинсону. Двадцатое мая тысяча девятьсот сорок девятого. – Хиксли оторвал взгляд от бумаги. – Завещание?

– Да, суперинтендант. Завещание было просто очередной шуткой Тео. Его забавляла мысль лишить наследства свою мачеху. Он вложил бумагу в украденный учебник и через пять минут обо всём забыл. Но Мэтью решил проверить, может ли такое завещание иметь ценность. Он вернул второй учебник за ненадобностью в библиотеку и взял книгу по юриспруденции, где и получил ответ. Позже и я нашёл ответ в этом же справочнике. Говоря кратко, было немало случаев, когда всего несколько слов на ободранном клочке бумаги признавали вполне законным волеизъявлением. Единственное, чего не хватало завещанию Тео, – засвидетельствования. Мэтью, как видите, поставил здесь свою подпись, а также подделал корявую подпись Джо.

Мэтью неожиданно завладел сильнейшим рычагом, которым смог управлять недалёким Гарри. Мэтью показал свою находку Гарри, разрисовал ему ситуацию с юридической стороны. Теперь Гарри являлся человеком с самым веским мотивом для убийства. Покажи Мэтью это завещание полиции, и Гарри несдобровать. Громила превратился в ничтожную марионетку. Первым делом Мэтью потребовал себе лучшую комнату в крыле. Гарри уступил. Неизвестно, в чём ещё Гарри услуживал Мэтью, но это, как мы знаем, недолго продолжалось. После похорон Мэтью сел на подоконник в своей новой комнате, словно бы объявляя победу над врагами. Но Гарри – человек не ума, а животных инстинктов. Он увидел из коридора сидящего на окне Мэтью, тотчас влетел в комнату и столкнул его. К счастью, Мэтью выжил.

Позже Гарри перевернул комнату Мэтью в надежде отыскать злосчастную бумажку.

Но ему не пришло в голову отыскать её в учебнике, который он сам же и украл.

– Дело закрыто, – сухо бросил Хиксли. – Всегда ненавидел католиков. Да, надеюсь, мистер Карлсен, вы не рассчитываете на такой скандал в газетах, как обштопанная иностранным студентом полиция?

– Ни в коей мере, суперинтендант, – сказал Адам. – Я – лишь поплывший в разуме иностранец, которого огрели по голове.

Хиксли довольно кивнул и вышел из комнаты.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал Секвойя, поднимаясь с моей кровати. – Пойдём, сын.

Питер вышел в обнимку со своим стариком.

Дарт потирал щетину на подбородке.

– Я благодарен вам, мистер Карлсен. И всё же не пойму, кто же взломал наш архив и с какой целью…

Адам поспешил достать из-под матраса снимок.

– Не говорите, что это были вы, – сказал Дарт, беря в руки фотографию. – Что это? Топор?

– Это был не я, – ответствовал Адам. – Но согласитесь, что видеть этот крест даже на старых снимках желания теперь ни у кого не возникнет.

Дарт туго соображал, хмурясь неясным своим мыслям. Он встал.

– Что касается нашего с вами снимка, – сказал он сухо, – в обед прибудет фотограф. Крайне расточительно вызывать его каждый день.

– Конечно, конечно… – устало ответил Адам.

Когда дверь за Дартом закрылась, Адам резко открыл глаза. Я присел. Слов не подобрать для выражения чувств, что во мне теплились при взгляде на этого здорового и в трезвом уме безумца.

– Но почему Джо-то не сказал, что окровавленный рукав был правый? – спросил я.

– Джо не обратил внимания, что пятно не на том рукаве. Его занимал лишь тот факт, что теперь у него было что предъявить против Робина.

Я мрачно кивнул.

– Постой! А деньги? Украденные из конверта у Дарта?

Адам хмуро посмотрел в окно.

– Я могу ошибаться… – сказал он. – Но не думаю. Дарт очень предан Роданфорду. Он исполнителен, но у него своя голова на плечах. Свой взгляд на вещи. И возможно, идея отнести сорок фунтов леснику показалась ему неправильной.

– Он сам взял эти деньги?

– Только чтобы оставить их в университетском бюджете. Я думаю, он был готов уговорить Диксона на словах. Его убедительное внушение способно порой произвести впечатление даже на деревенских. Деньги, как я думаю, он решил вернуть в ящик стола или ещё куда, но обязательно должен был от них избавиться, чтобы они не жгли ему карман. Довольно распространённый психологический ход. Это как если ты вышел читать наизусть поэму. Ты прекрасно её прочтёшь, если будешь доверять памяти. Но если в твоих руках окажется текст, ты волей-неволей начнёшь сбиваться, потому что захочешь в него заглянуть.

– Дарт потому и запыхался, что бегал назад в Роданфорд, значит?..

– Позже случилось убийство, и Дарт совершенно забыл положить деньги обратно в конверт. На допросе у Хиксли он впервые вспомнил о деньгах и, разумеется, поначалу растерялся…

Я ухмыльнулся:

– Я-то думал, он в сторожку за утехами мчался…

– Навестим Диксонов? – неожиданно бодро спросил Адам.

– Прямо сейчас?

– А чего ждать? Они наверняка волнуются.

– Конечно. Юдифь переживает, кто в Ветилуи теперь вторгаться будет.

Адам немного покраснел. Но как это обычно происходит в таких случаях, он ловко заставил покраснеть меня:

– К тому же у Диксонов уже неделю живёт Анна.

– Анна? У Диксонов? – Я опешил.

– Ночью, пока ты ходил на танцы, я посоветовал Анне скрыться на время. Агата согласилась приютить бедняжку.

– Вот почему она не спала…

– Я знал, что не смогу уговорить тебя не приставать к ней, поэтому уговорил её исчезнуть. Она гораздо мудрее тебя. Твоё настойчивое внимание сильно компрометировало её. Полиция знала, что у Анны не было алиби, вдобавок она получала деньги и, очевидно, могла иметь молодого любовника в твоём лице. Возможность, мотив, связь.

Я задумался.

– Кто знает, может, после развода она планировала выйти за тебя? Так что, мой юный принц-консорт, – Адам издевательски улыбнулся, – в следующий раз проявите сдержанность.

– Давай не пойдём, – сказал я хмуро.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Больше Адам не разговаривал. Он уснул, боль и длительная беседа, должно быть, утомили его. Я неслышно удалился в пустой коридор, где гулял сквозняк и куда доносились крики чечевицы[91] из леса. Двери всех спален были распахнуты настежь. Стояла поразительная летняя тишина, и она мне нравилась.

Глава 31

Последняя

Я стоял у калитки перед маленьким коттеджем. Одним из тех, что после войны строились для вдов и сельскохозяйственных рабочих. Под двумя фасадными окнами был разбит крохотный садик. Слева над домом, будто сокрыв его от ненастья, протянула свои ветви старая вишня, понемногу угасавшая после сезона цветения.

Помните иллюстрации Тенниела к сцене чаепития Алисы с Болванщиком и Мартовским Зайцем? Меня можно было смело сажать за их стол. Таким нелепым я себе представлялся в ту минуту. Приглаженные волосы, зачёсанные набок, отутюженная сорочка. Букет цветов и конфеты. Миссис Гринджер смилостивилась и дала адрес.

Джульетта с матерью занимались домашними хлопотами. Нежданный гость в моём лице потревожил их спокойствие. Они суетливо принялись накрывать на стол. Из печи так удачно подоспел волован[92]. За чаем я набрался мужества и выложил хозяйке, что мне нравится её дочь и что у меня самые благие намерения. Хозяйка отвечала мягкостью и кроткими взглядами в мою сторону. Джульетта цвела на глазах, будто домашний цветок, который только что убрали с мороза. Все те мгновения за столом я ощущал, что поступаю правильно. Джульетта принесла небольшую коробочку.

– Это пенни мертвеца, – сказала она, подняв картонную крышечку.

У меня под носом оказался небольшой медальон из бронзы около пяти дюймов в диаметре с чьим-то выгравированным именем. Их выдавали родственникам всех военнослужащих, погибших в Первой мировой войне, объяснила Джульетта. Плашку с именем её деда хранил у себя её отец, пока сам не был убит в недавних сражениях.

– Я бы хотела, чтобы эту коробочку с фамилией моего деда и моего отца хранил мой муж, – добавила она, коснувшись моей ладони.

Внезапно в меня что-то вселилось, или наоборот, – что-то из меня выпорхнуло. То, чего во мне отродясь не было. Идея, родившаяся час назад, но так и не нашедшая, за что уцепиться в моём существе. Меня никогда не учили делать предложение, в этом я усмотрел какой-то шанс для себя. Но оказалось, это не было сродни умению месить тесто и печь пироги. Это оказалось чем-то, что не должен уметь делать каждый поголовно.

Когда Джульетта вышла вскипятить ещё раз чайник, её мама, тихая и разумная женщина со спокойным красивым лицом и аккуратно собранными на затылке волосами, посмотрела на меня карими проницательными глазами. Долго этот взгляд на мне не задержался, но я понял его значение.

– У вас подкова над входной дверью, – заметил я.

– Её подарил офицер, служивший с моим мужем, – ответил добрый голос.

– Подкова на счастье.

Она кивнула.

– Почему она висит вниз концами? – спросил я. – Обычно концы направлены вверх.

– У нас говорят, дьявол совьёт себе гнездо в доме, если вешать подкову концами вверх.

Я мрачно кивнул.

– Вы считаете меня дьяволом?

– Я считаю тебя красивым здоровым юношей, но дьявол может просочиться через эту красоту.

– Обычно так говорят про молодых красавиц.

– Но не в нашей деревне, – она улыбнулась. – Здесь не женщины – цветы, а мужчины. Женщин здесь, как дикого чертополоха.

– Вы считаете меня капризным цветком?

Она покачала головой.

– При должном уходе любой саженец проснётся. Только ты – совсем другое дело.

– Считаете, я не проснусь?

– Ты не уснёшь. В тебе кипит потребность в странствиях. Твой дом всегда будет в неизведанном, а ты сам подобен синей птице с чёрными крыльями, которая всегда будет ускользать.

Я призадумался и сделал глоток чая. Джульетте несказанно повезло с матерью. Несчастье в моём лице слишком очевидно, чтобы добровольно соглашаться впускать его в свой мир.

Синяя птица с чёрными крыльями…

Я допил остатки чая, затем поднял глаза на хозяйку этого дома. Она почувствовала взгляд и посмотрела в ответ. Я внезапно осознал, что хотел бы обладать и этой женщиной.

– Могу я научиться быть мужем?

– Нет. Твоё тело – не тело мужа.

– Тогда мне лучше уйти сейчас, пока…

Она кивнула.

Я поднялся и, безмолвствуя, двинулся к выходу. В дверях я обернулся и понял, что мне и в самом деле было не за что цепляться, а главное нечем.

– Не старайся искоренить свои недостатки. Что ты поставишь на их место? – с улыбкой сказала хозяйка, добавив: – Так один француз говаривал.

С порога глаза женщины за столом показались мне чёрными.

– Скажите, как зовут вашу дочь?

– А как ты про себя её звал?

– Джульетта.

– Помни о ней, как о Джульетте. Оставь её за этим порогом, как будто ты просто дочитал книгу.

Мне это понравилось. Под стать моей природе, с которой ничего нельзя было поделать. Но я шёл на этот риск сознательно. Только бы войны не случилось, а так…

Notes

1

Итонский пристенок (англ. Eton wall game) – традиционная игра с мячом, проводящаяся в Итонском колледже, похожа на регби и футбол.

2

Цитата из трагедии «Ромео и Джульетта» У. Шекспира.

3

Цитата из трагедии «Ромео и Джульетта» У. Шекспира.

4

Брань, которую использовал Фальстаф, герой пьесы У. Шекспира «Генрих IV».

5

Британская марка мужского мыла для бритья.

6

После Второй мировой войны (1939–1945 гг.) в Великобритании до июля 1954 года сохранялась карточная система.

7

Цитата из трагедии «Ромео и Джульетта» У. Шекспира.

8

Фумарола – трещина, отверстие в склоне или кратере вулкана, источник горячих газов.

9

«Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя» (лат.) – традиционное обращение римских гладиаторов к императору перед боем.

10

Американский киноактёр и журналист (1894–1946). Заболевание акромегалия, проявившееся в зрелом возрасте, изуродовало его лицо, из-за чего он получил прозвище «самый уродливый киноактёр».

11

В регби игроки первой линии нападающих.

12

Вымышленный школьник-антигерой, созданный английским писателем Чарльзом Гамильтоном (1876–1961).

13

Вингер – крайний защитник в регби.

14

Сидеть в пепле между табуретами – быть слишком нерешительным (старинная фламандская поговорка).

15

Бывший директор Итонского колледжа (1773–1852).

16

Тишина! (лат.).

17

В Библии жена израильского царя Ахава, ярая идолопоклонница. Имя Иезавели стало нарицательным для порочных женщин – гордых, властолюбивых и тщеславных, богоотступниц.

18

Мужское имя Теофил в переводе с древнегреческого означает «любимец бога».

19

Быть способным привязать даже дьявола к подушке – неукротимое упрямство (старинная фламандская поговорка).

20

Деревня на юго-западе Норвегии, в которой фашисты сожгли все 300 домов, ставшая норвежской Лидице.

21

День Содружества наций (Commonwealth Day) – ежегодный праздник 53 стран-участниц международного сообщества Содружество наций (до 1947 года – Британское Содружество наций), ассоциации независимых государств, ранее входивших в Британскую империю, признающих британского монарха в качестве символа свободного единения. День Содружества наций отмечается во второй понедельник марта.

22

Вид пшеницы.

23

Прекестулен (норв. Preikestolen – «Кафедра проповедника») или Pulpit Rock («Скала-кафедра») – гигантский утёс высотой 604 м над Люсе-фьордом напротив плато Кьераг в коммуне Форсанн, Норвегия.

24

В учебных заведениях Великобритании физические наказания были официально отменены только в 1987 году. Особенно изощрённым ритуалом порки славился Итонский колледж, основанный в 1440 г.

25

Герой поэмы «Порка Чарли Коллингвуда» английского поэта Алджернона Чарльза Суинберна (1837–1909).

26

Имеются в виду сводки об отличившихся в ходе военных действий.

27

Английская эпиграмма XVII века, намёк на садистские пристрастия наказывающего.

28

В древние времена, по легенде, викинги высадились на шотландский берег, чтобы ночью скрытно напасть на шотландцев. Но один из викингов нечаянно наступил на колючку чертополоха и вскрикнул, разбудив шотландское войско.

29

Игровая ситуация в регби, когда игрок с мячом удерживается одним или несколькими соперниками, а с ним одновременно связываются один или несколько товарищей по команде.

30

Дыней на сленге игроков в регби называется овальный мяч.

31

Модель мотороллера марки Lambretta.

32

Lambretta, Vespa – марки мотороллеров.

33

Разновидность лузного бильярда.

34

Американский киноактёр (1899–1957).

35

В конце XIX и в начале XX века во Франции выпускались открытки с изображением обнажённых девушек. Термин «французская открытка», означавший непристойное фото, употреблялся в странах, где подобные снимки были запрещены.

36

Аллюзия на «Одиссею» Гомера. Чтобы не поддаться зову сирен, Одиссей велел привязать себя к мачте и залепить уши воском.

37

Эрнст Доусон (1867–1900) – английский писатель и поэт. Цитата «Унесённые ветром» взята из его стихотворения Non Sum Qualis eram Bonae Sub Regno Cynarae.

38

Наёмный партнёр для танцев.

39

Задница (сленг).

40

Деловой район в центральном Лондоне.

41

Графство на юго-востоке центральной части Ирландии.

42

Ягодный стелющийся кустарник семейства вересковых.

43

Химический растворитель.

44

Жениться под метлой – сожительство без брака (флам. поговорка).

45

В религиозной еврейской литературе – сластолюбивый демон-искуситель, убивший одного за другим семерых мужей Сарры.

46

Псевдоним английской писательницы Мэри Энн Эванс (1819–1880). Речь идёт о её романе «Адам Бид» (1859).

47

Героиня эротического романа «Жозефина Мутценбахер – История жизни венской проститутки, рассказанная ею самой» австро-венгерского писателя Феликса Зальтена (1869–1945).

48

Личный телохранитель императоров Римской империи.

49

Двойная звезда-гипергигант в созвездии Киля.

50

Персонаж ирландской мифологии.

51

С поличным; ирон. во время сексуального акта (лат.).

52

Боб – шиллинг (сленг).

53

Нерд (англ. nerd – зануда, «ботаник»).

54

Основа – ткач из комедии «Сон в летнюю ночь» У. Шекспира.

55

Герой пьесы «Сон в летнюю ночь» У. Шекспира.

56

Ранняя республика Древнего Рима (509–287 годы до н. э.).

57

Персонаж романа английской писательницы Джейн Остин (1775–1817) «Гордость и предубеждение» (опубликован в 1813 г.). Миссис Беннет отчаянно стремится выдать замуж своих пятерых дочерей.

58

Одна из тактик в регби.

59

Тит Макций Плавт (ок. 254 до н. э. – 184 до н. э.) – древнеримский комедиограф.

60

Ожившая статуя в пьесе Мольера «Дон Жуан».

61

«Орёл мух не ловит» – латинская пословица.

62

Внезапный удар, тычок, один из основных ударов в боксе.

63

Игрок в первой линии нападающих в регби, в американском сленге слово означает «проститутка».

64

Борис Кустодиев (1878–1927) – русский художник.

65

Чума! (лат.)

66

Марка английских сигарет.

67

Итонский беспорядок, или итонская мешанина, – так называется традиционный английский десерт.

68

Английский художник-импрессионист (1858–1929), известный изображениями обнажённых мальчиков и подростков.

69

Английский законодатель моды (1778–1840).

70

Вошедшее в историю название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 года задохнулось много оборонявших город англичан. Они были брошены туда бенгальским навабом Сирадж уд-Даулом, захватившим Калькутту в ответ на её укрепление англичанами, что нарушало достигнутые прежде договорённости.

71

Эмили Элизабет Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса.

72

Самый старый магазин игрушек в мире, расположен в Лондоне.

73

Традиционная английская выпечка.

74

Английский десерт со сливками и крепким вином.

75

Британский истребитель времён Второй мировой войны.

76

Наос – центральная часть храма.

77

Афедрон (др. – греч. αφεδρων, от απο – от и εδρα – стул, седалище) – здесь задница.

78

Исповедальня.

79

Загадка, головоломка (англ. conundrum).

80

Известный роман Эрнеста Хемингуэя (1899–1961).

81

Притча царя Соломона, 19:16.

82

«Жаба (или дерьмо) в яме» – традиционный английский рецепт колбасок, запечённых в тесте.

83

Чёрт! (норв.)

84

Альфред Хичкок (1899–1980) – известный британский и американский кинорежиссёр, продюсер, сценарист.

85

Американский художник-реалист (1844–1916).

86

«Римское милосердие» – картина Рубенса (около 1612 г.) по сюжету древнеримской истории: к старику Цимону, осуждённому на смертную казнь и оставленному умирать с голоду, допустили дочь Перо, которая накормила его своим грудным молоком.

87

«Вассерфаль» (нем. Wasserfal – «Водопад») – первая в мире зенитная управляемая ракета, создана в 1943–1945 гг. в Германии.

88

Старейшая психиатрическая лечебница в Лондоне.

89

Германский пассажирский десятипалубный лайнер, затонувший в 1945 году у берегов Польши после атаки советской подводной лодки. Одна из крупнейших по людским потерям морских катастроф.

90

Персонаж одноимённой поэмы английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

91

Птица семейства вьюрковых.

92

Слоёный пирог, начинённый мясом, рыбой или грибами (фр.).

Content

Тони Бранто
Волчье кладбище

Глава 1 Лес и его обитатели

Глава 2 Парфянская стрела

Глава 3 Защита монстра

Глава 4 Откровение Кочински

Глава 5 Молоко Девы Марии

Глава 6 Предвестие ангела

Глава 7 Явление Шивон

Глава 8 Состязания в «Свином рыле»

Глава 9 Святой Себастьян

Глава 10 Нападение кальмара

Глава 11 Убрать со сцены Тео

Глава 12 Ночь без сновидений

Глава 13 Заседание полуночников

Глава 14 Засада в орешнике

Глава 15 Кто надел рясу Робина?

Глава 16 Убийца обитает в Роданфорде

Глава 17 Итонский беспорядок

Глава 18 Охота на барана

Глава 19 Следствие

Глава 20 Завещание Тео

Глава 21 Когда же мы выросли?

Глава 22 Маленькая Роза

Глава 23 Рука в окне

Глава 24 Прощай, Фредди!

Глава 25 Комната мертвеца

Глава 26 Топор

Глава 27 Ночь жертвоприношений

Глава 28 Три привидения

Глава 29 Дерево правды

Глава 30 Вещает оракул

Глава 31 Последняя

Notes