Людмила

(Къелла)

Пельгасова

Тропой памяти

Глава 1

…Мордорское утро… Кто хоть раз видел тебя, не забудет никогда! За черными истерзанными гребнями гор в багровой мгле встает тусклое солнце. Пламенем наливаются каменистые уступы и скалы, на обожженной земле проступают глубокие черные трещины и расселины. В кровавом тумане тают острые вершины, становятся прозрачно-невидимыми. Багровый цвет бьет в глаза, будоражит и тревожит сердце орка: это цвет клокочущего Ородруина, это цвет вражьей крови на остром лезвии ятагана, этот цвет — на доспехе каждого солдата Черного Властелина. Он всесилен. Его взгляд видит все, пронизывая пелену мрака, окутавшего Мордор, пронизывая несчетные лиги, для него нет преград. Его мысли послушны ужасные Назгулы, Зрачки Всевидящего Ока, и багровому лучу его взгляда отзывается, пламенея на груди, грубо намалеванный красный глаз — знак слуг Саурона.

Барад-Дур, Бастион Тьмы, оплот темных сил. На тысячи лиг вокруг простирается пустыня. Даже вблизи пышущего лавой Ородруина стоят солдатские палатки, но вокруг Черной Башни — пусто. Страх перед огнем — ничто в сравнении со страхом перед тем, кого орки, избегая упоминать имя, с оглядкой величают «Самим»…

* * *

Сотня Тхаруга шла на север к Минас Моргулу. Пыльная равнина Горгорота ложилась под ноги, покрывала тонкой каменной крошкой орочьи сапоги. День, насколько это позволяла разглядеть густая пелена застилавшей небо копоти, клонился к закату. Шара, как и положено самым молодым в отряде, шагала в середине строя. Причина проста как тряпка: первые ряды — для тех, кто знает тропу, а последние — для тех, кто, несмотря на заплечный груз, не станет отставать. Впрочем, это послабление для новичков было первым и единственным, а о привилегированном положении прекрасного пола в подобной ситуации лучше было вообще не вспоминать.

Уныло-однообразный пейзаж наводил тоску. Ах, как мало женщин в Мордоре! Настолько мало, что на них даже не распространяется государева тотальная мобилизация… Это уже само по себе показатель, даже если вы незнакомы с укладом жизни народа иртха. Кстати… Говорят, что у диких западных народов по неизвестной причине насчет женщин действует то же правило, хотя это, скорее всего, просто слухи. Нет, ну, в самом деле, для чего добровольно отсеивать едва ли не половину взрослого населения, способного держать меч? Странно… Сама Шара до сих пор людей не видела ни разу, и очень ей было любопытно: правда ли то, что говорит сотник, или нет. Хорошо, если так оно и есть, войну точно выиграем. А если брехня? Нда-а…

Мысли тянулись неуправляемой вереницей, одна к другой поганые. Восемьдесят шесть лет… Что за возраст для иртха? И всего-то ничего, но многие ровесницы Шары уже успели обзавестись семейством. Рановато, конечно, но вполне. Это только ей не грозила радостная и почетная участь матери семейства. Куда там… ага! Полукровка, уродина бледнокожая — как клеймо на лбу. К косым взглядам пришлось привыкать с детства, когда обзывали «йерри» — и драться доводилось. Была бы хоть мать главой рода, может, и забылось бы детское прозвище, но чего нет, того нет… А впрочем… все не так уж и плохо. Кто сказал, что я — пустое место? За горами побывать, мир посмотреть — тоже дело. Вон дядька Шаграт — на что молодой да здоровый, а уж третий год на Кирит-Унгольской заставе торчит без дела, так недолго и стали заржаветь. Так что кому тут не повезло — это еще ветер на хвосте принесет. Проживем! Лук добрый, глаз верный, а война на пороге. И плевать с вершины на ворчание сотника Тхаруга и странные сновидения, что тревожат покой ночи.

— Давайте, давайте, бегом! — рычал Тхаруг — К вечеру хоть из кожи вон, а надо быть в крепости, иначе по ту сторону гор засветло попадем.

— А привал? — подал голос кто-то умный из середины строя. — Че нам, не спать теперь?

— Кто?! — взревел сотник, внезапно резко остановившись, и его рука метнулась к поясному ремню.

— Я… — буркнула себе под нос Шара.

У нее давно вошло в привычку шепотом комментировать фразы начальства на радость Хаграру и Ранхуру-маленькому, ребятам из родной Третьей Нурненской стрелковой. Хаграр не удержался и заржал в голос: да, мол, здорово у шутника голос изменился, прям до неузнаваемости, но в тот же миг длинный хлыст наискось расколол строй и те, кто не успел вовремя отскочить, взвыли от боли.

— Веселимся, значит? — Тхаруг ощерил в ухмылке острые клыки, было заметно, что он в бешенстве — я ведь тоже посмеяться могу… — он вновь щелкнул хлыстом, правда, на этот раз больше для острастки. — Еще хоть кто-то заикнется, найду ведь и кишки на кулак намотаю… И запомните: отдыхать будете, когда война закончится! Бегом марш!

— Можно подумать, что она начиналась… — еще тише, чем в первый раз прошептала Шара, переходя с шага на бег.

Было отчетливо видно, что власть сотника уже держится лишь на честном слове, раз он страхом пытается стимулировать рвение к исполнению приказов… Сотня, конечно, подчинилась, но без особой охоты. В легких и так першило от вездесущей едкой гари Ородруина, а хрустящий на зубах песок приходилось постоянно сплевывать под ноги, из-за чего юные и не очень защитники родины изрядно напоминали нализавшихся соли нхаров[1]. Но все знали — как бы ни мучила жажда, пить сейчас ни в коем случае нельзя. Во-первых, вода на исходе, а ближайший колодец — во дворе крепости, во-вторых — осевшие в горле ядовитые частицы вулканического пепла ни в коем случае не должны попасть внутрь.

Легче всего, надо думать, приходилось Ранхуру-маленькому: до того, как попасть в Третью Нурненскую дивизию, он жил в Лууг’ай-нурт[2], что у отрогов Хмурых гор, где от подземного жара колодцы — через один сухие, а дождь — подарок духов. Для прочих же давным-давно наступила та грань, за которой выражение сотника «из кожи вон» переставало быть метафорой. Лиги через полторы на лице степняка начали проявляться первые признаки усталости, несмотря на всю привычку к местному безводному климату, силы тоже имеют обыкновение заканчиваться. В более или менее боеспособном состоянии продолжал держаться один Громила Уфтхак, до призыва успевший десять лет проработать на добыче обсидиана возле южных склонов кратера. Так что его выносливость никого не удивляла… Удивляло другое: каким образом ему удалось сохранить здоровье. Черные ободки вокруг глаз да кожа, изъеденная ядовитыми испарениями до пепельного цвета, были чуть ли не единственным напоминанием о занятии, ежегодно уносящем жизни десятков рабочих. Уфтхак же о годах, проведенных в этом кошмарном месте, вспоминал совершенно обыденно и спокойно, а на сочувственные вздохи только плечами пожимал.

Его невозмутимость вообще служила вечной пищей для упражнений в остроумии, ибо сослуживцы отлично знали — Громила Уфтхак стерпит все, что угодно, за исключением прямого оскорбления. Большой, спокойный и неторопливый, с кожей сероватого оттенка, он чем-то напоминал харадского мумака и был в отряде единственным, на кого вспыльчивый, склонный к внезапным приступам гнева Тхаруг не решался повышать голоса. Поэтому когда сей гигант задумчиво скинул с плеча вещмешок, и, шумно вздохнув, уселся на землю, сотнику ничего не оставалось, как скомандовать десятиминутный привал. Измочаленная сотня в изнеможении попадала в пыль, пересохшие губы, несмотря на строжайший запрет, потянулись к флягам. Шара скосила глаз на Ранхура-маленького. На первый взгляд, его поведение выглядело странно: степняк отхлебнул немного воды, прополоскал горло, подержал во рту и, ко всеобщему недоумению, выплюнул драгоценную влагу сквозь плотно сжатые губы. Шара вздохнула, с сожалением вытащила из фляги пробку и повторила действия Ранхура, что, естественно, облегчения не принесло: пить хотелось по-прежнему, грудь терзал сухой кашель.

— Трубочку? — с невинным видом осведомился Ранхур, доставая из-за пазухи кисет. Получив в ответ кисло-замороченный тоскливый взгляд, парень оскалился в радостной ухмылке: подколка нашла цель.

— А чего? Настоящая умбарская контрабанда… Крепкий, зараза.

— Ранхур… Придушу…

— Все-все, уже заткнулся! — примирительно заверил Ранхур, и, наклонившись к уху девушки, шепнул:

— Что пить не стала — хорошо. От жажды все равно не спасет, только отравы даром наглотаться; а как ветер переменится, гарь осядет, так и кашлять сразу перестанешь. Точно.

Он говорил так спокойно, так уверенно, что Шара с трудом узнавала того самого Ранхура, рагхун’учкуну, лопоухого волчонка-подростка, что боялся любого ручейка, будь тот в ширину больше локтя, а, впервые увидев глянцево-серую гладь Нурнена, долго хлопал глазами, пытаясь сообразить, что бы оно значило.

Шара улыбнулась, вспомнив, как ребята, смеясь, пытались объяснить: море, дескать, это такое место, где сплошь вода. Степняк с удовольствием ржал в ответ, совершенно искренне полагая, что его разыгрывают. И однажды, когда совсем допекли, пошел на берег, благо недалеко было, где с видом крайнего недоверия долго тыкал пальцем в воду и периодически подносил руку к глазам, подозрительно разглядывая капли. А когда прибой с тихим шорохом окатил его сапоги, то бедолага-новобранец, взвыв от страха дурным голосом, побежал прятаться за спину Хаграра, решившего на сон грядущий прогуляться по берегу… Да… Влетело им тогда обоим за самовольную отлучку, конечно… уллах’тагор, как давно это было! Теперь Ранхура-маленького «маленьким» называют больше по привычке, чем из-за некрупного телосложения, ибо, как выяснилось, рост меткости и прочим боевым качествам — не помеха. А уж оказавшись на родной земле, в невыносимо тяжелых для всех, но привычных для него самого условиях, Ранхур вел себя куда умнее того же Хаграра, который, кстати, выдул всю воду еще две ходки назад.

Короткий отдых не принес облегчения, после него стало только хуже. Кое-как построив с помощью угроз и зуботычин свою охающую сотню, Тхаруг повел их дальше сквозь пелену вулканического пепла, наползающего с северо-восточного склона ненавистной огнедышащей горы. Сейчас уже казалось невероятным, что в старину высеченные на каменных глыбах очертания вулканического конуса в трогательном обрамлении ветвей цветущей гонха’ран[3] считалась чуть ли не священным символом государства. Единственная огнедышащая вершина на континенте, и та — в пределах нашей родины… ага… Чего бы хорошего, почвы там плодородной или дождей побольше, так нет: пыль да пепел нам от нашей «национальной гордости», отрава одна… Пхут.

Каменистая пустыня щедро распахивала бредущим свои жесткие ладони. Казалось, ей нет конца, как не будет его у этого бесконечно долгого перехода. Задыхаясь в удушливых клубах испарений Ородруина, каждый мечтал оказаться сейчас подальше, где-нибудь на северном побережье Нурнена, там, где лучи тусклого мордорского солнца пробиваются сквозь темные клочья тумана, и в этом неверном свете покрытые солью берега кажутся краями гигантской ониксовой чаши. Нет, не надо, о таких вещах лучше даже не думать, а то еще домой захочется… Шар’ин-хур[4], ах-ха…

В пыльной буре проступил первый ориентир: негромкое журчание воды. Наконец-то… совсем рядом Моргарва, она же Моргай — единственная река Горгоротской равнины, что берет свое начало высоко в горах. А это означает, что они находятся на перекрестье путей: именно здесь Удун-Науру, Отвратный Тракт уходящий по правому берегу Моргая, пересекается с малозаметной тропой, что ведет налево, к перевалу. На картах у тропы было даже имя — Унгол-Наур, но этим названием мало кто пользовался, поскольку на реальной местности вместо четкой пунктирной линии была совершенно однообразная каменистая гладь. Ни следов от повозок, ни верстовых столбов, ни указателей не наблюдалось, и каждый проходящий здесь, придерживаясь общего направления, имел возможность петлять любым образом без риска заблудиться. Еще одна забавная особенность национального менталитета: в отличие от западных королевств, чьи столицы напоминают звезду, от которой во все уголки расходятся тракты-лучи, в нашей стране все дороги ведут… правильно, к символу нашей гордости — к Ородруину… Даже Отвратный Тракт, крупнейшая дорога Мордора, ведущая от самых Черных Врат, лиге на седьмой, в том месте, где мост через Моргарву соединяет пустыню и горы, разделяется надвое: прямо и на восток, к чернеющему в тумане кратеру.

Отупевший от двухдневного марш-броска отряд воспрянул остатками духа. Думать о том, что впереди еще пол-лиги и пара часов крутого подъема, никому не хотелось. Моргарва… наконец-то дошли… Уши, несколько дней подряд слышавшие лишь завывание ветра, шорох песка да хруст камней под ногами, с наслаждением внимали журчанию невидимого в тумане ручья, не сразу различив еще один звук… Стук копыт. Первым, забыв об усталости, насторожился Ранхур-маленький. Хм… Лошади в Мордоре — редкость. Всадники… несколько всадников. Отъявленный спорщик Хаграр открыл было рот, чтобы предложить степняку с его отменным слухом по цокоту угадать количество всадников, да так и замер. Ибо в рваных клочьях стелющегося по земле вулканического дыма проступил черный силуэт в доспехе и надвинутом на глаза капюшоне. Еще один… еще… Четвертый… пятый… леденящий страх окатил бойцов, чья-то трясущаяся рука поднялась в охранном жесте.

— Уллах-тхар… — раздался за спиной свистящий шепот.

Шара закрыла глаза, желая только одного: чтобы эти порождения ядовитого тумана исчезли поскорее. Даже не видя, она знала, что скрывают низко надвинутые черные капюшоны. Пустота… и горящий взор, полный смертной тоски и обессиливающего ужаса…

— Хасса, уллах-тхар’ ай! — гаркнул Тхаруг, выбрасывая в приветствии правую ладонь, но по затравленному взгляду и легкому дрожанию пальцев было очевидно: бывалому вояке сотнику страшно ничуть не меньше, чем его сжавшимся от страха подчиненным.

— Хасса… — прошелестело по рядам.

На Ранхура было жалко смотреть, он выглядел еще хуже, чем в день, когда ему пришлось-таки переходить реку вброд. Даже никогда и ничего не боявшийся Громила Уфтхак смотрел в землю, и серые губы гиганта, беззвучно шевелясь, возносили молитву духам предков.

Конь переступил копытами, и бойцы, вздрогнув, подались назад, точно трава на пронизывающем зимнем ветру. Многим стоило большого труда сдержать вопль ужаса, когда черная фигура в доспехе и тусклом венце подалась вперед и замерла, словно учуявший добычу стервятник. Смертельный обессиливающий страх обдал волной, кто-то, кажется, Ранхур, вцепился в ремень Шары, будто надеясь, что за чужой спиной можно укрыться от пронизывающего неживого взгляда, горящего тоской и злобой. Девушка так и не поняла, что за сила заставила ее открыть глаза и посмотреть в черную глубину капюшона Первого Назгула…

Время вытянулось струной, замкнулось в кольцо, стянулось в черный провал на месте лица — будто колодец в никуда. Только глаза. Она чувствовала, как в глубине невидимых глазниц мертвым серым пламенем тлеют искры зрачков. Прах и пепел… ненависть и усталость, отчаяние и равнодушие — все это, свитое в жгут, тугой как тетива, рванулось навстречу, проступая кровью из двух ледяных ран на несуществующем лице. И веки Шары свело судорогой, на ресницах повисли кали едко-соленой влаги.

— Бедный, — шепнула она. Кому? Насмерть испуганному парнишке-степняку или могущественнейшему из утративших дар смерти?

Страха не было, только острая непонятно тягучая жалость к созданию, имевшему прежде плоть и кровь. Созданию, разменявшему жажду жизни на бессмертие… бедный…

Повинуясь охватившему чувству, девушка сделала шаг навстречу, но в этот момент кто-то резко дернул ее за ремень.

— Стой! Куда… — это Хаграр.

— Не смотри… — две тяжеленные лапищи сгребли за плечи и потянули назад.

Уфтхак никогда не тратит время на бессмысленные слова. Проступившие слезинки мешали смотреть, орчиха моргнула, разрывая связь взглядов. В следующий момент Первый Назгул выпрямился в седле и дал коню шпоры. Черные скакуны, повинуясь приказу своих безмолвных седоков, прянули с места, мгновенно растворившись в тумане. Лишь удаляющийся цокот копыт да застывший навытяжку бледный Тхаруг оставались единственными доказательствами того, что Девятеро еще удар сердца назад были здесь.

Стук подков затих вдали.

— Ты чего? Совсем спятила, что ли? — стоявший рядом немолодой орк развернул девушку лицом к себе и несильно встряхнул.

Голос звучал сердито, но раскосые глаза смотрели с тревогой. Шара непонимающе нахмурилась, точно слова собеседника были произнесены на каком-то неизвестном языке. Молча отклеила от плеч руки заботливого товарища по оружию. При этом ей казалось, что все происходит чудовищно медленно. Краем глаза орчиха заметила, что сотник как-то странно посмотрел на нее, но промолчал.

Встреча с Черными Всадниками подействовала на измотанную как ледяной душ. Пережитый страх встряхнул, привел в чувство, содрав застилавшую сознание тупую муть усталого разума. Шагая в колонне, Шара чуть повернула голову и негромко окликнула:

— Ранхур…

Степняк прибавил ходу, насколько позволяло маршевое построение, приблизился.

— Тут я… Ты как — живая?

— Нет, дохлая, — поморщилась та. — Слушай, Ранхур, а чего тут было-то?

В ответ друг степей выдал несколько колоритных выражений, да такого содержания, что идущий впереди Хаграр смущенно хрюкнул в воротник. Видя, что одним лирическим отступлением не обойтись, степняк пояснил:

— Че было? Столкнулись нос к носу с Девяткой уллах-тхар, я от страха чуть штаны не обмочил… да и прочие, думаю, тоже. Дзаннарт-кхан даже честь толком не успел отдать, как эти Черные мимо пролетели во весь опор… уллах-тагор’ин глор[5], недолго тут были. Лично я второй такой встречи не переживу.

— А… а они разве не останавливались? — наморщила лоб Шара.

— Кто?

— Да… Девятеро эти… Ну, Назгулы.

— И слава духам! Пронеслись вихрем, аж подковы сверкали… похоже, торопились здорово. Только странно: чего это они по этой дороге поперлись? Если к Вратам, так по Лууг Бурз-Науру быстрее, чего лишнего крюка давать через Горгорот? Странно…

— А я чего?

— А ты, — с удовольствием встрял «гревший уши» Хаграр, — только Назгулов увидала — и ка-ак рванулась к ним, насилу тебя наш Мумак за шкирку поймать успел. А Главный-то ихний с коня спустился и тоже навстречу — шасть! А еще один — ко мне подошел…

— Ни хрена подобного! — возразил еще один молодой, — Не так было. Девчонка к Назгулу, а тот превратился в черного дохлого стервятника в короне и давай надо мной кружить!

— В какого стервятника? Иди проспись! — возмутился шагавший с краю немолодой охотник Багнур, — и с коня он не спускался, врешь ты все… Глянул на меня черный этот, а я так и обмер: капюшон, а под ним… лицо братана моего, Баграта, которого одиннадцать лет назад пещерный медведь задрал на охоте… Как есть — братан, ну живой, и все тут! Щас как помню: пошли мы с ним в горы, а тут — дождь…

Разговор, начавшийся с одной-единственной фразы, мгновенно перерос в перепалку. Каждый, стараясь перекричать соседа, высказывая свою версию недавней встречи, пока рык сотника «Молчать!!!» не водворил в строе хоть какое-то подобие порядка. Обалдевшая от обилия красочных описаний Шара беспомощно покосилась на Ранхура-маленького. Тот ухмыльнулся и невесело покачал головой:

— Пепел, — негромко шепнул степняк. — Пепел, пепел…

Шара вопросительно вскинула брови.

— Не обращай внимания, — посоветовал Ранхур. — Я им, — он обвел толпу жестом, — говорил «отрава», говорил, чтоб воду не глотали… а они не послушали. Вот теперь и рассказывают небылицы, одна другой краше. От этой дряни чего только не примерещится… Не слушай, бред это все.

Шара кивнула. Ну да, бред… конечно. И про стервятника в короне, и про покойника-брата, и про коня, из ноздрей которого било зеленое пламя… Бред. Только слишком уж четким было воспоминание: как встретились взгляды, как пустота под плащом откликнулась на слезы жалости тяжким вздохом, стоном вечности. Неужели она сама тоже наглоталась ядовитого пепла, и одурманенное сознание сыграло со своей хозяйкой шутку?

— Ранхур… А я на месте стояла? Не помнишь? — голос звучал умоляюще.

— Не помню — честно признался степняк. — Я так испугался, что глаза закрыл и на тебе повис. Может, навалился слишком, ты вроде как качнулась, а потом встала поустойчивее. Ну, я ремень-то сразу и отпустил, ясное дело…

— А-а-а…

Орчиха чувствовала себя полной дурой. Кто бредит: она или Ранхур? Кто из двоих, не пивших на привале, видел действительную картину происходящего? И почему два трезвых взрослых орка видели разное? В течение всего оставшегося пути Шара пыталась найти ответ на этот вопрос.

Темнеет в горах быстро. Перевалив хребет, сотня Тхаруга успела зацепить догорающий закат, словно бы они из ночи вновь вернулись в вечер. Спускаясь по камням к черневшей на фоне неба крепости, бойцы то и дело спотыкались, ругая треклятое солнце, на чем свет стоял. Лучи даже умирающего светила обжигали привычные к полумраку глаза жителей Мордора, чье небо вечно затянуто серой туманной пеленой.

Шара по поводу света ни малейших неудобств не испытывала, зрелище заката даже показалось ей красивым. Наблюдая, как красно-золотой диск опускается за неровную кромку расстилающегося внизу леса, девушка невольно представила себе, каково тут днем. Да-а… смерть лучнику, без глаз останешься.

Горная дорога уперлась в створки массивных ворот, окованные черной бронзой. Из дозорной башни высунулась чья-то заспанная физиономия, оглядела запыленную толпу и скрылась из вида. Несколькими минутами позже тяжелые створки без скрипа открылись, и отряд во главе с сотником бодро ввалился во внутренний двор крепости.

С остервенением срывая вещмешки и сбрасывая на ходу оружие, измученный жаждой народ со всех сторон облепил колодец. Заскрипел ворот, толстая, влажно блестящая цепь змеей поползла вниз. Первое вытянутое ведро было встречено восторженным ревом сотни пересохших глоток. Кто-то полез в бадью головой, кто поумнее — сунулся с флягой. Гвалт стоял страшный, каждый непременно старался напиться первым. Хаграр получил по шее, за то, что, цапнув бадью прямо из чьих-то рук, вылил ее содержимое себе на голову. Напрасно вернувшийся от начальства Тхаруг отвешивал затрещины направо и налево: дорвавшиеся до живительной влаги бойцы не замечали ничего вокруг себя. Понаблюдав за свалкой у колодца минут пять, сотник выругался, сплюнул под ноги и ушел. Несмотря на все упрямство, он отлично понимал: отряд сейчас слишком утомлен, чтобы идти дальше, и парой часов отдыха здесь не ограничишься. Не железные, есть и спать всем надо… С другой стороны, спускаться в долину днем — безумие… Поэтому Тхаруг принял самое простое из решений: провести в казармах Минас Моргула сутки, а на следующий вечер, едва сядет солнце, отправиться в путь, и уж тут — никаких привалов!

Глава 2

Ближе к полуночи, когда вся сотня тихо-мирно торчала у большого очага, кто-то задал давно наболевший вопрос:

— Шар! А чего ты, и вправду, к Назгулу-то полезла, а?

— Ты че — тупой? — встрял еще один полковой умник, до войны, якобы, обучавшийся мудреной науке чисел в Ближнем Хараде. — Мертвяк как глянет — ты сам к нему побежишь и штаны забудешь подтянуть, понял? У него ж это… чародейство какое-то…

— Сам ты чародейство! — отозвался Рагхат, оторвавшись от фляги — вон песчаный удавчик как каменную мышь приманивает — видел? Во… Он че, по-твоему, тоже чародей, что ли?

— Нет, ну а все-таки? — не отставал от девушки начавший разговор Таглук. — Шара, почему?

Все взгляды обратились к ней. Шара вздохнула, в задумчивости потерла лоб. Растерянно оглядела пару десятков освещенных лиц.

— Парни… смеяться не будете? — помолчала, собираясь с духом, и выпалила: — Не поверите: мне его жалко стало.

Кто-то заржал, от души наплевав на просьбу орчихи, а неугомонный Хаграр тотчас развил тему:

— Ага, ну и типа как решила пожалеть… — он сопроводил свои слова очень выразительным жестом, поясняющим: как именно девушка могла утешить несчастного Короля-Призрака. Те, кто сидел поближе и видел эту пантомиму, заржали в голос.

Остальные тоже пару раз гоготнули на всякий случай.

— Да ну вас мордой об камень! Я ж серьезно… На хрена тогда спрашивали?

— Не… не то, — Таглук, так и не улыбнувшийся шутке Хаграра, потряс головой, силясь понять смысл последней фразы девушки.

— В смысл: почему жалко? Че его жалеть-то?

— Почему жалко? — Шара задумалась, подбирая слова. — Парни… А вот представьте: мы с вами все — бессмертные… А?

— Ну и зашибись! — хихикнул мудрец-недоучка.

— Так-то оно так, — согласилась орчиха. — Первые лет четыреста, я верю, что зашибись… А потом? То есть не то, чтоб ты знал: проживешь четыреста лет, да и дух вон, а так, что вообще бессмертен…

— Все равно зашибись! — уперся ближнехарадский гений. — Да и кстати: хар-ману[6] говорила однажды, что мы, в смысле, иртха, так и так — бессмертный народ…

— Ага! — встрял Хаграр, на дух не переносивший выскочек, умевших считать лучше него самого. — Да только никто из нас еще не доживал до такого возраста, чтоб проверить: правда это или нет!

— Ну вот, — терпеливо продолжила орчиха. — Я, конечно, не хар-ману, но лично мне вечно жизни чегой-то совсем не хочется.

— Ну и дура… — прокомментировал кто-то из толпы.

— А-а… ну конечно, тебе в твои пятьдесят два виднее, — согласилась Шара. Послышалась пара жидких смешков. — А насчет бессмертия… Если ты один такой…представь: все друзья да родные давным-давно к духам ушли, а ты все по земле болтаешься. У тебя уж и тела-то нет, в чем жизнь держится, а ты все знай себе бродишь. Все от тебя шарахаются, как от бешеного волка…сам себе противен так, что сдохнуть охота… А не можешь, потому как нет тебе смерти.

— Ну ага! — презрительно скривился Радбуг, шесть месяцев назад по причине драки переведенный в сотню Тхаруга из Моргульского гарнизона. — Зато всего остального — навалом! Я на этих визгунов насмотрелся, пока в карауле стоял… Смотришь — идут: доспехи серебром горят, мечи какие-то хитровывернутые — пол-Унсухуштана за такой купить можно. Вышагивают себе… Им не то что слово поперек — лишний раз в их сторону взглянуть боязно: как же, уллах-тхар, зрачки Всевидящего Ока. Служат только Самому, другие им не указ. Все есть: и власть, и слава, а силища какая! Э-эх, если б хоть денек так пожить…

— Денек? Как уллах-тхар? Это мы запросто! — Хаграр сделал вид, что тянется за ятаганом. — Только сначала надо будет от тела избавиться, то есть сдохнуть попросту. А уж дух потом: хоть куда… хошь — на Поляну Предков, хошь — в Лугбурз… Ты только попроси.[7]

— Радбуг — Десятый Назгул! — фыркнул кто-то. Хохот грянул с новой силой. Шара чуть заметно улыбнулась:

— То-то и оно, что денек…

Но последнюю фразу орчихи уже не услышали. Разговор постепенно свернул в другое русло, тем более, что новая тема, в отличие от предыдущей, так или иначе касалась каждого. Обсуждалась недавняя атака умбарских пиратов на одно из прибрежных селений Гондора, в результате которой все местные жители либо погибли, либо были захвачены в плен и проданы на невольничьих рынках Харада. В общем-то, история самая обычная: пираты — они и есть пираты, чего от них еще можно ожидать? Но в этот раз забавы лихих умбарских ребят не прошли бесследно для Мордора: на пепелище сожженного рыбацкого поселка не было обнаружено ни единого погибшего разбойника, зато оброненные нападавшими клинки цветом и качеством стали настолько явно указывали на Мордор, что клеймо страны Восходящего Солнца[8] на глади клинка было уже излишней информацией. Разумеется, наличие у пиратов мордорского оружия было легко объяснимо — пустынная безжизненная земля Мордора славилась богатыми запасами железной руды и иных металлов, а также лучшими на Востоке кузнецами. В этом смысле народ иртха уступал, пожалуй, лишь тангарам. Но так или иначе, поднимающееся с колен молодое государство испытывало острую необходимость в торговых связях. Отсюда на восток, в Кханд, и на юг — в Ближний Харад и дальние полуденные страны нескончаемой чередой шли караваны с оружием, солью, драгоценным обсидианом и с еще большим сокровищем: огромными сосудами, наполненными темной пахучей маслянистой жидкостью — таингуром[9], «кровью камня». Взамен соседние страны щедро расплачивались зерном и тканями, плодами и табаком, диковинными травами, отвар из которых дарует бодрость, да мало ли… в данный момент речь шла не о пище телесной и духовной, а о том, что сулили стране недавние пиратские нападения на Гондор, западного соседа и заклятого врага страны Восходящего Солнца. В принципе, в том, что «ничего хорошего» сходились все присутствующие. Хаграр и ближнехарадский мудрец-недоучка тотчас же заспорили о том, какая из сторон успеет, в случае чего, первой нанести удар. Радбуг зевал, лениво вставляя фразы — ему было все равно, Шара слушала, дымя трубкой, любопытный Таглук по очереди приставал к спорщикам с вопросами, но видя, что его попросту не замечают, был вынужден избрать новую жертву в лице Рагхата.

Гвалт стоял порядочный, и невольно забывалось, что всего час назад эта потрепанная и измученная двухдневным переходом толпа мечтала только о двух в жизни вещах: воде и сне.

— Ну и че, ты хочешь сказать, что война начнется из-за каких-то паршивых мечей? Че, думаешь тарки все сплошь тупые, и не отличат ургун[10] от й’танга[11]?! — не выдержал Хаграр. — И так видать, что это не иртха…

— Видать, — согласился полковой умник. — Да только оно без разницы. Ты че-то недопонял, похоже. Погляди на Гондор: ну чего у них есть? Скалы да море, ну, каменоломни…ну, и все. А у нас?

— У нас тоже скалы, — съехидничал Хаграр, оскорбленный покровительственным тоном. — Только у нас еще и моря нет…

— Угу, — кивнуло несостоявшееся светило науки. — Моря-то, может, и нет, зато рудные жилы на поверхность выходят, вдоль Восточно-Горгоротского хребта таингур — скважина на скважине, только что ключом не бьет. Уголь… да на хрена нам этот уголь, если «кровь камня» может в топках гореть не хуже. Не земля у Мордора, а бездонная кладовая… Ты думаешь, тарки этого не понимают?

— Да бред это все, — подал голос Радбуг, вытягивая ноги — Таингур… мечи какие-то. Ясно же, что война будет… а это все — так, просто повод надо было хоть какой найти. Мне вот вообще до задницы…

— Так из-за чего война тогда? — крикнул Таглук, перекрывая ожесточенный спор. — На хрена тогда вообще все, если причин нет?

Народ примолк, обдумывая вопрос. И тут в наступившей тишине наконец-то стал слышен голос маленького степняка.

— Причина, говоришь? — прищурился Ранхур, раскуривая трубку. — Есть причина. Только тарки здесь не при чем.

— А кто? — не понял Таглук. — Ну, не мы же… Мордор никогда не начинал первым.

Ранхур неспешно затянулся и опустил глаза:

— Вот и пришлось… Я, конечно, в Хараде не обучался, всю жизнь в Горгоротских пустынях провел… Когда двенадцать лет назад один за другим пересохли подряд два кудука[12], я понял — что-то меняется. Земля стала горячая, над пустыней появился четкий запах гари… Короче, как проснулся Ородруин, я помню лучше вас всех… Уже тогда шаман нашего племени говорил, что духи отвернулись от народа иртха и даже самые камни раскалились от их гнева. Как же был прав Говорящий-с-Духами! Вулкан не просто проснулся, все куда хуже… Уфтхак!

Степняк тронул за плечо громилу — шахтера, словно приглашая высказаться. Все взгляды оказались прикованы к этой гигантской фигуре, на добрую голову возвышающейся над толпой.

— Да. Не просто проснулся… — как всегда флегматично ответил Уфтхак. — Я десять лет на южном склоне вулканическую породу киркой ковырял и видел, что состав меняется. А так бывает только когда лавы слишком много и она наружу прет. Извержение будет… Весь Удун зальет, да и часть Горгорота пожалуй…

— Не очень страшно, да? — Ранхур выпустил клуб сизого дыма. — Удун — попросту яма с голыми стенами, а на Горгороте живут только пустоголовые вроде меня… все просто. Случись что — уйти на юг или в горы, для нас — раз плюнуть. Да только вы не забывайте, парень правду сказал: вдоль Восточно-Горгоротского хребта и вправду таингур залегает. Если лава докатится до скважин… кхм… мне сдается, что Мордор… Как бы это сказать… ну, станет непригодным для обитания.

— Короче, сдохнем мы все, — подытожил Радбуг. — Вот и я говорю: воевать пора. Оттяпать у тарков Итилиэн, а потом, глядишь, и за горы…

Народ подавленно молчал, обдумывая сказанное. Призрак грядущей беды замер у очага, страх заползал под одежду. Несмотря на отчаянное желание спать, многие подскочили на месте, осознав страшный смысл слов маленького степняка. Багнур сотворил охранный жест, а бледный как соль Хаграр, разом забыв о споре с харадским зазнайкой, жалобно выдавил:

— А… э-э, Уфтхак. А это все… как, уже скоро, да? Ну, извержение…

Бывший добытчик обсидиана невозмутимо пожал широкими плечами. Чувствуя, что от него все же ждут более конкретного ответа, Уфтхак нехотя произнес:

— Не знаю. Может, год. Может, меньше.

— Короче, — снова зевнул Радбуг, — за это время войну стопроцентно надо выиграть, ясно? И всего делов-то… драться пора, а не сопли на кулак мотать… Вот я помню, наш Горбаг как-то раз…

Начался обычный монолог на излюбленную тему: «я здоровый, я крутой»… Монотонное бубнение Радбуга, в десятый раз повествующего о той памятной драке, после которой он был сослан в сотню Тхаруга, уже успело неимоверно надоесть, поэтому парень быстро понял, что его не слушают, а кое-кто уже откровенно храпит. Но бывший пограничный страж из собственного упрямства продолжал повествование до тех пор, пока сам не уснул. Усталость брала свое: всласть поплескавшихся в воде, сытых и отогревшихся бойцов неудержимо клонило в сон. Последнее, чему они успели на сон грядущий порадоваться, так это тому обстоятельству, что казенная постель: расстеленный на полу коврик и жесткий валик-изголовье так трогательно напоминают о родном доме. С небольшим отличием: дома не приходится вскакивать ни свет, ни заря от крика «Подъем!!». Обычная история. Тхаруг, чье мнение как обычно не совпало с мнением коллектива, счел двенадцать часов сна непозволительной роскошью. То ли сам сотник не испытывал особой потребности в отдыхе, то ли (что, кстати, более вероятно) решил произвести впечатление на многочисленное моргульское начальство. Но как бы то ни было, с рассветом сотня в полном составе была построена на площади посреди внутреннего двора крепости. Шара сотоварищи в очередной раз оказались рядом: построение стандартное, в три линии по росту. Впереди — Ранхур-маленький, второй ряд — Шара и Хаграр, за спиной — Громила Уфтхак.

Спать хотелось страшно. Веки сами закрывались, точно засыпанные песком. Сон слетел прочь лишь когда не плацу появился хитромордый орк, судя по нашивкам — полутысячник. За его спиной не приличном расстоянии маячили еще три каких-то фигуры.

«Хасса, дун-дзаннарт-арк-кхан![13]» — громыхнуло над площадью. Эхо заметалось, ударяясь о каменную кладку древних стен дозорной башни, некогда носившей имя Минас-Итил, отзвуками давно умолкших голосов рассыпалось в сером стылом воздухе. Полутысячник произнес недолгую, но скучную речь, поминутно вставляя слово «Харт’ан». В целом было неплохо, если б не постоянное упоминание Владыки. А так — звучало слишком лицемерно для того, чтобы вызывать подъем патриотических чувств. Но сегодня фантазия иссякла даже у самых закоренелых остряков: недосып плохо влияет на чувство юмора. Никто так и не успел придумать какой-нибудь едкий комментарий, ибо вводная речь закончилась. К вящей радости личного состава, полутысячник, наконец, перешел к изложению фактов. Голос его, утратив завывательно-торжественные интонации, зазвучал сухо и буднично, и кое-кто даже начал внимательно слушать.

— Итак, целью операции является разведка бродов. Для этого вперед высылаются три отряда по десять душ. Остальные, под началом дзаннарт-кхан Тхаруга обеспечивают прикрытие и непосредственного участия в операции не принимают. Их задача — по первому же сигналу от разведгруппы, немедленно прийти на помощь. Помните — будет лучше если обойдется вашего, дзаннарт-кхан, участия, ибо это означает провал. В открытые бои не ввязываться, действовать с максимальной осторожностью… ясно? Не слышу!

Удовлетворенно выслушав ответный рев сотни глоток, полутысячник продолжил:

— Отлично. Теперь по поводу организации. Командование разведгруппами поручаю…

Шара замерла, ловя каждое слово. Ну-ка, ну-ка…кому это из сослуживцев выпала такая честь? Радбуг, небось… ну… может, Уфтхак. Но вместо этого…

Полутысячник развернулся боком к строю. По его знаку три загадочные фигуры приблизились, чеканя шаг.

— Ни хрена себе! — шепнул Хаграр, вытаращив глаза. — Это че еще за уроды? Не хочу я…

— Вот тебя только спросить забыли… — орчиха предостерегающе наступила возмущенному соседу на носок сапога: заткнись, мол.

— Состав групп определяете сами, как сочтете нужным, — пояснил полутысячник новоиспеченным командирам. — С боевыми задачами разберетесь на месте. У меня все. Личному составу и командирам подойти к каптенармусу, получить все необходимое, да поживее… Свободны!

Начался нудный процесс сортировки. Моргульцы дело свое, кажется, знали, поэтому народ отбирали на редкость придирчиво. Без излишней спешки они прогуливались вдоль строя, вглядываясь в непроницаемо-постные лица. И только после тщательного осмотра либо переходили к следующему, либо раздавалось негромкое «Ты. Шаг вперед». Один из назначенных полутысячником остановился напротив Шары, разглядывая девушку с недоумением и легкой презрительной гримасой. «Обидеться, что ли?» — подумала Шара, но вовремя вспомнила, что она — уже не в родном стойбище, и здесь глаз перед женщинами опускать не принято. Особенно перед женщинами с такой оригинальной внешностью… да уж! «Думает, поди, какого роду-племени эта уродина и какого хрена здесь оказалась», — улыбнулась про себя орчиха.

Моргулец сделал Тхаругу знак подойти, и что-то негромко спросил у приблизившегося сотника. Выслушав ответ, еще раз смерил взглядом стоящую перед ним орчиху. Скосил глаз на Тхаруга. Тот с непроницаемым видом кивнул, и новый командир, помолчав, бросил ставшее привычным: «Ты. Шаг вперед».

Вскоре отряды были набраны. Шара не без сожаления отметила, что оказалась с друзьями в разных десятках. Хаграр…Ранхур-маленький и… стоп! Все верно: по одному стрелку в группе. Что ж, с мечтами о хорошей компании, кажется, придется попрощаться… Впрочем, времени на грусть вскоре не осталось: длинная очередь к низкому окошечку и голос десятника, нудно зачитывающего номера блях, к лирическим раздумьям не располагали вовсе. Вместе со всеми орчиха ждала своего череда…

Свертки серой кожи один за другим ложились в протянутые руки; получившие снаряжение тотчас отходили, выстраиваясь вдоль стены, дабы не мешать прочим, место у окошка немедленно занимал следующий… и так до конца.

— Так. Всем смотреть сюда! — рявкнул один из десятников, растягивая горловину мешка, только что выданного кому-то из бойцов.

— Это — он извлек на свет маленькую, не больше кулака кожаную флягу, — Оригхаш[14]. Выдается каждому. Это, — в высоко поднятой руке тускло блеснула железная фляга побольше — таингур. Выдается три штуки на отряд, но горелка — одна, потому беречь как зеницу ока. Так… с этим сами разберетесь, это бинты и тому подобное… Да, вот еще — в темных пальцах десятника возник крошечный флакончик обожженной глины, залитый смолой. — В каждой аптечке находится вот это. Гохар[15]. Одна доза. Без нужды не применять, ясно? Никаких разбитых лбов и потянутых связок, это средство на самый крайний случай… Время действия — два часа, то есть как раз на то, чтобы успеть либо зашить рану, либо доползти до своих.

— А че, наличие лекаря уставом боевой службы не предусмотрено? — съязвил Хаграр и на всякий случай, спрятался за соседа. Громила Уфтхак, увы, остался в группе прикрытия, поэтому парень, еще не успевший внести в стиль общения с начальством соответствующие изменения, не на шутку струхнул, когда два дюжих молодца-соседа попросту вытолкнули его вперед, не желая исполнять функции живого щита.

Новый десятник не стал, подобно Тхаругу, хвататься за кнут. Но презрительно-сумрачный взгляд и без того был способен вбить в землю по пояс.

— Я вообще смотрю: тут у некоторых серьезные пробелы в образовании. Это я как раз про устав, родной! — пояснил моргулец, издевательски глядя на Хаграра. — Придется заняться… А что до лекаря: мы идем на разведку, а не в бой, так что напороться на меч иль стрелу схлопотать можно только по собственной дурости, понял? Короче, обойдешься как-нибудь — и он демонстративно встряхнул пузырек.

— Вот еще сразу, насчет гохара, — вмешался еще один из моргульских десятников. — У каждого в запасе ровно столько, сколько можно. Не вздумайте отдать свою порцию воющему от боли раненому товарищу, у которого истекло время действия зелья. Засуньте свою жалость себе в зад, потому как не доведет до добра. Одна доза снимает боль, вторая — убивает. Без нужды не применять, флакон вскрыть в случае крайней необходимости…

— Все ясно? — подвел итог первый. — Тебе, бляха 12/74 саш-нир тоже ясно?

Хаграр мечтал только об одном — провалиться сквозь пол. Не получилось.

Стандартные сборы продолжались. Экипировка, выдача продуктового довольствия, и, наконец, оружейный склад. Здесь пришлось задержаться подольше по причине индивидуального подхода к выбору. Однако к вечеру все было закончено и три разведгруппы, покинув Минас Моргул, преодолели спуск по скалистому склону Эфель-Дуат и растворились в предзакатных сумерках.

Глава 3

У подножия Хмурых Гор пути разошлись. Отряд Дублука ушел на север, лиги на две выше по течению Андуина, Дагхур увел группу на юго-юго-запад, к излучине Великой Реки, а Горбаг со своим десятком, чуть срезав на юг, направился к Осгилиату. Задача этой последней группы, считавшейся главной, была наиболее сложна: им предстояло производить разведку в условиях прямой видимости с противоположного берега. К сожалению, Горбаг, имевший обыкновение судить о боевых качествах, исходя из информации о предыдущем месте службы бойца, равнодушно прошел мимо Багнура, зато Радбугу обрадовался несказанно. Глупо… Умения бывшего охотника ему пригодились бы куда больше, чем тяжелые кулаки Радбуга, злобного, но тупого как кусок пемзы. Шара смутно подозревала, что не последнюю роль в выборе сыграла личная симпатия десятника, ибо, как известно, подобное тянется к подобному.

Что ж… Ранхур-маленький всегда славился своим философским отношением к жизненным невзгодам. Авось обойдется, тем более, что единственному в команде стрелку вряд ли придется лезть в воду… С Хаграром дело обстояло несколько сложнее. Эх, ну угораздило же его в первый день в Минас Моргуле нахамить Дублуку! Хотя сам виноват: чувство юмора — это, конечно, здорово, но нюх терять все-таки не след, тут тебе не стойбище…

Это казалось странным, но о Дагхуре, третьем и последнем из моргульцев, что командовал южной разведгруппой, Шара не могла сказать ровным счетом ничего. Средних лет, с цепким взглядом раскосых глаз, он был в отряде единственным, кому удавалось даже в кованых железом армейских сапогах ступать бесшумно. После громогласного Тхаруга Дагхур казался непривычно тихим и безучастным, но каждый из десятка смутно понимал, что за молчаливостью кроется выучка профессионала. Военная разведка — она и есть военная разведка.

Уже окончательно стемнело, когда отряд подошел к лесу. Окончательно вступившая в свои права ночь размазала густые тени между деревьями, превращая строй редких стволов в сплошную неприступную стену. Идти в такое время суток через лес, кишащий вражескими шпионами, казалось безумием, но только не для ночного народа. Дагхур и его подчиненные не нуждались в факелах, чувствительный к свету глаз иртха, состоящий словно из одного зрачка, безошибочно различал в темноте и выступающие из земли корни, и свисающие ветви. Разумеется, в абсолютной тьме иртха столь же беспомощны, как и люди, но не открытом пространстве, в слабом свете звезд зрение ночного народа не уступает эльфийскому. С одним лишь отличием: зрачок иртха не способен сжиматься и совершенно не переносит солнце. Яркий день для орка подобен мучительной пытке, поскольку слезные железы развиты слабо, а огромный зрачок просто не в силах регулировать количество света, попадающего на сетчатку. То же самое можно было бы сказать и о троллях — отсюда и легенда о том, что днем они обращаются в камень. Но у троллей, живущих в горах и ежедневно наблюдающих восход солнца, глаза маленькие и, точно козырьком, прикрыты массивными надбровными дугами. Иртха такая примитивная защита от света недоступна. Поэтому мордорские купцы, пастухи и глашатаи — все те, кому по роду занятий приходилось встречать утро в лишенных тумана солончаковых пустынях — пускались на разные ухищрения. Поначалу кому-то в голову пришла мысль о том, что глаза можно защитить подобием двух скрепленных меж собой заслонок из тонкого обсидиана. Идея оказалась не слишком удачной, ибо обсидиан — вещь дорогая, и к тому же хрупкая, как и всякое стекло. На помощь пришли матери родов, знающие толк в целебных и ядовитых травах. Так появился кургутуллат — мерзкая желтая жидкость, которая при попадании на роговицу вызывала немедленный отек. Опухшие веки смыкались, оставляя лишь узкую щелку, так что идущий мог худо-бедно ориентироваться в направлении. Однако для тех, кому в пути было необходимо не только глядеть под ноги, но и, к примеру, считать деньги, делать записи, сверяться с компасом или картой, такой способ явно не годился. Выручила народная смекалка: полоса специальной плотной ткани черного цвета оказалась достойной заменой обсидиановых очков и кургутуллата.

Сие простое средство быстро оценили по заслугам: уже одно то, что такая специальная полоса, называемая «нарт’ харума», входила в обязательную экипировку всех родов войск, само по себе являлось показателем ее эффективности. Правда, для армии существовали строгие правила, устанавливающие толщину нити, узор плетения, длину и ширину готового изделия и прочие нормы, необходимые для поточного производства.

Это скромное на первый взгляд предприятие вызвало прилив умиления и благодарности, а авторитет Властелина возрос необычайно. Харт’ан Гортхар и без того имел в народе чудовищно высокую популярность, а трогательная забота государя о благе своих подданных и вовсе превращала правителя в национального героя. В самом деле — шутка ли объединить разрозненные полудикие племена в один народ, вывести на должный уровень внешнюю торговлю, проложить новые аруки[16], построить дороги. Народ Харт’ану достался хоть и неприхотливый, но уж очень озлобленный многовековыми притеснениями. Как только в воздухе острокрылым ястребом пронеслась весть о создании государства Мордор, то орки потянулись под руку Харт’ана со всего Средиземья. У ночного народа, наконец-то, появилась своя страна и каждый иртха старался, чтобы новой родине было чем гордиться помимо огнедышащей вершины Ородруина.

Отряд шел через лес. Только сейчас Шара обратила внимание: их было вовсе не десять. Помимо командира обнаружилось еще одно новое лицо. Это был немолодой тощий орк. Девушку удивило и изрядно разозлило то, что в отличие от нагруженных как нхары ребят, этот шел налегке. Ну, началось в предгорьях лето! Мало того, что друзей по разным группам раскидали — словом перемолвиться не с кем, так теперь еще командир этот хренов моргульского любимчика с собой прихватил! Из вещей — только странной формы сумка через плечо, и не похоже, чтоб сильно тяжелая, вон как бодро шагает.

Разглядывая незнакомую вещь и пытаясь догадаться о ее назначении, орчиха не сразу заметила, что левая рука орка, придерживающая непонятную ношу, как-то неестественно согнута. Кисть висит, локоть вывернут и прижат к боку. Калека? Это открытие настолько потрясло Шару, что она, споткнувшись о торчащий корень, едва не впечаталась носом в костлявую спину объекта наблюдения. Дело в том, что у иртха хоть и не принято выхаживать увечных, но тому, кто волей случая оказался немощен, всегда обеспечен кров, вода и пища. Сидел бы себе у очага в родной пещере, покуривал трубочку… какого хрена он в армии-то делает? Да еще и в разведгруппе, под самым носом у тарков! Случись что, он ведь и клинка не сможет поднять… И тем не менее, дзарт-кхан Дагхур поволок его с собой неизвестно для чего. Вообще, оба они странные: и командир, и калека. В общем, как нетрудно догадаться, последующие восемь часов ходу по пересеченной местности прошли для девушки в размышлениях над этими и другими вопросами.

Отряд шел всю ночь. Едва лишь в кронах деревьев забрезжил тусклый свет пробуждающегося утра, бледной своей серостью очертив контуры ветвей, Дагхур объявил первый за всю ночь привал. Несмотря на краткий отдых в Минас-Моргуле, бойцы сотни Тхаруга ощущали себя усталыми. Восьмичасовой безостановочный переход по лесу сам по себе можно было бы считать прогулкой, но помноженный на недавний марш-бросок по Пепельной равнине, он возымел свое действие. Стоило сбросить вещмешок и опуститься на землю, ноги тотчас принялись гудеть, налились свинцовой тяжестью, а чтобы удержать в открытом состоянии глаза, между веками пришлось бы вставить по лучине. Чувствуя, что начинает засыпать, Шара вытащила кисет и принялась набивать трубку. Вяло размышляя, стоит или не стоит добавить в табак смесь лучника, она нечаянно просыпали сушеные листья на колени, а когда стала собирать, то поймала себя на мысли о том, что у нее дрожат руки. Плохо… стрелку… нельзя. Встряхнув головой, чтобы отогнать сон, девушка потянулась за огнивом и заметила, что Дагхур не сводит с нее пристального взгляда. В другой момент Шара, возможно, и испугалась бы, расценив подобный взгляд как намек на неуместность курения на задании, но сейчас она соображала довольно туго. Вспыхнул от искры трут, и первое облачко сизого дыма растаяло в сером предрассветном воздухе. Охотник Багнур, для которого пример Шары оказался заразителен, неторопливо достал свою трубку и с явным удовольствием закурил. Но Дагхур, казалось, не обратил на охотника ни малейшего внимания, а продолжал смотреть в сторону девушки. Вот уставился… В Моргуле полчаса пялился, теперь еще. Узоры на мне нарисованы, что ли? Да, кстати, а где дружок-то его криворукий?

Орчиха скосила глаза и увидела, что тощий орк развязал свою похожую на полено сумку и достал оттуда увесистую скатку небольших прямоугольных лоскутков. «Кожа» — определила она. Тем временем, увечный повел себя донельзя странно: встал, прошелся по поляне, точно принюхиваясь, после чего уселся на землю и, расстелив на коленях кусок кожи, принялся водить по нему заостренной палочкой. Это занятие настолько его поглотило, что он, казалось, не замечал ни ребят, ни командира, ни даже того, что яркие пятна света разгорающегося дня, сквозят в кронах деревьев, заставляя болезненно моргать глаза. Прищурившийся от солнечных лучей десятник, приставив ладонь козырьком ко лбу, в последний раз окинул Шару изучающим взглядом и отдал команду: «нарт’харумы надеть!» — и первым сдвинул на глаза черную повязку, перехватывающую лоб.

Пронаблюдав за тем, как бойцы его десятка повторили этот жест, Дагхур подошел к корпящему над своим занятием тощему.

— Ну что, Мулуг? Долго еще?

— Уже нет, — не поворачивая головы, бросил названный Мулугом.

— Нарт’харуму надень: свет… — тон командира совершенно не походил на приказ.

Сидящий на земле рассеянно ощупал голову в поисках матерчатого забрала, нашел и, не прекращая своего занятия, сдвинул вниз, но не так, как остальные: оставил глаза открытыми, позаботившись лишь о том, чтобы тень от повязки, надвинутой на палец ниже бровей, падала на склоненное лицо. Дагхур заглянул через плечо Мулуга, видимо, оценивая результаты кропотливого труда, и тихо отошел в сторону.

— Так. Ты — он ткнул пальцем в роющегося в вещмешке молодого бойца, — и ты — он указал на соседа Багнура — нести дозор, остальным — спать. Пара часов — и еще двое на смену. Все, отбой.

И Дагхур, подложив под голову заплечный мешок, улегся возле одиноко стоящего дерева.

Шара проснулась и долго не могла понять, отчего кругом так темно. Запоздало сообразив, она сдвинула с глаз нарт’харуму и оценила — дело не в этом. В лесу наступил вечер, и длинные прохладные пальцы теней легли на притихший лагерь. Нда-а, не хило отдохнули! Спать больше не хотелось, орчиха потянулась и села. Так… если уже темнеет, то проспали они в общей сложности, около десяти часов. Пять смен караула по двое с утра было десять, то есть каждый должен был пару часов успеть постеречь сон товарищей. Странно… Почему ее никто не разбудил? Обошлись, что ли? Или дзарт-кхан постарался… пожалел. С чего вдруг такая забота?

Девушка подозрительно покосилась на спящего командира. Тот полулежал, прислонившись к дереву и закинув руки за голову. Черная полоса нарт’харумы делила лицо Дагхура на две неравные части, и от этого зрелища у Шары вдруг возникла совершенно четкая уверенность, что спящий по прежнему продолжает видеть и слышать все. Прямо назгул какой-то…

Лагерь понемногу оживал. Час пробуждения — это, своего рода, момент истины, ибо позволяет безошибочно определить, кто был в последней сменен караула. Ну точно: Лугхур и Шагрук — на невыспавшихся мордах ничего, кроме усталости не видать. Хотя… если смогли проснуться сами, без подъема, то все не так уж и страшно.

— Ну что? Я смотрю, все отдохнули… — Дагхур возник словно бы ниоткуда, никто так и не успел заметить, когда он проснулся, как встал. Да и кстати, он вообще спал?

Лугхур привстал было, намереваясь по уставу отчитаться за дежурство, но десятник жестом остановил его.

— Сиди, сиди… Что день прошел спокойно, я и сам знаю. Место тихое, так что это была всего лишь формальная предосторожность. А теперь — внимание, слушать сюда. Дальше на юго-запад начинается опасная зона. Тут вам и тарки, и йерри — полный набор. Так что оставшиеся десять лиг пути лучше преодолеть в один переход. До утра отдыхать, с рассветом двинем. Так… Дальше: — его взгляд упал на сваленные вещмешки. — Ее, — палец уперся в Шару — разгрузить по максимуму, из вещей оставить только личное снаряжение и стрелы.

Орчиха пораженно молчала. Че, неужели вспомнил, что в отряде есть женщина? Нда-а, поздновато, конечно, да и с чего бы вдруг такое внимание…

— Стрелок! — ледяные глаза Дагхура встретились с ее собственными. — У тебя задача одна: охранять вот его, — десятник кивнул в сторону того самого увечного орка с кожаными свитками. — Это Мулуг, наш та’ай-хирг-кхан[17]. От него ни на шаг, головой отвечаешь. Ясно?

— Йах! — Шара коротко кивнула.

По идее, следовало бы добавить «дзарт-кхан», но Дагхур, насколько девушка успела его изучить, казарменных формулировок в боевых условиях не одобрял. Особенно ясно это было заметно по тому, как было произнесено слово «стрелок»: не «анхур-кхан»[18], как положено, а «анхур-ману». Да и, наконец, прояснилась причина заботы десятника: пол, несмотря на обращение, здесь был не при чем. Этот Мулуг, картограф, по-видимому, очень ценен, поэтому и охрана у него должна быть соответствующая. Так что лучник обязан быть в отличной форме, чтобы, в случае чего, мгновенно заметить и устранить опасность. А тут еще и увечье… В общем, та еще задача. Неизвестно, что по этому поводу думали прочие члены отряда, да и думали ли вообще: сладкое слово «отдых» стало единственным из того, что достойно внимания. Тотчас же на свет появилась горелка и фляга с таингуром: дров кругом было полно, но жечь настоящий костер ночью, на самой границе нейтральной полосы никто не рискнул. Походная горелка тем и хороша, что почти не дает света и дыма, зато пламя горящего таингура способно за полчаса нагреть до кипения большой котелок. Охотник Багнур, приспособив в помощники двух ребят помоложе, занялся приготовлением пищи. Последние из дневного дозора: Лугхур и Шагрук — явно стремясь наверстать упущенное, нагло завалились спать, прочие же потянулись поближе к импровизированному очагу. Хе… все-таки традиции сильнее предосторожности: средь сидящих с тобой у одного огня нет врагов, поэтому оружию здесь не место. Поясные ремни и перевязь с ножнами аккуратно легли на землю позади своих хозяев. Разумеется, недалеко: прямо за спиной, мало ли что? Но по сторону костра древние неписаные законы хранят свою силу, и Дагхуру не пришло в голову оспаривать эту власть. Он, подобно прочим, молча расстегнул пояс и тяжелый й’танг беззвучно улегся в траву. В дела лагеря командир не вмешивался, и даже сидел поодаль, но тут уж ничего не поделаешь: специфика работы, ремесло обязывает.

— Хэй, Багнур! — весело оскалился Маграт, таингур-кхан с Восточно-Горгоротского кряжа. — Соли не жалей, сыпь побольше!

— Поучи, ага! — хмуро бросил тот, не поворачивая головы. — И так солонину жрем, соли ему мало.

— А свежак-то где? Ты ж охотник… — не отставал Маграт. — Добыл бы дичь какую… А чего: вон она пусть с тобой в лес сходит, у нее стрелы есть…

— Ты че, глухой? — вмешался еще один. — Слышал, чего дзарт-кхан сказал? Багнур не дурак — двоих с собой тащить…

Народ заулыбался, послышались смешки, и Шара поняла — пора отбрехиваться.

— Ну! — усмехнулась она, — Прикинь, как оно: из боевого анхура, да по куропаткам… Боюсь, не справлюсь. У тебя в мешке часом бурз-та’ин — хатур[19] не завалялся?

Ребята развеселились еще пуще.

— Не, ну серьезно — продолжал гнуть свое бывший мастер скважин. — Дичи-то вокруг вон сколько, вали — не хочу…

— Я тебя сейчас самого вместо дичи башкой в казан суну! — не выдержал Багнур.

Вокруг засмеялись. Старый охотник имел привычку беззлобно огрызаться на своего вечного оппонента. Ровесники Маграт и Багнур принадлежали к одному поколению, но к совершенно разным профессиональным кругам. Задушевные беседы, подобные сегодняшней, случались меж ними нередко, но в отличие от острого на язык Хаграра, готового с ночи до утра доставать окружающих своим интеллектом, двое немолодых орков цену себе знали, и даже в такие минуты сохраняли степенность. Это трудно было назвать противостоянием, а уж, тем паче, враждой, просто судьба свела вместе тех, кто являл собою прошлое и настоящее Мордора. Исконное занятие иртха и новое, совсем недавно возникшее ремесло, отраженные в своих носителях, не всегда понимали друг друга, но вот уважали — несомненно.

Казан тем временем закипел, и вскоре дымящееся варево, украшенное поверх парой ломтиков солонины, наполнило дюжину одинаковых металлических мисок. Рассевшись кружком, проголодавшиеся бойцы принялись за ужин, который, учитывая путаницу во времени, вполне мог бы считаться обедом. Каша из твердых желтоватых зерен продолговатой формы, произраставших на заболоченном восточном побережье Нурнена, тоже могла бы, наравне с Ородруином, зваться национальным символом, во всяком случае, в соседних странах ничего похожего не выращивали. Хотя вполне возможно, что дикие западные варвары тоже едят что-нибудь подобное своими жуткими приспособлениями, да и потом — какая-то каша…тоже мне, национальная гордость! Хотя вопрос: чем и как питаются западные варвары, мучил многих. В том числе и разбуженного запахом еды вечно голодного Лугхура. Хлопая осовелыми глазами, парень в момент сожрал свою порцию, грустно осмотрел блестящее донышко, повертел головой, наблюдая, как едят остальные. И окончательно настроившись на философский лад, изрек:

— Да-а… А тарки-то, поди, те еще обжоры. Один мужик рассказывал, что они, дескать, про палочки и слыхом не слыхивали, а жрут здоровенными деревянными черпаками прямо из котла. Он, мужик этот в Итилиэне десяток зим прожил и сам видел. Вот неумехи…

— Да врет, поди, этот мужик твой… — поморщился Маграт, испытывавший устойчивую неприязнь к рассказам, начинающимся со слов: «А я слыхал…», «А мне говорили…» — Кого он у тебя там мог видеть, в Итилиэне своем? Кто ни попадя, там бродить не станет, приграничье все-таки. Так что если кого и видал, так в доспехе и при клинках…Кто это с собой в поход этакую тяжесть, как черпак, таскать будет? Да и потом: чего, каждый раз, как есть захочешь, сидеть эту ерундовину выстругивать, что ли? Ты прикинь, сколько дерева и времени на это нужно…

— Да ты че! — возмутился Лугхур, донельзя обиженный недоверием таингур-кхана. — У тарков же воды немеряно: хоть залейся. Моют они их, наверное… В смысле, черпаки эти…

— Ну, не знаю, — отмахнулся Маграт. — По мне, так если палочками есть не обучен, лучше уж руками. Харадрим же вон до сих пор руками едят и ничуть от этого не страдают…

— Ну и скажете тоже, юноша, — подал голос калека-картограф.

Прозвучало это настолько неожиданно, что все, вздрогнув, обернулись к нему. А пожилой увечный орк, так запросто назвавший юношей разменявшего пятое столетие мастера скважин, как ни в чем не бывало, пояснил:

— Сравнили богатейшую культуру востока и Запад с его жалкими потугами подражания Старшему Народу! — укоризненно заметил он. — Харад, колыбель наук и этих… — Мулуг явно хотел добавить какое-то определение, соответствующее, по его мнению, стилю жизни западных княжеств, но в последний момент передумал. — Вы бы слышали, что тарки и прочие о нас рассказывают… Мы, в их представлении, что-то вроде зверей. И меж собой грыземся насмерть, и убиваем для забавы, и мясо едим сырое из собственной кровожадности.

Глаза ребят засветились живым интересом. Одно дело — слухи, и совсем другое — рассказы знающего.

— Хо! Поглядел бы я на того, кто в пламени таингура чего-нибудь поджарить попытается… — фыркнул мастер скважин. — Сколько, интересно, дней после этого проваляется…

— Да хрен с ним, с таингуром! — отмахнулся Багнур, чувствуя, что друга-соперника понесло по наезженной колее. — У тебя одно в голове только… А вот что чужаков мы не любим, то правда. Ага… Только вот сколько зим а свете живу — не пойму, с чего бы их любить-то? Кто бы хоть раз в гости пришел, так нет, всем подавай завоевание Черных Земель…

— Та’ай-хирг-кхан! — вклинился в разговор Лугхур. — А правда то, что они вместо воды дрянь пьют какую-то?

— Дрянь? — усмехнулся увечный орк. — Ну, не знаю, кому что. Воду-то они, на самом деле, тоже пьют, а привычкой хлестать вино, похоже, у остроухих разжились. А насчет того, что дрянь… Вы знаете, все без исключения жители западных земель оригхаш тоже считают чудовищно мерзкой штукой.

— А оригхаш-то здесь при чем? — не понял Лугхур.

— Этого я, признаться, и сам не понял. Но, кажется, тарки считают жидкий огонь чем-то вроде напитка. В их представлении, это — очень крепкое вино…

Вокруг рассказчика воцарилось пораженное молчание. И было отчего: ночной народ не знает одурманивающих сознание пищи и питья, а уж для того, чтобы пить оригхаш, нужно быть настоящим безумцем. Жидкий огонь, секрет приготовления которого известен иртха с незапамятных времен, использовался в совершенно иных целях. Промыть рану, чтобы не загноилась — не всегда же рядом окажется лекарь. Растереть грудь и спину, чтобы покинул тело дурной жар болотной лихорадки. Если сильно замерз, то надвое разведенный с водой оригхаш согреет изнутри, только выпить нужно совсем чуть-чуть. Кроме того, жидкий огонь горит, но пламя у него синее и холодное; если уж другого выхода нет, то костер развести, в принципе, можно. Но тратить такую ценную жидкость на разжигание огня, а уж тем паче — на сомнительные увеселения вроде распития — просто кощунство. Да и как, интересно, его пьют? Свое название жидкий огонь получил не только из-за способности к горению… Эта прозрачная, точно ледниковая вода, жидкость с резким неприятным запахом горчит и дерет горло почище вулканического пепла. В общем, совершенно неясно, какого рода удовольствие можно получить от такого «напитка». Ну а, впрочем, варвары — на то они и варвары…

Лишь только первые рассветные сумерки осветили лес, отряд отправился в путь. После долгого отдыха, сна и задушевных бесед все без исключения испытывали завидный подъем душевных и физических сил, так что, казалось, за спиной вместо увесистых вещмешков вдруг выросли крылья. Видя это, Дагхур приказал прибавить темп. Солнце взошло окончательно, но здесь, под кронами деревьев, еще сохранялись остатки ночного мрака. Растянувшись в цепочку по тропе, маленький отряд буквально летел меж темных вековых стволов, колоннами поднимающихся в зеленый сумрак ветвей и резных листьев. За свою жизнь Шара видела не так уж много деревьев, но почему-то знала, что увешанный крохотными золотыми коробочками гигант — это дуб, а тоненькое, белое, словно бы исчерканное сажей отметин — береза. Названия всплывали в мозгу сами по себе, без труда подыскивая для новых образов хорошо знакомые понятия. И орчиха искренне порадовалась тому, что сегодня ей не придется спать. Долгие годы, проведенные наедине с непонятно-пугающей способностью вспоминать, казалось бы, совершенно незнакомые ранее вещи, подсказывали: дальше будут сны. Умение видеть «то-чего-нет» вызывает у иртха священный трепет, ибо служащее для отдыха краткое забытье у них подобно черному водовороту, лишенному цветов, звуков и ощущений. В языке ночного народа это «учку'тхар» — «маленькая смерть». Спящий — все равно что мертвый, его душа слепа и спокойна. Лишь только шаманы, пьющие настои трав, обостряющих зрение души, могут, покидая свое тело, блуждать в Стране Духов, беседовать с Ушедшими-за-Грань о будущем и прошлом. Видеть сны — проклятие, а не дар. И порой Шара ловила себя на мысли, что боится лишний раз закрыть глаза, чтобы не соприкоснуться вновь с чередой щемяще-горьких образов, имен и лиц тех, кого ей никогда не доводилось видеть наяву, с ветхими полотнами чужих судеб, кажущихся странно знакомыми и близкими.

Лес расступился, являя взору прогалину, за которой стена деревьев вновь смыкалась, уходя ввысь. Здесь безраздельно царствовало солнце, яркими косыми лучами очерчивая небольшой пятачок зелени. Сила света чувствовалась даже здесь, и бойцы поспешили надвинуть нарт'харумы на глаза. Дагхур, очевидно, решив проверить скорость реакции, в этот раз внимания на этом ритуале специально заострять не стал, предоставив каждому возможность получить личный опыт. Одно за другим, лица ребят скрывались под черными полосками материи, но увлеченная своими мыслями Шара не заметила этого, и продолжала спокойно шагать по тропе навстречу солнцу. Когда первый луч яркого света упал на лицо орчихи, она только прищурилась. Привыкшие к лесному полумраку глаза слегка защипало, но никаких иных неудобств не наблюдалось. Девушка запрокинула голову, благо теперь объем заплечного мешка позволял это сделать, и подставила лицо свету, точно золотому водопаду, льющемуся с небес. Она видела пушистые облака, плывущие в бесконечно-лазурной выси, темные силуэты птиц, летящих над лесом, и все это было настолько удивительным, что вдруг захотелось подпрыгнуть повыше, оттолкнуться от земли и взмыть туда, где ветер треплет косы, где нет ничего кроме солнца, синевы и бескрайнего простора…

Сумерки вновь накрыли зеленоватой кисеей, это отряд нырнул в лес. Дагхур приказал остановиться, в один шаг оказался рядом с Шарой.

— Глаза как? — голос десятника звучал встревоженно. Орчиха непонимающе посмотрела на него.

— Меня видишь? — продолжал допытываться Дагхур.

— Вижу… — Шару слегка испугало странное поведение командира. Чего это на него нашло?

— Сколько пальцев? — он показал девушке ладонь с загнутым указательным.

— Четыре… — этот идиотский допрос начинал ее раздражать, ибо остальные члены отряда обернулись и стали наблюдать за ними. Чего привязался, а? То все поторапливал: идти, дескать, быстрее надо, то сам встал как пень и руками перед лицом машет…

— Так… — Дагхур еще раз задумчиво осмотрел орчиху с головы до ног. — Дерево вон то видишь? Там, где пониже ветки обломанный сучок торчит… Стрелой сможешь попасть?

— Вам в сучок или в ветку? — буркнула она, снимая с плеча анхур.

Вот, кажется, все и прояснилось. Проверку решил устроить, на моргульский манер… Ух, дурак, чтоб тебя остроухие взяли! Ничего получше не мог придумать…

— В сучок.

Продолжая мысленно ругать десятника на чем свет стоит, орчиха молча вынула стрелу, неторопливо натянула тетиву и, прицелившись, выстрелила. Двухлоктевая с кожаным оперением орочья стрела сорвалась с тугой крученой тетивы и с легким треском впилась в шероховатую кору того самого сучка, коий избрал мишенью командир десятка. Какого хрена? Поглядеть бы на того олуха, кто с десяти шагов не сможет попасть в здоровенную обломанную ветку… И вообще, нашел время и место стрельбища устраивать… у тарков под самым носом!

К ее удивлению, Дагхур на точность попадания даже смотреть не стал. Услышав глухой удар вонзившегося в дерево наконечника, он кивнул, точно получил ответ на какой-то очень важный вопрос, и сделал Шаре знак извлечь стрелу и водворить на положенное место в колчан. Морщась от всеобщего идиотизма, девушка направилась к ни в чем не повинному дубу, и уже потянулась к торчащей из сучка стреле, как ее догнал негромкий голос десятника:

— Повезло… В следующий раз нарт’харуму надень все-таки…

Шара озадаченно нахмурилась. Ну, конечно, нарт'харума! Вот оно что… «Мои глаза бережет» — усмехнулась про себя орчиха. Странно… неужели эта тряпка и вправду настолько необходима, если о ней можно так запросто забыть? Или это девушке просто, как сказал Дагхур, «повезло»? Но она не могла вспомнить, чтобы свет причинял боль глазам, и это при том, что она из любопытства посмотрела прямо на солнце… Или это с ней, с Шарой, что-то не так? Но всерьез задуматься над подобными сложностями вновь не оказалось времени: убедившись, что единственный в отряде стрелок по-прежнему способен исполнять свои обязанности, Дагхур вновь погнал десяток по лесной тропе.

Невинная хитрость прозорливого разведчика сработала безотказно. Отряд пролетел через опасную приграничную зону с такой скоростью, что у тарков, если они даже и наличествовали где-то поблизости, не было никаких шансов столкнуться с орочьей разведгруппой, движущейся в сторону западной границы Итилиэна. Нет, полностью исключить возможность случайной встречи, разумеется, было не под силу даже Дагхуру, но на сей предмет у каждого в портупее недвусмысленно болтался й’танг. «На самый крайний случай», как изволил выразиться моргульский полутысячник. Эта формулировка вообще как нельзя лучше подходила для описания способа действий всех трех групп, отправленных к Андуину. Тихо добраться до побережья, посмотреть, понаблюдать, занести на пергамент и столь же тихо покинув чужую территорию, вернуться в крепость… Боевой клич, свист стрел и яростный блеск стали — для тех, кто придет позже. Время битвы настанет, но пока все решает разведка, именно потому их задача — как можно дольше оставаться в тени, тем более, что задача южной группы наиболее масштабная из всех: найти подходящее место для переправки через реку катапульт. Время от времени читавший донесения Дагхур, несмотря на принадлежность к Моргульскому штабу, по этим лесам побродить успел и был способен видеть дальше собственного носа. Конкретно на берегах Великой Реки он, разумеется, не бывал, но о наличии в низовьях образованных протоками островов, знал прекрасно. Когда возник план прикрыть берег тяжелой артиллерией, именно ему пришла в голову идея исследовать эти протоки: а вдруг? При такой ширине реки бить с острова куда разумнее и продуктивнее, чем с берега утюжить водную гладь. В штабе идеей тотчас загорелись, и даже то обстоятельство, что хитрый Дагхур под шумок нагло увел лучшего в штабе картографа, не омрачило приподнято-взволнованного настроя аналитиков. Проработка далеко идущих планов требовала гигантского объема информации, полезной могла оказаться любая мелочь. И вот здесь-то быстро оценили незаменимость педантичного и исполнительного Дагхура. Что же касалось командиров двух оставшихся разведгрупп — это был своего рода страховочный резерв. На счет Горбага в Моргуле уже давным-давно никаких иллюзий не питали, поэтому идущий с севера Дублук помимо основной задачи имел второстепенную — проследить, как бы скорый на ссору и расправу сотоварищ не наворотил дел, после которых секретная операция пойдет прахом. Невольно назревал хороший вопрос: на кой ляд в звездном составе двух профессиональных разведчиков нужен был Горбаг, но здесь логика, посыпав главу пеплом, с плачем удаляется прочь, уступая место домыслам. Вполне возможно, что таким образом начальство решило дать замазанному во множестве нехороших историй десятнику последний шанс оправдаться, а, может, что и сам Горбаг, устав от бесконечных придирок, всеми четырьмя клыками вцепился в возможность исчезнуть на какое-то время из крепости — однако, об этом история умалчивает. Тем более, что поиск истины в этом случае представлял бы интерес разве что для любителя покопаться в пыльной паутине внутренних взаимоотношений моргульского штаба. А таких доморощенных философов среди личного состава не наблюдалось.

Глава 4

А в это время в лиге птичьего полета к северо-востоку, или чуть дальше в чаще леса расположился другой лагерь. Все точно так же: вещмешки-изголовья, полоски нарт’харум на лицах, завернувшийся в плащ одинокий дозорный мирно дрыхнет на своей дневной вахте… так же, да не так. Тяжелый й’танг в ножнах покоился на коленях хозяина, но уверенности, как видно, не придавал, ибо орк периодически вздрагивал во сне, вскидывая голову, и лишь нашарив взглядом храпящего десятника, да еще одну нелицеприятную фигуру, вновь ронял голову на грудь. Успевая еще печально вздохнуть при этом: а ведь как хорошо все начиналось!

Первая ночь пути прошла просто отлично, как и последовавший за нею день отдыха. А к вечеру… Все пошло наперекосяк с момента ссоры между командиром и картографом. В чем, собственно, состояла причина грязной перебранки, бедный лопоухий страж тогда так и не понял, зато, подобно многим другим, позаимствовал на вооружение некоторые наиболее забористые словосочетания из лексикона дзарт-кхана. Ну, в самом деле, эка невидаль — начальство меж собой лается, нам-то что с того? Куда большее возмущение вызвало то обстоятельство, что самоустранившийся от всех лагерных дел Радбуг после этого разговора невесть с чего, похоже, возомнил себя помощником командира и на этих правах начал распускать руки. Может быть, то бы еще и полбеды — врезать в ответ, делов-то… Но приходилось сдерживаться: отлично видевший поведение бывшего пограничного стража Горбаг никаких мер по пресечению так принять и не соизволил, будто считал его выходки нормой. В сотне Тхаруга моргульского забияку никогда особо не любили, а вот теперь, наконец, стало ясно, что не зря. Каждая оплеуха сокращала расстояние от неприязни до откровенной ненависти, терпению даже наиболее спокойных ребят типа Рагхата, постепенно приходил конец, что еще более усугублялось постоянной угрозой столкновения с тарками.

Агония умирающего дня стала отправной точкой дальнейших событий. Не успело солнце зайти, как проснулся Горбаг. Бедняга дозорный, на свое счастье успевший продрать глаза, внутренне вознес хвалу духам за то, что уберегли от трепки. Цепной пес дзарт-кхана сегодня, похоже, был не в духе, впрочем, как и всегда, так что веселый подъем десятку на сегодня был обеспечен. Представив себе сию картину, дозорный невольно втянул голову в плечи.

— Ты! А ну встать! — широкоплечая фигура Радбуга возникла у сидящего за спиной, и тот поспешно вскочил, опасаясь вспышки гнева.

— Во… — удовлетворенно хохотнул бывший пограничный страж, оценив скорость реакции. И, зевнув, добавил: — Буди давай остальных, сопля. Идти до хрена еще.

— Йах… — кивнул парень, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не броситься с кулаками на обнаглевшего Десятого Назгула. Совладать с собой удалось, сил хватило даже на то, чтобы примирительным тоном поинтересоваться: — Радбуг, а чего ж «далеко»-то? Кажись, по времени уже вот-вот на месте будем, лиг десять точно отмахали…

— Заткнись! — самодовольно ухмыльнулся Радбуг, уперев кулаки в бока. — Нам с Горбагом виднее, «далеко» или нет. А будешь возникать — пасть порву, понял?

— Йах… — дозорный почувствовал, что, несмотря на все усилия, верхняя губа неудержимо ползет вверх, обнажая клыки, а рука уже скользит вдоль ремня в поисках ятагана. Похоже, Десятый Назгул заметил это, но виду не подал и расслабленной походкой двинулся прочь, демонстративно положив ладонь на эфес. «Перед Горбагом выеживается» — с ненавистью подумал дозорный, глядя вослед, сплюнул под ноги и пошел будить товарищей. Более неблагодарного занятия себе и представить трудно, но буде вдруг появятся тарки, лучше встречать их в бодрствующем состоянии, да и прав Радбуг — пора.

Хмурые и невыспавшиеся, бойцы один за другим разлепляли глаза под нарт’харумами, вставали, отряхивали служившие постелью плащи. Вид их сейчас был способен распугать в округе не только тарков, но и зверье в придачу, и даже дневной страж чувствовал себя несколько неуютно.

— Ну че, Гутхак? Как дежурство? Ежи не сожрали? — отчаянно зевая, поинтересовался Рагхат у дозорного, пока тот расталкивал остальных. У него спросонья еще оставались крохи оптимистического отношения к жизни.

Получив в ответ выразительную гримасу, он внимательно-лениво смерил взглядом торчащего посреди поляны Десятого Назгула и понимающе вздохнул. Радость встречи вечера новой ночи таяла на глазах.

Тем временем, Гутхак поднял с земли аккуратно свернутый лархан и недоуменно уставился на него. Пару мгновений он добросовестно созерцал толстую черную кожу плаща и выглядывающий из-под нее красный подклад, после чего, упав духом, перевел взгляд на бойцов. Один…два…четыре…восемь. Колчан, прислоненный к вещмешку…А-а…

— Хэй… — позвал он как можно тише. — Этот где? — и он нерешительно продемонстрировал черно-красный плащ лучника.

Стараясь ступать как можно тише, маленький степняк шел через лес. В принципе, отходить так далеко от лагеря смысла не имело, просто Ранхур справедливо рассудил: чем меньше следов группа оставит на тропе, тем совершеннее конспирация. На самом же деле, причиной прогулки являлись не только свойственные всем живым существам низменные потребности, да и секретность маршрута не слишком заботила стрелка — просто надо же было на всякий случай выдумать правдоподобные объяснения собственного отсутствия. Выросший в пустыне Ранхур обладал редким, чуть ли не врожденным умением чувствовать направление, ориентируясь даже в незнакомой местности. Из слов моргульского полутысячника парень сделал вывод, что цель их отряда — это, придерживаясь юго-западного направления, пересечь Итилиэнский лес и выйти на берег Великой реки. Не умеющему пользоваться компасом и читать карт степняку эти названия не говорили ровным счетом ничего, по его географическим представлениям выходило, что далеко на западе земля омывается морем, а место, где много воды — это уж точно конец света. Но вот что странно: даже с таким скудным багажом знаний об окружающем мире Ранхур шестым чувством ощущал, что направление, в котором движется отряд, совершенно перестало совпадать с первоначальным, об этом вторые сутки подряд кричали все инстинкты. В чем же дело? Не хватало еще только радости заблудиться во вражеском лесу, где за каждым деревом таится гибельная опасность! Продираясь сквозь кусты, он с горечью думал о том, насколько проще все было в родном стойбище и его окрестностях, там, где непроницаемо-черное ночное небо, опрокинутой плошкой накрывшее Горгорот, тысячей бессонных сияющих глаз подмигивает заплутавшему путнику. Небо никогда не лжет, и тот, кто умеет читать эти знаки, всегда найдет дорогу. Но здесь — не Мордор, а чужая земля, и густые лесные своды надежно скрывают звезды. Впрочем, если найти дерево повыше…хм.

Время, выбранное степняком для прогулки, было крайне рискованным: успеть бы вернуться в лагерь до подъема, ибо исчезновение единственного в отряде стрелка не останется незамеченным. Но вот беда: в часы дневного отдыха звезд на небе не видно, а ночью снова будет не до того. Остается только одно: вечером, когда огромный огненный шар дневного светила опускается за дальние горы, на меркнущем небосводе зажигаются первые робко мерцающие точки. И Ранхур решил рискнуть, благо, что подходящей высоты дерево обнаружилось в сотне шагов от лагеря. Названия его маленький степняк, разумеется, не знал, да и о том, как именно следует лазать по деревьям, представление имел самое приблизительное: в Мордоре растительности почти нет, а та, что есть, выше двух локтей не вырастает. Помехой тому — постоянный ветер, нехватка влаги и плодородной почвы. Выручило то, что в ранней юности, еще до войны, парню не раз приходилось карабкаться по горным склонам, высматривая отбившегося от стада нхара. Решив, что сам принцип верен, Ранхур скинул сапоги и, цепляясь за сучья и неровности древесной коры, начал взбираться по стволу. Тут-то ему и пришлось впервые по достоинству оценить пользу когтей, которыми мать-природа одарила ночной народ. Не слишком ценное в камнях, сие приспособление как нельзя лучше пригодилось в лесу: когда ветка оказывалась чересчур высоко, то, чтобы достать, довольно было всего лишь подтянуться на пальцах.

Ладони стали липкими от густой, похожей на горный мед, желтоватой клейкой массы, потеки которой покрывали кору дерева. Запах неизвестного вещества оказался резким, но приятным. Он напоминал о сложном переплетении ароматов сушеных трав, что висят под потолком пещеры матери рода. Кажется, там тоже пахло чем-то подобным, а еще…дымом очага… домом… пустыней и солью… свободой. Лууг’ай-нурт… Даже вонь Огнедышащей горы казалась теперь родной и знакомой… «Все, хватит!» — одернул он сам себя. «Только тоски по дому сейчас не хватало. Если так дело пойдет, ты еще и Халгун вспомнишь…» И, исхитрившись повиснуть на одной руке, парень сердито надвинул нарт’харуму совсем низко, так, чтобы ткань закрыла еще и нос. Что толку тревожить себя понапрасну? И дело даже не в том, что Халгун за десятки лиг отсюда…просто все это — бред. Он, Ранхур, однажды вернется прямо к Празднику Ветра, где мужчины племени вновь будут биться за право назвать своей чернокосую красавицу-орчиху… а его — в силу тщедушного телосложения — опять не допустят к состязаниям… И уже будет наплевать, что он там кому и когда обещал. Короче, глупости это… не о том сейчас надо думать. Степняк подтянулся в последний раз и оказался на вершине здоровенной сосны. Там, в вышине, над лесом гулял ветер. Он бушевал в кронах, отчего бескрайнее пространство колышущихся ветвей казалось беспокойной поверхностью волнующегося моря, а не умолкающий ни на миг шелест листьев лишь добавлял сходства. Испытывавший устойчивый страх перед водой Ранхур зажмурился и заставил себя смотреть вверх, туда, где в небе догорал день, и на багряном фоне начинали проступать первые робкие звездочки. Пока что их было совсем мало, но самая крупная и яркая уже подмигивала с высоты хитрым розоватым глазом, да так, что не узнать ее было просто невозможно. Мугулдуз[20], Звезда-Рана…но здесь не Мордор, следовательно, рисунок созвездий будет несколько иным. То, что Мугулдуз всегда указывает на полночь, степняк знал с самого раннего детства, но за горами все другое, даже цвет неба. Придется ждать, пока стемнеет окончательно, а вот этого-то как раз и нельзя. Ладно… попробуем так. Эх, еще бы хоть пару звездочек для ориентации! Ранхур сдернул нарт’харуму и до предела напряг зрение, стараясь различить в пламенеющей выси бледную неровную дугу Харуш[21]. Очаг и Рана — два главнейших небесных ориентира, с незапамятных времен известные народу иртха, означают соответственно полночь и восход, и если увидеть оба знака, то станет, наконец, ясно: прав он в своих подозрениях или нет… Но стоило только этой отчаянной мысли ветром пронестись в голове, как духи, разобидевшись, окончательно отвернулись от не в меру привередливого сына пустыни, и с восхода начали стремительно надвигаться тяжелые тучи. Рваные клочья, гонимые ветром, в мгновение ока затянули небо, и степняк со злости скрипнул зубами. Не судьба…

Негромко зарычав от досады, Ранхур махнул рукой, поправил нарт’харуму и начал спускаться. Вот и сходил на разведку! Пхут…только время на ветер…да и, кстати: времени-то, должно быть, уже прилично, надо торопиться. Обхватив ствол всеми четырьмя, парень съехал по нему на брюхе, обдирая ладони о кору, а когда до земли оставалось около шести локтей, лихо спрыгнул вниз. Натянув сапоги на ноющие после удара о землю ноги, степняк поправил ремень и бегом бросился в сторону лагеря. Продираясь сквозь колючий кустарник, Ранхур понял две вещи: хорошую и не очень. Первая: вопреки всем опасениям, вернулся он, похоже, вовремя: через переплетение ветвей он уже видел, как Гутхак расталкивает спящих вповалку ребят. Лучшего момента и желать нельзя…сейчас он доберется до вещей стрелка, заметит отсутствие их хозяина, а хозяин возьмет, да и как ни в чем не бывало выйдет из леса, на ходу поправляя штаны. Плохая же новость заключалась в том, что в спешке Ранхур сдуру вылетел к лагерю не с той стороны. Он вздохнул: о внезапном появлении не могло быть и речи. Пройти мимо дзарт-кхана — ерунда, все равно тот, поди, дрыхнет еще. Но вот в поле зрения попала угрюмая сутулая фигура с ятаганом… Радбуг. Мимо этого так просто не проскочишь…Не имея ни малейшего желания связываться с моргульским штрафником, парень решил, что лучше потратить еще пару-тройку минут на то, чтобы обойти лагерь по чахлому колючему подлеску, чем ломиться поперек поляны и предстать пред красны очи суезлобствующего и непредсказуемого командирского прихвостня. Но стоило ему сделать шаг в сторону, как поблизости раздались голоса, и степняк замер на месте, точно каменная мышь при виде ястреба. Голоса приближались. Ранхур обратился в слух.

— Но дзарт-кхан! — голос одного из собеседников звучал умоляюще, точно его обладатель давно и безрезультатно старался кого-то в чем-то убедить, однако в нем отчетливо слышались нотки возмущения. — Довольно! Это становится уже просто опасно…

— Не твоей пустой башки забота! — огрызнулись в ответ. Неприятный с визгливыми нотками голос, несомненно, принадлежал Горбагу. — Я сказал на юг, значит, на юг… Или у тебя со слухом беда?

— Да дался вам Дублук этот! Он уж о нашем существовании забыл сто раз… Оторваться от них — оторвались, хрен с ним! Хватит уже, пора и на тропу возвращаться…

— Чего?! Ты че, Рагдуф, нюх потерял — меня учить?! — злобно зашипел Горбаг. — Этого говнюка за мной следить приставили, а я еще и терпеть должен… Во!

Колючая растительность загораживала обзор, но, судя по восклицанию, дзарт-кхан изволил продемонстрировать всем известный непристойный жест, что само по себе означало крайнюю степень раздражения. Степняк не смог сдержать улыбки.

— …а ты пергамент свой ковыряешь, вот и ковыряй дальше. Будет каждая сявка мне тут еще…

— Горбаг! — картографу (а это был именно он) отчаянье, похоже, придало смелости. — Ты хоть понимаешь, что здесь тарки шныряют, а? Нельзя дальше на юг срезать, понимаешь ты это? Своей задницей не дорожишь — хрен с тобой, а я за твою дурость отвечать не собираюсь, мне шкура дороже и голова покамест на плечах не мешает…

— Че?! — вскипел Горбаг.

— Че слышал! Ваша грызня — не мое горе, понял? Побегали — и хватит, а хочешь дальше — один иди, я тебе не попутчик. И парней с тобой не отпущу…

Послышался шорох и какая-то возня, а вслед за ними — полупридушенное мычание. Ранхур изо всех сил вытягивал шею, но, как назло, ветви загораживали обзор, мешая видеть происходящее.

— Вон ты как запел, значит? — прорычал Горбаг. — Шкура ему дороже…А может, ты с этим тайноглядом заодно, а, Рагдуф? Хотя вряд ли… чтоб Дублук с такой гнидой связался! А теперь слушай внимательно: насрать мне и на тарков, и на Дублука, и на дружка его щуроглазого, понял? На хвосте у себя висеть я никому не позволю, а что до тарков — давно пора им кровь пустить, и плевал я на все. А мы вместо того сопли на кулак мотаем, да по лесу шарахаемся почем зря: секретность эта, Наркунгур[22] ее дери! Короче так: сегодня прем на юг до упора, а завтра поглядим…

— Дза…дзарт-кхан… — говоривший с трудом выталкивал слова сквозь пелену мучительного кашля, точно ему не хватало воздуха. — Кха…карты маршрута. С меня же спросят, чего я им скажу? Кхе…Да Дублук тот же в два счета раскусит…и — к Назгулу…

— Да уж только если Дублук! — хохотнул Горбаг — Потому как сам ты к мертвяку не побежишь, по глазам вижу, хе-хе… Так что крутись как можешь, а чтоб все карты были в полной исправе, хоть сейчас на доклад, понял? Тебе ж несуществующие маршруты на пергаменте прокладывать не впервой, да, Рагдуф?

— Но…

— Вот и договорились. Все понял?

— Йах… — и Рагдуф вновь закашлялся.

— Тогда вставай давай, пошли…Ну! И смотри у меня…

Дальше Ранхур слушать не стал. Лишь только раздался треск ломающихся под сапогами веток, и шаги Горбага постепенно начали удаляться, он стрелой вылетел из своего колючего убежища и рванулся к месту недавней ссоры. Рагдуфа он увидел сразу. Тот сидел на земле, согнувшись в три погибели, и кашлял, ожесточенно потирая ладонью горло.

— Та'ай-хирг-кхан… — Ранхур подставил плечо, помог картографу подняться. Тот кивнул степняку, и, не переставая кашлять, прислонился к дереву и снял поясную флягу. Заставил себя сделать несколько глотков. При этом он сильно запрокинул голову, и сквозь пальцы на серо-коричневой коже стали отчетливо видны темные полосы. Степняк молча покачал головой.

— Видел? — криво ухмыльнулся картограф.

— Слышал — уклончиво ответил стрелок. — Но не совсем понял. То, что мы давно отклонились от маршрута, я, признаться, и сам заметил, ну а… — парень поморщился, словно бы извиняясь за то, что оказался невольным свидетелем «разборок на высшем уровне». — Э-э…два вопроса. Разрешите?

Уловив официальные пассажи, Рагдуф скривился и даже хотел добавить что-то, но кашель драл горло не хуже испарений Роковой Горы, поэтому махнул рукой: «валяй, мол, раз уж такой внимательный».

— Горбаг. — Ранхур облизнул губы, старательно подбирая слова: как бы чего лишнего не ляпнуть! — На хрена он это затеял? Уйти от слежки или у него просто руки без хорошей драки зачесались? Я, в смысле, про тарков… — поспешно добавил маленький степняк, опасаясь как бы из-за недавних событий у невинной фразы не появилось второго толкования. Но Рагдуф и ухом не повел.

— У меня есть одна мыслишка… — задумчиво протянул картограф, по-прежнему держась за горло. — Горбаг — штрафник, и, как я понял, эта вылазка — его последняя надежда. Но хоть он громче всех и кричит, что, мол, хватит время тянуть, войну начинать пора, на самом деле в бой ему не особо охота. А уж если честно, то таким, как он, война приносит несколько иную радость…

Ранхур непонимающе нахмурился. Вот так новости! Он и прежде был о командире не слишком высокого мнения: все-таки Горбаг — редкостная скотина, он упрям, в придачу к тому жаден, злобен, неуправляем, а уж причинить другому боль для него — забава, если не счастье. Однако назвать его трусом было никак невозможно…в чем же дело? Нескладно как-то выходит, Рагдуф-сама…

— Я подозреваю, что он давно планировал нечто подобное. В принципе, самое время: проведет операцию без пылинки — получит реабилитацию и попадет на передовую, в самую кровавую кашу, а провалит — очутится там же, но в компании таких же штрафников, которых и беречь никто не станет. Вот и решил сбежать, пока не поздно.

— От Дублука? А смысл? Все равно же все рано или поздно вскроется…

— Нет. Не от Дублука… — как-то странно растянул губы картограф. — Совсем. Грабежом промышлять — оно сподручнее, чем за казенное жалованье в Моргуле париться иль еще где похуже…Вон, и ватагу себе потихоньку начал подбирать.

— Во дела… — не удержавшись, присвистнул степняк. На языке вертелся второй вопрос, непосредственно вытекая из первого, но вместо того он довольно глупо брякнул: — И че теперь делать?

И тотчас же получил в ответ неприятно ледяной взгляд из-под сдвинутой на лоб нарт'харумы.

— Тебе? Молчать и не лезть в это дело, ясно?

Наблюдая, как резко изменилось выражение лица и тон собеседника, Ранхур растерялся. Конечно, сам-то он — всего лишь рядовой, и его слов на веру никто принимать не станет. Но почему Рагдуф, второй после командира в отряде, молча терпит такое положение дел… Неужели настолько боится? Кого, Горбага?

— Так а… может я… ну, помочь чем-нибудь могу? — удивленный и несколько задетый реакцией начальства стрелок предпринял последнюю попытку из чистой вежливости. И тут же понял — зря.

— Можешь… — хмуро буркнул картограф. — Я тебе уже сказал. Не суйся.

Он в сердцах пнул сучок, валявшийся в траве на месте недавнего побоища, и высоко подняв воротник, молча зашагал в сторону лагеря. Ранхур проводил его долгим и задумчивым взглядом, но вослед не побежал, а выждал еще пару минут и двинулся в обход поляны. Лучше получить от Радбуга затрещину за опоздание, чем, появившись в лагере одновременно с картографом, навлечь на себя более чем обоснованные подозрения Горбага. Тем более, что странное поведение Рагдуфа в очередной раз убедило степняка в том, что чужая душа подобна темной пещере, и лазить там без факела — дело не только никчемное, но и опасное.

Глава 5

— Итак, поздравляю, мы дошли — сообщил с рассветом Дагхур, когда потрепанный десяток, наконец, остановился на отдых в прибрежных зарослях ивняка. Строго говоря, до реки было еще с четверть лиги, но ивовые заросли (ах, мечта любого лучника!) окаймляли лес по самому краю, а далее тянулась долгая и широкая песчаная коса, розовый от закатных лучей фон которой не нарушал ни единый кустик или камешек. Ровный слой песка не носил на себе никаких отпечатков, превращая любой след в малоприметную ямку с осыпающимися краями, но зато любое существо или предмет проглядывались на этой прибрежной полосе точно на ладони. Скорее бы уж стемнело, что ли!

— Мы дошли — повторил Дагхур. В ровном тоне разведчика слышался некий намек на одобрение. Но, видя, что понимания сего радостного обстоятельства на лицах бойцов наблюдается не более чем восторга на морде маринованного тушканчика, добавил с нажимом: — Можете передохнуть.

— Угу, и передОхнуть заодно… — по старой привычке пробурчала себе под нос Шара. Разумеется, все было не настолько трагично, но согласитесь: одно дело — не бояться солнца, и совсем другое — двенадцать часов кряду безостановочно ломить через лес под его лучами. Несмотря на отсутствие заплечного груза, устала орчиха не меньше прочих, и дело тут было вовсе не в силе и выносливости — просто периодически углубляющийся в лес картограф, за безопасность которого отвечала лучница, ухитрялся нарезать вдоль тропы такие круги, что в сумме пройденное расстояние оказалось раза в полтора длиннее маршрута оставшейся группы. Так что повод для вялого возмущения у орчихи все-таки был, хотя и стоявший рядом Багнур истолковал девичье бормотание на свой лад.

— До того берега-то — рукой подать. Самое тарочье место — как всегда степенно заметил он. — А ну как в гости придут, а, дзарт-кхан?

— Не придут — покачал головой Дагхур. — Опасный рубеж позади, причем довольно далеко. Мобильные отряды противника предпочитают действовать исключительно в лесу, где имеют преимущество. Открытой местности они избегают. А что до мирных жителей, то лично я их здесь уж лет десять не встречал, разве что рыбаки да охотники…Но это — днем. Ночью ни один нормальный человек за реку не сунется, слава у этих мест дурная.

— Ох, уллах-тагор’ин нарт! — суеверный Шагрук сделал охранный жест и полез за пазуху в отчаянной попытке нащупать подаренный хар-ману оберег — Почему дурная, дзарт-кхан? Из-за чего?

— Из-за нас, дурень! — хихикнул Лугхур и ткнул товарища локтем в бок.

Послышалась парочка неуверенных смешков, но вскоре бойцы сообразили, что к чему, и над стоянкой грянул хохот десяти здоровых глоток. Даже невозмутимый как камень командир позволил себе улыбнуться краем губ, и только бесстрастное пергаментное лицо картографа не изменило своего выражения.

Веселье изрядно разрядило обстановку, а то обстоятельство, что моргульский десятник не брезгует немудреным солдатским юмором, еще больше подняло его авторитет в глазах подчиненных. Хоть, казалось, больше-то уже и некуда: этот немногословный с проницательным взглядом иртха уже давно успел завоевать среди бойцов если и не восхищение, то безграничное доверие — как минимум. А с таким настроением — что в разведку, что в бой, что к Наркунгуру в пасть — не страшно. Впрочем, подобные героически-хвалебные мысли прятались достаточно далеко, на поверхности же лежали куда более приземленные желания: скинуть проклятый приросший к хребту вещмешок, сесть, дать отдых усталым ногам. Да и пожрать, кстати, не повредило бы.

Тем временем, Мулуг отвел командира в сторону. Они пошептались, после чего неспешно направились к берегу. Шара дернулась было следом — приказ есть приказ, но Дагхур отмахнулся от вооруженного сопровождения: сиди. Ивовые заросли раздвинулись, с тихим шелестом пропуская двоих иртха, и тотчас же вновь сомкнулись за их спинами, точно стенка почетного караула на главной площади Луугбурза. Зашуршал песок под сапогами картографа (шаги десятника были, как всегда, совершенно бесшумны) и все стихло. Сказать, чтоб их исчезновение кого-то сильно огорчило, означало бы солгать — во всяком случае, особой тоски в провожающих начальство взглядах не наблюдалось. Успокоенная словами Дагхура разведгруппа, проявив завидное рвение, занялась своими непосредственными обязанностями: сесть на травку и ждать.

— Ну как, набросал? — негромко спросил Дагхур, когда они с Мулугом шли вдоль косы. Серые сумерки, промежуточное звено меж яростным харума и благословенной, дарующей покой и отдых глазам нах вступили в свои права, превращая фигуры разведчиков в расплывчатые черные пятна. Впрочем, если бы даже кому-то на противоположном берегу Великой Реки и посчастливилось смотреть в их направлении, он не заметил бы не то что двоих иртха, но даже и самой песчаной косы: ночное зрение человеческого глаза — нелепая выдумка чересчур богатого воображения самих людей.

— В общих чертах, — тень ухмылки прорезала сухое выдубленное ветрами лицо увечного картографа. Привычно ловким движением перекинув тубус, он открыл его здоровой рукой и извлек на свет свернутые куски кожи. — На, сам посмотри. Островок, тот, про который ты говорил, как видишь есть… — похожий на высохший корешок палец постучал по пергаменту, — Но все равно посмотри: вдруг забыл чего…

Слегка щурясь, разведчик пробежал взглядом изображения, выдавленные острой палочкой на гладкой коже. Хорошо зная привычку сотоварища делать исчерпывающие подписи и пометки к схемам маршрутов, он уже не удивлялся отменному качеству работы, превращавшему даже простейший план местности в настоящую карту.

— М-м? — вопросительно протянул Дагхур, возвращая пергаменты исполнителю. Для него было очевидно, что та’ай-хирг-кхан сподобил его на небольшую прогулку вовсе не для того, чтоб наедине похвалиться своим мастерством. Значит, имел некие свои соображения, к которым следует прислушаться.

— Кхе… Дагхур… Это все, конечно, очень здорово, но… нам бы еще… — немолодой орк кивнул в сторону темной реки. И, поймав взгляд собеседника, тотчас же согласился: — Да знаю я, что опасно, знаю…с кем другим я бы и говорить не стал. Ну, а иначе как? Может, рискнем, а?

— Ну ты-то, Мулуг, предположим, нарисковался уже… — та’ай-хирг-кхан невольно отвел назад левое плечо. — Но вообще ты прав. Я не прочь.

— Всем? — уточнил картограф. Дагхур отрицательно покачал головой.

— А что? — непонимающе хмыкнул его собеседник, но тут же спохватился: — А… ну, да.

Коготь его указательного пальца уперся в карту.

— Ты об этом?

— Угу.

Повисло напряженное молчание. Наконец, Дагхур с видом принятого решения тряхнул головой:

— Ладно. Все равно кроме нас некому. Возвращаемся…

Момент возвращения командира десятка и его, как не переминул бы зло пошутить Хаграр, «правой руки» на стоянку заметил один лишь Багнур, остальные даже головы в их сторону не повернули. Охотничьи привычки давали о себе знать: при желании Багнур мог расслышать, как мышь крадется под снегом, а уж шаги более крупных живых существ различал запросто.

— Ну что, отдохнули? — спокойно, и даже доброжелательно поинтересовался Дагхур у развалившихся на траве ребят. — Шучу, — добавил он, заметив, что кое-кто попытался по привычке вскочить, — отдыхайте. А пока вопрос такой. Умеющие плавать среди вас есть?

Народ переглянулся, причем на редкость подозрительно и хмуро, и счел за благо промолчать.

— Что, ни одного? Неужели? — разведчик вприщур посмотрел на охотника, — Багнур, я о тебе был лучшего мнения…

Сообразив, что отвертеться не выйдет, Багнур смущенно крякнул и поскреб в затылке.

— Ну… маленько-то умею.

— Ага, как топор! — степенно прогудел Маграт.

— О, глянь-ка, камнегрыз наш заговорил… — хмыкнул охотник, неспешно оборачиваясь на голос мастера скважин. — А то я уж напугался: полтора нах-харума про таингур ни слова не слыхать: думаю, помер, что ли…

— Не дождешься… — невозмутимо парировал Маграт. — Жадина ты, Багнур, все-таки. Даром, что на суше от тебя зверью спасенья нет, так ты еще и в воду лезешь… Добро бы еще умел…

— Не бойся, Маграт. Как надо, так и умею… — проворчал Багнур. — Уж получше прочих…э-э-эм… — тут охотник, наконец, сообразил, что он только что сказал и обреченно покосился на десятника, с интересом внимающего их с Магратом «милой» беседе.

— Ну и отлично, — кивнул Дагхур. — Вот видишь, Мулуг, нашелся для тебя провожатый: с настоящим охотником через реку пойдешь. Значит, далее делаем так: часть отряда в составе та’ай-хирг-кхан, Багнур…

Охотник пожал плечами: вон, мол, оно как вышло. Вечный оппонент его ухмыльнулся было, собираясь прокомментировать новое назначение, но в этот момент на него указал когтистый, как у всех иртха, палец Дагхура:

— …И, пожалуй, еще ты, Маграт…

Лицо мастера скважин с такой поспешностью начало менять выражение с насмешливого на офигело-растерянное, что Багнур тихо хохотнул. В кулак. Учитывая близость начальства. Лицезревшая эту пантомиму Шара тоже улыбнулась было…

— Стрелок… — настиг ее скучающий голос. — Я очень рад, что тебе весело, но… ты идешь с ними.

После такого оборота истерическое веселье по непонятной причине сошло на нет, и разведчик, как ни в чем не бывало, продолжил излагать план:

— Промер глубин, скорости течения и прочего — это тебе, Мулуг, я объяснять не буду, да и помощники у тебя теперь есть, разберетесь. Чтобы дважды не рисковать и не тратить времени на переправу, продолжаете двигаться по правому берегу, по течению вверх. Оставшаяся по эту сторону Бурзугая группа фактически повторяет ваш маршрут. Идем порядка полулиги на северо-северо-запад, ориентир — лес на левом берегу резко обрывается. Это место встречи. В этом течении река сужается, то есть появится возможность навести переправу, мы вас подбираем и возвращаемся. Сигнал о прибытии на место — отраженный свет, блик троекратный. На все даю полтора нах-харума, если по истечении этого времени какая-либо из двух групп не появится — ждать не более трех часов, помните — вы должны вернуться в любом случае. Дымовой патрон отдаю та’ай-хирг-кхану, если что — сигнал тревоги увидят. Вопросы? Нет вопросов? Отлично. В таком случае, у меня — все. Выполнять.

Низкий темный правый берег Бурзугая встретил маленький отряд лишь ближе к полуночи, поскольку Мулуг, заполучивший в собственность двух приятелей-спорщиков, развил бурную деятельность по детальному исследованию речного дна. В течение трех часов с островка за мелкой протокой можно было наблюдать пару блуждающих в вечерней мгле силуэтов с длинными шестами в руках. Сквозь тихий плеск воды слышались их голоса, и хотя слов за дальностью было не разобрать, Шара с уверенностью могла бы сказать — эти двое снова выясняли профессиональные отношения. Застывшего сидячим камнем картографа производимый приятелями шум не тревожил нисколько: ну, в самом деле, если с такого расстояния звук с трудом различает ухо иртха, то наблюдатель-сухну с противоположного берега услышит разве что гул дальней шиверы да сонное чириканье ночных птиц. Иногда Шаре становилось даже чуточку жаль того самого «предполагаемого противника», о котором дзаннарт-кхан Удрук с завидной регулярностью распространялся перед строем лопоухих новобранцев — будущих стрелков Нурнена. Лишенные ночного зрения, не имеющие ни острого слуха, ни звериного чутья, сухн’ай в темноте напоминали голых новорожденных волчат, еще не умеющих кусаться. Девушка не очень верила в несметные рати, собранные тарками в столице-крепости, а вот оружие врага ей видеть доводилось: в арсенале пылились целых три клинка — трофеи, надо полагать, еще со времен Дневной Войны. Прямые, с длинной тонкой рукоятью и ржавыми разводами вдоль лезвия, у знатоков они вызывали недоумение: светлая сталь, лишенная присадок и многократной проковки, на поверку оказалась обычной железкой, коей, по утверждению кузнеца Духнура, являлась со дня изготовления. Все это вкупе со слаборазвитым телом, покрытым тонкой, белой, не способной защитить от холода кожей, заставляло думать о тарках не как о грозных и коварных врагах, а скорее — как о жалких ущербных созданиях, которые и так предостаточно наказаны судьбою за идею уничтожения ночного народа. Так думала Шара, сидя на бережке в двух шагах от Мулуга, пока Маграт и Багнур возились с промером глубин на бродах. Причиной столь пассивного участия лучницы в делах разведгруппы был чересчур легкий вес, лезть с которым в бурный поток не рекомендовалось — утащит вместе с шестом. Поэтому Шара нахально предавалась бессовестному отдохновению, размышляла о всякой ерунде, например, пыталась по жестам угадать содержание беседы охотника и мастера скважин, торчащих по колено в воде на отмели шагах в тридцати от островка, и параллельно заглядывала через плечо склонившегося над пергаментом Мулуга. Боясь уснуть, она методично тянула трубку, в которой тлел табак, наполовину размешанный с «настоем лучника» — сушеной смесью горьких трав, дарующих глазам и мозгу преувеличенную бодрость, от которой противно стучало в груди и висках, а язык становился сухим, как песок в пустыне. Ждать пришлось долго, за это время та’ай-хирг-кхан успел изрисовать три шкурки своим мелким почерком и выхлебать принесенную девушкой флягу воды, после чего ее пришлось наполнить вновь, но вот вылезшие на берег Маграт и Багнур, стуча зубами, сообщили последние результаты измерений, картограф невозмутимо занес цифры на пергамент, и вся четверка двинулась через Бурзугай под покровом ночного тумана.

— Слышь, девка… Тебе не хватит уже, а?

Методично набивающая трубку Шара медленно подняла голову и заметила, что у нее за плечом стоит хмурый и слегка встревоженный Багнур.

— А?

— Бубхош удра! — беззлобно передразнил охотник. — Не хватит, спрашиваю? — кивнул он на трубку, зажатую в побелевших девичьих пальцах. — Ну-ка, посмотри-ка на меня… У-у-уу…

Последнее замечание относилось к глазам Шары: опухшим, с красной сеточкой лопнувших сосудов по краю зрачка, видимой даже при скудном свете ночных звезд.

— А че? — туго соображающая лучница потянулась за огнивом, но Багнур без лишних церемоний отобрал у нее кисет.

— Сколько нах-харума не спишь уже? — продолжал допытываться пожилой иртха, покачивая кисет на тесемке.

— Полтора…два… Не помню — честно ответила девушка, отчаянно растирая веки тыльной стороной ладоней. Постоять, а, точнее «посидеть» в карауле она вызвалась сама, поэтому особой нужды в сочувствии, равно как и желания поплакаться кому-либо в воротник не испытывала.

— А четыре — не хочешь? Ты что, от усталости хочешь с копыт свалиться? Учти, на спине не потащу… Дрянь еще эта… — Багнур встряхнул кисет, — кто придумал ее? Спасет разве…

— До сих пор спасала…

Шара пожала плечами и потянулась за своим имуществом, но охотник молча отвел руку за спину.

— Спать иди лучше.

Орчиха поджала губы. Спать! Если бы еще можно было…просто упасть и отрубиться, как все нормальные иртха…Не от хорошей жизни она четвертую ночь стережет покой спящих товарищей по оружию. И Мулуг здесь не при чем…

— Слышишь меня? Иди. Спать — повторил Багнур по слогам, точно беседовал с глухой. — Иди, иди…я покараулю. Анхур оставь только на всякий случай: мало ли что…

— М-м-м… — Шара в задумчивости сжала виски, разрываясь между многодневной усталостью и страхом потерять во сне контроль над сознанием. Но пожилой иртха, отличаясь редкостной простотой чувств, счел молчание лучницы плодом недоверчивости.

— Да уж, конечно, куда нам, серым, до вас! — сварливо проворчал он, — На охоту не ходили, зверя-птицу не били…Прям и не знаем, с которой стороны тетиву натягивать…

Шара смущенно улыбнулась, только сейчас впервые осознав для себя, сколь нелепо и смехотворно смотрится в глазах старого охотника отчаянная распальцовка нурненских стрелков. На ум тотчас же пришел Хаграр, имевший моду вместо серьги таскать в мочке уха наконечник стрелы — в качестве опознавательного знака… А то как же: гордость Унсухуштана, а по виду и не скажешь — непорядок… Да уж! Подмастерье гончара, вот уж кому до армии лука в руках держать точно не приходилось ни разу…

— Иди спать, незаменимая ты наша! — прервал воспоминания ворчливый голос. — Завтра опять переть под солнцем целый день, а у тебя морда — как государственный флаг: красный глаз в черном поле.

— Правый или левый? — вяло пошутила лучница, отчаянно зевая.

— Оба! Иди уже…

И настойчивость охотника оказалась последним доводом в пользу ночного отдыха. Там, где берег ступеньками обрывался к воде, над самой кромкой нависал широкий поросший травой уступ, на котором уже располагалось два сопящих свертка. Выбранное место оказалось просто отличным, ибо с берега не проглядывалось совершенно, было сухим, ну, и, кроме того, легкий шелест течения в высоких прибрежных травах убаюкивал почище маминой колыбельной. Девушка бросила лархан на землю, подумала и перетащила импровизированную постель подальше от остальных. Спать… наконец-то…Чувствуя, что никакие страхи и запреты уже не могут удержать от настойчивого желания поскорее закрыть глаза, она опустила на лицо нарт’харуму и, завернувшись в толстую двухслойную кожу лархана, мгновенно провалилась в сон.

…Зарево вставало под небеса, и в его хищном багрянце замшелые стволы деревьев казались раскаленными докрасна прутьями огромной клетки. В стылом лесном воздухе плывут клочья гари, от вездесущего дыма слезятся глаза, но чуткое обоняние иртха различает еще один, почти неуловимый запах — запах крови. Далеко на полночи горит земля и стонут камни, но даже здесь, в дикой лесной чаще слышны отголоски буйства стихии. И повсюду — этот запах, липкий железистый привкус на губах, жар чужой боли бьет тугой спиралью в кровавые облака. Духи смерти ныне собирают жатву, и звенит израненный, наискось прочерченный сталью воздух. Плеть чужого отчаянья и страха наотмашь бьет по сознанию, и откуда-то со дна поднимаются древние звериные инстинкты: точно сотни близких и далеких голосов на все лады исступленно кричат одно и то же «Беги! Спасайся! Это смерть… Беги!» И повинуясь этому крику ноги делают первый нерешительный шаг назад…

А обезумевший северный ветер продолжает хлестать по лицу, обжигая ноздри горячим соленым туманом. Пролитая кровь… прерванная жизнь. Страшная, незнакомая сила, от которой не найти спасения, против которой бессильны клыки и когти, и остается только одно — прочь, как можно дальше от того места, где пируют духи смерти, чтобы не стать частью их трапезы.

Темный лес летит навстречу, мелькая стволами, и скрывается позади неверная тропа, а за плечами парит тот безумный слепой страх, что заставляет бежать, не чуя усталости…И только сердце отсчитывает частые, исступленно-глубокие удары: «быстрее… быстрее…».

Они были совсем непохожи на иртха, эти странные, призрачно-тонкие создания, в чьих широко распахнутых глазах плясали блики огня, охватившего бревенчатые стены. Рассыпается золой в горсти затейливое деревянное кружево, векам горячо — это неостывший пепел сожженного дома оседает на ресницах… а, может, слезы? А они все идут и идут, и ледяная сталь доспехов вскипает в отблесках пожара…И так странно бездушны отточенные движения смертоносных клинков: ни ярости, ни мрачного торжества, ни хмельного упоения боем — ничего, лишь молчаливый спокойный расчет, скупые и безукоризненно точные взмахи, неизменно встречающие каждую новую цель. Алые капли на светлых клинках…

Им нечего было противопоставить этой силе. Им, ни разу не державшим в руках оружия, не знающим, что такое причинять боль. Мощный удар, почти ломая пальцы, выбивает из руки неумело сжатый меч и следом — длинный нескончаемо долгий высверк отраженного пламени и вспышка боли. Тонкая рубашка, косым ударом рассеченная на груди, мгновенно тяжелеет от крови. Тело еще оседает в дымящуюся траву, а безжалостное лезвие продолжает свой путь, подобно порыву ветра в сухих стеблях тростника: падающие изломанные фигуры…искорки жизни, гаснущие в золоте глаз — точно неверное отражение звезд в стылом омуте подергивается рябью…Пепел и кровь… Зарево пожара неровным багрянцем красит мертвые лица, и кажется, что все это — неправда, не всерьез: в широко распахнутых глазах — ни боли, ни страха, лишь непонимание да какая-то полудетская обида…Повисший в воздухе вопрос, так и не высказанное, запоздалое: «за что?». Жаркие веселые язычки пожирают страницы, пляшут в осколках лопнувших витражей… И лишь одно-единственное, пронзительно-яростное лицо, бездонные сухие колодцы зрачков, впитавших чужую боль. Мрак сгущается за спиной и нетронутая кровавыми отблесками тень похожа на сложенные крылья, искаженное мукой лицо — белый клин меж потоков черных волос. Волны силы расходятся от одиноко стоящей на пепелище фигуры, точно во все стороны тянутся нити, пытаясь сплести невидимый щит…уберечь то, что еще осталось…

Испуганная малышка посреди разбросанных искалеченных тел прижимает к груди маленькую ручку с не по размеру широким золотым браслетом, точно боится уронить последнюю вещь, что хранит родное тепло… Закованная в сталь высокая фигура склоняется, заслоняя собой свет пожара, и требовательно протягивает ладонь — «пойдем». Безлико-прекрасные черты…упертый в землю окровавленный клинок — всполохи на лезвии.

— Не бойся. Я не трону тебя.

Губы по-прежнему сомкнуты, средний, бесполый голос звучит в голове.

— Оставь это… — сильные шершавые пальцы без труда разжимают детскую ладошку, исступленно стиснувшую безжизненно- ледяное запястье молодой женщины.

— Оставь. Ей нельзя помочь. Пойдем…

Сдавленный крик замирает в горле, когда рухнувший кусок стены, рассыпаясь в уголья, ударяет вверх столбом искорок, осыпая сталь наплечников. Пепел и кровь… Крик рвется наружу, отчаянный детский плач — голос бесконечного, безнадежного одиночества и тоски… Холод…

Ледяная вода обжигает лицо, течет за воротник. Сознание врывается в тело внезапно и грубо, точно грабитель — в чужой дом, взгляд расплывчат, как это бывает спросонья. Широкие лапы несколько раз подряд сильно встряхивают за плечи, когти чувствуются даже через толстую кожу рубашки. Встревоженное немолодое лицо с покрасневшими опухшими веками. Фляга в руках.

— Замолчи… ох, уллах’тагор ин нарт, тихо… Тихо. Да замолчи же… Ох, да что же это такое…

— Багнур? — хриплый голос плохо слушается свою хозяйку. — Что случилось? Тарки? Да прекрати ты меня трясти уже…

— Тарки… — охотник, наконец, отпустил мокрую как жабу лучницу. — Будут тебе ужо тарки: звук по воде знаешь как далеко слыхать! Я уж думал — на скорпиона улеглась, а он возьми да и тяпни, где негладко… Че случилось-то?

— Не водятся тут скорпионы… — Шара напрочь игнорировала адресованный ей вопрос. — И отродясь не водилось. Ну, я так думаю — неуверенно закончила она, выкручивая мокрые волосы.

— Тогда что же? — продолжал допытываться Багнур. Правильно, отвязался один такой! Особенно после всего этого ночного концерта… Влипла так влипла, по самые уши. Нда-а… надо было все-таки соврать, что скорпион.

— Ну… я не нарочно. Просто устала, наверное, вот сон плохой и приснился… — Шара ожесточенно накручивала на палец прядь волос, изо всех сил стараясь говорить как можно непринужденнее. — Ну, так получилось… Я… я больше не буду…

Видя мелькнувший в расширенных зрачках собеседника суеверный страх, девушка поняла: толку от всех ее хитростей — как из камня воды. Пхут.

— Ты… — Багнур сглотнул. — Ты видишь… видишь то-чего-нет? Как ир-гит’ай…ох, уллах’тагор ин нарт… — ладонь вскинулась в охранном жесте. Казалось, еще немного, и узнавший ее тайну немолодой охотник, чего доброго, бухнется перед ней на колени.

Надо было срочно как-то выкручиваться. Но как? Честным путем уже невозможно, это ясно. Врать быстро и качественно в полусонном состоянии на редкость трудно…Пхут’тха, что ж придумать-то? Так… сны видят иргит’ай, Говорящие-с-духами…духи… трава духов…О! кажется, есть идея…

— Не знаю, что там видят иргит’ай… — старательно имитируя дрожание пальцев, Шара потянулась к фляге, торопливо выдернула пробку и присосалась к горлышку с такой жадностью, точно неделю блуждала в Горгоротских солончаках.

Багнур подозрительно прищурился, озаренный догадкой. Он покачал на ладони трофейный кисет, взвесил, затем перевел взгляд на горе-дозорную, что продолжала жадно глотать воду. Нехитрая пантомима сработала — охотник понял все сам, и к тому моменту, когда Шара, наконец, отлипла от фляжки, диагноз уже не вызывал ни малейших сомнений.

— Мерзнешь? — на всякий случай уточнил он.

— Н-не пойму… Вроде просто трясет… — она плотно запахнулась в лархан, продолжая изображать дрожь. — И сердце стучит как молоток… Хреново…

— Ну-ну. — Багнур вытащил из конфискованного кисета маленький сверток, повертел его в мозолистых пальцах. — А я-то уж думал…Вот ведь пакость какая, я всегда говорил — отраву они туда добавляют, хуже вулканического пепла… Ну, и что же тебе привиделось? Девятка уллах’тхар или еще что покруче, а?

— Огонь… — бесцветно протянула лучница, кутаясь в плащ. — Много огня… кровь. Не помню, страшно. Очень.

— Ясно, короче, — устало вздохнул Багнур, поднимаясь. — Значит так: еще раз вот с этим увижу — башку отверну, ясно? Ишь надумали всякую пакость курить… Если ты после нее всякий раз будешь так орать, то лучше уж в дозоре уснула бы, все тише…

И, размахнувшись с берега, он с остервенением зашвырнул на быстроток злополучный сверток. Видевшая это Шара так и подпрыгнула на месте от огорчения, но роль нужно было играть до конца, поэтому она стоически промолчала.

— Ты давай обратно ложись, — велел Багнур, зевая. — Да и я, пожалуй, посплю. А вот камнегрыз наш чего-то уже давно в дозоре не стоял, пусть-ка хоть раз зад с земли поднимет…охо-хо…

Шара не стала наблюдать за тем, как осуществляется процесс смены караула. Нырнув под лархан с головой, она честно попыталась заснуть, но как назло, после пережитого в голову лезло великое множество мыслей, с которыми не могли совладать даже усталость и неприятно мокрые волосы.

Итак, это снова началось. В том, что с ней что-то не так, Шара знала с самого детства. И дело тут было вовсе не в безобразной внешности: научиться не обращать внимания на презрительно-насмешливые взгляды оказалось довольно легко. В различные периоды жизни взрослеющая орчиха с удивлением и страхом убеждалась в существовании множества понятий, вещей и свойств, о которых ей ни разу не доводилось слышать, но которые, тем не менее, казались странно знакомыми. В основном, это были мелочи, не стоящие размышлений, но в последнее время странное явление начало приобретать все больший размах. Казалось, что сквозь ясную поверхность ее собственной жизни, мыслей и чувств то и дело проступают, поднимаясь откуда-то со дна, чужие воспоминания, лица, обрывки фраз… Порой это были лица совершенно уж непонятных существ, сцены пиров и битв, неизвестные пейзажи. В том, что странные видения — картины давно ушедших дней — Шара отчего-то не сомневалась, хотя сменяющие друг друга расплывчато-бестолковые образы не позволяли угадать ни время года, ни приблизительную давность происходящего. Гораздо забавнее было то обстоятельство, что многие из случайных знаний на поверку оказывались источником получения ответов на вполне насущные вопросы. К примеру, когда мать впервые показала ей руны, маленькая Шара, еще толком не зная, как держать кисть, с минуту сосредоточенно рассматривала знаки, после чего обмакнула в тушь мизинец и вывела на боку глиняного горшка свое имя. О, разумеется, ошибиться в слове из двух рун практически невозможно, но ведь не для трехлетнего ребенка!

Еще любопытнее дело обстояло со зрением, даже если отбросить абсолютное отсутствие светобоязни — непременной черты Ночного народа. В том, что черный цвет бывает весьма разнообразен, Шара убедилась тоже в достаточно юном возрасте. Страна Восходящего Солнца скупа на яркие краски, но даже в царстве хмурых скальных хребтов, солончаковых пустынь и вулканического пепла глаз иртха различает множество оттенков красного, оранжевого и желтого цветов, особенно в часы восхода и заката. Тогда оживают даже безжизненные утесы, и лишь непроглядная чернота душистых лепестков гонха’ран на фоне чуть более светлых узловатых ветвей хранит память о цвете ночного неба. И только странно бледнокожая девочка-иртха видела различие между черным цветом распускающейся листвы, черными соцветиями гонха’ран и жирной сажей горящего таингура, изо всех сил тщетно пытаясь придумать названия для столь непохожих друг на друга оттенков: в родном языке Шары таких слов не было — какой прок называть то, чего не видишь? По детской привычке она снова начала перекатывать в уме слова, изобретая новые названия для множества красок, но мысли скакали камешками по склону, и девушка даже не заметила, как сон вновь медленно утянул ее в свой омут.

Глава 6

Отряд Горбага остановился в густом ельнике. Отсюда уже был слышен шум реки, однако радости на лицах бойцов не читалось — к усталости от бессмысленного шестичасового кружения по лесу примешивалась тупая злость на недоумка-командира. Царившие в отряде в течение последних дней неуставщина и бардак были целиком на совести Горбага, а идиотские приказы, в конце концов, привели к тому, что их угораздило-таки заблудиться в этом треклятом лесу. Со жрачкой дело обстояло еще гаже: последний, выданный сутки назад, паек только раззадорил пустое брюхо. Над вопросом, куда подевались все припасы, голову ломать не приходилось, ибо обнаглевший от безнаказанности Радбуг лениво и хозяйственно жрал пайковую солонину, на ходу доставая из кожаного чрева мешка длинные полоски вяленого мяса. Всем прочим же приходилось довольствоваться пригоршней вареных зерен да раскрошенными от долгого таскания в вещмешке лепешками. Лепешки, правда, были не простые, а специально предназначенные для дальних походов, но в чем, собственно, кроется принципиальное отличие, ответить не мог даже харадский умник. Единственная разница заключалась, похоже, в том, что обычный хлеб поначалу бывает свежим и черствеет лишь по прошествии пары нах-харума, а новинка армейского пайка изначально имела жесткость сапожной подошвы и соответствующий объекту сравнения цвет, «для пущей длительности переваривания», как утверждал Хаграр. Впрочем, этой еды тоже было немного, а вскоре кончились и вареные зерна. Короче, за это время на душе у всех порядочно накипело, да так, что впору дым из ушей пускать. Будь Горбаг чуть повнимательнее, то во взгляде восьми пар угрюмо опущенных глаз, он прочел бы свой приговор. Но десятник упорно продолжал делать безразличный вид, искренне надеясь на собственную силу и путы устава, полагая, что никто попросту не осмелится обнажить сталь в ответ на очередную оплеуху.

Радбуг же, видевший ситуацию чуть дальше собственного носа, ленивого спокойствия начальства не разделял. Отлично понимая, что, в случае насильственной гибели командира, будет ожидать его самого, бывший пограничный страж неотлучно находился при Горбаге, отслеживая направленные в его сторону жгуче-ненавидящие взгляды, с й'тангом не расставался ни на миг и чуть что — напрягался подобно натянутой тетиве. С Ранхура Десятый Назгул глаз не спускал, даром что маленький степняк оставался в десятке единственным, кто не лелеял мыслей о расправе над моргульцем и его прихвостнем — чтобы размахнуться ятаганом, нужно время, зато короткий кинжал лучника — то, что надо для бесшумного сведения счетов. От тревожной бессонницы и вечного напряжения недавний тиран стал еще злее, все более напоминая угодившего в ловчую яму пещерного медведя. Поэтому когда вдали, сквозь немолчный гул шиверы, неожиданно раздался негромкий треск веток, Радбуг дернулся как от удара, дико вытаращив глаза, казалось, будь у него шерсть — и та поднялась бы дыбом на загривке. Ятаган вылетел из ножен со скоростью молнии. Треск повторился, на этот раз — чуть ближе. Горбаг хищно втянул воздух.

— Тарки… ну, наконец-то… — довольно прорычал он, жмурясь в предвкушении драки и обернувшись к замершему в ельнике десятку, прошипел:

— Ну и че, долго будем стоять? К бою, уроды!

— Дзарт-кхан… — вкрадчиво подал голос осмелевший Рагдуф. — Это не тарки… Я бы услышал, большой отряд бесшумно не ходит. Это какой-то одинокий бродяга, скорее всего из местных, и если сидеть тихо, то он нас попросту не заметит…

Но тут его речь прервал хлесткий подзатыльник.

— Молчать! Поучи меня еще, недоносок! — с этими словами Горбаг схватился за эфес, и Рагдуф еле успел отскочить с пути описавшей сверкающую дугу острозаточенной стали. Не обращая внимания на потихоньку сжимающееся вокруг кольцо, десятник шагнул к картографу и тут бы не избежать бессмысленной резни, как вдруг в шершавом лабиринте древесных стволов показался одиноко бредущий сухну в простой домотканой одежде. При виде дюжины вооруженных орков, бедняга замер на месте, разевая рот, точно вытащенная на берег рыба, старательно попятился, после чего развернулся и кинулся наутек, высоко подбрасывая ноги и крича — не то проклятия, не то мольбы духам. Ранхур молча выдернул из-за спины стрелу, небрежным жестом бросил ее на тетиву и, почти не целясь, вскинул анхур, но когтистая лапа десятника с размаху ударила по руке, держащей лук.

— Не стрелять, гнида! Он — мой! — пылающий безумием и злобой взгляд штрафника-моргульца, точно плетью, хлестнул маленького стрелка.

— За ним!!! — взревел Горбаг и первым рванулся в погоню. Верный Радбуг, решив не отставать от своего хозяина ни на шаг, помчался следом и вскоре скрылся из виду меж деревьев. Растерянный и встревоженный десяток выжидательно устремил взгляды на Рагдуфа — все-таки после десятника второе лицо в группе — но тот лишь обреченно кивнул, и, придерживая бьющую по ногам сумку с картами, побежал по тропе догонять Горбага. Сообразив, что дело-то и впрямь попахивает таингуром, ребята молча последовали за ним, при этом догадавшись не ломиться по тропе, а рассредоточиться полукольцом с целью окружения вероятного противника.

Петляя меж деревьев, Ранхур первым делом скинул на бегу проклятый вещмешок. Жить сразу стало лучше и веселее, ибо сей мерзкий предмет личного снаряжения в довершение всех прочих бед, явно питал паскудную страсть к торчащим сучьям и колючим веткам, не упуская ни малейшей возможности зацепиться. Без привычного балласта за спиной скорость изрядно увеличилась, да так, что в распадок степняк вылетел первым, держа наизготовку анхур и зажав в зубах запасную вторую стрелу. Вовремя: на поляне уже полным ходом кипела драка с участием десятника и преследуемого им тарка. Вернее, назвать это дракой можно было с большой натяжкой: почувствовав, что путь к отступлению отрезан, человек решил дорого продать свою шкуру и с помощью длинного пастушьего кнута ухитрялся держать злобно шипящего Горбага на приличном расстоянии. Шипел тот не зря: темный, опоясывающий левую кисть моргульца след наглядно свидетельствовал о том, что один удар хлыста десятник все же пропустил. Ободренный удачей человек замахнулся вторично, и с интересом следивший за схваткой Ранхур мгновенно догадался, что должно произойти дальше: выросший в стойбище скотоводов-кочевников, в ранней юности он и сам, подобно другим пастушатам, забавлялся нехитрой игрой, целью которой было рассчитать удар хлыста так, чтобы ременная петля, захлестнувшись под колени, охватила ноги, после чего оставалось лишь легонько дернуть — и приятель-соперник, неуклюже взмахнув руками, с размаху шлепался оземь, вышибая вверх облачко мелкой каменной соли. Практиковал ли подобные состязания нынешний противник Горбага, так и осталось тайной, но удар был хорош — жгучая змея обвилась вокруг колен иртха, точно и вправду живая. Человек напрягся, готовясь изо всей силы дернуть рукоять хлыста, но десятник оказался тоже не из пемзы рублен и успел полоснуть й’тангом по натянувшейся веревке. Бедняга сухну, видя, что его единственное оружие уменьшилось в длину, как минимум, вдвое, начал медленно отступать, озираясь в поисках чего-нибудь более или менее подходящего для защиты от двух локтей острой вороненой стали, но неожиданно уперся спиной в толстый ствол дерева. Вот теперь надежд на спасение бегством действительно не осталось, и несчастный сухну, затравленно глядевший на приближающегося с кривой победной ухмылкой Горбага, отлично это понял. Ранхур поморщился: исход схватки был предопределен заранее, просто удивительно, что бледнокожий так долго продержался против вооруженного противника. Вот, в принципе, и все: прямой удар й’танга способен выдержать разве что типовой стальной доспех гон’нарт-ай-хун, бойца тяжелой пехоты… Степняк молча опустил лук и повернул голову влево, осматривая неприветливую чащу на момент возможной угрозы, а на самом деле — попросту отвел взгляд, не желая наблюдать зрелище расправы над безоружным поселенцем. Как вдруг…

Перекрывая шум реки, тяжелое сопение подбежавших ребят и довольное рычание Горбага, из темных глубин лесной чащи донесся истошный женский визг. Этот полный ужаса и отчаянья вопль подействовал на сухну точно едкий гриб на берсерка. Глаза его побелели, а на смену покинувшему их страху пришла такая ярость, что ухмылка покинула лицо недавнего победителя. Забыв обо всем сухну прыгнул вперед. Огрызок хлыста в мгновение ока обвил шею Горбага, и тот, выпустив ятаган, когтями обеих рук вцепился в затягивающуюся на горле удавку. Глаза десятника вылезли из орбит, серо-коричневый цвет налитого кровью лица теперь больше напоминал темную глину.

Крик из чащи повторился, и Лугхур с Шагруком метнулись туда. Вопреки утверждениям картографа, сухну, был, похоже, все-таки не один… Когти Горбага, наконец, сумели разорвать веревку и освободить для воздуха передавленное горло. Он успел сделать один свистящий вдох, прежде, чем человек прыгнул вновь. Теперь это хоть как-то напоминало поединок, с претензией на честность — отброшенный пинком ятаган находился вне зоны досягаемости, и противники сцепились врукопашную. Горбаг, как и положено иртха, ростом был хоть и пониже, зато в плечах шире человека раза в полтора, а силой выделялся даже среди представителей своего народа, но разъяренный сухну, как всякий, кому нечего терять, за себя уже не боялся. Занятые обшариванием близлежащих окрестностей ребята в происходящее на поляне не вмешивались: нарушить закон поединка, вмешавшись на одной из сторон — тяжкое оскорбление, вне зависимости — происходит это в обычной драке или в бою — все равно, что при всех слабаком назвать.

Чувствуя за противником существенный перевес в силе, сухну неизменно уворачивался от ударов, в ожидании удобного момента — скорость орка оставляла желать лучшего. Поднырнув под очередной замах длинной когтистой лапы, человек схватил противника под колени и изо всей силы дернул на себя. Не ожидавший этого Горбаг с размаху сел в истоптанную траву, только и успев в полете схватить настырного сухну за горло. Хрипя, тот рухнул на колени, жилы на лице вздулись, в тех местах, где когти орка впивались в кожу, выступила кровь. В отчаянной попытке вырваться человек из последних сил нанес удар. Логично было бы предположить, что целился он в лицо ненавистного врага, но кулак пришелся ровно в середину широкой груди, туда, где под стеганой кожей легкого доспеха обычно болтается на цепочке номерной жетон. Сил у полузадушенного сухну было немного, непослушных детишек и то больнее шлепают, но на беду именно в этом месте располагался внутренний карман, в котором хранился дымовой патрон: малый сосуд легкого металла с притертой пробкой. От удара тонкие стенки смялись внутрь, и из-под доспеха ввысь рванулся столб густого черно-зеленого дыма. Дальнейшие события разворачивались со скоростью ветра, а так, что их не успела бы зафиксировать даже быстрая кисть писца государевых речей, а именно: Горбаг, более ослепленный дымом, нежели отброшенный отдачей, на мгновение выпустил человека, и тот, несмотря на свое плачевное состояние, тотчас же кинулся бежать. Но в этот момент Ранхур молча вскинул лук, и тяжелая кожистооперенная боевая стрела, пробив левую лопатку бегущего, оборвала его бессмысленную попытку спастись от судьбы. Падающее тело еще не успело коснуться земли, когда из леса вылетел заметивший сигнал тревоги Рагдуф.

— Дзарт-кхан! Что здесь…

Закончить фразу ему не дали. Отпихнув с дороги встревоженного картографа, на злосчастную поляну вылетел Десятый Назгул:

— Горбаг! — заорал он осипшим голосом, — Там… баба эта…

— Какая к Наркунгуру баба, че ты несешь, урод?! — злой, как бешеный медведь десятник с остервенением топтал сапогами злополучную железяку, продолжающую сочиться последними тоненькими струйками дыма. Радбуга он не удостоил даже взглядом.

— Ну эта… Вырвалась, зараза — и деру! А этот… О! Слышь, мелкий — нашел новую жертву Радбуг, — а ты какого хрена здесь торчал, а?

Ответить степняк не успел: резко забыв об уничтожении останков сигнального патрона, Горбаг, наконец счел нужным обратить внимание на своего протеже:

— Деру, говоришь… Ну и где она сейчас? — нарочито спокойным голосом поинтересовался десятник.

— На тот берег вроде ломанулась.

— Че…чего?! — вытаращил глаза дзарт-кхан, подбирая с земли оружие. — Ты куда, смотрел, гнида?! Дважды засветились из-за тебя…А вы че встали! Слыхали, чего творится? А ну бегом…

— Куда? — не понял Радбуг, на всякий случай делая шаг назад.

— В задницу! На тот берег, болван… Не хватало еще, чтоб тарки про нас пронюхали…

— Так они уже знают… — хмыкнул Гутхак. — В этом месте через реку переправиться — четверти часа хватит, там уж весь поселок, поди, на ушах стоит…

— Точно! — безрадостно поддержал его Лугхур, — Дым-то далеко видать, все, кому надо, заметили уже…Правда, с другой стороны, наши на помощь придут, в случае чего…

— Молчать! — рявкнул десятник, обретая прежнюю уверенность в себе. — Тем более, значит, на тот берег надо… Рагдуф! Где этот поселок долбаный?

— Но… Дзарт-кхан, помните, что в Моргуле настрого запретили… — бледный как соль картограф знал, что поздно взывать к благоразумию, а предприняв эту жалкую попытку, тотчас же сообразил: зря это он насчет Моргула…

— Какой, к Наркунгуру, Моргул! Ты кого стращать вздумал, а? Ты глянь: где он и где я… Плевал я на Моргул и тамошнее начальство, где поселок, я тебя спрашиваю?

— Четверть лиги на северо-запад… почти что на побережье — сглотнул Рагдуф, не желая даже думать о том, что последует дальше, и хотя поселок в любом случае был отлично виден с берега, картограф вдруг почувствовал себя виновным в грядущей участи всех его обитателей. Но как ни крути, а сейчас Горбаг был прав: теперь, когда уже наделано столько ошибок, остается только одно… За Бурзугай, по следам непрошеного свидетеля, а там — кто знает… Быть может, пути некоторых членов их маленького отряда разойдутся еще до того, как запылает первый дом ни в чем не повинного людского стойбища…

И десяток, повинуясь приказу дзарт-кхана, сорвался с места и помчался через лес, точно взявшая кровавый след волчья стая.

Иннет не помнила, как вылетела на берег. Юбка, разорванная в нескольких местах, путалась в ногах, мешая бежать. Дважды она все-таки упала, во второй раз — особенно неудачно, на камни. С трудом поднявшись и стараясь по возможности не обращать внимания на боль, пронзившую разбитые колени, женщина как можно выше подобрала лохмотья подола, и, держа их на весу, хромая, побежала дальше. Сердце колотилось как безумное, горели на шее и груди глубокие царапины от орочьих когтей, а страх и невыносимый стыд жег не хуже кнута. Жадные лапы отвратительной твари, глумливых хохот и предсмертный крик отца, пожертвовавшего собой, чтобы дать ей, Иннет, шанс спастись — дорого же оба они заплатили за дурацкую заблудившуюся лошадь кузнеца Фалгара! Едкие слезы катились по щекам, и тотчас высыхали от встречного речного ветра. Вот и лодка… Искать спуск к воде времени не было, и Иннет съехала вниз по глинистому обрыву берега. Жирная глина забилась под ногти, тяжелые комья налипли на волосы и одежду, но ничто в мире уже не смогло бы заставить ее чувствовать себя еще более грязной после того, что произошло в лесу: больше было просто некуда. Тихо воя от боли, страха и стыда, Иннет оттолкнула лодку от берега и, войдя по пояс в воду, кое-как ухитрилась перекатиться через борт. Минуту она просто лежала на дне, переводя дух и бессмысленно слушая стук волн о крепкое просмоленное дерево, а потом, охая, села и взялась за весла. Грести было не впервой: уроженка прибрежного поселка, некогда основанного отошедшими от дел морскими разбойниками, утомившимися искателями приключений и прочим пестрым сбродом, что не мог ужиться под рукой наместника, Иннет одновременно научилась ходить и плавать, а обращаться с шестом или веслами — раньше, чем впервые зарезала курицу. Течение было сильным, легкую лодку отчаянно и неумолимо сносило обратно под левый берег, но Иннет продолжала упрямо налегать всем весом на весла. Плечи заныли от натуги, налились тяжестью, но она, зажмурившись и закусив губу, продолжала грести. Доплыть… только поскорей бы добраться…предупредить всех, что орки уже стоят на том берегу Андуина… При этом воспоминании она вновь заскулила от омерзения. Хотелось сорвать с себя одежду вместе с кожей и прыгнуть в воду, чтобы отмыть ненавистное, въевшееся во все поры ощущение чужих лап; отполоскать душу, точно рубаху, затоптанную свиньями. Но она продолжала грести, она знала — в первую очередь необходимо добраться до своих. Если орки решат напасть, пусть это нападение не будет внезапным: в деревне найдется, чем встретить непрошеных гостей…только бы успеть…

— Дзарт-кхан! Дым!

Хаграр, приложив ладони козырьком ко лбу, еще раз посмотрел вдаль, после чего обернулся (нарт’харума беспечно болталась на шее):

— Дым в той стороне…

Устало привалившийся к стволу дерева Дублук поднял голову:

— Где? Опять твои шуточки идиотские…

— Никак нет, — обиженно буркнул стрелок, но природа тотчас же взяла свое: — А хотите, могу глаза занять на часок? — с готовностью предложил он, сияя клыками. Десятник скривился.

— Смотри, саш-нир, дождешься… — вяло пригрозил моргулец. У него уже давно вошло в привычку называть бойкого до наглости стрелка исключительно по последним цифрам номерного жетона. «Идиотские шуточки» же, о которых упомянул Дублук, заключались в том, что Хаграр, в первый же день получивший взбучку за «незнание устава и недостаточную бдительность», так этого не оставил, и, стремясь оправдаться перед дзарт-кханом, наизусть оттарабанил первые пункты собрания сочинений армейской премудрости. Выслушав столь выразительную декламацию, Дублук милостиво махнул рукой: «хватит, мол, живи пока»… Но не тут-то было! Парень, похоже, нашел родственную душу, и теперь на коротких привалах ночных переходов, во время дежурства по лагерю (котлы теперь драил исключительно он) и, что хуже всего, даже днем доставал командира цитированием оставшихся без внимания пунктов. Когда иссяк список предписаний боевого устава, Хаграр взялся за устав караульной и гарнизонной службы, очевидно планируя плавно перейти затем к внутреннему. По второму замечанию начальства нурненский стрелок тоже не оплошал и развил такую бдительность, что не раз и не два отряд в полном составе вскакивал посередь дня, хватаясь спросонья за й’танги. Дублук, как и положено разведчику, старался хранить убийственно ледяное молчание, но получалось у него плохо. Утешало лишь то, что чересчур разговорчивый парень не был дурачком, и если ситуация, место или время действительно таили в себе серьезную опасность, то всякая издевательская веселость облетала с него, будто копоть с котелка. Тем не менее, противостояние начальника и подчиненного хоть и уменьшилось в размахе, но все еще сохраняло силу. Именно поэтому услышавший про сигнал тревоги десятник воспринял новость с лениво-напускным недоверием.

— Ну и где ты дым увидел? — Дублук встал рядом с Хаграром, уже успевшим натянуть нарт’харуму обратно на глаза, и посмотрел в указанном направлении. Полюбовавшись с минуту на вертикально стоящий над лесом черно-зеленый столб, разведчик хмыкнул и в задумчивости закусил губу.

— «При обнаружении сигнала тревоги или бедствия, подаваемого про помощи огня, дыма, голоса, навала камней, а также иных подручных или специальных средств оповещения, боец обязан…» — тут Хаграр покосился на десятника и счел за благо заткнуться, потому что сообразил — шутки закончились. Причем, похоже, безвозвратно. Незаметно приблизившийся картограф группы встал за спиной командира. Дублук обернулся.

— Вот и нарвался… — удовлетворенно сообщил картограф, созерцая жирный хвост в небе. — Я же говорил… — тат он позволил себе сухую ухмылку. — Как видите, дальне Бурзугая не ушел… не ушли, вернее. Их же двое…

Дублук открыл было рот, но, заметив стрелка, по привычке «греющего уши», жестом приказал любознатцу испариться вон. Только после этого, дзарт-кхан вполголоса произнес:

— Что-то не так. У Горбага, конечно, мозги за головой не всегда поспевают, но Рагдуф…

— Дублук-сама, я не понимаю, что именно вас не устраивает? У нас было четкое задание: поймать их на горячем. Горбаг попытался схитрить, изменив маршрут, но это ему не помогло. Сигнал указывает на то, что отряд попал в засаду и зовет на помощь — значит, дело плохо. Разве такой вариант нас не устраивал с самого начала? В качестве запасного?

— Не сходится, Шанхур… — сплюнул в досаде Дублук. — Горбаг же прекрасно знает, что его ждет… да и Рагдуф тоже. Потенциальный дезертир в случае опасности попытается тихо слинять, а не выйдет — так тат же и ляжет, предпочтя смерть возвращению. Не станут они на помощь звать, понимаешь?

— Но тогда… — Шанхур в задумчивости поскреб подбородок.

— Мы не знаем, чей это сигнал… — еще тише произнес десятник, сжимая пальцы на эфесе. Картограф нахмурился:

— Дагхур?

Вместо ответа Дублук кивнул рассеянно, кривясь, точно от зубной боли, и решительно обернулся к отряду:

— Подъем!

Эта переправа надолго запомнилась молодцам Горбаговского десятка. Бросившиеся в погоню за беглянкой ребята слишком поздно сообразили, что та добралась на этот берег вовсе не вброд: сила течения была такова, что вошедшего в реку просто валило напором воды, а глубина в два-три роста иртха напрочь исключала возможность пешего перехода. Вырвавшийся вперед всех Десятый Назгул, который, кстати, и был во всем виноват, остановился у прибрежной кромки так резко, точно повстречался лбом с невидимой преградой. Тяжело дыша, с минуту он тупо созерцал следы, оставленные на влажной глине плоским дощатым днищем.

— … Поймаю — убью заразу! — Горбаг лихо съехал к воде, тормозя подошвами сапог. — Хэй, Рагдуф! Где тут брод?…Чего? Не слышу тебя…

Шум реки на перекатах заглушал слова.

— Не слыхать… А ты чего тут? — неприязненно начал он, споткнувшись взглядом на Радбуга, но, заметив отпечатки на мокрой глине, только сплюнул в сердцах.

— Я говорю: нет здесь брода! — на обрыве наконец-то показался картограф, временно отставший от прочих из-за болтавшейся на боку сумки с картами. — И не было никогда…

— То есть как это — «не было»? Должен быть…

Десятник выглядел скорее растерянным, нежели взбешенным. На Рагдуфа он смотрел снизу вверх, как ребенок на шамана племени: с той же смесью непонимания, уважения и страха.

— Должен, — невозмутимо кивнул Рагдуф. — Только не здесь, а севернее, в окрестностях конечной точки нашего маршрута. А насчет того, чтоб тут… ну, сам посмотри…Учитывая течение плюс глубина…

— Пхут’тха! — выругался Горбаг, сжимая кулаки. Картограф сиял, с трудом удерживаясь от злорадного смешка: вот и пришел Сулху’ар-бан в родное стойбище! Однако радоваться пришлось недолго: несмотря на стопроцентное попадание в образ тупого солдафона, Горбаг свою хромированную бляху получил все-таки не за белизну клыков, и мыслить в критической ситуации способен был быстро, четко и качественно.

— Десяток! Слушай мою команду! Срубить шесты покрепче, вещмешки облегчить по максимуму… У кого веревка? У тебя? Че молчал, болван…Достать, одним концом прикрепить к охвостью стрелы… Пошевеливайся, че как неживые!

Проследив, как на землю ложатся аккуратные витки толстой темно-серой крученки, спешно выброшенные из Гутхакова вещмешка, Горбаг на глаз прикинул, сколько локтей в таком мотке… ниче, вроде, должно хватить…

— Хэй, стрелок! Наркунгур тя задери, где опять болтаешься? Тетиву до упора, цель — раздвоенное дерево на том берегу. И только попробуй у меня не попасть, понял?!

Степняк, сохраняя бесстрастное выражение лица, принял из рук Гутхака обвязанную за охвостье стрелу, бегло осмотрел узел, скривился досадливо, и, не проронив ни слова, быстро перевязал наново, покрепче. После всех этих сложных манипуляций он вскинул анхур, наложил стрелу, а смотанную в кольцо веревку перебросил через отставленный локоть, чтоб не зацепилась. Старательно прицелился. Оттянутая до уха тетива с коротким гудящим звуком слетела с напряженных пальцев, и стрела, плеснув над рекой серым хвостом, ушла к цели. Аккуратно уложенные витки стремительно таяли, разматываясь один за другим.

— Сапогом прижми! — мгновенно сориентировался Горбаг, — А то вся уйдет. Ага, вот так…

Еле слышный глухой удар засвидетельствовал, что с первой частью задачи нурненский стрелок справился — меж берегами пролегла первая зыбкая и ненадежная связь. Однако для того, чтобы уходящая в неизвестность веревка превратилась в переправу, предстояло сделать кое-что еще.

— Веревку закрепить — распорядился десятник, — Как следует закрепить, я сказал! Чего? Длины не хватает? Счас кишками твоими надставлю — в аккурат будет! Вяжи давай…

Когда веревка была надежно обмотана вокруг корней торчащей над обрывом елочки и зафиксирована тремя плоскими узлами, Горбаг обернулся к Ранхуру:

— Пойдешь первым.

На маленького степняка было жалко смотреть. Он всеми силами старался скрыть охвативший его ужас, пальцы сжали анхур с такой силой, что побелели костяшки, губы откровенно дрожали.

— А…э-э…м-м-м… А у меня там вещи остались… — парень неестественно дернул головой, — ну, в лесу…Я, когда бежал, вещмешок-то скинул. Так а…может, я пока схожу поищу, а, дзарт-кхан?

— Ути ты, он вещички потерял! — глумливо осклабился Радбуг. — Значит, будешь теперь на холодненькой земельке спать, без одеялка, без теплого подбрюшничка… Че упало, то пропало…

В эту минуту Ранхуру как никогда прежде захотелось с размаху врезать по нагло ухмыляющейся роже Десятого Назгула. Но вместо того, степняк как можно небрежнее пожал плечами:

— Да вещи-то ладно… Я и без них как-нибудь не пропаду, не впервой. Оригхаш жалко… — он прищурившись, внимательно следил за реакцией, понемногу возвращаясь в свое прежнее философски-снисходительное состояние духа и лица. — Горелка, опять же…

— Че? Ты горелку посеял? — задохнулся Радбуг и полез с кулаками, но десятник профессиональным жестом устало сгреб поборника рачительности за ворот рубахи.

— Тихо. Уймись. Вернешься обратно в лес, разыщешь там его мешок и принесешь сюда, понял? Бегом! А ты, — Горбаг вновь переключился на маленького степняка, — так и этак, а все равно первым через реку пойдешь, как самый легкий. Заодно и поглядим, насколько крепко страховка держится…

— Угу. А смоет — так невелика потеря! — не поворачивая головы, буркнул Радбуг, взбираясь вверх по обрыву.

Поняв, что отмазаться не вышло, степняк вздохнул, на мгновенье прикрыв глаза, после чего повернулся и медленно побрел к воде… Кое-кто из ребят смотрел на него с искренним сочувствием: речку на быстротоке переходить — и так не мед, а с учетом панического страха перед водой — вовсе дрянь. Однако обошлось без самопожертвования: сочувствие ближнему — дело неплохое, но целая голова все-таки еще лучше.

Глава 7

Обессиленная, растрепанная выбралась она на берег. Руки, одеревеневшие после долгой борьбы с силой течения, категорически отказывались служить, но Иннет с каким-то тупым усердием продолжала тянуть причальный конец, обдирая вспухшие от весел ладони. Тяжелая посудина явно издевалась: стоило хоть на миг ослабить усилие, как плоское днище с шуршанием сползало обратно в зовущее ледяное течение. Наконец, женщине удалось развернуть лодку таким образом, что, пройдя вдоль берега, та попала в суводь, образованную большим серым камнем. Вытаскивать судно на берег сил и времени уже не было, смысла — тоже, и Иннет, наскоро обмотав причальный конец вокруг пня, испокон века служившего для подобных целей, подхватила обрывки подола и что было духу побежала к виднеющемуся в сумраке поселку.

Не добежав до деревни, она свернула к стоящему на отшибе дому, обнесенному высоким крашеным забором. Сейчас уже слабо представлялось, что некогда она вместе с другими детьми, панически боялась его обитателя. Силуэт дома на выселках манил надеждой на защиту, Иннет была готова целовать землю возле калитки.

— Дядюшка Фалгар! — громка позвала она. — Эй, вставайте! Кто-нибудь…

Стучать и кричать пришлось до тех пор, пока не сорвала голос. Навалилась тупая безнадега, и Иннет сползла в дорожную пыль, обтирая забор спиной. В этот момент лязгнул тяжелый засов, и калитка бесшумно повернулась в петлях. А вслед за этим показалась сумрачная бородатая физиономия Фалгара. Подозрительно осмотрев тонущую в сумерках даль, кузнец скосил синий глаз и обнаружил сидящую в пыли Иннет.

— Ну и? — неприязненно осведомился он. Голос у него был гулкий, точно из бочонка. — Не вижу Ежевики. Я тебя, кажись, предупредил — без нее не возвращаться… — кузнец попытался было захлопнуть калитку, но метнувшаяся к нему Иннет всем весом повисла на руках.

— Дядюшка Фалгар! — Там…там орки, штук тридцать или больше. Сюда идут… я от них насилу вырвалась и сюда… А Ежевику так и не нашли.

— Ты что, одна на тот берег плавала? — недоверчиво прищурился темно-синий глаз кузнеца. Кажется, лишь теперь он догадался обратить внимание на порванную одежду женщины и свежие отметины когтей на ее шее.

— Нет… я… Отец не успел убежать, они его убили… — Иннет уронила голову на грудь и стала окончательно похожа на побитую собаку, сжавшуюся в ожидании очередного удара. — Ежевика не нашлась, нету…

— Ну-ка вставай… — широкие, точно две лопаты, и такие же жесткие ладони кузнеца подхватили Иннет под руки, помогая подняться. — Брысь в дом!

Сам он в последний раз окинул взглядом безлюдные, залитые светом умирающего дня окрестности, запер калитку на засов и рысью пробежал к сараю, что прилепился к стене кузницы, точно к пирогу — хвостик теста.

— Орки, говоришь? — донесся до Иннет его приглушенный голос. — Стало быть, народ поднимать надо…толку от наших олухов, конечно — как с козла — молока…Ладно. Найдутся у меня для косоглазых гостинцы за встречу…

Пыхтя, Фалгар выволок из сарая некое массивное сооружение на толстых полозьях из просмоленных брусьев и прикрытое сверху рогожей.

— Ужо они меня попомнят, уроды! — растрепанный кузнец опять исчез в сарае.

Иннет молча следила за непонятными приготовлениями.

— А, может, гонца послать? — нерешительно протянула она. — Гондор…

— К Морготу Гондор! — взъерошенный кузнец вылез на свет, таща под мышкой два здоровенных продолговатых мешка. Он прислонил их к боку конструкции, утер вспотевший лоб.

— Когда-то, — хмыкнул он, — мы дорого дали за то, чтоб вырвать у Минас-Тирита право жить как нам угодно, сделать так, чтоб наместник забыл о нашем существовании. И у нас получилось! Мы никогда не были данниками Эктелиона, мы жили сами по себе… — внезапно кузнец осекся и вздохнул, бросив взгляд на обхватившую разбитые колени Иннет. — Так что теперь было бы довольно глупо ожидать от его полоумного сына, что тот, расчувствовавшись, направит сюда сотню панцирников… Вот так.

— Но ведь люди наместника были здесь! — с жаром воскликнула женщина. — Давно, около месяца назад…

Перед внутренним взором всплыло загорелое молодое лицо с едва заметной светлой бородкой, тревожный прищур серо-стальных глаз из-под надвинутого капюшона…плащ цвета грязной листвы. Ах, если бы он сейчас оказался здесь со своим отрядом… Да хоть бы и один…

Иннет почувствовала, что неудержимо краснеет. Дура… не о том сейчас! Разве можно… теперь, после того скотства, что ей довелось пережить…нет, не надо! — она яростно стиснула виски, будто силой выдавливала из мозга грязь воспоминаний…Чтобы они не коснулись обитающего в памяти светлого, родного образа.

— Помощь не придет.

Фалгар точно мысли прочел… Иннет опустила голову.

— Ничего. Сами справимся! — кузнец сдернул чехол со своей хитроумной машины и окинул ее чуть ли не нежным взглядом. — Справимся!

Водруженная на полозья из просмоленных брусьев конструкция более всего сошла бы за гигантских размеров арбалет, если б не гнутая металлическая пластина с отверстиями, закрепленная на ложе в том месте, где должен быть лук. Да и само ложе выглядело необычно: чересчур широкое, со множеством продольных ложбинок. Сбоку помещался сложный механизм, отдаленно напоминающий ворот ручной мельницы. Темная, покрытая застарелыми следами ожогов рука уверенно легла на полированное дерево.

— Не хнычь, — ухмылка кузнеца сейчас на редкость напоминала оскал, в сапфировых глазах плескалась буйная и веселая ярость морских просторов — Это нас у смерти много, а она-то у нас — одна!

Уже окончательно стемнело, когда по пояс мокрый десяток Горбага выбрался на правый берег Андуина. Там, где подмытый волнами берег образовывал навес, в камнях уже ждал Ранхур-маленький. Завидев бредущих по воде, степняк вышел на свет и приложил к губам палец «тихо!». Мечущиеся над обрывом световые пятна факелов яснее слов говорили о том, что проклятая сухну все-таки успела добраться до родного стойбища раньше, чем это удалось орочьему отряду, и теперь растревоженные грядущим вторжением бледнокожие поджидают напрошенных гостей, зорко следя с берега за малейшим движением в темной воде. Неизвестно, что привлекло их внимание: подозрительный плеск или сталь, блеснувшая в свете факела, но три высокие фигуры спешно направились к краю обрыва. Положение создалось крайне неудобное, ибо ребята не успели даже выбраться из реки, а в драке, как известно, прав тот, кто находится выше. Вот тут-то и пригодился Ранхур. Ловко как ящерица он взобрался по веревке, оставшейся от переправы, к развилке растущего на берегу кривого дерева и засев меж двух стволов, неспешно, с расстановкой выпустил подряд три стрелы. Никто даже вскрикнуть не успел, лишь тихий свист оперения вспорол воздух, да с шипением погасли упавшие в мокрую траву факелы. Воспользовавшись передышкой, ребята Горбага полезли вверх, цепляясь за торчащие из сухой почвы древесные корни. Обнаружив отсутствие товарищей, люди засуетились, размахивая факелами в надежде разглядеть происходящее, но так и не успели. Оставляя позади восемь трупов, орки двинулись в сторону поселка, что мерцал вдали светом окон из-за плотно закрытых ставней. Горбаг, лично зарубивший двоих сухну, воспрянул духом после позорного промаха в лесу, остальные, ободренные удачей, тоже рассчитывали на легкую и быструю победу. А напрасно — до поселка оставалось не более пары десятков шагов, когда воздух наполнился гудением и залп доброй полусотни стрел ударил по первым рядам бегущих. Стреляли явно со света в темноту, поэтому основная масса стрел зарылась в склон позади, однако, при такой кучности было довольно и того: трое из отряда рухнули на землю вниз лицом, из их спин торчали окровавленные стальные оголовки. Этого хватило, чтобы остудить чересчур горячие головы: оценив мощь примененного оружия, уцелевшие сочли наиболее продуктивным скатиться вниз по склону. Дальнобойное оружие, как правило, требует длительного перерыва между выстрелами, а за это время цель успеет переместиться за пределы зоны поражения. Пока что единственным исключением из данного правила был знаменитый анхур, но им у защитников деревни взяться было попросту некуда, равно как и полусотне лучников. Первым сообразил Рагдуф:

— Дзарт-кхан! Они не видят нас, это что-то вроде баллисты… Только очень здоровой и многозарядной…

— Всем рассыпаться! — немедленно отреагировал Горбаг. Настроение у истосковавшегося по крови и звону клинков десятника мгновенно упало до отметки «преотвратно». Надежды на легкую поживу в беззащитном поселке пошли прахом, едва лишь тихая ночь обрушилась первым залпом длиннооперенной смерти. Против такой мощи толстая кожа легких доспехов была столь же бесполезна как простая тряпка. Прямо за небольшим оврагом на всхолмье уже чернели плетни ближайших огородов, а чуть дальше, там, где странные деревянные жилища образовывали полукольцо, сгрудились десятка два людей с факелами. Насколько возможно было отсюда рассмотреть, приличного оружия у них не наблюдалось: топоры, один с вилами, прочие — так и вовсе наспех поотдирали жерди со своих заборов.

— Ну? И че делать-то? — вытянувшаяся от разочарования морда Десятого Назгула обернулась к хмурому Горбагу. Вид моргульского забияки давал ясно понять, что от предстоящей потехи он ждал совершенно иных впечатлений.

— Где же хреновина-то эта… — не обращая внимания на душевные терзания Радбуга, процедил десятник, чей напряженный до боли взгляд обшаривал пустые улицы и крыши домов. — Неужели так далеко бьет, что отсюда не видать, а? Пхут'тха…а-ха-а…

— Че делать-то? — уже настойчивее повторил Радбуг, фамильярно тормоша задумчивого десятника за плечо.

— Пасть заткнуть для начала! — прорычал тот, сбрасывая руку, точно какую-то мерзкую ядовитую тварь. — И айда, наверх потихоньку…

— Э!э! — Десятый Назгул вцепился в рукав Горбага, — ты че, Горбаг? А если там такая хреновина не одна, а? Ты прикинь только…

Радбуг воровато оглянулся, и, понизив голос, засипел в самое ухо десятника:

— Я вот че думаю… слышь, Горбаг? Я вот думаю: а на кой ляд нам вообще сдалась эта деревня вонючая…и получше будут, ну. Мы ж все равно собирались того… — и он выразительно кивнул куда-то вдаль.

Увы, столь подкупающая откровенность не принесла желаемого результата. Горбаг какое-то время молча слушал, после чего просто заткнул обнаглевшего панибратца одной-единственной фразой:

— Думаю здесь я, понял? — сообщил моргулец, демонстрируя неровные, но острые клыки. — Это раз. А деревня… Раз так охраняют, значит есть — чего, усек? Наверх, я сказал…

Первым из оврага выбрался вдохновленный нравоучениями Радбуг, за ним — Ранхур-маленький. Вслед за ними над краем показались головы командира и картографа.

— Вперед… — прошипел Горбаг.

Врассыпную, короткими перебежками, девять темных приземистых фигур двинулись на свет факелов. И тут до звона настороженный слух уловил характерный, натужный скрип.

— Там! — палец картографа уверенно устремился в темноту, указывая чуть вправо от начала главной улицы поселка. — Вы слышите — ворот натягивает?

— Быстро! Вдоль забора — бегом! — заметался Горбаг, тщетно ища обходной путь. В тот же миг раздался сухой щелчок, и несколько десятков стрел ударили по зажатым в переулке оркам. Взвыл Шадрук, получивший болт в плечо, и собравшиеся на площади люди, точно ожидавшие именно этого сигнала, рванулись к нападавшим. Вблизи сухну оказалось несколько больше, чем казалось из оврага. Рваные отсветы факелов подпрыгивали в их руках, башмаки глухо ударяли в землю, слышались громкие выкрики: не то проклятия, не то слова команд. Ранхур выплюнул стрелу на тетиву и, не целясь, выстрелил в первого. Сухну упал, и тут Рагдуф краем глаза заметил движение возле чернеющих кустов.

— Хэй, Ранхур! — он дернул за капюшон лархана, привлекая внимание — Там!

Стрелок молниеносно обернулся в указанном направлении и увидел странное сооружение, напоминающее водруженную на полозья баллисту с широким ложем, а рядом — высокого сухну, что спешно разворачивал свое тяжелое орудие для нового залпа. Молча выдернув из плеча сотоварища тяжелую странной формы стрелу, степняк прицелится и спустил тетиву с сухих недрогнувших пальцев. Защитник поселка захрипел, хватаясь за пробитое его же собственным снарядом горло, и сполз наземь рядом со своей машиной. Путь был открыт, и Горбаг с восторженным ревом рванулся по улице навстречу толпе. Раненый Шагрук не стал ввязываться в драку: тихо подвывая от боли, он добежал до метательной машины и попытался ее развернуть, но усилия одной руки для этого оказалось недостаточно. Сапогом отпихнув труп сухну со стрелой в горле, Шадрук полоснул ятаганом по тетиве, туго натянутой на железные рога. Мордорская сталь без труда рассекла толстый, сплетенный из воловьих сухожилий жгут — точно шерстяную нитку — и получившая свободу железная пластина упруго распрямилась, с противным звоном вибрируя острыми краями. Теперь метательная машина была бесполезна, ибо вторую тетиву, рассчитанную на подобное натяжение, искать придется не один час, а для того, чтобы приладить ее на рога, потребуется не меньше трех человек. Иртха улыбнулся краем закушенных от боли губ, и, не выпуская из рук ятагана, с чувством выполненного долга сполз на землю.

Бой меж тем, кипел вовсю. Селян было больше, но их положение сильно затрудняла темнота, а добрая сталь крошила жерди и колья не хуже обледенелых прутьев. Один из сухну, тот самый, с вилами, ухитрился зацепить зубьями лезвие летящего ятагана и вырвать оружие из рук противника. Клинок отлетел прочь и вонзился в утоптанную глину шагах в трех позади. Человек издал торжествующий крик и, пробив кожу доспеха, с размаху вонзил вилы в живот врага. Орк согнулся пополам и упал на колени, зажимая четыре глубоких раны. Сухну занес вилы, намереваясь добить поверженного противника, но в этот момент с пальцев маленького степняка слетела тетива, опережая последний удар. Другой сухну, по виду — совсем еще молодой — после первого же взмаха ятагана лишившись черенка от лопаты, с визгом ткнул факелом в лицо Горбагу, в надежде если и не обжечь, то, по крайней мере, испугать. Отпрянув от горящей просмоленной палки, десятник ловко отсек руку, державшую ее. Сухну взвыл, обливаясь кровью, а факел, плеснув оранжевым хвостом в ночное небо, перелетел через плетень и упал в кучу соломы, что сушилась в чьем-то дворе. Сухая трава мгновенно вспыхнула, и вставший на дыбы огонь охватил бревенчатую стену. Раздались испуганные крики, и кто-то из людей, позабыв обо всем, помчался спасать от огня своих домашних и нехитрый скарб, но оставшиеся получили, наконец, помимо злости еще одно существенное преимущество: в зареве начавшегося пожара фигуры ненавистных врагов стали видны как днем. Всю неуклюжесть селян точно ветром сдуло: переставший быть невидимым противник был уже не настолько страшен, как казалось вначале, и многие из мирных землепашцев и рыбаков вспомнили, наконец, о том, что их предки — умбарские пираты — в свое время недаром наводили ужас на прибрежные города Средиземья. Чаша весов, отмеряющих исход битвы за поселок, начала неумолимо клониться в обратную сторону. Несмотря на то, что силы и у тех, и у других убывали пропорционально, для отряда в двенадцать душ гибель трети бойцов означала больше, чем для деревни — потеря половины защитников. И одни духи ведают, чем закончилась бы эта авантюра, если бы с противоположной стороны площади, сметая собою тощую, кое-как сколоченную изгородь с вывешенными на просушку горшками, не вылетел в полном составе отряд Дагхура. Мгновенно оценивший ситуацию разведчик находился, возможно, впервые за свою жизнь, в состоянии неуправляемого бешенства. И причиной тому было вовсе не отчаянное сопротивление жителей прибрежной деревушки…

Сутки назад соединившийся десяток Дагхура молча наблюдал рыжее зарево над крутым правым берегом Бурзугая. События, предшествовавшие соединению отрядов сами по себе были не из разряда веселых, а открывающийся ныне вид радовал бойцов не более, чем нхара — новый хлыст. Опоздание группы к месту встречи плюс дым над лесом доставило десятнику немало приятных минут ожидания и напряженных размышлений. В итоге было принято решение срочно переправиться через Бурзугай по следам исчезнувшего картографа и его охраны. К великому облегчению, спасать никого не потребовалось. Невозмутимо полирующий й’танг песком Багнур был немало удивлен, когда со стороны выходной шиверы самого нижнего из Бурзугайских порогов показалась восьмерка по пояс мокрых иртха в форме, цепочкой бредущая вдоль берега. Опознав в переднем Дагхура, старый охотник обрадованно всплеснул руками и полез было в воду — встречать, но взлетевший вверх по склону разведчик не удостоил его даже взглядом. Он о чем-то недолго поговорил с Мулугом, и соединившаяся разведгруппа быстро, почти бегом, двинулась в прежнем направлении, по пути забирая все дальше и дальше от берега. Все терялись в догадках: с чего бы это такая спешка? Шаре в плане информации повезло больше других: продолжая тенью следовать за увечным картографом, она успела расслышать обрывки разговоров. Насколько ей удалось понять: судя по дымовому сигналу одной из групп, враг находится на восточном берегу Бурзугая, поэтому десятник, не желая оставлять своих в тылу, принял решение объединить отряд и обойти опасную прибрежную зону по чужому берегу как можно дальше от реки. Идея, мягко говоря, попахивала таингуром, но в свете последних событий являлась, несмотря на опасность затеи, наилучшим решением. Страха не было: авторитет Дагхура оказался настолько велик, что одно лишь присутствие молчаливого моргульца придавало непоколебимую уверенность в том, что все получится как надо. Десятник знал об этом безграничном доверии, поэтому когда темноту ночи разорвало зарево далекого пожара, моргулец сначала молча схватился за голову, после чего, не сдержавшись, помянул Наркунгура и двадцать шесть остроухих демонов. Напрасно Мулуг пытался его успокоить: к себе и своим ошибкам Дагхур был беспощаден. Но, так или иначе, а деваться с вражеского берега было уже некуда, а значит, оставалось по-прежнему идти напролом, в надежде, что проскочить удастся целыми и относительно невредимыми. Не тратя более ни мгновенья на отдых, отряд поспешил на свет пожара, и вскоре оказался перед деревней, где кипел бой. Каково же было удивление приготовившегося к худшему разведчика, когда вместо частей неприятельской армии его взору предстала жалкая кучка мужиков с дубьем и факелами, отчаянно отбивавшихся от еще более жалкой кучки орков. В первых рядах нападавших Дагхур без труда опознал мерзкую физиономию Горбага, мимоходом подметив, что среди фигур в черной форме явно недостает четверых бойцов. Оценив, в чью пользу складывается сейчас ситуация, десятник уже во второй раз за эту ночь сумрачно помянул Наркунгура, и, оставив увечного картографа на попечение таингур-кхана, отдал команду ударить защитникам деревни с тыла. Перемахнув через темные скелеты плетней, десяток быстро проломился через чужие огороды и вылетел на центральную площадь.

— Живых не оставлять! — на бегу распорядился мрачный как туча Дагхур. — Слышишь, стрелок? Тебя это тоже касается. Всех — под ноль! Людей, скотину, собак тоже… Ни единой живой души…

До Шары не сразу дошел весь смысл этой фразы. До сих пор бой, в ее представлении, заключался в том, чтобы не подпускать врага ближе некоей условной черты, дабы нападающий не сумел нанести вред тебе, твоему командиру и друзьям. А когда из-за угла вылетел запыхавшийся, перепуганный мальчишка-подросток, и нерешительно опустились сжимавшие анхур руки, то ушей лучницы достиг даже не крик, скорее — яростный хрип доселе невозмутимого разведчика:

— Что, со слухом беда?! Я сказал — всех!!!

Первой, испуганной, метнувшейся в голове мыслью было протянуть время и попросту дать жертве уйти за пределы прицельной зоны поражения, но пальцы привычным жестом потянули тетиву к груди, и взлетел на уровень глаза стальной наконечник. Решив, что сочинительством самооправданий она займется чуть позже, орчиха прицелилась, и, зажмурив веки, разжала побелевшие пальцы. Видимо, духи услышали наивную мольбу о даровании несчастному скорой и легкой смерти — тяжелая стрела, пробив глазницу, до половины ушла в череп. Даже вскрикнуть не успел…

— Всем рассыпаться! — голос десятника звучал резко, но без прежней ярости, так напугавшей Шару. Теперь это была обычная команда. — Ломай двери!!! Повторяю, живых не оставлять!

И негромко, так что услышала только лучница, хотя быть может, то ей всего лишь почудилось, разведчик шепнул под нос:

— Ну все, родной… Вот и дождались тебя Музгарские рудники…

Пламя перекинулось на соседнюю крышу, и, вторя его гулу, из глубины дома донесся отчаянный женский визг. Кто-то здоровый, кажется, Багнур — со второго удара снес дверь вместе со всеми засовами, и, держа ятаган на отлете, скрылся внутри.

В доме что-то загрохотало, а мгновением позже распахнулись ставни, и из окна на рыхлую землю спрыгнула средних лет женщина в светлом платке и коричневой шерстяной юбке. Вопреки ожиданию, она не побежала прочь, спасаясь от огня и стали, а осталась стоять на месте, ибо вслед за нею в окне показались еще две фигуры. Опираясь на подставленные руки, из окна с трудом выбиралась грузная, морщинистая как исписанный пергамент, женщина с совершенно белыми волосами. Сзади старуху подталкивали тоненькие, прозрачные ладошки, что могли бы принадлежать ребенку или совсем юной девушке. Оконный переплет был слишком узок, и стоящая внизу, утопая по щиколотку в грязи и морщась от дыма, из последних сил продолжала тянуть старуху, которая что-то непрерывно бормотала, будто бы убеждая бросить ее и, покуда не поздно, спасаться самим. Обуглившиеся бревна крыши начинали угрожающе потрескивать, готовые обрушиться в любой момент. Женщина помоложе отчаянно мотала головой, по щекам, мешаясь с потом и сажей, катились слезы. Грохот в доме раздался вторично, и лучница зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, то увидела, что тело старухи, обмякнув, повисло в окне, и кровь из открытого рта тонкой струйкой стекает вниз. Глаза женщины-сухну расширились от ужаса. Отпустив мертвые старческие ладони, она побежала вдоль стены, истошно вопя какое-то слово, но путь ей преградила забрызганная кровью фигура Горбага. Коротко свистнул ятаган, и сухну, дернувшись всем телом, ничком упала на землю, продолжая сжимать в нелепо вывернутых руках подобранный на бегу подол. И тут сверху обрушилось горящее бревно. Горбаг чудом уцелел: конец бревна, вместо того, чтобы попасть по затылку, всего лишь придавил ему ногу. Сквозь поток отборнейшей брани послышался чей-то крик. Кричали на черном наречии, и Шара разобрала слова: «Наверху! Там!» Вскинув голову, девушка увидела на охваченной пламенем крыше две маленькие согнутые фигурки, что, пыхтя от натуги, пытались отодрать еще один метательный снаряд.

— С-стрелок! Наркунгур тебя задери! — рявкнул над самым ухом знакомый голос. — Убрать сию же секунду!

— Й..йах… — сквозь стиснутые зубы простонала Шара и выдернула из колчана стрелу. Да что же это… Сухну'учкун'ай, маленькие совсем…Ай, ну за что-о-о? Хотя… слезть все равно не смогут, сгорят заживо. Уж лучше стрела в горло…ай, уллах-тагору…

Пальцы рванули тетиву раз. И еще один. А остатков силы воли хватило на то, чтобы отвернуться.

Мимо рысцой пробежал Багнур, с отвращением отряхивая капли чужой крови с ятагана. По дороге на него налетел невесть откуда взявшийся сухну с охотничьим копьем. Удар сбил с ног пожилого иртха, но, быстро перекатившись по земле, он увернулся от вонзенного в землю копья, после чего пнул противника под колени. Тот оказался тоже не из пемзы тесан, и, отскочив, ударил копьем снова, не давая охотнику подняться. Шара, не задумываясь, вскинула анхур, но опоздала: из груди человека неожиданно высунула острый нос черная ивовая стрела. Упавшее на Багнура тело вновь повергло только что начавшего подниматься охотника обратно на землю, и пока тот, кряхтя, спихивал с себя этот груз, к ним рванулись еще двое. Одного застрелила Шара, а второго сшиб сам охотник, дотянувшись до лежащего рядом копья. Радбуг с перекошенной от восторга рожей, пробежав по улице, с пинка высадил чью-то уцелевшую дверь и скрылся в доме. Лучница огляделась: воевать, похоже, было больше не с кем. Из провисших сорванными дверями жилищ еще доносились какие-то крики, которые, впрочем, имели обыкновение достаточно быстро стихать. От дома, что загорелся первым, остался лишь обугленный остов, и росшее невдалеке почерневшее от огня дерево роняло с обугленных веток ломкие, съеженные листочки. А среди углей и горячей серой золы на коленях стояла тоненькая детская фигурка в перепачканном платьице. Тощая золотистая косичка на затылке вздрагивала, а девочка, размазывая по лицу соленые ручейки, тормошила лежащее вверх спиной тело. Задранный до колена подол шерстяной юбки открывал неестественно вывернутые в коленях голые белые ноги, испачканные землей. Это та самая… Или, может, другая…какая разница… Шара стояла, не в силах отвести взора от жуткого и невыносимо печального зрелища, но дело здесь было даже не в жалости к одинокому беспомощному существу. Недавний сон драл по спине ледяным ознобом, перед глазами мелькали лица из странных ночных видений, картины сегодняшней бойни и другой, случившейся давно, бессчетными веками ранее…или полтора нах-харума назад… Пепел и кровь…изгородь из мертвых тел и не знающая жалости сталь. Девочка над убитой матерью…Она была этой девочкой…Тогда, во сне у нее было все, даже имя, но сейчас — не вспомнить…Пепел…голова… Артэи, къаллэ! Им’эркъэ-мэи, элли хэллъи…[23] Теплое золото на запястье, на лету остывают прозрачные капельки слез, сорванные с ресниц ветром… Ай, уллах-тагор’ин нарт…не хочу!!!

Руки, подхватившие сзади, стальной хваткой сжали бока. Так…знакомо…

— Шара… Шара… — Багнур вовремя успел поймать оседающую на землю лучницу. — Ранили, что ли? Пхут’тха, когда только успели…Хэй, дзарт-кхан! Кто-нибудь!

— Не… не надо…

Как же тяжело говорить на одном языке — слова путаются…

— Я целая… Все хорошо… вроде бы.

— Какое там! Минуты две уже ору — как об стену… Нет, точно целая? А?

Охотник принялся осматривать девушку. Только сейчас до Шары дошли две вещи; первое — она сидит на земле, разбросав ноги, и второе — пожилой иртха, кажется, впервые назвал ее по имени.

— Пепел и кровь… — выдохнула она и сжала голову ладонями с такой силой, точно собиралась выдавить мозги и впредь обходиться без них. — Опять… Все повторяется…

Охотник как стоял, так и замер с открытым ртом, и без того большие зрачки его черных глаз расплылись во всю радужку в суеверном ужасе.

— К…кхургуб у уллах’ай[24], — ни к кому не обращаясь прошелестел почтительный шепот. — А-йя, ящерица я безмозглая, как же тогда сразу не догадался. На табак подумал…Иргит-ману спит — не спит, будущее во сне видит… дурак я старый.

Услышав сквозь ступор последние слова, орчиха похолодела. В голове, несмотря на туман и отчаянную напряженность ситуации мелькнула дурацкая фраза из анекдота о йерри, что забрел в стойбище иртха и по совету своего внутреннего голоса бросил последний оставшийся метательный нож в шамана племени, после чего услышал довольный глас свыше: «Вот теперь — точно конец!». Сколько лет ей удавалось скрывать эту странную тайну от всех, кроме разве что матери…Сколько лет! Даже в армии, в добрых трех десятках лиг от родного Кундуза, среди чужих полузнакомых лиц, она ухитрялась никому не попадаться на глаза в моменты приступов. Правда, и приступы бывали тогда не особо сильные и достаточно редкие — во всяком случае, до того, чтобы орать во сне, дело прежде не доходило…И для чего? Чтобы на первом же серьезном задании влипнуть точно пух — в масло, сведя к нулю все свои прежние усилия и нехитрые отговорки. И перед кем…Нет, не перед неулыбчивыми ребятами из Моргула, не под взглядом Девятки уллах-тхар’ай, а перед пожилым, наивным и недалеким звероловом с Черных гор, готовым бить поклоны любому явлению природы! Глядя на почтительно опустившего голову коленопреклоненного воина, лучница почувствовала себя польщенной и обреченной одновременно.

— Ну что ты, Багнур… Чушь это все…

Нда-а, кстати… Насчет уллах-тхар’ай — это серьезно, как бы до них слава не дошла. Шара уже помнила времена, когда в течение месяца из всех стойбищ исчезли шаманы. Ничего не объясняя, их уводили под конвоем, а осиротевшее племя в полном составе выходило на дорогу и долго-долго смотрело вослед. А еще через пару месяцев Говорящие-с-духами столь же неожиданно вернулись, и сразу же начались речи о священной войне с западом. Это все можно было бы назвать промыванием мозгов при поддержке потусторонних сил, но холодными змейками по солончакам и каменным пустыням, от стойбища к стойбищу упорно ползли слухи: из тех, кто ушел, вернулись не все.

— Нет, правда — чушь! — изобразив кристально честный взгляд, упрямо повторила лучница. — Просто совпадение, не больше. И потом, это вообще разные вещи… Там какие-то уроды во сне были, а тут — самые обычные сухну, сразу видать. И город был большой, наверное, чуть поменьше Кундуза, а тут — стойбище в три сарая с половиной… Книги были еще обгоревшие…в толстых переплетах, а из этих — она жестом обвела мертвые тела поселян — я вообще не уверена, что хоть кто-нибудь читать…хм,…умел…

— Что там было? — рассеянно слушавший охотник оживился при звуках неизвестного ему слова.

— Ну…э-э…книги, — пожала плечами Шара — Это…ну, что-то вроде свитков, только листы сшиты сбоку, вот так…

И она сделала жест, изображающий открывание переплета и перелистывание страниц, отчаянно при этом соображая, откуда вдруг взялся совершенно четкий образ предмета. Видимо, Багнура терзал тот же вопрос, и он уже открыл было рот, но тут их задушевную беседу резко прервали. На площади показался Дагхур, и к нему тотчас же подбежали двое, в одном из которых узнавался маленький степняк.

— Дзарт-кхан! — вытянувшись, гаркнул тот, что повыше. Звук его голоса заставил лучницу болезненно поморщиться. — Разрешите доложить: живых в стойбище не осталось!

Десятник смерил говорившего испытующим взглядом.

— Никого? — на всякий случай уточнил он, щурясь.

— Я видел: вроде бы одна женщина к реке побежала… — с неохотой сообщил маленький стрелок. Было заметно, что если бы не прямой вопрос десятника, подкрепленный взглядом глаз-буравчиков, Ранхур так и промолчал бы — Прикажете догнать?

— Немедленно — бросил Дагхур. Стрелок коротко кивнул и рысью рванул вдоль улицы. Едва лишь он исчез за домами, разведчик приставил ладони к лицу и крикнул:

— Все сюда!

Услышав глас начальства, со всех сторон начали появляться орки. Ради такого случая даже впавший в благоговение Багнур оставил в покое предмет своего обожания и поспешил на зов, на бегу придерживая бьющий по ногам ятаган. Шара несмело обернулась в том направлении, где была девочка-сухну, со страхом ожидая увидеть разрубленное тельце в окровавленных клочьях платьица. Но никакой девочки на месте не оказалось: только тело мертвой матери по-прежнему белело в темноте голыми ногами, да висел в окне труп старухи. Шара вздохнула, и, поднявшись с земли, нетвердой походкой направилась к месту сбора. Дважды споткнувшись по дороге (чего с нею прежде не случалось), она глянула под ноги и вздрогнула от ужаса и омерзения: отброшенный сапогом предмет оказался обрубком чьей-то руки. Обойдя жуткую находку, лучница ускорила шаг, неотрывно смотря под ноги во избежание подобных предыдущему сюрпризов. И почти сразу заметила его. Маленький, не более двух ладоней в ширину и трех — в высоту — прямоугольный кусочек пергамента со следами прошивки по одной из сторон. Как во сне, Шара нагнулась и подобрала втоптанный в грязь листок. Он оказался не один: к нему пристали еще три, видимо, страницы выпали или были вырваны из самой середины… Поспешно запихав находку под рубашку, орчиха воровато оглянулась и припустила по дорожке к площади.

Меж тем десятник не намеревался до конца времен ждать единственного в команде стрелка. Когда запыхавшаяся Шара, еле успев затормозить подошвами, сзади влетела в строй, Дагхур убийственно ледяным тоном продолжал раздавать указания, касающиеся дальнейших действий в уничтоженной деревне.

— …собрать все, и целые, и сломанные. Выполнять.

Двое бойцов молча покинули строй и направились в противоположные стороны улицы, старательно глядя под ноги и поминутно наклоняясь, словно бы подбирали что-то с земли.

— Так. Теперь… — разведчик скользнул взглядом прищуренных глаз по разбросанным мертвым телам. — Остальные! Трупы очистить от стрел и затащить обратно в дома, кого — на пол, кого — в кровать положить… Вон того, без руки — на крышу… Чьи там ноги из-под бревна торчат? Дать в руки пустое ведро…

— Ведро-то на хрена? — тихо поинтересовалась Шара у соседа. Но тот ответить не успел. Точно услышав вопрос, десятник хмуро окинул взглядом непонимающую аудиторию:

— Значит так: в деревне начался пожар. Начался ночью, когда все спали… Кто-то проснулся, попытался вылезти в окно, — он указал на застрявшую в раме мертвую старуху — хм, мало… Еще одного надо… Эта — палец десятника ткнул в сторону лежащей возле дома женщины — успела выскочить, побежала за водой, ее бревном убило… Всю мертвую скотину собрать, затащить в сараи и стойла, двери запереть. Собак — на цепь. Никто не уцелел.

— Хорош пожар! — прогудел Багнур. — Два дома всего зацепило… Один, правда, в угли, зато у второго — разве только крышу опалило…

— Пожар, какой надо, такой и сделаем, — непривычно сухо заметил Дагхур, и охотник кожей ощутил исходящий от командира какой-то непривычный холод отчуждения. — Та’ай-хирг-кхан где?

— Мы здесь! — раздался голос Маграта в конце улицы. Но глаза десятника смотрели поверх голов, продолжая настойчиво искать кого-то. Хотя угадать — кого именно — оказалось делом вовсе не сложным…

Просто сидеть на Фалгаровом дворе Иннет не смогла. Когда в ночное небо взметнулся первый столб пламени, не по-деревенски крепко запертые ворота сразу же перестали казаться ей надежной защитой, даже напротив, она ощутила себя вдруг точно во чреве огромной печи. Налетающий с реки ветерок раздувал пожар, трепал рыжие языки точно белье — на веревке, и казалось, что один из них вот-вот лизнет крышу Фалгарова дома. Прислушиваясь к звукам далекого боя, обхватившая разбитые колени Иннет вдруг внезапно сообразила, что уже давно не слышит ни скрипа натяжного механизма, ни слитного гудения выпускаемых стрел. Это могло означать только одно — кузнец мертв или же тяжело ранен. Вариант, что у него кончились стрелы, женщина сразу отмела как маловероятный — Фалгар прихватил с собой два больших бочонка, которых должно было хватить залпов на восемь, а она успела насчитать всего два. Значит… Великие Валар, это конец! Без стреляющей машины деревня просто обречена, а рано или поздно кто-нибудь из орков обнаружит стоящий на отшибе дом с высоким забором и решит посмотреть, нет ли там какой поживы… Надо бежать!

Вскочив как ошпаренная, она бросилась в кузницу в поисках хоть какого-нибудь оружия, но ее постигло жестокое разочарование — вдоль стен стояли лишь заготовки для лопат и мотыг, некоторые — с черенками, иные — россыпью в дырявой корзине. Не глядя схватив первую подвернувшуюся палку — это оказалась недавно починенная мотыга тетушки Гирианы — и, опираясь на нее, словно на костыль, Иннет тяжело ввалилась в дом и заковыляла в горницу. Там, на камине — она знала — лежало кое-что, чему здесь более не место, то, что следует во что бы то ни стало спасти от грабежа и пожара. Это была небольшая книга в черном переплете из свиной кожи, по здешним представлениям — несказанная драгоценность. Пергамент дорог, да к тому же на нем можно писать бессчетное количество раз, соскабливая предыдущие письмена — за эту книгу на ближайшей ярмарке можно было бы выручить никак не менее золотого. Но сейчас это волновало менее всего.

Меж страниц свисала полоска ткани шириной с ладонь. Нетерпеливо распахнув книгу на отмеченной закладкой странице, Иннет на миг замерла с отчаянно бьющимся сердцем. Да, это оно! Ткань цвета грязной листвы, покрытая светлыми и темными разводами…Люди Наместника! Это цвет их одежд, это верный знак. И с ними — он… Быть может, торопясь оставить кузнецу опознавательный знак, он оторвал кусочек своего плаща или головной повязки…О! Да, все верно. Тот, у кого есть этот знак, сможет беспрепятственно пройти через лесные заставы прямо к тайному убежищу рубежных стражей, чтобы попросить помощи… Он не откажет, он все знает, все поймет… Иннет отчетливо представила себе лучики ранних морщинок на загорелой коже вокруг серо-стальных глаз и светло-русые колечки некогда ухоженной бородки. Нет, конечно же, он не прогонит прочь, он все поймет…Надо бежать, только он один сможет помочь, защитить… Быстрее! Время уходит…

Даже не взглянув на прислоненную к лавке мотыгу, Иннет принялась лихорадочно заталкивать книгу под рубашку, но пальцы не слушались ее. Плюнув на это занятие, она зубами затянула на содранном запястье заветный зеленый лоскуток, и, неловко прихватив под мышку томик в черном переплете, выскочила за дверь. Отчаянно хромая и чуть слышно поскуливая от боли, Иннет припустила к реке, и в этот момент увидела, как на берег одна за другой выбираются тени. В темноте она, разумеется, не видела, но сутулые, длиннорукие силуэты могли принадлежать только оркам и никому более. Оказавшись между молотом и наковальней, Иннет бестолково заметалась, переводя взгляд с пылающей деревни на новых врагов, надвигающихся с берега. Путь к реке был отрезан, и Иннет, искренне понадеявшись, что в горячке боя ее, возможно, никто и не заметит, побежала с горы туда, где в голодной оранжевой стене пламени корчился черный остов догорающего дома. Ее дома. В принципе, ей действительно повезло, ровно настолько, чтобы привалившийся к ложу погибшей метательной машины кузнеца Шадрук не заметил съехавшую с холма сухну, поскольку в этот момент затягивал на ране повязку. Сбежав вниз, Иннет не смогла вовремя притормозить, поэтому продолжала по инерции переставлять ноги до тех пор, пока возле соседского дома не споткнулась обо что-то мокрое и продолговатое. В нос ударил запах крови, Иннет растянулась на земле во весь рост и у самого лица увидела окоченевшие пальцы мертвой руки с деревянными четками на запястье. Любой нормальный человек не сдержал бы крика ужаса, но два ряда кипарисовых шариков на отрубленной конечности смотрелись для беглянки настолько гротескно, что это зрелище просто выскочило за пределы ее восприятия. Нащупав в темноте твердый край переплета, женщина механически поднялась на ноги и побежала дальше. Разбитые колени давали знать о себе все сильнее, будто тело, уставшее исполнять слепые приказы охваченного паникой рассудка, решило дать тирану решительный отпор. Силы внезапно кончились на полпути к реке. Сотней шагов ниже погибшего поселка берег становился обрывистым, но из-под смытой течением глины проглядывал каменистый слой — истинное ложе Андуина — так, что с воды это выглядело бы как узкая каменная терраска под навесом из глинистых пород. Изначально Иннет собиралась пройти именно этим путем: увидеть сверху то, что творится под кромкой берега совершенно невозможно, а догадаться, что кто-либо станет прятаться именно там, можно, только если специально следить за одинокой бредущей во мраке фигурой. Шаг за шагом, где в рост, где — на четвереньках — Иннет все же преодолела расстояние, отделяющее ее от спасительной пойменной террасы и уже в который раз за этот горький и нескончаемо длинный день съехала к воде, где и замерла, переводя дух. Достаточно долго она просто сидела на камнях, привалившись спиной к стенке обрыва, до корней выдолбленной весенними паводками и, точно оберег, теребила на запястье бурый с прозеленью лоскуток, даже в мыслях не решаясь назвать по имени того, кто отныне был ее единственной надеждой в этом пустом и холодном мире…

…ровно до тех пор, пока над головой не послышался звук быстро приближающихся шагов. Иннет вжалась в мокрую глину, неистово терзая в пальцах кусок ткани, будто умоляя о защите. Шаги внезапно стихли, так, как если бы их обладатель замер на месте, а еще через некоторое время вниз посыпались комочки глины, и раздался треск ломающихся корешков — это неизвестный начал спускаться к воде. И вот тут разум окончательно покинул Иннет: вместо того, чтобы продолжать сидеть, не шевелясь, в своем убежище, женщина вскочила и на плохо слушающихся ногах по самой кромке заковыляла вдоль берега. Пройти по узкой цепочке выступающих из-под воды скользких камней было бы трудно даже для здорового, а уж с ее коленями — почти невозможно. Она оступилась и еле успела закусить губу, но черный томик вылетел из растопыренных в попытке удержать равновесие рук, и, описав дугу, шлепнулся в воду. Всплеск послужил преследователю сигналом, и тотчас же за спиной послышался звук натягиваемой тетивы и негромкий окрик. В ужасе, что ее обнаружили, Иннет взвизгнула и, позабыв про боль, прибавила скорость. Орк продолжал кричать что-то ей вослед на своем мерзостном наречии, но она, не оборачиваясь, продолжала прыгать с камня на камень, пока что-то острое не клюнуло в спину. Она еще успела скосить глаз и увидеть торчащий из-под левой груди окровавленный наконечник, но тут берег накренился и ушел из-под ног, сменившись стремительно приближающейся поверхностью воды, и сомкнувшиеся над головой бурные волны погасили последнее слово. Имя…

Прятаться Горбаг не стал — на хрена? Что ему теперь было бояться какого-то моргульского зазнайки, ведь путь к свободе, который он столь тщательно расчищал для себя, наконец, открыт. Поэтому он сам вышел навстречу Дагхуру, как был — окровавленный ятаган в руке, засохшие бурые пятна на рукавах и продранном кожаном нагруднике. Вышел и остановился в двух шагах, уперев острие в землю и глумливо при этом улыбаясь.

— Здорово, гнида! — ухмыльнулся он. — Нашел все-таки…

Дагхур на оскорбление даже ухом не повел.

— Рад встрече — сухо произнес он. — А уж как в Моргуле обрадуются, это даже вообразить трудно… Оружие на землю!

Горбаг хрустнул костяшками. За спиной стояли парни из его десятка, не было только Радбуга, да мелкого стрелка.

— А че мне — Моргул? Я туда возвращаться не собираюсь, если че… А оружие — подойди да сам забери. Если сможешь, конечно! — хохотнул он, перехватывая ятаган в боевое положение и дико озираясь по сторонам. Дагхур чуть дернул уголком рта и произнес одно-единственное слово:

— Взять!

Лязгнула сталь, и мятежный десятник понял, что находится в кольце, со всех сторон на него смотрели острия ятаганов, а хмурые лица бойцов его бывшего десятка не вызывали ни малейшего сомнения в серьезности намерений.

— Радбуг! — во всю мощь своих легких заорал он, уже не испытывая особой надежды на то, что будет услышан. Но тут из другого конца улицы раздался ответный выкрик, а потом из-за угла вылетел и сам Десятый Назгул со здоровенным тюком на плече. Увидев немую сцену, он остановился как вкопанный, сделал пару шагов назад и, развернувшись, вдруг прытко побежал прочь.

— Догнать… — еще прежде, чем Дагхур успел договорить, по следам любителя боевых трофеев рванулись двое из бывшего Горбаговского десятка, и с ними — раненый Шадрук. Видимо, Десятый Назгул заслуженно пользовался у них небывалой популярностью. Зеленый от бешенства Горбаг с отвращением плюнул вослед удирающему сотоварищу, и повернулся к моргульцу. Никто даже и ухом не повел — что-то уж слишком легко позволил себя разоружить бывший командир центральной группы. Перевязь, звякнув, упала на землю, а сам Горбаг, невозмутимо перешагнув через нее, приблизился к Дагхуру.

— Ну ладно, ладно я все понял… Я-то думал, что мне на хвост только этого недоноска повесили, ан нет — оказалось, еще и ты меня пас… Па-а-альщен… — издевательская ухмылка прорезала лицо, но глаза пылали злобой почище раскаленной лавы Роковой Горы. На разведчика это не произвело ровным счетом никакого впечатления, с тем же успехом Горбаг мог бы пытаться разговорить камень.

— Ну и! — продолжал надсаживаться Горбаг, брызжа слюной. — Че ты ждешь, а?! Ну, давай! Прикажи своей остроухой твари спустить тетиву, давай! — десятник даже сделал попытку порвать на груди рубашку, но ввиду наличия кожаного нагрудника, выглядело это не слишком убедительно. Тем не менее, пантомима увлекла всех настолько, что никто даже не заметил, как сокращается расстояние между загонщиком и его строптивой дичью. Многие выжидательно смотрели на Дагхура, но тот с распоряжениями не торопился. Даже бросившегося на него Горбага разведчик встретил ударом, совершенно не меняя при этом выражения лица. Однако, для того, чтобы остановить Горбага, одного удара было явно недостаточно. Короткая и совершенно не впечатляющая драка закончилась тем, что на отброшенного прочь штрафника медведем навалился Багнур, сворачивая того в турий рог. Горбаг вырывался и орал что-то по поводу своей принадлежности к Моргульскому штабу, но охотник держал на совесть. Дагхур наблюдал эту сцену в течение нескольких мгновений, после чего приблизился к недавнему оппоненту, рычащему от бессильной злобы и негромко проговорил:

— Моргульского гарнизона? Может, я ослышался или чего понял не так: ты же только что во всеуслышанье заявил, что возвращаться туда не намерен? У меня даже свидетели есть… — доверительно сообщил он, наклоняясь к самому уху пленного. Вокруг раздались смешки. Этого Горбаг вынести уже не мог: он оказался в окружении тех, кто имел самые веские причины ненавидеть его до глубины души. Дураком бывший десятник не был, и прекрасно осознавал, что молчать они больше не станут, а при теперешнем раскладе в строку сгодится каждое лыко.

— Свидетели, ха! — крикнул он, — Ну, и что ты мне предъявишь? То, что мы сбились с курса и заблудились в этом дерьмовом лесу, где тарков больше чем блох у шелудивого? Кто сможет доказать обратное, а, Дагхур? Кто? Твой косорукий дружок?! — он кивнул в сторону Мулуга, стоящего за левым плечом дзарт-кхана. — Девка?! — Шара смутно поняла, что речь идет о ней и переступила с ноги на ногу. — А может ты, а?! — он извернул шею, нашаривая в толпе Рагдуфа, и видя, что тот в замешательстве отвел глаза, немедленно уцепился за последнюю соломинку — Это же ты собирался бежать за реку, а, Рагдуф? Никто кроме тебя не умеет так мастерски подделывать карты, неудивительно, что мы вышли совсем не туда!

Кто-то ахнул, напрочь не предполагая такого оборота дела. Бедный Рагдуф держался из последних сил, чтобы не броситься на бывшего командира и не вцепиться тому зубами в горло. Ситуация накалилась добела, но моргулец по-прежнему хранил ледяное спокойствие, что еще больше злило и пугало Горбага, а уж когда в дальнем конце улицы показался изрядно потрепанный Десятый Назгул под конвоем, последний рассудок покинул буйную голову десятника. Пнув Багнура в колено, он рывком освободился от медвежьей хватки охотника и с рычанием прыгнул на стоящего к нему спиной моргульца, на лету выхватывая засапожный нож. Багнур, Рагдуф и с ними — еще двое — метнулись наперерез, сбили с ног и от себя добавили пару весомых ударов, но сделанного было уже не исправить: Дагхур покачнулся, сделал шаг и рухнул вперед лицом. Из его спины торчала костяная рукоять, а вокруг лениво расплывалось кровавое пятно. Сила удара оказалась столь велика, что лезвие без труда пробило толстую кожу доспеха, рассчитанного на прямое попадание стрелы, и косо вошло под лопатку.

В первую секунду все остолбенело замерли, просто не в силах поверить в реальность случившегося. Казалось, что это какая-то глупая шутка, что на самом деле ничего не произошло, что вот сейчас все станет как прежде. Но моргулец продолжал лежать без признаков жизни, и медленно ползла по спинам отвратительно холодная змея — страх. А что теперь? Впрочем, длилась немая сцена недолго.

— Порву, сука!

Бедный мастер скважин как волкодав висел на тщедушном картографе, явно опасаясь применять силу:

— Не надо, та'ай-хирг-кхан!

— Пусти!

Мулуг рычал сквозь стиснутые зубы и упрямо рвался из держащих его рук. Представить себе доселе невозмутимого картографа в таком состоянии не смог бы даже самый одаренный. Приблизившийся Рагдуф осторожно перевернул лежащее тело. Дагхур не издал ни звука, лишь из угла рта, маслянисто блеснув, сползла узкая струйка крови, показавшаяся удивительно яркой на пепельно-бледной щеке. Рагдуф прислушался к дыханию, потом ощупал яремную вену, с силой прижал ее пальцами. Пульса не было.

— Все… — сокрушенно выдохнул он, оборачиваясь к остальным.

Багнур тихо выругался и вдруг, не сдержавшись, ударил Горбага по зубам. Шара стояла столбом и на происходящее не реагировала, будто находилась невесть где. Откуда-то сбоку подлетел запыхавшийся Ранхур.

— Да что тут… дзарт-кхан! — испуганно моргнув, степняк осекся на полуслове. Радбуг заржал в голос, и прежде чем его успели бы заткнуть, вырвался и в прыжке обрушил удар в основание черепа Багнура, что стоял ближе всех. Старый зверолов охнул и мешком повалился навзничь, раскинув мозолистые ладони, а освобожденный Горбаг в один миг подхватил упавший ятаган и, пылая разбитым лицом, прорычал:

— Ша! Теперь я — главный, усекли? Радбуг!

— Не бывать тому… — картограф дернул больным плечом, скидывая тяжелые лапы мастера скважин. — Маграт, пусти!

— Да уймитесь вы! — взвыл таингур-кхан. Он прекрасно видел, что произошло с его другом, но, тем не менее, упрямо продолжал оттаскивать Мулуга от намеченной цели. — Стрелок! А ты чего стоишь как суслик? Не видишь, что ли?!

До Шары слова долетали точно через толстое стеганое одеяло. С превеликим трудом лучница сообразила, что обращаются именно к ней, но не шелохнулась. Даже в тот момент, когда кто-то вырвал анхур из ее стиснутого вспотевшего кулака. Мгновение — и в грудь озверевшему десятнику и его прихвостню, угрожающе подрагивая, смотрели две стрелы: маленького степняка всегда отличала скорость реакции, да и Рагдуфа духи смекалкой не обделили.

— Ах ты, гнида… — начал Горбаг, но картограф, похоже, находился на том пределе нервного напряжения, когда отчаяние превращает страх в неуправляемую храбрость.

— Только дернись, слышишь? — дико выпучив глаза, заорал Рагдуф, и голос его срывался в визг. — Мне терять нечего, понял?! Я дурак, я тетиву спущу на раз-два, пискнуть не успеешь!

— Да пристрелить их обоих, в самом деле… — проворчал кто-то, с отвращением сплюнув под ноги. — И вся, недолга, а то возись еще с ними, с засранцами…

Услышав это, Рагдуф чуть пошевелил кончиками пальцев, что удерживали натяг тетивы. То ли колебался, то ли просто был рад, что его мнение по поводу дальнейшей судьбы ненавистных штрафников разделяет кто-то еще. Ранхур чуть скосил глаз.

— Ну так? — степняк, как всегда невозмутимо, ждал знака. Несмотря на то, что в предыдущие дни ему здорово доставалось от обоих «засранцев», сейчас он не испытывал по отношению к ним ни злости, ни ярости. Чего никак нельзя было сказать о картографе центральной разведгруппы: он уже давно перешел в состояние того печально известного «красного» страха, который в отличие от страха «белого», заставляет не прятаться от опасности, а наоборот, бросаться на все то, что представляет хоть какую-то угрозу. И, несмотря на то, что «красный» страх породил множество смелых и славных подвигов, находящийся в таком состоянии становится опасен не только для врагов, но и для собственных товарищей, поскольку у него стерта грань между понятиями «свой» и «чужой». Пока мастер скважин лихорадочно соображал, как быть дальше, Рагдуф окончательно потерял терпение:

— Ну все, Горбаг! — взвизгнул он, и перекошенный рот застыл в судорожном оскале — Счастливого пути на…

Но несчастный мститель так и не успел ни закончить прощального напутствия, ни спустить тетиву, потому что в следующую секунду…

— А ну стоять всем!!! Стоять, я сказал!!!

Надсадный крик, переходящий в рев, подобно грому посередь ясного неба, и вправду вверг бойцов в недолгий ступор: высокий голос с легким узун-маулусским акцентом без труда узнал бы любой, хотя бы раз побывавший в Моргуле.

— Хасса… — обалдело выдохнул раненый Шадрук, и рука, висящая на поясном ремне как на перевязи, сама собой поползла вверх. Вот так новости…

Первым на сельскую площадь вылетел сам Дублук, за ним — и остальные.

— А ну прекратить немедля!

Самый молодой из трех моргульских командиров настроен был более чем решительно, металл в голосе чувствовался даже сквозь мягкость провинциального говора.

— А… — Рагдуф нехотя опустил трофейный анхур, но отчаянно дрожащие пальцы картографа продолжали удерживать стрелу за охвостье, готовясь в любой момент вновь перевести оружие в боевое положение. В полную противоположность ему, маленький степняк молча ослабил тугой натяг, и забросил анхур за спину столь же быстро и невозмутимо, как недавно и доставал: его всегда отличала аккуратность. Тем временем, северный десяток, со стремительностью селевого потока скатившийся в злосчастную долину, ловко вклинился в кольцо зрителей, окружавших место драки, оттирая Горбага и Радбуга в сторону. На перебранку ребята Дублука времени тратить не стали, просто связали опальному десятнику и его подпевале руки за спиной, добавив для острастки по шее: очевидно, вид двух бездыханных тел на земле явился более чем убедительным аргументом.

— Всем тихо! — бледный от волнения Дублук почти инстинктивно протянул вперед пустые ладони — жест мирных намерений, но тотчас же одернулся и холодно оглядел место происшествия и непосредственных участников оного. — Мулуг-сама… вас не затруднит ответить на несколько вопросов?

Картограф мелко кивнул костистым подбородком и, пошатываясь, подошел к разведчику.

Шара смотрела и не видела. Все, что происходило сейчас вокруг нее, казалось не более чем суетой каких-то плоских цветных существ на огненно-красной стене — суетой, лишенной смысла логики и эмоций.

— Шар…Шара…Эй! — воспользовавшийся временным отсутствием бдительного начальства, Хаграр протиснулся между стоящими и цапнул за плечо старую знакомую по Третьей Нурненской. Несколько раз окликнул по имени, потряс, и, не получив ответа, хлопнул по спине ближайшего бойца:

— Слышь, чего это с ней, а?

Тот тряхнул головой, словно лучник был на редкость назойливой мухой, мол, «почем я знаю?». Это не только не успокоило суматошного уроженца Бархут-Нурта, а встревожило еще больше, и он с удвоенной силой принялся трясти неподвижную и странно безучастную девушку.

— Эй, ну ты че, а? Не признала, что ли? Это ж я… — тут он демонстративно оттянул мочку левого уха, украшенную наконечником стрелы. — Оглохла, что ли? Эй…

Никакой реакции. Не дрогнули веки, не сузились зрачки — все тот же твердый остекленевший взгляд, все та же каменная неподвижность. И лишь когда Хаграр от избытка эмоций сгреб лучницу за грудки, намереваясь встряхнуть как следует, медленно поднявшаяся рука каким-то неловким деревянным движением заслонила ворот рубахи от настойчивых посягательств. С того момента как запылала деревня, это была вообще первая реакция девушки на внешний раздражитель.

— Да что за…

— Слышь ты, молодой… Отстань от девки! — грубовато, но дружелюбно посоветовал стрелку мастер скважин. — Стоит и пусть себе! Коль просто столбняк напал — так само скоро пройдет, а ежели в уме повредилась, так тут ты все равно не помощник… шамана надо. Оставь ее в покое.

Хаграр уже собирался ответить Маграту что-нибудь в меру едкое, но тут вернулся Дублук.

— Значит так! — положив руку на эфес, он хмуро оглядел бойцов. — Более-менее ситуация мне известна. Ввиду всех… хм… событий командование принимаю я. Времени мало, поэтому выполнять быстро, насколько возможно. Кто-нибудь один — пробегись еще раз по деревне, погляди, все прогорело как надо, иль нет. Мертвых — на волокуши, этих — он кивнул на мрачных и помятых пленников — трогать не сметь! Связать как следует, пойдут под конвоем до самого Моргула. Операцию вы провалили, так что сейчас остается только сохранить лицо и тихо вернуться на базу, ясно?

— И че теперь будет, а, дзарт-кхан? — прищурился мастер скважин, скрестив руки на груди и в упор глядя на молодого десятника. Моргулец отвел глаза.

— Очень надеюсь, что тарки ничего не заподозрят, во всяком случае, инсценировка пожара выглядит достаточно убедительно… По поводу самой разведоперации: сведения собрать все же удалось, то есть формально задача выполнена… — он помолчал немного. — А в остальном… решать не нам и не здесь. Уходим!

И вот ведь что удивительно — никто и не подумал спорить.

В полумраке огромного кабинета помятое бессонницей и волнениями лицо сотника Тхаруга более всего напоминало высохший гриб-дождевик, который также называют «духов табак». Однако несмотря на нелестное сравнение с безвольным полумертвым растением, держался сотник прямо и уверенно, что наводило на мысль об отличной выправке и убийственном самообладании. Прямой как струна хребет и вскинутый подбородок, сохранявшие свое горделивое положение в течение доброго часа, столь же идеально приличествовали бы почетному караулу у Южных Врат Луугбурза. Единственную сложность представляло то обстоятельство, что хозяин кабинета восседал на толстой циновке на полу, что делало разговор весьма неудобным: у иртха принято смотреть собеседнику в глаза, а при гордо поднятой голове созерцать предмет, вдвое ниже вашего роста крайне затруднительно. Из-под опущенных век взгляд получался снисходительным, и чуть ли не презрительным, а идиома «взирать свысока» вполне отражала ситуацию, в корне противореча иерархии званий. Это не могло не раздражать строгое начальство, однако… сесть Тхаругу так никто и не предложил.

Вторым живым существом в комнате был полутысячник Гуфхат-Будух, в лучших традициях своего составного имени являвшийся главой военной разведки и, по совместительству, комендантом крепости. Глядя на этого невысокого и пузатого иртха никому бы и в голову не пришло, что он занимает столь высокий пост — больше всего он напоминал столичного купца, сколотившего состояние на торговле рыбой. Возможно, что именно по причине заурядной внешности дун-дзаннарт-арк-кхан имел одну чудовищную слабость — он обожал государственные награды. Его парадный мундир был настолько густо усеян орденами и медалями, что издали запросто мог бы сойти за пластинчатый стальной панцирь вроде тех, что носят бойцы гон’нарт’ай-хун. Венчали все это великолепие три посеребренных чечевички Кургузу’хирг[25]. Острые языки новобранцев вслед за более старшими товарищами по оружию повторяли расхожую шутку о том, что наряду с удвоенным именем полутысячнику следовало бы изыскать способ так же вдвое расшить грудную клетку, дабы расчистить место под новые благодарности за отличную службу. Далее мнения расходились, ибо, как заметил один из молодых острословов, уже сейчас невозможно определить, кому из двоих: Гуфхату или Будуху — были пожалованы все эти железки, а если обоим поровну, то каким образом поделить на двоих три ордена Ока? Впрочем, о словесных упражнениях личного состава Гуфхат-Будух, скорее всего, не подозревал, а если б и прознал, то ничуть бы не оскорбился: затейливые и гордые стальные побрякушки являлись частью его организма. Единственное, что его беспокоило, так это то, что со временем ему все же придется решать вопрос об их взаимном расположении на груди, поясе и плечах. Но пока что даже награды не слишком радовали своего страстного коллекционера.

— Что ж ты так оплошал, а, сотник? Провалили твои ребята мне всю операцию… Что можешь сказать по данному вопросу? — тон коменданта Минас-Моргула был ироничен и чуть ли не весел, однако сам он кипел от раздражения.

Статуя Тхаруга не издала ни звука. Как всякий знакомый с основами стратегии, старый сотник терпеливо ожидал первого ошибочного шага противника. Дежурная фраза Гуфхат-Будуха о неудачной разведке в данном случае значила не более, чем разговор о погоде и ценах на таингур. В конце концов, коменданта тоже можно понять: ну надо же как-то начинать беседу.

Убедившись, что предполагаемый оппонент молчит, Гуфхат-Будух почувствовал себя уверенно. В эту минуту ему представилось, что он репетирует перед зеркалом очередную суровую речь, и был даже слегка огорчен невозможностью видеть выражение своего лица.

— Итак — он возложил кисти рук на сомкнутые колени. — Я постараюсь быть объективным и беспристрастным, в конце концов в этих стенах я единственный, кто имеет такое право и возможность, и во многом — благодаря отсутствию вышестоящего начальства, гнева которого мог бы опасаться…

Тонкий намек-напоминание о занимаемой должности был завершен еле заметной мудрой улыбкой, за которой, несмотря на все старания, проглядывало обычное самодовольство. И вновь на лице сотника не дрогнул ни единый мускул.

— Скажу вам честно, дзаннарт-кхан, от бойцов вашей сотни я такого сюрприза не ожида-ал. Нет, разумеется, мог предсказать кое-какие огрехи, неточности, но вот чтобы… Ложная дымовая тревога, сожженное людское стойбище, гибель двух ценнейших… а! Что я вам рассказываю, вы не хуже меня представляете, чем такое чревато. Буквально в преддверии войны… Я потрясен случившимся.

Тхаруг прищурился. Обычно с таким выражением лица сотник срывал с поясного ремня любимый хлыст.

— Я очень надеюсь, что это печальное происшествие не будет иметь последствий. Нет, я отлично знал Дагхура, и верю, что он сделал все возможное и невозможное, чтобы замести следы. Пожар — прекрасная идея! Гений… он был просто гением, знаете… Нет, я не обвиняю вас лично, сотник, но ввиду того, что в вылазке участвовали ваши — он подчеркнул это слово — подчиненные, я обращаюсь именно к вам. Виновные в гибели моего соратника должны быть наказаны.

И вот тут Тхаруга прорвало. Неизвестно, что еще собирался или не собирался добавить комендант, но театральная пауза сослужила ему дурную службу. Когтистые пальцы Тхаруга неспешно легли на широкий поясной ремень.

— Слушай ты, полутысячник… — устало оскалился он. — Если ты ждешь, что я оправдываться начну, то зря: я-то как раз в этой вылазке участия не принимал, так что никаких претензий. Понял я, куда ты клонишь, Гуфхат, все понял, а только мой тебе совет: виновных в смерти своего парня среди своих и поищи. И в срыве операции, кстати — тоже. Твои десятники отряды комплектовали, ладно. А их самих-то кто назначал, а? Этот полудурок откуда взялся? Только не рассказывай мне сейчас, что не знал, кто таков. Кабы не знал — на задание не отправил, кабы знал — то и подавно. Иль тебе его подсунул кто? Ты уж скажи мне сразу, Гуфхат, не стесняйся…

Находись на месте коменданта еще один Тхаруг, он бы уже давно пришел от такой отповеди в ярость и дальнейший разговор протекал бы в грубой бранной форме. Однако великий и могучий Гуфхат-Будух, чье величие и могущество на последней фразе старого сотника дало явную трещину, предпочел не акцентировать на насмешке внимание.

— Что я слышу! Дзаннарт-кхан Тхаруг только что заявил, что не несет за своих подчиненных ответственности! Отлично… Просто превосходно. О, Гортхар-сама! Случившееся огорчило меня, но все же я знал, что ты в ответе за действия своих ребят. Мне было очень неприятно узнать, что Горбаг совершил это тяжкое преступление, но я ни минуты не старался свалить всю вину на него, а самому остаться с чистыми руками. Я добровольно предал суду умнейшего специалиста по картам и подающего надежды молодого командира…

— А, ну-ну… — оживленно поддержал сотник, — И как? Сурово осудил? Или договорились, не чужие все-таки… — Тхаруг подпустил в хриплый, сорванный командами голос, сентиментальные нотки.

— Перед высшим судом я ничем не лучше них, — сурово и торжественно провозгласил Гуфхат-Будух, — Но, по крайней мере, в отличие от тебя оказался готов разделить вину с тем, кто был верен мне…

Тут комендант осекся, и, округлив глаза, старательно изобразил внезапный приступ кашля. Появившееся в глазах Тхаруга подозрение вернуло воспарившего на крыльях слова оратора вниз на грешную землю: он понял, что чересчур заигрался в зеркальное отражение.

— Постой-ка, полутысячник… — Тхаруг озадаченно наморщил лоб. — Какой еще «высший суд»? Ты ж минут пять назад говорил, что ты тут хозяин и никто тебе не указ? Или я не понял чего?

Кашель немедля стих. Гуфхат-Будух холодно посмотрел на стоящего перед ним старого иртха в простом доспехе.

— Да. Ты понял не так, — кивнул он. — Да, я первое лицо в Моргуле. Но никогда не забываю, что помимо меня, существует еще начальник Западного войска, а еще выше — Харт’ан Гортхар и Уллах-тхар’ай.

Тхаруг хмыкнул.

— С того и надо было начинать. С Уллах-тхар’ай то есть. Интересное дело… стало быть, существует еще и тайная разведка, которая следит за недовольными? Хм… войско собственного покоя, так сказать. Ну, теперь ясно, кого ты боишься, полутысячник… и кому на самом деле служишь… Стало быть, с Горбагом тоже Назгулы подсобили?

Больше таиться не имело смысла.

— Но-но! — прошипел Гуфхат-Будух, резко подаваясь вперед. — За языком следи, а то у меня со Зрачками Всевидящего Ока хорошие отношения…

— Да-а? — уважительно протянул сотник. — А они сами-то об этом знают?

Игра зашла в тупик. Шутки кончились.

— В рудники захотел?! — рявкнул полутысячник, яростно одернув мундир. — Могу устроить! Поездка и проживание за казенный счет!

Тхаруг раздраженно примолк. Учитывая наличие в башне одного из Девятки и громкость воплей мерзавца с двойным именем, продолжать перепалку было опасно. Про Музгарскую долину не знал разве что совсем маленький ребенок, а тех, кто знал, трясло при одном упоминании.

Расположенное у восточных отрогов Изгарных гор месторождение красивого слоистого поделочного камня цвета лепестков гонха’ран становилось последним прибежищем тех, кто по закону не заслуживал смерти от меча. Куда там добытчикам обсидиана с Роковой Горы! Их жизнь не шла ни в какое сравнение с участью сосланных в Музгар. Это казалось странным, но по обрывкам рассказов и сплетен, это место представляло собой вовсе не черную, полную ядовитых испарений бездну, а цветущий горный край, где трава колосилась в рост, а в лесах водилось множество крупных ягод величиной с кулак и грибов высотой до колена. Надо думать, многие каторжники, впервые видя все это великолепие, от души потешались над глупостью тех, кто заменил им смертную казнь путешествием в благой край. Но, несмотря на умеренность физического труда, чистый горный воздух и прочие радости, ссыльные здесь долго не заживались. Неизвестно, что за злой дух властвовал в этих местах, и чем так прогневали его несчастные рудокопы, но по прошествии трех лет каждого из них поражала неведомая болезнь, а еще года через два над долиной вставал черный дым очередного погребального костра. Дым стелился над прозрачными ручьями и густыми травами, и его извивы напоминали белые прожилки на отполированной черной поверхности проклятого камня…

— Че ты от меня хочешь? — коротко поинтересовался Тхаруг после недолгого молчания.

— Я знал, что ты меня поймешь. Нет бы сразу, а?

— Не сразу, так теперь. Я слушаю.

— В гибели Дагхура виноват твой стрелок.

— Который именно?

— Бледнокожая уродина.

— Брось. Дагхур был убит в драке кинжалом. Она тут с какого боку?

— Она даже не пыталась защитить его.

— Что-то тут неладно. Насколько я помню, в обязанности стрелка входила охрана и сопровождение картографа, про десятника — не слова.

— Все равно. Она должна была вмешаться. Вспомни, если бы не подоспел Дублуковский десяток, дело вообще могло бы закончиться самым паршивым образом.

— Но ведь не закончилось же? — пожал плечами Тхаруг — Не вижу смысла после драки махать кулаками… По мне, так девка просто струсила, а, может, и свихнулась от избытка впечатлений… Ерунда, в общем. А тебе, полутысячник, не мешало бы взять парадный й’танг да сходить во двор, пару мешков распотрошить, выпустить пар на волю.

— Зубы мне только не заговаривай! Это ничего не меняет! — отрезал Гуфхат-Будух. — Ее следует наказать, в пример прочим. Вообразите только, если каждый на поле боя начнет впадать в ступор «от избытка впечатлений». Все до единого, от пехотинца до артиллериста!

— Гуфхат… — досадливо поморщился Тхаруг, — кончай уже из жабы мумака дуть. Что тебе свою плешь от дерьма охота отмыть, я понял… Хочешь крайнего назначить? Валяй, хрен с тобой… опять же, чокнутую не так жалко на откуп отдавать — и так никакого толку с нее теперь. Вот только с другой стороны… Дун-дзаннарт-арк-кхан, ты же, несмотря на все столичные штучки, сам тоже из стойбища… Помнишь, что Говорящие-с-духами про безумцев говорят? А? То-то и оно.

Комендант встал с циновки и прошелся по кабинету взад-вперед, заложив руки за спину.

— Ну и что же? — очень тихо начал он. — Мало ли что они там говорят! Не век же шаманов слушать! А если они вообще завтра начнут про Харт’ан Гортхара дурное говорить, ты тоже поверишь, а?! — тут Гуфхат-Будух резко остановился и развернулся на пятках, его изучающий взгляд встретился с сотниковым.

— Они много чего говорят! — тон неуклонно рос. — Пользуются тем, что слова духов кроме них не слышит никто, вот и сообщают то околесину какую-нибудь, а то уж такие четкие предсказания, что прямо диву даешься. Ты, может, конечно и не слыхал: эти шаманы однажды вообще бунтовать пытались, даже сочинили какого-то Духа Севера с крыльями, который, дескать, и есть истинный отец и создатель всех иртха… а сам знаешь кого… объявили чуть ли не самозванцем и вообще… ш-ш-ш… — тут Гуфхат-Будух понизил голос до шепота, когтем указательного пальца касаясь губ. — Это не я так считаю, я объясняю, почему Говорящим-с-духами не стоит верить. Несут чушь всякую, на благое посягают. Правильно Харт’ан Гортхар всех их к ногтю прижал… вовремя… Нам перед войной только кликуш не хватало!

Следует заметить, что последние слова комендант произнес нарочито громко, будто бы для того, чтобы за пределами кабинета их слышали все, кого интересует содержание беседы. Казалось бы, что значат растущие изо всех стен уши, если они все равно принадлежат тебе? Но привыкший жить в крепкой сети опасных тайн и отовсюду ждать доноса и подвоха, командующий военной разведки боялся даже его, Тхаруга. И, вместо того, чтобы ободрить, это открытие вдруг заставило сотника всерьез задуматься — а кто на самом деле паук в этой паутине?

Глава 8

Из обратного пути Шара не запомнила ничего. Это было похоже на тяжкий, беспокойный и бесконечный сон. Обнаруженная способность проживать чужие жизни оказалась не просто метафорой. Шара находилась в каком-то промежуточном и словно бы подвешенном состоянии: она ничего не ела на привалах, когда звали, откликалась со второго, а то и с третьего раза. От ее принадлежности к миру живых и разумных существ осталась одна видимость: она вставала вместе со всеми, шла, куда вели и первой плюхалась на землю, когда разрешали сесть. Безучастность покинула ее лишь однажды, в тот момент, когда она оказалась рядом с носилками, на которых лежал мертвый Багнур. Лучница шла рядом и тупо созерцала тронутое зеленью лицо старого охотника, будто силилась что-то вспомнить. Но этот проблеск сознания погас столь же внезапно, как и появился.

Отпустило ее только в крепости. Проснувшись около полудня от жажды, Шара оглядела собратьев по оружию, мирно храпящих на циновках, тихо встала и шлепая по полу казармы босыми ногами, направилась к висящему на стене чану с водой, под которым внизу на цепочке болталась здоровенная жестяная кружка. Отвернув краник, девушка подождала, пока посудина наполнится водой и, стараясь не звенеть цепью, выпила все содержимое до капли. Уже намереваясь бесшумно прокрасться обратно и нырнуть под одеяло, она вернула кружку на прежнее место, как вдруг за плотно прикрытой дверью раздались звуки шагов и голоса. Лучница замерла и прислушалась: мимо казармы по коридору шли двое и беседовали. Один из голосов будто бы убеждал, другой — сопротивлялся предложенным доводам.

— Ну, да, может и так. Мне уже давно было любопытно, как вы сумеете это доказать… Ну что ж, поздравляю и преклоняюсь перед вашим гением… — в голосе говорившего сквозила ядовитая насмешка. — Перед всеми девятью, я бы сказал.

— Ладно, уймись ты — примирительно произнес другой. — Все равно от Назгула ничего не спрячешь, лучше даже не старайся… Слушай, ну а теперь, что называется, без протокола, ты хоть мне объясни, для чего ты эти карты дурацкие…

— А это ты Назгула своего любимого спроси! — огрызнулся первый.

— Э! За языком-то следи! — наставительно цыкнул второй. — Нет, серьезно? Что так сильно Новый фронт поддерживаешь?

Шара сглотнула. Несмотря на то, что слова «Новый фронт» ей были незнакомы, кажется, она только что оказалась свидетелем раскрытия какой-то государственной тайны. По прекратившемуся звуку шагов она поняла, что собеседники остановились в шаге от двери казармы.

— Может, и не поддерживаю… Только знаешь, Лугнак-сама… Это мой народ. Понял? Мой народ. И никакая уллах-ран’ин-кхур[26] этого не изменит.

Второй не то досадливо крякнул, не то просто хохотнул.

— Да брось ты, прям как маленький, а? Народец из легенды, трусы, дикари какие-то… Вон, в сказки верят до сих пор… и ты за ними!

— Это не сказки, Лугнак! — первый собеседник неожиданно повысил голос, да так, что сам испугался, что перебудит ползаставы, поэтому дальше заговорил тихо, торопливо и сбивчиво: — Это не сказки, понимаешь? Крылатый уллах Мелх-хар действительно существовал, я знаю. Я видел того, кто может это подтвердить. Не знаю, кто создал этот мир, да и в сущности, оно неважно, важно то, что Он — был. И я в это верю. А насчет иртха Туманных гор… знаешь, они вовсе не дикари. И не трусы, как ты говоришь. Затерянный народ из легенд сумел сохранить себя, за это я уважаю их. За это, и за то, что они до сих пор сумели сохранить в душе веру во что-то помимо железного кулака Унсухуштана и обещаний счастливой жизни в завоеванных землях. Это мой народ, и сколько бы я не прожил здесь, сердцем я все равно рядом с ними. Среди моих сородичей, чьи предки в незапамятные времена жили в северных владениях уллах Мелх-хара!

— Ну, — хмыкнул второй, — и факел им в руки! Не слыхал я про такого духа северного, да еще и крылатого какого-то. Мои-то, предположим, предки, в те незапамятные времена жили во владениях Харт’ан Гортхара, тогда Унсухуштана в помине не было. Вот это — правда так правда, и подтвердить есть кому, нас таких много, кто из клана Красного волка по крови происходит.

— Может быть… — неохотно выдавил собеседник. Кажется, он собирался добавить что-то еще, но передумал, и буркнул: — Ну и факел вам в руки… И стадо взбесившихся троллей навстречу.

— Хамишь, Рагдуф! — прошипел названный Лугнаком.

Шаги начали удаляться по коридору, и последним, что успела разобрать Шара, было:

— А чего мне терять? Заплесневелая шутка на фоне обвинения в государственной измене — это как-то мелко. Не находишь?

Что там ответил или не ответил второй голос, слышно не было: вскоре речь и шаги стихли вдали. Вернувшись на свое место, лучница забралась под одеяло. В висках стучало, будто она только что взобралась на самую вершину горы. «Новый фронт»… Шаре, как и всякому нормальному здравомыслящему орку было глубоко плевать на внутренние трения хмурых личностей с полумесяцем на левом рукаве, в конце концов, сами Назгулы и их непосредственные подчиненные до поры до времени не вмешивались в жизнь простых иртха (если те, разумеется, в свою очередь не слишком распускали язык). Но сейчас почему-то все было иначе. Обрывки сказанных Рагдуфом слов вихрем проносились в голове лучницы. Иртха Туманных гор… дикий, всеми забытый народ… или какой-то древний тайный клан? Крылатый уллах Мелх-хар… Крылатый… уллах… крылатый, совсем как…

Догадка обожгла мозг, как обжигает пальцы внезапно сорвавшаяся тетива. Крылатый… Темная фигура в языках пламени…запах гари, безумный бег по зимнему лесу… Пепел и кровь… Шара была совершенно точно уверена, что тогда, во сне видела именно того, о ком говорил Рагдуф, хотя до сего момента ни разу не слышала легенд об этом духе. Интересно, почему Хуркул-иргит ничего не рассказывал про этого самого Мел-хара? Странно… Ладно, неважно… Важно другое — в том сне, кроме иртха были еще какие-то непонятные создания… Откуда они взялись рядом с Мел-харом (если это, конечно, был он)… нет, опять не так! Что из всего этого следует? Да ровным счетом ничего, ничего из этого не следует! Даже ниспосланные шаманам пророческие сны порой бывают столь туманны, что предсказание будущего может иметь два-три толкования. Так? Ну вот, а она даже и не шаман вовсе… Значит, этот что-то другое… Шара завернулась в тонкое одеяло и закрыла глаза. На ум почему-то пришел мертвый Багнур, лежащий на волокуше, а потом он же, но живой — в тот самый момент, когда отливал водой кричащую во сне лучницу. Почтительный страх в глазах, преклоненное колено… иргит-ману… Да… так он что — мертв? Когда? Как это случилось? Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать произошедшее, собрать из обрывочных воспоминаний последовательность событий с момента пожара в деревне и до сего дня… Получалось плохо и медленно, но когда это все же удалось, то произошла совсем странная вещь — вместо печали о погибшем товарище Шара вдруг почувствовала нечто, очень похожее на облегчение: Багнур никогда и никому не сможет рассказать о странной способности девчонки-стрелка видеть сны. Девушка не могла объяснить, почему это так важно хранить в тайне, но некое шестое чувство подсказывало ей, что иначе произойдет что-то страшное, и в особенности, если подробности станут известны Назгулам. Пугало вовсе не то, что саму лучницу начнут считать сумасшедшей — это как раз было бы наименьшим из возможных зол. Опасаться участи говорящих-с-духами, бесследно исчезнувших во время печально известного «дела шаманов», ей тоже было не с руки — общеизвестно, что женщин-шаманов, «иргит-ману», не бывает — это покойный Багнур просто не нашел другого, более подходящего по смыслу выражения. И, тем не менее, Шара твердо знала: попади она к Назгулам — будет беда! А, значит, никого и ни о чем нельзя расспрашивать, даже друзей… Она посмотрела на торчащие из-под одеял макушки Ранхура и Хаграра. Нет, ребята! Похоже, дело начинает принимать опасный оборот, и впутывать вас в такие дела ни в коем случае нельзя. Пусть лучше для вас я останусь потерявшей рассудок, достойной жалости и сочувствия больной, к словам которой никто не станет относиться всерьез… Всякой дружбе, конечно, настанет конец, ха! Мысль была горькой и противной как вода Нурнена. Надо же… А ведь все это и вправду никогда не повторится: и нурненская учебка, и споры до хрипоты, и пастушьи байки Ранхура-маленького, и отчаянное, но такое убедительное вранье Хаграра, как он однажды в одиночку раскидал трех троллей… Неспешно-ворчливые диалоги Маграта и Багнура… все осталось в прошлом. Шара перевернулась на левый бок, натягивая одеяло еще выше, и зарылась лицом в тюфяк. Как же одиноко, холодно и противно…

Лучница не сразу определила источник легкого шороха. Что-то плотное мешалось под рубашкой. Уголок… края. Хм… Что бы это могло быть? Она запустила руку в прорезь шнуровки и нащупала плоский и гладкий прямоугольный предмет, словно бы состоящий из тоненьких слоев-пластинок. Один край был загнут и слегка разлохмачен — именно он и щекотался за пазухой. Поспешив извлечь загадочный предмет, она отогнула одеяло, чтобы свет падал на находку. Ровные кусочки пергамента, густо испещренные вязью рун… книга. Очертания букв были знакомыми с детства, однако упорно не желали складываться в слова того языка, на котором маленькая Шара когда-то сказала свое первое «дай!». Совпадал даже безотрывный принцип письма, подразумевающий наличие пробелов только между предложениями. Одно отличие, впрочем, бросалось в глаза с первого взгляда: в иртха’ин-кхур[27] конец предложения принято обозначать вертикальной чертой, а в таинственной рукописи такие палочки отсутствовали напрочь. Зато начальная руна каждой фразы была обведена гуще прочих. Кое-как разобравшись с этими премудростями, Шара еще раз попробовала прочесть. Это было непостижимым, но ползущие перед сощуренными глазами слова чужого и совершенно неизвестного лучнице языка, медленно, но верно обретали смысл, будто пробуждалось что-то затерянное в глубинах памяти. Названия и понятия вовсе не были новыми, они казались хорошо знакомыми, но забытыми за ненадобностью много веков назад…

Рукопись обрывалась в самом неподходящем месте. Собственно говоря, это как раз было неудивительно: восемь страниц из середины книги при всем желании неспособны поведать читателю ни начала повести, ни ее конца. Но в остальном… Лучница резко села. Наброшенное на голову одеяло напоминало лархан с надвинутым капюшоном, с той лишь разницей, что плащ лучника изготовлен из кожи, а не из шерсти, и из-под него, как правило, не торчат голые коленки. Одеться надо, пожалуй… возможность заняться простым понятным делом — самый лучший способ перестать думать о творящихся вокруг странностях.

Дверь казармы открылась, и на пороге возник хмурый дзаннарт-кхан Тхаруг. Уже полностью одетая Шара вздрогнула от неожиданности, но, узнав сотника, резко и с облегчением выдохнула. С ума сойти, всего какую-то жалкую дюжину нах-харума назад этот немолодой, ширококостный и угрюмый тип с вечным хлыстом в руке казался ей самым тупым, жестоким и ненавистным существом в мире. Теперь же она была почти рада вновь видеть его: присутствие сотника вселяло уверенность, это же — Тхаруг, он за своих горой! Любого порвет…

— Хасса! — Шара вскочила, вытягиваясь в струнку. Однако ее бодрый тон не произвел на сотника ровным счетом никакого впечатления. Привалившись стальным локтем к дверному косяку, Тхаруг пробурчал нечто вроде ответного приветствия, и дернул щекой, словно у него разом заболели все зубы.

— Очухалась, пхут-тха… Собирайся давай, пошли…

— Куда? — от удивления у лучницы отвисла челюсть.

— Собирай вещи, я сказал! — мрачно рыкнул Тхаруг. — И за мной. Шевелись!

Возражать она не стала. Продолжая недоумевать, с чего вдруг такая спешка, и почему сотник не стал будить остальных, она быстро убрала постель, сняла с вешалки лархан и потянулась было за перевязью с привешенным храгом, но Тхаруг криво ухмыльнулся и отобрал из рук клепаный пояс.

— Оружие тебе не понадобится. Вперед!

И он несильно подтолкнул лучницу в спину.

Вдвоем они миновали темный коридор, полого уходящий вниз. Несмотря на странное пробуждение, Шара была совершенно спокойна, и даже мысль о том, что этим же самым путем несколько часов назад куда-то вели несчастного картографа, не содержала в себе страха. Все хорошо… никто ни о чем не знает, и никогда не догадается. Вот как вовремя Тхаруг появился, теперь никакая моргульская шушера тявкать не посмеет…

На развилке между уходящим налево ответвлением и продолжением главного коридора их уже ждали. Двое иртха в серой форме с воротником-стойкой. Завидев приближающегося сотника и лучницу, один из них, с неприятными бегающими глазами, удовлетворенно кивнул и сделал шаг навстречу.

— На, подавись! — раздался за спиной девушки исполненный презрения бас Тхаруга. — Предков ты не боишься, крыса моргульская…

«Серый» даже не подумал обидеться.

— Благодарю за оказанную услугу, дзаннарт-кхан! — осклабился он, и Шара вздрогнула: она узнала этот голос. Это он… который был там, за дверью вместе с картографом… Лугнак. Да, кажется, Лугнак.

— Куда ее теперь? — поинтересовался Тхаруг.

— Там разберутся, — уклончиво ответил Лугнак и кивнул Шаре: — Следуй за мной.

«Это еще что за новости?» — собиралась было возмутиться девушка, но слова застряли в горле стоило взгляду споткнуться о нашивку на левом рукаве Лугнака. Вместо напоминающего щербатый месяц й’танга Моргульской разведки в круглом поле шеврона красовалось знакомое Око, но оно было… закрытым. Она беспомощно оглянулась, но Тхаруга уже и след простыл. Зато освещенный редкими факелами темный коридор и двое колючеглазых типов в форме тайной разведки никуда не исчезли, да и не собирались: напротив — одновременно подхватили Шару с двух сторон под руки чуть выше локтей. Первой панической мыслью было вырваться и, оттолкнув конвойных, броситься бежать куда глаза глядят. Выкинуть эту дурацкую книжку… почему, почему она не сделала этого раньше? Наркунгур ее задери. Правда, далеко ли убежишь из крепости? Если сильно повезет, то только возле ворот караульные остановят… ха! Безоружную! И вообще: здесь граница, и как тут охраняют каждый кустик и камешек…

Лязгнула окованная сталью дверь, в лицо дохнуло холодом. Чувство направления подсказывало, что сейчас они находятся очень глубоко под землей, намного ниже жилых этажей — где-то на уровне продовольственных складов. А это означает, что…

Резкий толчок в спину отправил задумавшуюся лучницу в темноту проема. Поскользнувшись на базальтовом полу, она приземлилась на одно колено, и, зашипев от боли, повернула было голову с целью высказать Лугнаку все, что думает о его персоне, но в этот момент квадрат света их коридора схлопнулся в узкую щель, а вслед за этим послышался глухой лязг встающего на свое место замка. Теперь свет пробивался лишь понизу створки, а еле слышный, как у всех разведчиков, звук шагов начал удаляться и вскоре затих совсем. Лучница осталась одна. Повинуясь старому как мир инстинкту всех новоиспеченных узников, она бросилась к двери и начала стучать по ней ногами и кулаками, требуя чтобы ее, ни в чем не виноватую немедленно выпустили, и испуганно затихла лишь, когда из глубины карцера раздалось досадливое «заткнись!»

— Кто… кто здесь? — дрожащим горлом пискнула она.

— Я здесь… — буркнул голос.

— А ты кто? — задала Шара тупой вопрос, осторожно двигаясь вперед вдоль стены.

— Та’ай-хирг-кхан Рагдуф — после недолгого молчания представились из темноты. — Встречались, кажется, уже… Ты-то здесь откуда?

— Э-э… — девушка замялась, подбирая слова. Неизвестно еще, что можно рассказывать этому картографу, кто его знает, а вдруг эта случайная встреча — тоже хитрость?

— А ты? — ответила она вопросом на вопрос.

— Я первый спросил, — с нажимом возразил картограф.

— Ну… я даже не поняла: с постели днем подняли, сказали, оружие с собой не брать, вещи только. Н и… я даже пискнуть не успела, как Лугнак меня сюда затолкал.

— Это я и сам видел! — усмехнулся картограф. — А ты откуда знаешь, что его Лугнаком звать?

Тут Шара запоздало умолкла, ибо ляпнула лишнее. Хотя…

— Ну, как-то раз слышала, что его так называли. Запомнила имя… а что?

— Слышала, говоришь… Интересно. Что, к Назгулам на пиалушку чая наведывалась?

— По…почему «к Назгулам»? — осторожно уточнила лучница.

— А что, ты у них еще не бывала? — равнодушно осведомился картограф. — Ну ничего, побываешь еще… Незабываемое впечатление.

Рагдуф потянулся всем телом до хруста в суставах, точно упоминание о визите к Зрачкам Всевидящего Ока и вправду навевало на него сон. Шаре сделалось страшно. Никогда она еще не чувствовала себя такой маленькой и беспомощной, даже стены карцера будто бы вдруг надвинулись, сдавили грудную клетку, от их могильного холода перехватило дыхание. Мгновенно вспомнилась недавняя встреча на Горгоротской равнине близ Моргая: ядовитые испарения Роковой горы, и в его дымных клочьях — зловещие силуэты в черных плащах… живая пустота под низко надвинутыми капюшонами. Встретившиеся взгляды существ, миг, позволивший им обоим узреть истинную суть друг друга. Увидев сокрытое от чужих глаз, она, вовсе того не желая, раскрылась сама…о, уллах-тагор! А ведь предупреждали же, что нельзя им в глаза смотреть…

— Мне… меня нельзя…к Назгулам — заикаясь, проскулила Шара, сжимаясь в комочек и затравленно глядя в темноту, будто там ее уже ожидали девять безмолвных призраков. Под рубашкой вновь предательски зашуршал край злополучной книжки. — Я… я ничего не сделала, просто случайно услышала разговор, памятью предков клянусь! Мама… мамочка…

И она всхлипнула, точно в детстве обхватив колени.

— Ну-ка, ну-ка, какой это еще разговор? — картограф вылез из своего угла и пересел поближе. — Что ты там услышала?

— Слышала, как вы с Лугнаком говорили в коридоре… так близко, как будто нарочно напротив двери остановились и… Что-то про государственную измену…

— А-а… — неопределенно протянул картограф, напрочь утрачивая к разговору всякий интерес. Заметив, что ее единственный собеседник собирается обратно уползти в свой угол, лучница поймала его за рукав.

— Стой, не надо! Я боюсь…Рагдуф-сама, не уходи, а?

— Не бойся… — фыркнул тот — Далеко все равно не уйду.

Девушка истерически хихикнула. В самом деле: замкнутое помещение в шесть шагов по диагонали явно исключало такое понятие как «далеко». Оценив собственное чувство юмора, Рагдуф тоже хрюкнул за компанию, а вскоре уже оба дружно ржали в голос, глядя на противоположную стену карцера, на которой кто-то из предыдущих постояльцев выцарапал «Гуфхат-Будух — сука!».

— Да тут все стены исчерканы… — похоже, та’ай-хирг-кхану солидно полегчало после смеха. — Похоже, в этот карцер, в основном, буянов закрывали, вроде тех, что первогодков шпыняют…Из серьезных я тут первый! — с насмешливой гордостью раскланялся он. Шара улыбнулась, и, вскочив, принялась пальцами исследовать стены. Это занятие увлекло ее на четверть часа. Найдя очередной афоризм более или менее забавного содержания, она озвучивала его Рагдуфу и с удовольствием слушала его тихое фырканье. Очень многие высказывания посвящались господину коменданту. Пообщавшись в учебке Третьей Нурненской с Хаграром, девушка уже не краснела от сочных эпитетов, коими прежние постояльцы сего помещения награждали первое лицо Минас-Моргула.

«Наш Гуфхат сияет брюхом

как железный орех —

ведь дерьмо в воде не тонет,

а всплывает наверх» —

— прочла вслух Шара строки неизвестного поэта. Сравнение с железным орехом, на ее взгляд, было весьма удачным. Автор же следующего послания потомкам оказался более лаконичен: «этой стены касался сам Ларнуг — Железная Свая». Сбоку помещались выкладки на тему происхождения видов: стрелки от нарисованных овцы и тролля (последний — явно мужеского полу) вели к изображенной внизу фигуре с непомерно большой головой, увенчанной витыми рогами. Для совсем уж непонятливых вверху было написано «я — дзаннарт-кхан Руфхак». Руки и ноги сотника оканчивались копытами, а на груди весьма похоже была выцарапана бляха с двумя столбиками[28]. Лучница перешла к изучению других шедевров настенной живописи, но ниже шла лишь грязная ругань. Обследовав стену до самого пола, Шара задрала голову вверх. На высоте четырех с небольшим локтей надписи обрывались: выше уже просто никто не доставал. Держа взгляд на этом уровне, оно обошла помещение по периметру, явно не ожидая ничего встретить, но неожиданно ей пришлось остановиться. На самой дальней стене, на пару ладоней выше надписи «Пришел разок — придешь другой» виднелась ровная горизонтальная черта, а еще на пол-локтя выше красовалась крупная надпись. Сделана она была явно ранее всех прочих, а высота нанесения поневоле заставляла всерьез задуматься о росте автора. Надпись состояла из двух слов…

«Выхода нет»

— Смотри-ка! — окликнула девушка собеседника. — Кажется, здесь держали не только буянов. Были узники и посерьезнее…

Зевая от холода, картограф приблизился.

— Чего там?

Шара указала ему на надпись. Тот сощурился, вглядываясь в полустертые буквы.

— Тыр… тарли… лии… ни… э… Что за чушь?! — потряс головой картограф и посмотрел на Шару.

— Сам ты «чушь»! — возмутилась та. — Похоже, написавший это был на грани отчаяния.

Теперь нахмурился картограф:

— Ты хочешь сказать, что можешь это прочесть? Но это же сплошная бессмыслица, набор букв!

— Ничего не бессмыслица! — возразила Шара, — Здесь написано «Выхода нет», не знаю, что тут непонятного… А еще тот, кто это выбил на стене эти слова, был очень долговяз — смотри, буквы ровные, то есть ему даже тянуться не пришлось. Как если бы он писал чуть выше собственной головы… Кто бы это был? Ну, не тролль же…

— Сухну. Или йерри, — пожал плечами Рагдуф. — Скорее, сухну, они повыше. Хм…я немного знаю вестрон[29], но это не он, даже непохож.

Шара с сомнением посмотрела на надпись. Вестрон, надо же… щас!

— Кто ты? — тревожно блеснули в темноте алые искорки глаз собеседника.

Шара недоуменно дернула ухом.

— Я? — девушка даже растерялась, не ожидая такого поворота темы. — Я Шара из Клана Желтой Совы что близ Кундуза… стрелок, бляха номер 28/16-ка-арк. Что-нибудь не так? — осторожно поинтересовалась она.

— Думаю, что да, — хмыкнул Рагдуф. — Те, у кого «всё так», здесь… — он постучал костяшкой согнутого пальца по стене —…не оказываются. Что ж все-таки произошло?

— Ты уже спрашивал, — напомнила Шара.

— Но вразумительного ответа так и не получил, — заметил та’ай-хирг-кхан.

— А мне нечего больше добавить. Единственное что… — девушка в задумчивости потерла лоб. — Я почему-то совсем не помню, как мы возвращались обратно в крепость. Помню пожар… как Дагхура-сама убили, а дальше — никак…

Она села, обхватив голову руками.

— А это что? — картограф небрежно дернул торчащий из-за пазухи клочок пергамента. Лучница ахнула и мгновенно сгребла в кулак распахнувшийся ворот, крепко прижимая рубашку к груди. Воцарилась напряженная пауза, в течение которой собеседники буквально сверлили друг друга взглядами.

— Это… книжка, — наконец, выдохнула Шара. — Точнее, несколько страниц, я нашла ее там, в деревне… Не знаю, зачем взяла даже… но… Может, кто-то заметил?

— Так-так… — протянул Рагдуф. — Интересные дела творятся. Ну, конечно же, нашла, ну, конечно же, в деревне, ага! А кисть и чернильницу ты там не подбирала случайно? Дай-ка глянуть… — он протянул ладонь.

Показать? Шара напряженно боролась с искушением. С одной стороны, это было опасно — неизвестно, зачем тут оказался этот картограф, а с другой… девушка уже поняла, что та’ай-хирг-кхан доверяет своей сокамернице ничуть не больше, чем она — ему. Ладно. Раз уж мы в одной яме, кто-то должен сделать первый шаг. Она вытащила один листочек и молча подала его собеседнику.

Сощуренные глаза пробежали по затейливой чернильной вязи. Пыхтя и шевеля губами, Рагдуф водил когтем указательного пальца вдоль строк, силясь прочесть. Лучница терпеливо ждала окончания проверки. Ждать, впрочем, пришлось недолго: промучавшись минуты три, он возвратил листочек хозяйке.

— Опять каракули какие-то… — заключил Рагдуф. — Не бойся, даже если бы кто-то и видел эту хреновину, прочитать бы не смог все равно. Ты оказалась здесь не из-за книжки. Придумай что-нибудь другое, ладно?

Тут Шаре показалось, будто бы ее собеседник презрительно ухмыльнулся. Что? Он действительно считает, что ее подослали?

— Я не собираюсь ничего придумывать! — рявкнула она — И я действительно не знаю, за что меня засадили в подземелье, да еще и вместе с каким-то государственным изменником!

— Не ори — попросил Рагдуф. И хотя сказано было вполголоса, Шара немедленно заткнулась.

— Я не изменник, — тихо и ровно произнес картограф, — Я был и навсегда останусь верным сыном своего народа, где бы я ни жил и кому бы ни присягал. Я говорил это Зрачкам Всевидящего Ока и готов повторить всем тем, кто поет с их голоса… — в этом месте он неприязненно покосился на Шару —…ну, или служит ушами.

Как ни хотелось Шаре прочесть резкую отповедь на тему «сам дурак», но известие об Уллах-тхар’ай оказалось сейчас куда важнее восстановлении своего доброго имени.

— Ты говорил с Улах-тхар’ай?

— Представь себе! — иронично хмыкнул Рагдуф.

Шара не обратила на эту иронию ни малейшего внимания: она спешила узнать самое главное.

— И ты смог сопротивляться? — настойчиво продолжала допытываться у него лучница. — Тебе удалось что-то сохранить от них в тайне? У тебя получилось промолчать, да?

— Ничего мне не удалось… — мрачно буркнул картограф после некоторого молчания. — И никому не удается. Когда Назгул задает тебе вопрос, ответить в любом случае придется, и лучше всего, если ответ будет правдивым. А говорят у них на допросе все, даже немые. Они просто читают сознание как открытый свиток…

Лучница похолодела.

— …С одним лишь отличием — мрачно ухмыльнулся Рагдуф. — Свиток не испытывает боли.

Шара молчала, напряженно размышляя над этими страшными словами. В свое время ей доводилось слышать целую кучу жутких историй о невероятных способностях Зрачков Всевидящего Ока. В большинстве своем это были обычные выдумки, вроде тех, которыми «шарку»[30] пугают новобранцев, но простой и бесхитростный рассказ картографа наглядно показал девушке, что шансов противостоять Девятке у нее нет. И тем страшнее становилось.

— Послушай… — решилась, наконец, она: — Однажды…

В этом не было ни малейшего смысла, Шара прекрасно понимала. Но молчать сейчас казалось еще страшнее, да и какая разница: все равно завтра Зрачкам Всевидящего Ока станет ведома тайна, которую она так тщательно скрывала с самого детства. Так что пусть… Она собралась с духом и продолжила:

— Однажды я видела сон. Ну, со мной это вообще почему-то случается время от времени, но в тот раз получилось как-то особенно не вовремя. Мы тогда шли по правому берегу Бурзугая… Мне приснился горящий поселок в горах.

Картограф настороженно покосился на нее, но промолчал, ожидая продолжения.

— Там были какие-то странные существа, похожие на йерри. Одни нападали, другие защищались, но плохо… Все погибли, и обиталище их было предано огню. Я проснулась. А потом… все это случилось на самом деле: мы увидели горящее стойбище сухн’ай. Все было очень похоже, и дети там тоже были… Только наяву еще страшнее: во сне у хозяев поселка были хоть какие-то шансы на победу… Я помню крылатую фигуру в черных одеждах, он был очень высок и похож на сухну и на Уллах одновременно. Он пытался защитить своих… — девушка замялась, подыскивая подходящее слово — свой народ.

При этих словах Рагдуф вздрогнул, и повернулся к лучнице. А та, совершенно неожиданно для себя, вдруг заговорила нараспев:

— Но он все равно проиграл. Пришел закованный в сталь воин с безумными глазами и поверг Крылатого наземь. Злые Уллах с Закатного края, из-за горькой воды сковали его и увели с собой. С тех пор опустели земли Севера, только на том месте, где стоял деревянный город, лежит бескрайнее поле черных цветов. Там страшно… Ночной народ, видевший пожар и пленение, ждал, что Крылатый однажды вернется… Что было дальше, я не знаю… — обессиленно закончила она.

Глаза картографа по мере рассказа становились все шире. В тот момент, когда Шара дошла до описания крылатой фигуры с лицом сухну, Рагдуф и вовсе вытаращился на сокамерницу как безумный, а после низко опустил голову и что-то беззвучно прошептал. Едва лишь девушка умолкла, он взял ее за плечи и заглянул в пустые остекленевшие глаза.

— Ты говорила о Крылатом — настойчиво произнес он. — Скажи, как он выглядел, этот Крылатый? Какой он был?

— Но это же просто сон, — виновато посмотрела на него девушка.

— Пусть. Говори!

— У него глаза были разноцветные, таких не бывает у сухну. И у иртха, и у йерри тоже не бывает. Его крылья были черные и кожистые, как у летучей мыши, а еще… Еще он умел говорить не разжимая губ, без слов. Он… он великий уллах, да?

— Да… — прошептал потрясенный та’ай-хирг-кхан, рассеянно кивая. — Он был великий Уллах Северных Земель. Все сходится, это он. И знаешь, — Рагдуф изучающе посмотрел на сокамерницу, — теперь я верю тебе. Тот, кому во сне или наяву являлся сам Харт’ан Мелх-хар, Владыка Севера, не может лгать. Ты в точности описала его — так, как о нем рассказывают легенды моего народа, иртха Туманных Гор…

Девушка обхватила колени.

— И что это значит? Я иргит-ману? — ошарашенно поинтересовалась она.

— Этого я не знаю, — честно ответил картограф. — Знаю только одно: тот, чья звезда раной небес горит на полночи, никогда не является просто так. Это знамение грядущих перемен…

— Перемен? — переспросила Шара.

— Я и мой народ верим, что однажды Мелх-хар снова вернется в этот мир… — тихо произнес Рагдуф, и глаза его потеплели, — И тогда в Землях Севера снова станут жить иртха… жить так, как в те далекие времена, когда мы были единственными разумными существами в этом юном мире. Все вернется и все повторится вновь, леса севера станут защитой и домом для тех, кто был верен нашему Создателю. Не нужны станут высокие стены и дозорные башни, уйдут в прошлое тяжелые доспехи и острая сталь й’тангов — не для защиты и нападения, а лишь для охоты на зверя и птицу станут брать в руки оружие. Под защитой Харт’ана Мелх-хара, в краях, где полгода царит ночь, будет жить Ночной народ и никакие чужаки не посмеют войти под сень сих благословенных лесов…

Столько веры и теплоты было в этих немудреных речах, что Шара, слушавшая вначале со снисходительной улыбкой, вдруг почувствовала, что тронута. Ничего подобного ей прежде не доводилось слышать ни разу, не говоря уж о том, что после упорного промывания мозгов призывами к «священной войне» рассуждения о том, что брать в руки оружие — суть зло — укладывались в голове особенно тяжело. И вместе с тем… очень хотелось, чтобы этот немолодой иртха со странным, сосредоточенно-рассеянным взглядом опухших от бессонницы глаз оказался прав. Стоило однажды выпустить пару-тройку стрел по живым мишеням, чтобы понять, насколько это противно…

— Однажды… — ни к кому не обращаясь, тихо заговорил Рагдуф, — к нам пришли посланцы Харт’ана Гортхара. Они говорили о великом государстве Унсухуштан, о счастливой жизни, что ожидает там каждого. «Вот он, дом всех иртха» — говорили они. «Объединившись, мы, кланы Ночного народа, должны вместе разбить старинных врагов, чтобы защитить нашу общую родину — Страну Восходящего Солнца». Посланцы обещали легкую победу, золото и сталь, землю… все, чего только можно пожелать. Только одно слово уллах-ран’ин-кхур, обещание встать под знамена с ликом Восходящего Солнца… Не правда ли просто? — он криво усмехнулся. — А знаешь, что было дальше? Наши старейшины отказались.

— Но… — Шара почувствовала, что оказалась в довольно опасном положении. Затверженные с детства истины медленно, но неуклонно давали трещину: уж слишком сильную симпатию вызывала у лучницы осуждающие насилие и кровь идеи Нового Фронта. Нужно было как-то возразить…

— Харт’ан Гортхар мудр и благ, он заботится о своих поданных — начала она терпеливо, как разговаривают с маленькими детьми. — Без него иртха до сих пор продолжали бы скитаться по Средиземью, гонимые всеми, точь-в-точь как их предки. Это он дал нам землю, где мы живем, и реки, из которых мы пьем воду. Он защитил наш край неприступными горными хребтами… Он действительно дал нам родину, которой у нас не было со времен… ну… — тут Шаре пришлось замяться, потому что с языка чуть не сорвалось: «со времен Мелх-хара».

— …А еще он бросил вашу армию в битве на Бурых равнинах — не переминув воспользоваться паузой, ехидно вставил Рагдуф. — Попросту исчез с поля боя…

Девушка предпочла пропустить язвительное замечание мимо ушей.

— Да, он суров, как всякий хозяин, но при том справедлив. Он любит нас и никогда не…

— И это говоришь ты? Ты? Сидя в карцере? — перебил картограф восторженные излияния юной души — Любопытно… ты видишь странные вещи, но боишься, что об этом узнает он или его псы… а ты боишься, это заметно.

Лучница хмуро молчала.

— И я даже скажу, почему тебе стоит бояться. Моргульский карцер вообще — самое подходящее место для подобных откровений, даже если у этих стен и растут уши, то терять уже все равно нечего, ха! Знаешь ли ты, что здесь, в Унсухуштане, его стране, было множество тех, кто был против войны с Западом. В основном, это были шаманы кланов, те, кто продолжал верить в возвращение Харт’ана Мелх-хара. Да-да, представь себе! Куда все они вдруг подевались, до сих пор неизвестно, но одно с тех пор твердо усвоили все: любое неосторожное слово в Его адрес ведет к гибели. Ни тени недовольства, ни косого взгляда — только обожание и восторг…

— Но… — Шара зябко передернула плечами, — На то он и повелитель! Какой владыка, сделавший для своего народа все возможное и невозможное добро, был бы рад услышать в ответ упреки и оскорбления? Да и потом: что он сделал не так? Война? Но если уж Харт’ан Гортхар решил, что она необходима…

— Но ведь лично ты не хочешь больше убивать? — ехидно поддел Рагдуф. Девушка молча опустила подбородок. Все, что с самого раннего детства казалось простым и ясным, сейчас рушилось в бездну тревожного непонимания. Бесхитростный проповедник умело подловил сокамерницу на внутренних противоречиях.

— Ты противоречишь сама себе, — заметил Рагдуф, — Продолжаешь защищать принятое Им решение, уже на собственном опыте зная, что война — суть зло, и никакие обещанные грядущие блага не смогут оправдать пролитой крови. Харт’ан Мелх-хар никогда не допустил бы этого, и именно поэтому теперешнего владыку, того, что сидит сейчас в черных башнях Луугбурза, так сильно коробит упоминание самого имени Крылатого. Он добился всего: его превозносят до небес и славят на каждом углу как всесильного заступника всего Ночного народа; по его слову, по единому взмаху руки вся страна поднимется как один, и под его черным знаменем пойдут на смерть стальные сотни. Он велик и могуч… но он — не Мелх-хар. До тех пор, пока жив хоть один верный, Харт’ан Гортхар будет оставаться всего лишь правителем Унсухуштана, государем, не более того. Что ему самому, разумеется, поперек глотки…

Удивительно и странно было слушать этого немолодого иртха: несмотря на упорные слухи об исчезновении шаманов и ужасах, творимых Зрачками Всевидящего Ока, Харт’ан Гортхар все равно оставался мудр и справедлив. Шара была совершенно уверена, что государя любят все иртха без исключения. И вот: надо же! Не один-единственный обиженный судьбою картограф, а целый народ.

— Я не хочу к Назгулам… — она яростно покачала растрепанной головой.

— Я, представь себе, тоже! — Рагдуф подсунул ладони под затылок и со вздохом откинулся к стене.

Глава 9

Ранним вечером, когда пунцово-алый диск солнца низко завис над перевалом, а в ущельях залегли длинные сизые тени, к воротам Минас-Моргула подошла группа из пяти иртха в сопровождении горного тролля с тяжкой ношей в заплечном мешке. Только что сдавший дневную смену страж ворот глянул на пришельцев, не поверил, протер глаза и посмотрел еще раз. Отвесив подзатыльник молодому олуху, что на эту ночь занял его место, старший товарищ отправил его открывать ворота.

Пока запыленные после дальней дороги путники неспешно входили во двор, пока приведенный ими тролль задумчиво косился на двух собратьев у барабана подъемного моста, сам страж ворот успел, прыгая через три ступени, выбежать навстречу пришельцам, стоящим в густой тени ворот.

— Ба! — заорал он еще издалека. — Я все-таки дожил! Шаграт!

Высокий орк в длинном плаще с подбоем обернулся на звук голоса, отбрасывая с головы капюшон. Широко расставленные глаза на бронзовом лице его на мгновение прищурились.

— Здорово, Таглук! — оскалился он, поднимая ладонь в жесте приветствия.

Хлопнула друг о друга толстая кожа перчаток.

— Ты смотри-ка, не забыл еще… — ухмыльнулся Таглук, оглядывая старинного знакомого. Совсем не изменился: все та же странно прямая для орка спина, неизменная латунная серьга в левом ухе, бритый череп с кисточкой шарух[31] на темени. Что же касается морщин, то им оказалось не под силу совладать с кожей, выдубленной морскими ветрами и сожженной безжалостным южным солнцем. Одно слово — Шаграт!

— Ты все там же? — Таглук потихоньку отвел его в сторону и понизил голос, — Я слыхал, что ты ползаставы разогнал к Наркунгуровой матери…

— А где ж мне еще быть-то, — беззлобно проворчал Шаграт, наблюдая, как сопровождавшие его ребята облепили каменный парапет колодца. — Да кому я теперь вообще на хрен нужен! Только что Паучье Жало и осталось…

— А к нам каким ветром? — Таглук поспешил перевести разговор на другую, более приятную тему.

— Да… — Шаграт хрустнул позвонками, разминая затекшую шею. — Попался тут один… Тарк — не тарк, хрен да его разбери! Так в кулечке и сняли, как слегка очухался — допросили, конечно. Можно было бы сразу… того, но у Уллах-тхар’ай свои порядки… сам знаешь.

— Ух ты! Живой тарк? — сверкнул в недоверчивой усмешке страж ворот. — Штука в крепости редкая, хе-хе… Дай глянуть, а? — ни с того, ни с сего попросил Таглук.

— А нехрен там глядеть, — уклонился Шаргат, — Тот же умбарец, только без шерсти на морде… Да что там писарь твой, уснул, что ли?!

Последняя фраза была сказана уже в полный голос. Шаграт попытался просунуть голову в маленькое квадратное окошко, но помешала решетка. Ругнувшись, он несколько раз постучал по отполированному сотнями рукавов подоконнику, просто так, для привлечения внимания.

— Эй!

Не дождавшись ответа, он облокотился на стену, изображая философский отдых. Но не успел Таглук воспользоваться служебным положением и ускорить процесс заполнения подорожной посредством головомойки, как из глубины будки послышался юношеский голос:

— Все-все, уже готово!

Свинцовая печать с непременным Оком и скалящимся полумесяцем крепко прихлопнула низ исписанного пергамента.

— Виноват, это у меня тушь кончилась, — бодро сообщил все тот же голос. Из окошка высунулась тощая зеленоватая лапка в чернильных пятнах. В ней был зажат свиток.

— Подпись поставить не забудьте вот здесь… э-э-э… ну, внизу, короче.

Та же рука выставила на подоконник пузырек туши и замызганную кисточку, к концу которой была приклепана цепочка. Брезгливо повертев кисть в пальцах: «овцу, что ль, обстригли?», Шаргат, не снимая перчаток, поставил подпись. Возвращая письменные принадлежности законному владельцу, он ехидно заметил:

— Я следую не с пятью, а с четырьмя сопровождающими лицами… Считать научись.

— Как это с четырьмя? — возмутился мальчишка-писарь, — А тролль?!

От дальнейших препирательств их отвлек страж ворот.

— Надолго к нашим «щербатым»?

Убирая пропуск в рукав, его собеседник неопределенно пожал плечами: «как получится, мол».

— А то зашел бы в караулку, — заискивающе предложил Таглук, — С дороги, поди, не жравши…Оглоедов твоих тоже покормили, да и сам… Неужели от пиалушки чая откажешься, а? По трубочке забили бы…

Было заметно, что смертельно уставший от долгого молчания Таглук страстно мечтает потрещать о том, о сем со старым знакомым. Но Шаргат был настроен иначе.

— Ага, Таглук, мы, пожалуй, останемся. А ты вместо Гуфа до Назгульей башни быстренько сбегаешь с тарком на плечах, туда и обратно… Да я с удовольствием! — и он иронично вскинул брови.

Услышав свое имя, тролль с большим заплечным мешком отвлекся от игры в гляделки с братьями по разуму и потопал к оркам. «Гревший уши» мальчишка-писарь взвизгнул и с треском захлопнул свое окошко. Таглук тоже слегка напрягся при виде приближающейся громадины. Но тролль точно вкопанный остановился возле Шаргата, а тот, как ни в чем не бывало, похлопал гиганта по серой лапище, толстой как бревно.

— Гуф хороший, хороший… — весело приговаривал орк, постукивая рукой в перчатке по запястью «живой скалы». Тролль издал звук наподобие «ы-ыгым» и шумно втянул воздух двумя отверстиями, заменявшими ему нос.

— Все-все, уже идем. Сейчас идем… — пообещал Шаграт.

— Во зверюга! — уважительно покачал головой Таглук, — Где взял такого?

— Места надо знать! — хохотнул Шаграт. — Ладно, куршада[32], Лысый Гриф!

— Куршада, Волчий След! — и впрямь напоминающий грифа Таглук тоже не удержался и припомнил старинное прозвище гостя. Прощаясь, приятели хлопнули друг друга по стальному плечу и расстались. Не успел еще отряд из пяти орков и одного тролля скрыться из виду, как из будки с окошком, где выдавали пропуска, вылез тощий сутулый паренек лет сорока восьми в форменной рубахе не по размеру. Подобравшись бочком к стражу ворот, что взглядом провожал пришельцев, он осторожно поинтересовался:

— Таглук-сама… А кто это был?

— Это? — Таглук глянул на мальца сверху вниз и ухмыльнулся, — Это, парень, дзаннарт-кхан Шаграт, начальник Кирит-Унгольской погранзаставы.

Распрощавшись со старым товарищем, Шаграт в сопровождении верного тролля Гуфа и четырех воинов пограничной стражи направился в Назгулью башню. Здесь следовало бы немного пояснить: несмотря на то, что крепость Минас-Моргул была, как и ее белый двойник, целиком вырублена в теле скалы, она вовсе не являлась монолитным сооружением. Сразу за воротами начинался вымощенный камнем внутренний двор с единственным в крепости колодцем. По правую руку полукольцом располагались склады с оружием и таингуром, по левую — гаражи катапульт, склады боеприпасов и запасных частей к камнеметательным машинам. На этом внешний первый ярус построек заканчивался, и если пойти вперед, преодолевая довольно крутой подъем в горку, то через пять-шесть десятков шагов вы окажетесь перед двумя башнями, соединенными меж собою высоким арочным пролетом. Первая из них явно моложе своей сестры, она примыкает к трехэтажному каменному зданию и служит не более чем элементом декора. В этом здании расположена канцелярия. Вторая же из башен представляет собой сложенный из базальтовых блоков усеченный конус высотой в сто пятьдесят локтей, увенчанный острым шпилем. Винтовая лестница ведет на самый верх, прямо к резиденции Зрачков Всевидящего Ока. Вход в башню был только один, но поговаривали, что из подвалов можно попасть в любую часть крепости. Сразу за аркой серой вереницей тянулись бесконечные склады, содержимое которых: форма, оружие и доспехи — предназначалось не для собственного гарнизона крепости, а для последующего распределения в частях и соединениях, так или иначе проходящих через Моргул. В отличие от того же Паучьего Жала, бывшая Крепость Луны являлась не просто пограничным постом, а крупнейшей перевалочной базой Итилиэна. Помимо пары сотен душ гарнизона и вполовину меньшей армии писцов и счетоводов, здесь с лихвой нашлось бы достаточно места еще для двух сотен народа, не слишком обремененного представлениями об идеальном жилище. Именно для таких «необремененных» позади главной канцелярии в свое время было выстроено каменное здание о двух этажах с окнами на север. Каменное — потому что строили в Стране Восходящего солнца всегда и на века, и на совесть, правда, в основном, из-за острой нехватки дерева. Камня же и глины, равно как и металла, в стране было — хоть доверху завались!

Сапоги дзаннарт-кхана Шаграта глухо отстукивали по плитам внутреннего двора крепости. Позади на должном расстоянии шагала охрана из четырех молодцев в коричневой форме, а замыкал шествие молчаливый горный тролль. Сотник торопился — у него было много дел. Самым разумным было бы, конечно, дождаться, когда погаснет закат и ночь окончательно вступит в свои права, но Шаграт, полдня тащившийся пешком по горам, справедливо рассудил, что ценный груз окажется достойной платой за беспокойство высочайшего внимания в такую рань. К тому же, как следовало из опасной, но, тем не менее, распространенной шутки, «Уллах-тхар’ай никогда не спят, кроме тех случаев, когда они бодрствуют».

Сдав пленника с рук на руки неулыбчивым ребятам со щербатым полумесяцем на левом рукаве, Шаграт прождал минут пять, пока оформят пропуск. Затолкав свежий пергамент в раструб перчатки, сотник неспешно поднялся по витой лестнице на самый верх башни. Перед черной дубовой дверью, за которой располагалась непосредственно резиденция Уллах-тхар’ай, он немного потоптался, собираясь с духом: все-таки встреча с живыми и всесильными мертвецами — неприятная штука. После короткой моральной подготовки Шаграт решительно толкнул тяжелую створку, жмурясь от странного запаха промозглой, нежилой сырости и запустения, царившего в рабочем, по сути, кабинете.

Назгул, отвечающий за северо-западный округ, принял начальника Кирит-Унгольской погранзаставы весьма холодно. Впрочем, кто же хоть когда-то находил у них теплый прием? Особенно портило впечатление непреходящее чувство чужих холодных и склизких щупальцев, проникающих в мозг. Зная об этой дурной привычке Зрачков Всевидящего Ока, без крайней нужды к ним старались не показываться — а ну еще усмотрит в мыслях нечто крамольное. Но Шаграту на подобные страшилки было плевать: пусть себе шарят! Что найдут — половину мне… Развернутый свиток с донесением лег на стол перед Назгулом. В принципе, это была еще одна милая формальность: Уллах-тхар’ай никогда не интересовало написанное кистью, если рядом стоял живой свидетель. Вот и сейчас пришлось потерпеть неприятную процедуру обшаривания памяти. К слову сказать, настроение Назгула изрядно улучшилось после известия о пойманном шпионе Гондора: будто ледяная хватка чужой воли немного ослабла. Уловив изменения в настроении начальства, Шаграт перешел к главной части своего визита. Сотник был не дурак, и отлично видел, что до начала войны времени остается все меньше и меньше. В складывающейся ситуации, начальнику погранзаставы все менее и менее улыбалось лично таскать пойманных лазутчиков в Моргул: во-первых, и так не ближний свет, это тебе не в стойбище от дома до кудука прогуляться, а во-вторых, было неразумно лишний раз покидать заставу. Поэтому в двух словах описав, насколько важное в стратегическом плане положение занимает Кирит-Унгол, сотник развернул перед уллах-тхар еще один пергамент, в котором содержалось прошение на высочайшее имя: наделить его, дзаннарт-кхана Шаграта из клана Хуркулхубу[33], правом лично допрашивать обнаруженных и пойманных на территории заставы нарушителей, а также самостоятельно решать их дальнейшую судьбу без участия Уллах-тхар’ай. Молодой сотник почти не надеялся на успех своей затеи, однако ему неожиданно повезло: Назгул не стал возражать. Бесплотные руки разгладили пергамент с прошением, их обладатель еще раз перечитал написанное, а через мгновение над строками полыхнула бесшумная вспышка темного пламени, и пахнуло паленой кожей. В правом нижнем углу, там, где обычно ставят подпись, появилась выжженная неведомой силой вязь высочайшего имени. Стараясь, чтобы мысль не приобретала слишком уж явного вида, Шаграт иронично приподнял бровь, перечеркнутую тремя шрамами: ох, ну до чего же сильные мира сего порой пристрастны к дешевым трюкам! Неужели нельзя обойтись обычной закорючкой тушью или чернилами… Но как бы там ни было, а цель была достигнута — великий мертвец дал свое согласие.

Покончив с этим важным делом, донельзя довольный Шаграт покинул башню и направился в соседнее здание, откуда и вышел через полчаса с длинным списком в руках: помимо прочего, сегодня следовало пополнить запасы продовольствия для Кирит-Унгола. Пока сотник и исполнявшие роль носильщиков воины пограничной стражи переходили от одного погреба к другому, набирая в должном количестве всякого указанного в пергаменте наименования, прошло полночи. Время близилось к обеду, а в списке сегодняшних дел числилось еще одно, причем срочное. Суть его состояла в том, что один из стрелков Паучьего Жала две ночи тому назад ухитрился сорваться со скалы и разбиться насмерть. Если отставить в сторону сантименты и объяснительные письма начальству, погибшему необходимо было срочно найти замену. Задерживаться же здесь до утра Шаграт не планировал, поэтому оставив погрузку продовольствия на совести пыхтящих от натуги подчиненных, он снова отправился к начальству, на этот раз — уже непосредственному.

Командующий гарнизоном отказал сразу. Его несложно было понять: лучников и так на сотню пятеро, и разбазаривать такое богатство кому попало он не намерен. Зная, что начальник Кирит-Унгольской заставы — мужик упертый, моргулец счел за благо изящно перевести внимание сотника на стоящую в крепости сотню некоего дзаннарт-кхана Тхаруга, в которой тоже есть лучники, так что если вдруг… Дальше Шаграт слушать не стал.

Тхаруга он не нашел, более того, судя по той скорости, с коей опустел оживленный доселе крепостной двор, обед все-таки начался, а, следовательно, все поиски и разговоры можно будет отложить на час. Стукнув пару раз кулаком в запертую дверь боковой пристройки, Шаграт в сердцах плюнул и побрел к колодцу. Ладно… в конце концов час все равно ничего не изменит, так пусть пожрут спокойно, авось станут подобрее, да посговорчивее.

Опершись о высокий парапет, Шаграт опустил подбродок на сложенные руки и стал бездумно смотреть в прохладное жерло колодца. Вода отразила круглое пятно ночного неба, освещенного луной, и черный силуэт широких плеч и головы с кисточкой шарух на темени. Полюбовавшись собственным отражением какое-то время, сотник отвернулся и от нечего делать стал осматриваться по сторонам. В этом месте следовало бы пояснить, чем был столь знаменит сей иртха, ибо это, возможно, поможет составить более четкое представление о чертах характера и мотивах поступков того, кто, буквально, на час опережая закат, вошел в ворота Минас-Моргула. В далеком 5903-ем году от основания Унсухуштана самый обычный паренек из Кундуза оказался в числе тех, кто по приказу Харт’ана Гортхара был отправлен в далекие южные земли — оказывать союзническую помощь Хараду, сильно страдавшему в то время от умбарских пиратов. В конечном итоге, Шаграт оказался одним из немногих счастливчиков, кому довелось вернуться назад живым, а не в виде шаруха, наскоро запечатанного в глиняную трубку с биркой. Восемь долгих лет возведенный на берегу форт держал морских разбойников на почтительном расстоянии от харадского побережья, хотя до этого были два года непрерывных и кровопролитных сражений в устье Хорнена и бесконечно медленное продвижение к морю по захваченной неприятелями территории — шаг за шагом. Сколько своих подданных потерял в той войне харадский султан — неизвестно. Унсухуштан оставил в добела раскаленных пустынях, на берегах Хорнена и прибрежной полосе пять тысяч бойцов, так и не заслуживших права стать пеплом под родными небесами. Такова оказалась цена, заплаченная Ночным народом за жест великодушия Харт’ана Гортхара. От тех времен у дзаннарт-кхана Шаграта под правой ключицей осталась наколка в виде Ока, что встает над морской волной, да тройной шрам, навек перечеркнувший левую бровь — точно удар звериной лапы. Именно за эту пометку будущий начальник заставы и получил прозвище «Волчий след». Вернувшись из дальнего похода через десять лет, без танги в кармане, он, по молодости лет, так и остался в пограничной страже, какое-то время провел на юге страны, а вскоре получил назначение в крепость Паучьего Жала, где при помощи крепких кулаков и умения быстро соображать, вскоре сумел навести порядок, превратив сборище вечно пьяных головорезов в образцово-показательную часть. Подобный головокружительный взлет для армии Унсухуштана был, в общем-то, редким явлением, но девяностопятилетний парень из горной провинции доказал, что это возможно.

Обеденный перерыв, тем временем, закончился. Прозвучал гонг, и двор тотчас же наводнился народом: снова забегали со своими бесконечными свитками писари, захлопали двери, зазвучали голоса, где-то вдали проскрипела по камням тяжело груженая повозка. Печатая шаг, прошел гарнизон крепости, сменился караул у катапульт, а сотник все ждал. В привычной суете, чем-то напоминающей термитник, никто не обратил внимания на одинокую фигуру в дорожном плаще у колодезного парапета.

— … Не, ну у кого еще спрашивать-то? — послышался прямо за спиной раздраженный голос. — Че, он не знает, куда у него народ девается, что ли?

— Вообще-то в таком виде ее бы не выпустили никуда — возразил бесстрастный оппонент. — Оружие на месте. Я считаю, что надо у лекарей спрашивать.

— Не, а че «лекари»? У самого него надо спросить, говорю! — рявкнул первый, да так громко, что Шаграт счел нужным обернуться. Его взору предстали двое парней в форме с нашивками пехотной сотни. Один из них, мелкий и жилистый, смахивал на степняка, второй же, повыше, с подвижным лицом и антрацитово-черными глазами — явный уроженец приморья.

— Нет, а че, неправда что ли? — оглянувшись по сторонам и заметив незнакомца в плаще, уже тише заговорил южанин. — Ха! Если Тхаруг так за нами следит, может айда вообще все разбежимся на хрен уже, а? Он и не заметит… А что? Прикинь, да: строит, короче, Тхаруг с утра свою сотню, а на плацу… гы! — один Мумак глазами хлопает… — парень засмеялся и ловко запрыгнул с ногами на парапет колодца. Степняк чуть приподнял угол рта, разделяя веселье товарища.

— Давай все-таки до лекаря… — промолвил он, прислоняясь спиной к холодной замшелой кладке. — Тем более, что о больной ему наверняка сообщили. Значит, она вполне может оказаться где-то у него. Пошли!

— Ага, сечас пойдем… — перебивая, заверил его южанин, ожесточенно воюя со шнуровкой рубашки. — Ща… вот, глянь, чего у меня теперь есть… Дублук сказал: уже можно наколоть, гы! — он довольно ухмыльнулся и отвернул ворот чуть в сторону. — Видал? Во…

Очевидно, демонстрация все же удалась, поскольку степняк через пару минут безмолвного созерцания произведения столь высокого искусства, хмыкнул:

— Ну… теперь стрела у тебя не только в ухе!

— Ага! — радостно оскалился владелец украшения.

— Ну как, теперь-то снимешь эту хреновину?

— Не, пусть остается… Так круче — от счастья южанин аж зажмурился. — Ну что, пойдем, что ли… — и он лихо спрыгнул вниз.

— Эй! — окликнул их Шаграт.

Друзья обернулись.

— Чего надо, дядя? — сверкнул нахальной улыбкой высокий. Шаграт хмыкнул и рывком отбросил черную ткать плаща. Сверкнула бляха на цепочке.

— А… э-э… — остряк-самоучка только открывал рот, подобно вытащенной на берег рыбе.

— Я тебе не дядя, — спокойно заметил меж тем Шаграт, как ни в чем не бывало, снова запахиваясь в плащ. — Тхаруга сотня?

— Ага… Йах! — быстро соображавший парень вытянулся по стойке.

Наметанный глаз сотника пробежал по нашивкам.

— Стрелок?

— Йах — еще более уверенно подтвердил южанин.

— Так, ладно… — Шаграт еще раз окинул взглядом стоящего перед ним и потер в задумчивости лоб, не снимая перчаток. — И сколько вас тут, таких красивых?

— Трое, — последовал ответ.

— Вообще-то пока двое… — резонно поправил товарища степняк, но окончательно оправившийся от испуга южанин уже вернулся к прежней хвастливо-насмешливой манере разговора:

— Да мы тут вообще на вес обсидиана! — ухмыльнулся он, демонстрируя ровные клыки. — С самых дальних рубежей приезжают за нами, только мало нас, не каждому достается… Вот вы, дзаннарт-кхан, тоже, поди, за лучником? — и не дожидаясь ответа, скорчил скорбную мину, — Эх… вот уж и не знаю даже…

Шаргат приподнял изуродованную бровь. Этот кадр начинал его веселить.

— Хотите честно, дзаннарт-кхан? — прищурился парень в задумчивости, — А я бы согласился куда-нибудь посерьезнее… В штурмовую сотню или еще куда… Ну, сами посмотрите: что профессионалу в такой дыре делать? — он обвел жестом крепостной двор с хозяйственными постройками и Назгульей башней.

Шаграт терпеливо выслушал его болтовню.

— Вот как… Хм… Кирит-Унгольская застава тебе нравится?

Южанин поперхнулся собственным горестным вздохом и вытаращил на сотника глаза. Но природа взяла свое, и он завелся по новой еще пуще:

— Че? Прям Кирит-Унгольская? Во круто! — он надулся от гордости. — Возьмите, не пожалеете, дзаннарт-кхан! Я с трехсот шагов…

— Бархут-Нуртских[34] не беру, — с усмешкой перебил его сотник. Стоявший рядом степняк едва заметно улыбнулся.

— А каких берете? — юный стрелок продолжал переть троллем, остановить его было уже невозможно: южная кровь бурлила даже в ушах. Сотник с трудом сдерживал рвущийся наружу смех. Он и сам не заметил, как начал подыгрывать топорщившему перья «профессионалу»:

— Ну… — с ленцой протянул он, — У меня свой порядок: только из Кундуза. Так что уж извиняй, профессионал! Придется пока здесь тебе поторчать, обсидиановый ты наш!

— Так есть из Кундуза один… — осторожно заметил степняк. — Вернее, одна.

Шаграт, которого явно веселила этакая дуэль на подколках, немедленно переключился на новую жертву:

— «Одна» в смысле — «сотня»? — он иронично вскинул бровь. — Родной ты мой, весь Кундуз — сотни четыре жителей!

— «Одна» — в смысле одна, — невозмутимо ответствовал степняк, — Анхур-ману.

Сотник вытаращил глаза.

— О… вон чего… — протянул он, морща лоб. — А звать как? Да ее, не тебя…

— Шара, — немедленно влез южанин. — А…

— Да ты че?!

Имя никому не известной «анхур-ману» произвело не сотника весьма странное действие: он радостно подскочил на месте и стукнул кулаком по парапету. Глаза его весело блестели.

— Вон ты как… — хмыкнул меж тем Шаграт. — Ах вы, духи-тугоухи, гляди ж куда девку занесло, ах-ха… А я все думал, где она хлыщется…

Теперь для ребят настал черед удивляться.

— Знаете ее? — на всякий случай осторожно уточнил мелкий.

— Да уж лет восемьдесят как! — широко ухмыльнулся сотник, демонстрируя крепкие клыки. — Это ж сестры моей дочь!

— Сестры?! — хором протянули друзья, ошарашенно переглядываясь.

— Угу — хмыкнул тот. — Ну, значит, это я удачно зашел: на ловца и зверь бежит. Мне ваш Тхаруг, иль как бишь его? — все равно был нужен, так что ведите давайте. Заодно с племяшкой повидаюсь.

В этом месте ребята хмуро переглянулись.

— Шары нигде нет, — решился, наконец, степняк. — Утром была, а вечером, как подъем пробили, хватились, а постель заправлена… И нигде найти не можем.

Шаграт тревожно прищурился, все веселье с него слетело напрочь.

— Что значит «найти не можем»? Куда можно с заставы деться?

— Не могу знать, — дернул подбородком степняк. — Постель заправлена, одежды и сапог нет, зато перевязь с храгом как висела на вешалке, так и висит.

— Слышь, а анхур ейный на месте, нет? — ни с того, ни с сего обратился к товарищу южанин. Тот только плечами пожал «не помню», мол…

Оба вновь с надежной воззрились на сотника.

Шаграт молчал. Мелькнувшая было мысль о побеге племянницы из крепости улетучилась, едва лишь парень упомянул о храге. Безоружными из армии не бегают, это точно… Тем более храг, он для стрелка значит даже больше, чем сам лук — в рукопашной единственный шанс. Значит… — сотник напряженно потер тройной шрам на лбу.

— Ну и бардак тут у вас, как я погляжу… — пробормотал он в сердцах и резко хрустнул шейными позвонками. — Ну-ка пошли к Тхаругу.

Возможно, ему просто показалось, но ребята при этих словах вздохнули с облегчением.

С Тхаругом начальник Кирит-Унгольской заставы буквально столкнулся в дверях. Молодежь, грубо отправленная на поиски Наркунгуровой матери, осталась страдать на улице в полном неведении. Увидев хмурую личность в дорожном плаще, по-хозяйски бесцеремонно влетевшую в помещение казармы, Тхаруг собрался как следует рявкнуть на дневального, однако не успел. Выбросив вперед ладонь в перчатке, пришелец удержал сотника за плечо.

— Что за…

— Дзаннарт-кхан Тхаруг? — коротко осведомился незнакомец с видом того, кто не любит пустой траты драгоценного времени.

— Да, это я. — Тхаруг начал медленно закипать. — А ты-то кто…

— Дзаннарт-кхан Шаграт, — начальник Кирит-Унгольской заставы — слегка кивнул гость, как бы невзначай отбрасывая полу плаща. — У меня к вам дело, не терпящее отлагательства. Позволите? — и он ловко втиснул остолбеневшего от такой наглости Тхаруга обратно в узкий коридорчик. Тому ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться напору.

— Ну и? — рявкнул Тхаруг, едва только бесшумно повернувшаяся на смазанных петлях дверь плотно встала обратно в косяки. Первое попавшееся по коридору помещение оказалось небольшой пустой комнатой с одним окном и составленными в угол ставнями. Гость беспечно привалился к закрытой двери спиной, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Мне. Нужен. Лучник, — с расстановкой сообщил он.

— Все вопросы — к коменданту! — отрезал потерявший всякое терпение старый сотник. Жилы на его бычьей шее вздулись, напоминая натянутые веревки — Нюх потерял, да? Вконец охренели, Наркунгурово семя! Да таких как ты, сопляк, в войну поперек рва…

— У кого из нас войн за плечами больше, это мы еще поглядим! — сухо оборвал его Шаграт, — Ты меня не понял. Мне нужен не любой, а один-единственный конкретный лучник, находившийся до вчерашнего утра под твоим началом. Это девица восьмидесяти с небольшим лет, зовут Шара. Вряд ли в крепости есть другие женщины, так что при всем желании не спутаешь. Ты ведь знаешь, где она… Да, иршим[35]?

Тхаруг предпочел сделать вид, что не расслышал странного обращения, это было несложно, ибо последнюю часть фразы гость произнес тихо.

— Бойцов с такими именами в моей сотне нет, — обрезал он. Наглый тип с трехэтажной отметиной на физиономии злил его ужасно, и сотник очень надеялся, что тот поскорее исчезнет. Но не тут-то было:

— Да ну? — неискренне удивился Шаграт, — И давно ли? Или пропажа бойцов у тебя в сотне — обычное дело?

Тхаруг смотрел волком:

— Че тебе надо?

— Где моя племянница? — тихо, но с нажимом и явной угрозой произнес Шаграт, и его рука медленно поползла к эфесу й’танга. В другое время вспыльчивый Тхаруг нипочем не упустил бы возможности проучить молодого наглеца, сейчас же поворот темы оказался слишком непредсказуем. Тем не менее, зрачки встретились не хуже лезвий, только что без звона. Разительный контраст являли собою сейчас эти двое: широкий в кости, мощный как тролль и немолодой уже Тхаруг в простом стеганом поддоспешнике и прямой как стрела Шаграт, молодой, загорелый и поджарый, в пластинчатом доспехе и наплечниках. Безмолвная дуэль взглядов длилась около минуты, после чего Тхаруг пару раз моргнул и отвел глаза, словно бы сдавшись.

— У Назгулов она… — нехотя вымолвил старый сотник.

— Что?! — вытаращился Шаграт — С какого такого горя?

— Приказ коменданта, — равнодушно пожал плечами тот. Однако отделаться от начальника Кирит-Унгольской заставы было не так-то просто. Пришлось в общих чертах обрисовать произошедшее в тарочьей деревне, присовокупив, правда, к сему измышления самого коменданта. Последнее обстоятельство окончательно убедило Шаграта, что дело здесь нечисто.

— Погоди-ка, дзаннарт-кхан, — он поднял ладонь. — Чушь какая-то выходит. Согласно уставу, который ты не хуже меня знаешь, стрелок подчиняется приказам командира, и без указания цели права выстрелить не имеет. А Дагхур никаких приказов относительно этого вашего буяна не отдавал, потому что до последнего мига старался решить дело без крови… факел ему в руки за это. Я понимаю, что старина Гуфхат бесится и грызет циновки у себя в кабинете, ему надо на ком-нибудь сорваться. Но при чем тут вообще стрелок?

Тхаруг слушал молча и довольно равнодушно. До тех пор, пока в скучном и нарочито занудном тоне оппонента не зазвучало неприкрытое презрение.

— Что же это ты, дзаннарт-кхан, а? Бей своих, чтоб чужие боялись, так, что ли? — задумчивый взгляд прищуренных глаз скользнул по изжелта-серому лицу старого вояки. — Гуфхат-Будух свой драгоценный зад прикрыть хочет, это ясно… А ты ему помогаешь по мере сил, хоть и непохоже, что по своей воле. Чем же он тебя взял-то, а, сотник… купить не смог бы, вижу. Значит, пригрозил как следует. Только вот чем, любопытно? Моей заставой или чем пострашнее?

— Не твое дело! — зло огрызнулся Тхаруг. На Шаграта это не произвело ровным счетом никакого впечатления.

— Нет, ну все-таки? — не отставал он. — Хм… Неужели рудниками?

— Да, пхут-тха! — заорал он, уже не сдерживаясь, в полный голос, не жалея ни связок, ни оконных стекол. — Рудниками Музгара, щенок! Слышал? Теперь все слышал, да? Ну и проваливай!

Шаграт едва заметно ухмыльнулся, что привело старого сотника в состояние крайнего бешенства. Обвинение в трусости у иртха является смертельным оскорблением, смыть которое можно лишь кровью, а этот молодой наглец еще и насмехаться посмел… Но отчего-то в этот раз Тхаруг не попытался ударить, даже с места не двинулся. И лишь когда кирит-унголец устало буркнул: «я к коменданту…» и, не оборачиваясь рывком распахнул дверь, задыхающийся от бессильной ярости Тхаруг чуть слышно прошипел в спину:

— Развелось вас, недобитков…

Успевший шагнуть за порог Шаграт вздрогнул словно от удара и медленно повернулся всем корпусом. Было слышно как под толстой кожей перчаток хрустнули костяшки стиснутых кулаков. Багровой сталью полыхнули зрачки на загорелом лице, и было в их взгляде что-то такое, отчего бесстрашный рубака, не боявшийся даже Назгулов, невольно сделал шаг назад.

— Недобитков, говоришь? — с веселой злостью оскалился Шаграт, — Ну так ты попробуй, добей!

И он стремительно вышел, хлопнув дверью, а дзаннарт-кхан Тхаруг, оставшись один, в изнеможении сел на пол и ссутулив плечи, низко-низко опустил лысеющую голову.

Глава 10

Комендант Минас-Моргула, дун-дзаннарт-арк-кхан Гуфхат-Будух спокойно восседал в личном кабинете на толстой циновке перед низким столиком, более всего похожим на широкую скамейку или поднос о двух ножках. Поверх были разложены письменные принадлежности, несколько свитков и стопка чистого пергамента, для ровности прижатая сверху пиалой желтой глины с остывшим травяным отваром. Не отвлекаясь от чтения, Гуфхат-Будух периодически прихлебывал чай. Гхул-кхан[36] был спокоен, нетороплив и практически счастлив: сегодняшней ночью решилась одна из двух мучавших его проблем. Все прошло так, как было задумано, виновный, а точнее, крайний, в срыве разведоперации найден, так что пошатнувшийся было авторитет Гуфхат-Будуха потихоньку восстанавливался. О второй проблеме, необходимость решения которой нависала над головой подобно лезвию й’танга, комендант покамест предпочитал не вспоминать: тем более, что дел накопилось предостаточно. К примеру, за час до заката в крепость пришли обозы с продовольствием и таингуром, а дотошные счетоводы и писари до полудня уже успели составить реестр подлежащего дальнейшему распределению довольствия. Гуфхат-Будух преспокойно разбирал пергаменты с бесконечными списками и ставил на них свою подпись, как вдруг…

Распахнувшаяся с треском дверь явила его изумленному и слегка испуганному взору донельзя мрачного бритоголового иртха в пластинчатом доспехе и дорожном плаще. В первое мгновение комендант не успел сообразить, откуда ему знакома эта загорелая физиономия с тройным шрамом через бровь.

— Хасса, гхул-кхан! — пришелец быстрым шагом пересек комнату. Гуфхат-Будух начал было поспешно вставать, но, сообразив, что перед ним всего-навсего сотник пограничной стражи, опомнился и плюхнулся обратно на примятую циновку. Замешательство его немедля уступило место раздражению и праведному гневу.

— Эт. это что еще за новости?! — он с силой хлопнул кипой пергаментов о столик. — Вы что себе позволяете, а? Без доклада, без позволения… в чайхане что ли?!

— Виноват! — Шаграт кивнул и щелкнул каблуками, выбрасывая руку вверх. Представился.

— Ну и? — на коменданта личность гостя не произвела ровным счетом никакого впечатления. Ну, Шаграт и Шаграт… мало ли Шагратов… Тон Гуфхат-Будуха по-прежнему оставался сварлив и раздражителен. Однако бритоголовый гость, будто не замечая дурного настроения, преспокойно уселся напротив, хотя ему никто не предлагал.

— В крепости находится моя племянница, Шара из клана Желтой Совы. От ее командира дзаннарт-кхана Тхаруга мне стало известно, что ее по какому-то дурацкому обвинению заключили под стражу. Приказ исходил от… — и когтистый палец ткнул в сторону коменданта.

— Ну и? — еще более недовольно повторил тот.

Шаграт нехорошо прищурился, и тройной шрам, словно живя собственной жизнью, запульсировал на загорелой коже.

— Я хочу знать, какого хрена ты это сделал — раздельно и с плохо скрываемой угрозой произнес Шаргат.

Бедный гхул-кхан аж воздухом поперхнулся.

— Что? Да… да… я вообще не обязан перед вами отчитываться! — он с размаху стукнул кулаком по письменному столику, да так, что кисточка, описав красивую дугу, хлопнулась на пол. — Наркунгур меня задери, да кто вас вообще сюда впустил?! Караул! Сию же минуту вывести его вон!!!

— Не ори, — поморщился молодой сотник. — Сам я впустился… И караул здесь не при чем, я его кхм… сменил. На свой! — ухмыльнулся он, наклоняясь ближе. — Просто чтобы никто не мешал.

Гуфхат-Будух почувствовал себя припертым к стенке.

— Это… это неслыханно… Да я… Я Назгулам скажу, и ты у меня на рудниках будешь караулы менять, понял?!

— Ах ты, даже на рудниках? — уважительно протянул Шаграт. — Да я с радостью! Только ты сначала на мой собачий пост другого кандидата найди! Сам с Шелоб в обнимку станешь ходить, а, гхул-кхан?

Комендант опасливо отодвинулся. В свое время, когда бывший участник харадской мясорубки только-только объявился в Паучьем Жале, Гуфхат-Будуха неоднократно предупреждали касательно этой личности. В числе прочего сказано было, что крепко стукнутый умбарским топором по черепу сотник легко впадает в ярость и становится совершенно неуправляем. Тогда, Гуфхат-Будух, разумеется, справедливо рассудил, что ему с таким чудом общаться не придется. Теперь же настало время оценить всю глубину собственных заблуждений на этот счет.

Пока гхул-кхан отчаянно соображал, что можно предпринять, и на всякий случай прикидывал в уме расстояние до парадного й’танга на драгоценной деревянной подставке, на смуглом лице его оппонента также отражалась напряженная работа мысли, словно что-то не давало ему покоя.

— Гул-кхан… — наконец, вымолвил Шаграт, — А при чем здесь вообще Зрачки Всевидящего Ока? С каких пор они следят за делами, не содержащими никакой государственной тайны, а?

— Зрачками они зовутся именно потому, — важно начал Гуфхат-Будух в излюбленном тоне покровительственной беседы, — что дело их — следить за всеми и вся. Поэтому все принимаемые решения, все происшествия и их последтвия так или иначе проходят через уллах-тхар’ ай…

— Угу, — его собеседник понимающе кивнул бритой головой. — То есть девчонку тоже станут допрашивать они?

— Безусловно. Как видишь, ты ничего не сможешь изменить.

— Ну отчего же? — черные с искрой, широко расставленные глаза Шаграта смотрели спокойно, и даже будто бы с легким сочувствием. — Это ты ничего не сможешь изменить. Ну, поговорят с ней Уллах-тхар’ай… а дальше? Что ты в итоге получишь? Окончательно свихнувшуюся девицу, вроде тех, что до конца жизни заикаются и сапоги на уши надевают? Умалишенную к делу не пришьешь, был крайний, да вышел. А ты так и останешься стоять там, куда сам себя загнал — в дерьме по колено. Подумай! Неужели сам, без Назгулов не в состоянии разобраться? Не достала тебя еще вся эта кодла?

Гуфхат-Будух бросил тоскливый взор в сторону подставки с оружием. Не успеть… Вот ведь вцепился, клещ полоумный… и вон не вышвырнешь. Подстраховался со всех сторон. Однако упоминание о Назгулах все-таки задело коменданта куда сильнее, нежели он старался показать. Мысли его волей-неволей потекли в ином направлении. О том, насколько мнящего себя центром мироздания Гуфхат-Будуха раздражала необходимость вечно плясать под дудку тайной стражи, говорить не приходилось. Итак…

— У меня есть одно предложение, — продолжил свои речи незваный пришелец, чем, кстати, поверг в смятение начавшего было строить планы Гуфхат-Будуха. У него даже мелькнула диковатая мысль, не владеет ли его собеседник даром вроде назгульего.

— … хочешь, я тебе подскажу, как можно совершенно законным образом наказать струсившего в бою, и при этом избежать вмешательства уллах-тхар’ай?

Комендант молчал.

— У меня тут на заставе недавно случай приключился скверный, — неожиданно сообщил Шаграт, глядя куда-то в сторону. — Хороший был парень, стрелок просто отличный, наш тоже, из Кундуза. А с нашей… кхм, репутацией, замену хрен найдешь: никто не отдаст просто. Дальше объяснять? — еле заметно ухмыльнулся начальник Кирит-Унгольской погранзаставы.

— У тебя на самом деле кто-то погиб? — подозрительно сощурился Гуфхат-Будух.

— Да, — честно ответил Шаграт. — Анхур-кхан Таглук, бляха 18–98/ арк-шан. Не веришь, могу показать…

— Как это случилось? — проклиная положение, обязывающее задавать никому не нужные вопросы, осведомился дун-дзаннарт-арк-кхан Гуфхат-Будух.

— Со стены сорвался.

— Сам сорвался хоть?

— М-м… почти. — ушел от ответа Шаграт. — Да вы не сомневайтесь, гхул-кхан, — он аккуратно отвернул раструб необъятной перчатки и извлек оттуда свернутый в трубочку пергамент. — Здесь все сказано.

Свиток лег на столик поверх своих пергаментных собратьев. Глаза Гуфхат-Будуха недоверчиво пробежали по строкам.

— «Прошу выделить для замены единицу соответствующей специальности» — последнее предложение комендант пробормотал себе под нос, и, оторвав взгляд от пергамента, устремил его на невозмутимо ожидающего сотника пограничной стражи. После чего взял кисточку, макнул ее в тушь и, отступив несколько вниз от последней строки, быстро набросал ответ. Поставил подпись. Порывшись в ящике, достал оттуда чистый лист, начертал на нем одну-единственную фразу и хлопнул печать.

— На! — он протянул Шаграту свернутые вместе оба листка. — Который с печатью, покажешь охране. Как спустишься в подвал, по коридору налево. Первая же дверь… Да и… идите уже! Идите…

— Благодарю… — поклонился Шаграт, убирая в перчатку спасительные пергаменты, после чего встал и направился к выходу.

— И чтоб это было в первый и последний раз! — грозно крикнул вослед Гуфхат-Будух. — А то ишь, взяли привычку, понимаешь!

Но дзаннарт-кхан Шаграт очень торопился, поэтому нравоучений коменданта уже не услышал.

Впавшая в тяжелую полудрему лучница не сразу сообразила, что гулкий металлический звук не может быть ни чем иным кроме лязга засова. Она вздрогнула, заметалась взглядом по темной камере, нашла Рагдуфа.

— Пришли… — выдохнула она, беспомощно озираясь. — Пришли, слышишь? Эй, Рагдуф! Слышишь меня?

В темноте блеснули белки приоткрывшихся глаз. С трудом подавив зевок, та’ай-хирг-кхан равнодушно произнес:

— А… так это за тобой пришли-то…

— Почему? — глаза Шары от ужаса стали еще шире.

— Потому что мне полтора нах-харума дали на размышления. Срок не вышел еще…

Дверь приоткрылась, за ней раздались какие-то голоса, из-за эха больше похожие на нечленораздельную мешанину звуков. Шара пискнула и полезла прятаться картографу под локоть.

— Ты че? — он обалдело отодвинулся.

— Спрячь меня… спрячь, а, куда-нибудь… — скулила она, и губы ее прыгали от страха. Встреча с уллах-тхар’ай означала холодную и долгую смерть… В памяти снова всплыла встреча на перекрестье Унгол-Науру и Отвратного тракта: живая пустота под черным капюшоном и всевидящие глазницы. Что она там: пожалела его тогда? Ду-ура… сама же открылась, бесполезно надеяться, что он забыл.

— Хэй! Ээй! На выход!

В освещенном прямоугольнике дверного проема вырисовывался темный силуэт высокой фигуры в плаще.

— Я кому сказал «на выход», пхут-тха?! Оглохла что ли?

Рагдуф скривился сочувственно, «давай, мол, иди уже» и несильно подтолкнул сокамерницу локтем. Та поднялась и проваливающимися шагами, на затекших от долгого сидения ногах побрела к выходу. Резкая смена освещения мешала разглядеть того, кто стоял сейчас на пороге камеры.

— Давай живее, шевели коленками, — прикрикнул странно знакомый голос, и наряду с раздражением Шаре послышалась в нем беззлобная насмешка. Щурясь и смахивая слезы, выступившие от яркого света факелов, лучница задрала голову на уровень лица пришельца… Бритый череп с кисточкой шарух на темени, тройной рубец через бровь…въевшийся запах кожаных ремней и крепкого табака…

— Шаграт-аба?! — выдохнула она, все еще не веря глупой шальной удаче.

— Тихо… — оборвал Шаграт, на корню пресекая намерение племянницы повиснуть на шее. — Лицом к стене. Так… Эй, ты, запирай давай! — проворчал он стражнику.

Загремели ключи, лязгнул, вставая на свое место засов. Все это время Шара послушно пялилась в стенку.

— Что стоим, кого ждем? — рука в толстой перчатке легла лучнице на плечо и легко развернула вокруг оси. — Пошли.

— Куда? — пискнула девушка, явно одурев от такой молниеносной смены событий, касающихся собственной судьбы.

— Прямо, потом направо, — последовал насмешливо-исчерпывающий ответ.

В сопровождении непременного конвоира они миновали знакомый уже коридор с факелами, свернули в основной коридор и проследовали мимо многочисленных закрытых дверей служебных и хозяйственных помещений. Молодой сотник шагал легко, пружинисто, и так быстро, что лучнице, всегда гордившейся скоростью шага, приходилось чуть ли не бежать за ним. Задержались они только возле покоев Тхаруга. Слухи в Минас Моргуле распространяются быстро, и бывший командир Шары уже знал о неожиданном изменении решения, поэтому уже успел получить обратно со склада сданные туда несколько часов назад анхур, храг и даже перевязь недавней узницы. Наскоро распрощавшись с Тхаругом (что-то не о чем особенно было говорить после столь скверной истории, да и желания никакого не наблюдалось), Шаграт и его племянница покинули негостеприимное здание.

У дверей молча ожидали четверо крепких ребят в коричневой форме с кирит-унгольскими нашивками: белая паучья сеть с Алым Оком по центру. Чуть в отдалении топтался, переминаясь с ноги на ногу самый настоящий горный тролль — девушка тихонько присвистнула, впервые увидев такую громадину. Оценив туго набитый вещмешок за плечами тролля, Шаграт удовлетворенно хмыкнул: надежные ребята, погрузиться как раз успели.

— Что-то… маловато, по-моему, взяли… — с сомнением протянул он.

Лица исполнительных погранцов приняли скептически-недовольное выражение, однако тем дело и кончилось: возразить или просто прокомментировать слова сотника не захотел ни один из них. Один только тролль проворчал свое неизменное «ыг-ыым» и встряхнул заплечный груз: судя по всему, вес у мешка был более чем внушительный.

— Чего говоришь? «Не мало»? — тотчас же истолковал его восклицание Шаграт, чуть заметно усмехаясь. — Ладно, должно хватить… Стрелка я тоже нашел, Лугдушу на радость, — он на шаг отступил в сторону, давая прочим возможность лицезреть осунувшийся лик сестриной дочери, — В крайнем случае, если нести тяжело будет, на нее перегрузим… Да, Гуф?

Погранцы сдержанно фыркнули в кулак, зато Шара, осмыслив с мгновение такой вариант, буквально сложилась пополам от хохота.

— Зря ржешь, между прочим, — заметил Шаграт, тряхнув кисточкой шарух, — В Кирит-Унголе пожалеешь еще, что такую же скатку не захватила: половина всего веса — это стрелы. У нас они на раз-два расходятся, хлоп — и нету, и сиди потом за каменной стеной безоружный как ящерица.

«Пожалеешь»?… «в Кирит-Унголе»? Ах, вон даже ка-ак… Совсем, стало быть, решил забрать, от беды подальше. Ай да Шаграт-аба! Но тогда значит…

— Шагр… то есть, дзаннарт-кхан! — лучница так и подскочила на месте, словно вспомнила о каком-то неотложном и крайне важном деле. — Разрешите… это… перед выходом отлучиться ненадолго, а? Со своими попрощаться…

Взгляд девушки был настолько кристально честен, что суровый «дзаннарт-кхан», еще совсем недавно торопивший всех выступить как можно быстрее, неопределенно кивнул в ответ: «давай, мол, бегом!». Перекинув полы лархана через локоть и придерживая перевязь с храгом, Шара вихрем сорвалась с места и помчалась назад в двухэтажное здание. Небо над горами уже было не таким черным, с каждой минутой в нем разливалась та рассеянная серость, что предвещает скорый восход солнца. Меньше чем через четверть часа первые лучи дневного светила, вынырнувшего из-за черных отрогов гор, упадут на плиты внутреннего двора крепости, а значит, до возвещающего отбой гонга остались какие-то жалкие мгновенья. В лучшем случае за это время можно успеть обменяться касанием рук, в худшем — только в окно постучать. Но ведь успеет же…

Она действительно успела. В низком сводчатом помещении, отделявшем от улицы жилой этаж, у крохотного зарешеченного окошка стоял мелкий и тощий иртха в клепаной рубахе стрелка. Совершенно неподвижно, как это умеют только степняки…

— Ранхур! — негромко позвала лучница. Парень даже не вздрогнул, словно этого и ждал.

— Уллах-тагор’ин-глор, — с облегчением выдохнул его обычно бесстрастный голос. — У него все-таки получилось вытащить тебя из застенков… — он мельком оглядел ее с головы до сапог — Ты цела?

Шара кивнула, внутренне радуясь, что Ранхур не в курсе обстоятельств ее неожиданного ареста: не придется тратить время на бестолковые объяснения.

— А Хаграр где? — девушка сделала вид, что пытается заглянуть за спину товарища. При его росте это выглядело особенно забавно.

— Там… — Ранхур кивнул в сторону коридора. — До отбоя вообще-то минуты три осталось, если что… Это я тут торчу, остальные уж, поди, тюфяки разворачивают. Пошли, поможем… — и он сделал шаг в сторону спальных помещений, знаком приглашая Шару следовать за собой. Но та досадливо поморщилась.

— Ранхур, стой! Я туда не пойду… С сегодняшней ночи… тьфу, то есть с этого часа я больше не служу у Тхаруга в сотне. Меня переводят в Кирит-Унгол… вот… — выпалив все это единым духом, Шара замялась, не зная, что еще добавить.

Степняк замер на месте, мгновенно оценив весь смысл этих слов.

— Насовсем? — на всякий случай уточнил он. Девушка неопределенно пожала плечами: «да кто ж его знает?»

— Ясно… — кивнул парень и снова замолчал. Лучница почувствовала, что должна сказать какую-нибудь глупость. Срываться на всякую высокопарную чушь совершенно не хотелось, но тишина давила виски: Н-наркунгур, может, вообще в последний раз видимся, так что же — тупо молчать теперь?!

— Да ладно, Ранхур, жизнь длинная… — она попыталась улыбнуться, но вышло очень уж неуверенно, — Может, когда война начнется, увидимся еще… А может и еще раньше: тебя к нам, либо наоборот, а?

— Может быть… — невозмутимо кивнул парень, и Шара механически повторила его жест. Время ночи неумолимо убывало.

— Попрощайся за меня с Хаграром, ладно? — заторопилась девушка, — Ну, с Магратом тоже, с Уфтхаком, со всеми… Счас, погоди-ка немного…

Она начала яростно развязывать вплетенный в косу замшевый шнурок, но из-за спешки выходило плохо. Потеряв терпение, Шара, морщась от боли, выдрала из волос один кончик тесемки, и что-то стряхнула в подставленную горсть, после чего протянула зажатый в кулаке предмет Ранхуру. И в этот самый миг ударил гонг.

— На… это… На память, короче… Арук-наур[37]! — пробормотала она и метнулась в сторону двери.

— Арук-наур! — крикнул степняк ей вослед и рысцой побежал по коридору — о том, что после сигнала отбоя шляться по зданию настоятельно не рекомендуется, знает даже снага[38]. За его спиной хлопнула тяжелая створка входной двери, и уже снаружи донесся звук быстро удаляющихся девичьих шагов. В спальное помещение казармы Ранхур влетел как раз вовремя, за минуту до проверки. Не раздеваясь, он плюхнулся на казенный тюфяк и с головой накрылся одеялом. Только здесь, в темноте и одиночестве, парень разжал кулак, и смог как следует рассмотреть прощальный подарок: на его смуглой ладони лежал кусочек обсидиана, формой напоминающий оголовок стрелы.

Глава 11

Без особых приключений Шаграт, Шара, тролль и четверо пограничных стражей миновали крепостные ворота и направились на север прочь по петляющей в камнях едва заметной тропе. По эту сторону хребта утро уже наступило, наверное, маленький отряд был первым в скалах Эфель-Дуата, кто встретил новый день. С высоты птичьего полета тонущая в тумане Горгоротская равнина казалась не больше ладони, и хотя до Восточно-Горгоротского кряжа отсюда по прямой пролегали десятки лиг, поднимавшийся из-за его неровного гребня ало-пунцовый диск просился в руки. Проснувшееся небо неспешно открывало свой зрак, еще по-сонному теплый и ленивый. Даже не верится, что совсем скоро всевидящее око небес, разгораясь, превратится в пылающий шар Сух[39], яростно-белый ужас солончаков и каменных пустынь. А пока в небе правит краткий бал Кургуз — прекрасный и совершенный в своей строгости символ, подаривший неприветливой, окруженной со всех сторон горами земле, имя Унсухуштан — Страна Восходящего Солнца.

Шара, еще не до конца уверовавшая в свое чудесное спасение, бездумно созерцала рождение нового дня. Она совершенно не думала о том, что это — ее первый день вдали от друзей, что на самом деле, все изменилось, и что вряд ли им суждено встретиться вновь в прежнем составе… Ноги сами шагали по тропе, уводящей в рассвет, не оставляя ни времени, ни желания обернуться назад, туда, где над багровыми скалами чернели древние башни древней твердыни. Да, именно так — вперед! И только вперед.

Алый диск светлел на глазах, теряя свой изумительный цвет. Теперь в его облике появился хищный жар, протянулись к земле яркие иглы-лучи. В свежем с ночи горном воздухе ощутимо разливалось тепло, меж отполированных спин камней поднималась легкая дымка — это испарялась скопившаяся в трещинках роса. Шаргат приказал бойцам опустить нарт-харумы, и что-то знаками показал топавшему позади всех троллю. Очевидно, тот понял, потому что его огромные лапищи неуклюже подцепили висевшую на толстой шее странную конструкцию, более всего похожую на две чайные пиалы, скрепленные меж собой кожаным ремешком. К удивлению Шары, тролль довольно сноровисто водрузил все это на голову, расположив «пиалы» так, что они полностью заслоняли глаза. «Закопченное стекло!» — догадалась девушка. Да, это, пожалуй, и впрямь удачная находка: всем известно, что увеличенный надбровный валик не позволяет троллям носить нарт-харуму — она просто сползает со лба вниз. Если же ее затянуть туже, а особенно, если тролль попытается сделать это самостоятельно, то недолго и глаз лишиться. Шаграт, располагавший опытом харадской кампании и не понаслышке знакомый с пустынным солнцем, нашел блестящее решение этой задачи, снабдив своего подопечного простым и действенным средством защиты от солнца.

Когда через полтора часа ходу маленький отряд остановился на привал в тени огромного серого с желтыми прожилками валуна, Шаграт сообщил, что отсюда до Кирит-Унгола рукой подать, поэтому идти теперь можно не в пример быстрее. Шара, доселе предполагавшая, что причиной маленькой скорости является приличный вес заплечного груза, была очень удивлена выражением лиц будущих товарищей по оружию — новость их явно обрадовала. Об этом Шара спросила у дядьки. Ответ озадачил ее.

— А мы сейчас уже находимся на нашей территории, — хрустя сухарем, пояснил Шаграт, — Заставу я имею в виду. В горах ловушек разных до хрена и больше: чуть камень не тот тронешь — обвал, травка вроде, а под ней — яма с отравленным жалом. Самострелы взведенные, и веревочка через тропу натянута незаметно — таких особенно на подходах к Моргулу много. Вот и приходится осторожничать, где обойти, где пригнуться, где просто приглядеться как следует. Вот и падает скорость, тащимся словно жабы, а что поделать?

— М-м… — Шара сделала большой глоток воды из поясной фляги и вытерла губы тыльной стороной ладони. — Ну, так, это ясно. А на своей территории все ловушки в известных местах расставлены, что ли? Или даже, — она едва заметно ухмыльнулась, — известно, чьими руками?

Молодой сотник одарил племянницу скучающим прищуром.

— Ловушки-то? Да брось, глупости это все…От них вреда больше, чем пользы, это кому надо пусть и долбится: самострелы вдоль тропок настораживает, веревочки тянет в камнях… Мы в Кирит-Унголе такой хренью не занимаемся.

— Ну…а как же… — Шара задумчиво почесала нос, подыскивая выражение, — А вдруг тарки забредут? Или еще кто похуже? — она оглянулась на жующих погранцов, ища поддержки, но тем, похоже, данный вопрос был безразличен, а уж троллю — тем паче.

— Обязательно забредут! — оживленно подтвердил Шаграт, затыкая пробкой горлышко фляги. — Ума не приложу, что они в горах позабыли и чего им тут надо, но знаешь: нет-нет — да и наведываются! Да, Маухур? — и он перебросил флягу сидевшему с краю ушастому иртха средних лет. Тот умудрился сделать одновременно три дела: откусить еще кусок от зажатого в кулаке сухаря, свободной рукой поймать на лету флягу и степенно кивнуть в знак ответа. Шара вытаращила глаза.

— Так они же днем всю охрану могут в крепости перерезать! А что — запросто! Проберутся мимо постов втихушку, и…

Лучница не поняла, отчего вдруг все четверо вкушающих сухари погранцов принялись усиленно кашлять, точно крошка попала не в то горло, и лишь обратив взгляд на дядьку, она заметила, что суровый дзаннарт-кхан тихо смеется.

— В крепость, говоришь? — хмыкнул он, — Нда-а… Знаешь, те из тарков, которые перли через перевалы не таясь, дальше сторожевых постов не забирались: й’тангом по черепу — и вся история. Жаль, у меня стрелков маловато, а то б все еще проще было. Ну, а тем, кому хватало ума и хитрости двигаться скрытно, чтобы, как ты говоришь, втихушку в Кирит-Унгол пролезть, не повезло. Не досталось им такой легкой смерти…путь все равно один — по ущелине и через пещеру, иначе никак. Вон, не далее как вчера одного такого прыткого красавца Назгулам в подарочек привез.

— А в пещере что? — осторожно поинтересовалась Шара.

Но разговорившийся было сотник на этом месте неожиданно умолк, лишь загадочно улыбнулся уголком рта: «скоро, мол, сама все узнаешь». И, вернув лицу прежнюю серьезность, оглядел бойцов, и, хлопнув себя по коленям, поднялся на ноги:

— Все, привал окончен! Подъем!

То ли дело было в отсутствии ловушек на тропе, то ли сама тропа стала шире и ровнее, но в Кирит-Унгол маленький отряд долетел как на крыльях, даже стемнеть еще не успело. Ожидавшая увидеть мрачную крепость с мощными и высокими стенами, лучница была поражена и едва ли не разочарована открывшимся ей с тропы видом одинокой башенки, что торчала из седловины перевала между двух острых скальных клыков точно неладно вбитый гвоздь. В плане изящества архитектуры этой черной каменной трубе было столь же далеко до Минас Моргула, как походной горелке — до Ородруина. Но, присмотревшись как следует, Шара поняла свою ошибку: то, что одуревшая от солнца и бесконечных горных троп девушка приняла за башню, являлось по сути своей чем-то вроде сторожевой вышки, а все остальное, по-видимому, скрывалось в толще скал. К окованным шипастой бронзой восточным воротам крепости вел единственный подъем, и тот пролегал по дну неприветливо-серого ущелья, что обрывалось ниже по склону поперечной скальной стенкой с десятком другим пещерных лазов. Слева и справа от этого проложенного природой коридора вздымалось остроконечное месиво дикого камня, преодолеть которое по силам впору было бы, пожалуй, лишь горному козлу. Шара усмехнулась про себя словам дядьки Шаграта: воистину, с таким расположением Кирит-Унголу нечего бояться, даже у ворот соберется вся тарочья рать: в узком горле ущелины один посредственный стрелок способен армию остановить. А окажись их пара-тройка, да еще и с дальнобойными анхурами и запасом стрел, крепость практически бессмертна. В таком случае, Шаграт-аба имел все основания заливаться тихим смехом в ответ на робкие предположения лучницы о «тайном» проникновении в крепость вражеских лазутчиков. Интересно только, а как же тогда одного из них удалось взять живым… Но задать этот и другие вопросы касательно неприступности Паучьего Жала, девушка не успела, ибо сливавшаяся с общим фоном стены каменная плита бесшумно отъехала в сторону, и маленький отряд шагнул в скальное нутро крепостных подземелий.

— Ну, неужели?! — оказавшись в темноте, один из пограничников первым делом остервенело сдернул нарт-харуму. Остальные трое немедля последовали его примеру, и даже тролль догадался стащить свои закопченные пиалушки. Коридор вился вперед широкой сытой змеей, его сухие стены озарял розоватый свет далеких факелов. Ни единого пятнышка плесени или мха, воздух был хоть и несравним с вольным горным ветром, однако без густоты и всяческой затхлости, как в моргульских подвалах. Издалека до новоприбывших долетел чей-то голос, Шаграт немедля сложил ладони воронкой и проорал в ответ, пару мгновений прислушался, потом ругнулся досадливо и пошел разбираться. Четверо погранцов тоже разом умудрились куда-то подеваться, и Шара осталась одна в незнакомом полутемном коридоре. Если, разумеется, не принимать в расчет тролля, который с видом оставленного на страже цепного пса, решил ни шагу с места не делать до возвращения хозяина. Где-то в глубине горы меж стен гуляли раскаты дядькиного голоса, ему вторил другой, словно бы извиняющийся, однако по тембру не менее мощный. Судя по всему, разногласия оказались не слишком серьезны, ибо вскоре голоса оппонентов стали стихать, а потом по гулким плитам послышались знакомые быстрые шаги, и рассеянный свет дальних факелов заслонила бритоголовая фигура в летящем по ходу движения плаще.

— Ну Пильхак… — бормотал себе под нос молодой сотник, — вот же и на день нельзя оставить, а… — заметив, попавшие в поле зрения сапоги сверхмалого размера, он резко остановился и поднял голову, столкнувшись взглядом со скучающей племянницей.

— А, ты еще здесь? — Шаграт в удивлении приподнял рассеченную бровь. — Стоишь на пороге… прям как неродная! — бесшумно хохотнул он, блеснув в свете факелов крепкими желтоватыми клыками. Шара замялась, зато тролль немедленно отозвался знакомым уже девушке «ыгыым!».

— О, и ты здесь! — умилился сотник, подходя ближе — Гуф хороший, хороший, да… Все принес, молодец… Хороший…

Гигант довольно заворчал и повращал из стороны в сторону сидящей на толстой шее башкой, словно бы призывая всех окружающих оценить и подтвердить, какой он молодец и умница. Девушка не удержалась от улыбки, а заметивший это Шаграт делал ей знак подойти.

— Да не бойся ты, Гуф не злой, — напутствовал он племянницу, — он и ящерицу не обидит. А, вы же до сих пор незнакомы… непорядок. Итак, это — Гуф, мой незаменимый помощник, очень славный тролль…

Гуф заурчал, приоткрыв щелевидную безгубую пасть, и изобразил нечто, отдаленно напоминающее поклон.

— А это — Шара… — сотник потер бритый череп, прикидывая, что объяснить троллю понятие «племянница» будет сложновато, поэтому вывернулся: — она мой друг. Она хорошая, правда, она тебя не будет обижать, и ты ее не обижай, ладно?

Представив себе, как бы это ей удалось «обидеть» такую громадину, Шара с трудом сдержала смех. Однако ответила вежливым поклоном. Краем глаза она заметила, что ее дядька наблюдает за сценой знакомства с таким неподдельным умилением, что, кажется, вот-вот, да и пустит слезу.

— Ладушки, на сегодня хватит церемоний, — подвел он итог, — Гуф, отнеси мешок вниз и ступай на кухню. Гуф хочет есть?

При слове «есть» тролль подхватил мешок как пушинку и, топая плоскими когтистыми ступнями, резво потрюхал по коридору. Лучница проводила его понимающим взором.

— А ты чего? — Шаграт ткнул племянницу в плечо. — Особого приглашения ждешь, как Гуф, или жрать не хочешь? Марш на кухню тоже…

В лишенном окон помещении не было ни души, ибо на дворе стоял день, а, следовательно, вся застава спала сном младенца. В самой кухне тоже было пусто и холодно — хитрая система воздуховодов за несколько часов успела вытянуть вон не только чад, но и остатки тепла. В углу, возле погашенного на день очага, привалившись спиной к крытой глиняной кадке, сидел Гуф, и, обхватив коленями большой закопченный котелок, с сопением наворачивал из него вчерашнюю кашу. Научить тролля пользоваться палочками для еды, или хотя бы тем же черпаком — всей жизни не хватило бы, поэтому Гуф, в лучших традициях харадрим, зачерпывал кашу горстью и преспокойно отправлял в рот. Вряд ли для такого гиганта нашлась бы подходящая тарелка… да, кстати, о тарелках… поискав взглядом, девушка обнаружила на низком столике три неровных колонны, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся составленными в столбик чистыми плошками. Разжившись одной из них, Шара подошла к чавкающему троллю, и довольно бесцеремонно зачерпнула из присвоенного им котелка часть ужина. Искать в темной кухне палочки совершенно не хотелось, и лучница порадовалась тому обстоятельству, что за голенищем сапога оказались ее собственные, личные палочки из нурненской ивы. Усаживаясь на свернутый плащ, она принялась за еду, мельком прикинув, что за исключением пары сухарей на привале по дороге сюда, в последний раз ей доводилось есть… у-у! Ночей пять назад, это точно… Просто удивительно, что чувство голода проснулось только сейчас, скорее всего, на обратном пути от Бурзугая она все-таки жевала что-то, просто сейчас не вспомнить. Ну ничего, сейчас не грех упущенное наверстать: палочки в девичьих пальцах замелькали со скоростью стрекозиных крылышек. Покончив с ужином, она поспешила наверх, чувствуя, насколько веселее жить на свете на сытый желудок.

Первым делом следовало зайти к кастеляну за спальными принадлежностями. Получив-таки после долгого стука в закрытое по дневному времени оконце серую скатку из тюфяка и вложенного внутрь одеяла, а также пару задушевных слов в адрес «всяких уродов», которые, «мать их овца, хоть бы до рассвета подождали, обнаглели вконец…», Шара отправилась искать Шаграта. Это оказалось крайне нелегко, поскольку в Кирит-Унголе лучница оказалась впервые и план внутренних помещений представляла себе весьма и весьма условно. Спросить же, как назло, было не у кого: то ли внутренних караульных постов в Паучьем Жале не водилось, то ли девушка, сама того не желая, ухитрялась постоянно обходить их все левыми коридорами. Со стороны это, должно быть, выглядело довольно забавным: встрепанная девица в сдвинутой на лоб нарт-харуме и пыльном лархане тащится по узким пустынным коридорам с тяжелой скаткой подмышкой и анхуром за спиной. На исходе получаса бессмысленных блужданий она окончательно выдохлась, и наплевав на все, угрюмо спустилась обратно в кухню (Гуфа к тому времени уже и след давно простыл), столь же угрюмо раскатала на полу возле очага выданный тюфяк, и, демонстративно выставив посередине комнаты анхур, колчан и сапоги, немедленно рухнула спать. В знак протеста.

Проспать толком не удалось. Местный кашевар, с первой ночной звездой переступивший порог своего царства котлов, половников и сковородок, был крайне недоволен фактом столь беззастенчивого нарушения территории. Как большинство посвященных в тайны приготовления пищи, он даже к помощникам из числа рядовых относился неприязненно, ибо любое неосторожно движение нарушает гармонию строгого порядка, установленного им самим в этом замкнутом мирке. И тут — о, ужас! На его кухне, возле самого очага, нагло раскидав вещи, дрыхнет какая-то дрянь, а на самом видном месте, в центре кухни стоят грязные сапоги… За такое нахальство обычного пинка под ребра было явно недостаточно, и хаш-кхан с мстительной ухмылкой боком выскочил за дверь и побежал жаловаться господину коменданту, бормоча по пути разнообразные ругательства. На производимый им шум в коридоры выполз разбуженный народ: стоило признать — просыпались обитатели заставы быстро, и явно что — готовые ко всему. Когда через четверть часа кашевар вернулся в кухню, победоносно ведя за собой коменданта, перед дверями помещения в толпе «особо бдительных» уже плюнуть было некуда. Молча раздвинув наблюдателей широкими плечами, дзаннарт-кхан Шаграт невозмутимо протиснулся внутрь тесного кольца и… замер как вкопанный. Изуродованная бровь поползла вверх в веселом недоумении. Оскорбленный в лучших чувствах хаш-кхан зажмурился, злорадно предвкушая короткий и пронзительный свист хлыста, однако, к его удивлению, никакого наказания не последовало. Вместо этого господин комендант изволил много и громко смеяться, после чего тихими шагами приблизился к источнику всеобщего переполоха, и, присев в изголовье на корточки, осторожно отвернул краешек одеяла.

— Ба! Духи-тугоухи, ну надо же… я ее, значит, по всей заставе чуть ли не с собаками ищу, а она вон где умялась!

Бедный повар вытаращил глаза, по толпе змейками пробежали удивленные шепотки: «она»? — ведь никогда еще прежде нога ирк-мани не переступала тайных порогов Паучьего Жала. Однако, когда после непродолжительного тряски за плечо, из-под казенного одеяла миру была явлена страховидная девичья физиономия в ореоле растрепанных косичек, даже самые упрямые признали: действительно, уж никак не парень. Девица резко села, потирая заплывшие глаза кулаками, а Шаграт широко ухмыльнулся:

— Это наш новый стрелок, Шара — представил он. — Будет вместо Таглука покойного. Под твое, Лугдуш, начало пойдет…

И, заметив, что сутулый орк с кислым выражением на одутловатом лице критически поджал губы, прикрикнул:

— Эй, ты мне рожу-то не криви, я ее, между прочим, у «щербатых» еле выцарапал, если что! Отдавать не хотели! Правда? — он обернулся к Шаре.

Отчаянно зевая, девушка кивнула. Это, конечно, как посмотреть, но тоже прав, по сути, не придерешься: действительно ведь отпускать не хотели! На мгновение взгляды дядьки и племянницы встретились, и девушка заметила, что грозный дзаннарт-кхан Шаграт еле уловимо подмигнул ей. От этого сразу же стало тепло и спокойно, как бывало только дома, у очага: хоть одна родная душа за последние два года учебок, сборов, палаток и занудной муштры.

— Вставай давай, хватит валяться уже! — Шаграт отвесил ей несильный подзатыльник, — а то всех без завтрака оставишь! Все, Лугдуш, забирай ее, твоя будет… А вы чего встали?! — рыкнул он на столпившихся подчиненных. — Кто-то котлов давно не драил, похоже… Все вон отсюда!

Невероятно, но упоминание о котлах подействовало не хуже лавины — смело всех. А суровый отец-комендант, обаятельно оскалился в сторону недовольного повара, великодушно добавил:

— Нет-нет, хаш-кхан! Вы можете остаться.

Сразу после непродолжительного, и, надо сказать, порядком подгоревшего завтрака, Лугдуш сделал девушке знак следовать за ним. Шагая за маячившей впереди сутулой спиной в вылинявшей рубахе неопределенного цвета, Шара поднялась на один из верхних ярусов сторожевой башни, откуда имелся выход на крепостную стену. Строго говоря, стены в привычном понимании этого слова, как в том же, к примеру, Моргуле, у дальней заставы не было и быть не могло. Просто участок седловины меж двух каменных клыков возвышался над основным склоном на три с половиной локтя. Этот подъем, представлявший собой навал обколотых обломков базальта, с двух сторон примыкал к башне, образуя широкий карниз над Бронзовыми воротами. Таким образом, сам перевал Кирит-Унгол слыл неприступным: стена была идеальным местом для лучников, которых у запасливого Шаграта, несмотря на скорбную мину, оказалось неприлично много — целый десяток!

— …на стене, — бубнил себе под нос Лугдуш, неторопливо двигаясь вдоль стены, — должны всегда оставаться пятеро из вас. Это в любом случае, сменяетесь каждые полночи, днем отдыхаете. Кроме того, существует дневной дозор, это двое — по одному стрелку на каждую половину стены, как часто — сама посчитаешь, я думаю. В случае внезапного проникновения врага, попытки осады или штурма — на стены поднимаетесь все, это и так ясно… — тут в снулом брюзгливом голосе командира стрелков прорезался металл. — Ясно, спрашиваю?

— Йах… — поклонилась Шара, скользнув ладонями по подолу рубашки.

— За дневное дежурство полагается дополнительный паек в размере одной порции, либо отдых в течение шести часов. Стрелку, входящему в патруль, полагается оригхаш в размере установленной нормы. Это ясно?

Уже оценившая манеру собеседника повышать голос по окончании фразы Шара снова поклонилась, на этот раз молча: похоже, это еще не конец.

— Теперь о том, как действовать на стенах, — Лугдуш остановился, опершись спиной о холодный парапет, глянул в ночь, после чего неприязненно покосился на свою новую подопечную. — Помимо стрелков, на стенах находится постоянный караул, числом в двадцать душ, так что шляться туда-сюда вам не грозит. В том случае, когда лучников на стене пятеро, по двое на каждом крыле — надлежит занять удобную для стрельбы позицию на равном друг от друга расстоянии. Пятый тут так, для подстраховки больше… — поспешно пояснил он, заметив, что левая бровь девушки вопросительно взлетела под нарт-харуму: странно знакомая мимика… — В том случае, если на стене вас всего двое, каждому надлежит постоянно перемещаться вдоль своего крыла. Следить, главным образом, надлежит не за ущелиной перед воротами, как думают многие. Цель наблюдения — склоны справа и слева от нее, вон те… Ясно?

— Йах, — Шара впустила в голос побольше готовности и уверенности. Глупость, разумеется, но как то ни странно, брюзгливые складни в углах рта собеседника существенно разгладились. Он еще раз окинул взглядом Шару с головы до сапог, вздохнул, и, отвернувшись, добавил совсем другим, вкрадчиво-доверительным тоном:

— И еще одно… По стене осторожно ходи, особенно во-он там, где кусок парапета отколот. Видишь, нет? — когтистый палец ткнул в сторону провалившейся кладки.

— Вижу… — кивнула девушка.

— Ага… — там у нас давеча один сорвался, — счел нужным пояснить он, — молодой совсем, тебя лет на десять постарше… Таглук, слыхала уже небось?

Шара медленно кивнула, щурясь на злополучный участок стены. Что-то в этой истории казалось ей подозрительным.

— Слыхать-то я слыхала… — задумчиво протянула она, и взгляд скользнул вниз, точно прослеживая движение падающего тела. — Только… как же это ему настолько не повезло, а? Склон-то почти пологий, самое страшное, что могло случиться — ногу сломал бы. Да и сорваться со стены — это полным увальнем надо быть… или слепым…

— Как это произошло — о том отдельный разговор, — уклончиво буркнул Лугдуш. В голосе его вновь проступило раздражение — К тому и сказано: осторожно ходи!

Он помолчал немного, пожевал тонкими губами.

— А насчет склона… это он дальше пологий. А здесь — Ущелина. Тот парень в нее самую и улетел ровно камень. Тут вон до дна — локтей двести будет… В лепешку, короче. Стрел при нем и тех — целой ни одной не нашли. Вчера с караваном склянку с шарухом отправили… таки дела.

Было заметно, что этот разговор командиру стрелков более чем неприятен. Шара виновато вздохнула: ну вот, теперь она еще и чужую рану разбередила дурацкими подозрениями — дернул Наркунгур за язык про предшественника выспрашивать. Не зная, куда деваться от досады на самое себя, девушка смогла выдавить только непривычно тихое:

— Виновата… Прикажете заступить?

Лугдуш криво ухмыльнулся, мол «ладно, проехали», и отрицательно покачал головой:

— Пока не надо. Со следующей ночи заступишь. Отоспись пока! — тут его обветренные губы тронула усмешка, верно, вспомнились вечерние приключения новенькой анхур-ману в кухне. — И еще… тебя дзаннарт-кхан хотел видеть. Зайди к нему прямо сейчас, ладно?

Левая бровь Шары взлетела под нарт-харуму. Что-то не служба, а сплошной отдых пока получается! Или этот Лугдуш знает о моргульской истории больше, чем хочет показать, или родство с комендантом вычислил (вот уж никакого внешнего сходства!) или… Шесть часов отдыха плюс двойной паек, а выводы делайте сами?…

— Разрешите идти?

— Ступай, ага… — буркнул Лугдуш, и, потеряв к новенькой всякий интерес, неспешно побрел себе дальше вдоль стены. Лучница проводила его несколько удивленным взглядом, пожала плечами и, начисто позабыв о недавнем призыве к осторожности, прытко побежала по неровным камням обратно в башню.

С непривычки продолжая путаться в коридорах, она все же достаточно быстро разыскала своего дядьку. Для этого ей пришлось спуститься на вырубленный в толще скалы первый ярус, где находились Бронзовые ворота. Проверявший посты Шаграт просто вывернул из-за угла навстречу племяннице. Похоже, он не слишком ожидал встретить ее здесь, однако, ничем не выдал удивления.

— Ну, как тебе наша застава? — безо всяких предисловий радостно вопросил он, поравнявшись с девушкой. — Вид-то какой с перевала открывается, а? А воздух? Не чета моргульской гнили… Красота, одним словом. Куда там Худруку Великому[40]! Послужил бы он в Паучьем Жале, так до конца жизни здешние виды рисовал бы!

Шара хихикнула, представив себе мастера-художника древности стоящим с вдохновенным лицом на крепостной стене с анхуром наперевес и заплечным колчаном, полным кисточек.

— Так жизнь-то — штука длинная! — озорно подмигнув, возразила девушка.

Шаграт озадаченно потер квадратный подбородок.

— Да ты знаешь… Это у кого как, раз на раз не приходится, — хмыкнул он, наконец, и решительно перевел разговор на другую тему: — Ладно, ну его, Худрука этого вместе с его творчеством. Я же дома-то уж давно не был, так что… Рассказов требую, ясно?

Он кивком указал на какую-то дверь и полез за внушительной связкой ключей. Шара терпеливо ждала, пока ее дядька выкопает из гремучей кучи нужный ключ и провернет его в замочной скважине. Справившись с этим непростым дедом, дзаннарт-кхан толкнул дверь. В лицо дохнуло холодом.

— Так ведь… я и сама три года домой носа не казала… — попыталась оправдаться лучница, переступая порог. Взору ее предстало длинное узкое помещение со скошенным, неровно вырубленным в скале низким потолком и необработанными стенами. В темноте дальнего угла угадывались силуэты трех больших кувшинов с крышками и краниками. На один из таких краников была надета кверху дном плоская жестяная кружка. Интересно, что там? Вода? Вряд ли… она уже успела узнать о том, что в крепости есть собственный родник. Может, таингур? И место как раз холодное… только не держат кровь земли в глиняной посуде: пары ее столь летучи, что просачиваются сквозь поры кувшина, это и ребенок знает. Кроме того, в помещении витал странный запах, не имевший с запахом таингура ничего общего.

— Ха! Подумаешь, три года! — невесело фыркнул дзаннарт-кхан, отвлекая девушку от размышлений о содержимом кувшинов. — Три года, это почитай, вовсе ничего. Вот когда я в последний раз в Кундуз наведывался, ты еще совсем девчонка была. Так что давай, не отмалчивайся! — и его выдубленное солнцем лицо прорезала теплая и какая-то нерешительная улыбка.

— Как там Йарвха? — тихо произнес он. — Пацаны-то ее — сколько их там? — подросли, наверное, на охоту уже ходят?

Шара опустила глаза, невольно представляя себе лица родных.

— Мама все такая же красивая, — отвечала она. — Когда меня провожала, говорила все: «Ну ладно Лугбар, беспутный тихоня, так и ты вот теперь еще!»…

— А что Лугбар? — немедленно перебил Шаграт. — Все так же таингур из общей бочки таскает втихушку для своих опытов? Иль поумнел малость?

— Щас, ага! — насмешливо фыркнула Шара, не удержавшись при упоминании о таингуре. — Он еще за год до того, как меня призвали, из дома сбежал, стервец…

— Как это? — потрясенный в равной степени вопиющей новостью и знакомыми интонациями старшей сестрицы Йарвхи, сотник вытаращил глаза.

— А вот так! В Харад, говорил, учиться поеду. В этот… — Шара замялась, вспоминая слово, — … университет. А тут через Кундуз как раз караван проходил… так он с тем караваном и ушел до Бакхархары. Если выучился, то вернется как раз на следующий год. А может, и уже вернулся, не знаю…

— Во духи-тугоухи… ну и дела творятся… — потер Шаграт бритый череп. А девушка продолжала свой рассказ:

— Раглук — тот охотник настоящий стал. Убил медведя, из шкуры себе куртку сшил. Красивую такую, мехом наружу. Хар-ману Корух на него за то обиделась смертельно: видать, ожидала, что первую серьезную добычу он ей преподнесет…

Шаграт прыснул в кулак. Возглавлявшая клан Желтой Совы хар-ману Корух своей жадностью была известна, кажется, даже за пределами Кундуза. Как, впрочем, и своей мнительностью — не было луны, чтобы она не просила Хуркул-иргита изгнать из ее немощного тела злых духов, насланных завистливыми дочерьми. Вспомнив шамана, сотник немедля переключился на него:

— А, точно! Совсем забы-ыл…как там наш совоподобный-то поживает? Не совсем еще перьями зарос?

— Нет, не совсем, — честно ответила лучница. — Он теперь не все подряд подбирает, а только которые из хвоста…

— А бедные совы летают ощипанные что твое колено! — еще пуще развеселился Шаграт. — Ой, ну, хочешь верь, а хочешь — нет, а когда уж совсем тоскливо приходится, я сразу эту парочку вспоминаю и снова живой!

Они еще немного повспоминали родню и общих знакомых, после чего разговор незаметно перекинулся на дела армейские. Шаграт расспрашивал про Нурненскую учебку, про командиров, с особенной дотошностью выясняя у племянницы, кто из них когда, где и под чьим началом служил. Обрадовавшись возможности поговорить, девушка охотно отвечала на все вопросы, попутно ухитряясь рассказывать о собственных успехах в стрельбе из анхура, о друзьях по Третьей Нурненской, а позже — и сотне Тхаруга. Увлекшись, она даже не заметила, как поведала дядьке историю с разведкой бродов, а заодно — и все последовавшие за этим события. В какой-то момент Шара обратила внимание, что Шаграт перестал улыбаться и принялся слушать болтовню племянницы со вниманием и чрезвычайной серьезностью. Спохватившись, что ляпнула лишнего, девушка поспешно замолчала, испуганно глядя на дзаннарт-кхана, но тот лишь нетерпеливо дернул изуродованной бровью: «давай-ка, мол, дальше, родная!». Пришлось продолжать. Шаграт слушал, то и дело перебивал вопросами, хмурился, тер затылок и мрачнел все больше.

Когда рассказ подошел к концу, молодой сотник молча прошелся по караулке взад-вперед, заложив за спину руки в неизменных перчатках. Девушка встревоженно следила за его перемещениями.

— Видел я твоего Тхаруга, — наконец, процедил он сквозь зубы, — Сука еще та… Он, оказывается, таких как я, в войну поперек рва грудой укладывал… видала! Что-то я его на той войне не припомню, хоть ты вчетверо порвись…сука…

Это он, кстати, тебя Гуфхату сдал, — неожиданно обернулся Шаргат к сидевшей на полу девушке, — В курсе уже, да? Нет? Ну ладно, лучше поздно, чем никогда…

Не сказать, чтобы это известие очень уж потрясло лучницу, просто сказано это было так просто и буднично, что горло внезапно перехватило от обиды:

— Зачем? — растерянно прошептала она. К удивлению девушки, Шаграт воспринял эту полуистеричную реплику совершенно серьезно.

— Зачем, говоришь? — он присел рядом и подпер кулаком подбородок, сосредоточенно глядя перед собой. — Хм… Насколько я успел узнать, надавили на него как следует. Вот и сдал… хотя пока никак в толк не возьму, на хрена это все вообще было надо?

— Надо было… кому? — не поняла лучница. — Тхаругу?

— Да причем тут этот… — скривился сотник, — … а да ладно, хрен с ним! Нет, я имею в виду совсем не его, а почтеннейшего Гуфхат-Будуха, коменданта Минас Моргула. Чего он так взбесился, а? Раньше надо было волосы на черепе рвать: когда штрафника этого с отрядом отправлял… как бишь его?

— Горбаг… — бесцветно подсказала Шара из угла. — Но кто же мог знать, что так получится?

— Не пойдет, слабенько, — отрицательно покачал головой сотник. — Опять же смотри: параллельными курсами идут три разведгруппы. Южная броды срисовывает в поте лица, северная — вообще чем-то непонятным занимается, поскольку ни тарков, ни ихних ухоронок там нет, а в третьей группе, той, что посередине: штрафник-командир, его подпевала и весьма неблагонадежный картограф. Вопрос: на хрена?…стоп. Поехали сначала: самую дерьмовую группу ставят посередине… чтоб не разбежались, что ли? Эти могут: что командир, что картограф — оба только и ждут момента, как бы незаметно слинять. То есть выглядит все так, будто бы обоим подлецам дали последний шанс для покаяния и исправления, однако ввиду зыбкости надежд их на крайний случай ведут, что называется, «в клещах»… Ох-хо-хо… — поморщился Шаграт, — что-то тут не так.

Он помолчал. Сосредоточенно помассировал лоб и виски, не снимая своих знаменитых перчаток.

— Если бы, да кабы… — проворчал он, глядя в пол. — Гуфхат, несмотря на страсть к хромовым погремушкам, все-таки не дурак… А при его советчиках допустить столько ошибок сразу… ну не мог он! Ладно. Теперь предположим, что конечной целью являлась поимка Горбага на горячем… как в результате оно и вышло. Выйти-то вышло… а Гуфхат все равно бесится. А бесится он потому что… потому что картограф по-прежнему молчит. Точно! — просияв лицом, молодой сотник стукнул кулаком по колену, и слегка поморщился от боли.

— Рагдуф? — Шара удивленно приподняла бровь не хуже дядьки. — А при чем тут вообще он? Его противостояние с назгулами — это отдельная история.

Шаграт торжественно воздел палец:

— А вот и нет! Картограф здесь как раз ключевая персона, из-за которой все закрутилось. Что было нужно Назгулам, вспомни-ка?

— Карта… карта Туманных гор… — непонимающе нахмурилась девушка. — Ну и что?

— А то! Наш северный дружок очень ловко нашел брешь в их методе ведения допроса: Уллах-тхар’ай в состоянии отследить ложь только в области вопросов, требующих прямого и однозначного ответа вроде «да» или «нет». Определить правдивость какие-либо сложных моментов, к примеру, описаний местности и прочего, им не под силу. Поэтому уставшим от бесконечных подделок бедным Зрачкам Всевидящего Ока не оставалось ничего другого, кроме как подстроить бегство картографа. Все очень просто: зверь, вырвавшийся из капкана, всегда устремляется к своему логову, а от охотника требуется лишь идти следом, никуда не сворачивая.

— Подожди-ка, постой, Шаграт-аба, — перебила его девушка. — Опять неладно выходит. Если все было именно так, то зачем же его засунули в десяток Горбага? Почему…

— Горбаг — это просто фитиль от бочки с таингуром, — терпеливо пояснил Шаграт. — Тот, кто комплектовал десятки, отлично знал о намерении Горбага дезертировать, и резонно предположил, что картограф рванет следом. И вот тут-то в игру должен был вступить десяток Дублука: именно ему, а вовсе не покойному Дагхуру предназначалась главная роль в операции. Причем, скорее всего, Дублук получил совершенно четкий приказ: ни в коем случае не мешать беглецам, они должны уйти. Горбаг — побоку, он уже не нужен, а вот наш приятель из Туманных гор непременно помчится в родные пещеры, не обращая внимания на ненавязчивый «хвост» из пары резвых и сообразительных ребят. Как только хитрый пачкун секретных документов юркнет в первый же лаз, рядом с ним обязательно должен оказаться некто с резцом и куском пергамента. После того, как все недостающие туннели, залы и переходы будут добавлены на существующую карту подземелий, Дублук сотоварищи преспокойно возвращается в Моргул и кладет добытые сведения на стол Назгулу, за что получает высочайшую благодарность, внеочередную «горку» и недельный отпуск. Все! просто как тряпка…

Девушка вздохнула, осмысливая цепочку рассуждений дядьки. Выходило весьма убедительно…

— Подло это как-то все! — ни с того, ни с сего вырвалось у лучницы, да так резко и уверенно, что она сама диву далась: что это на нее нашло? Шаграт же в ответ лишь невозмутимо пожал необъятными плечами:

— Тайная разведка, что ты от них еще хочешь! — хмыкнул он. — По мне, так из-за этого паршивца погибло столько славных ребят, что его давно в расход пустить пора, а не в игры играть… — на этом месте он, не сдержавшись, дернул изуродованной бровью. — Но им, конечно же, пхут-тха, виднее… а, впрочем, хрен с ними со всеми! — неожиданно широко улыбнулся сотник. — Я не для того у мертвяков столько лет пергамент с печатью выбивал, чтоб теперь обратно в их дела голову совать. Я же без них смог, вот и они без меня, глядишь — тоже проживут…

И он тихонько хохотнул, донельзя довольный немудреным выводом.

— А мне его жалко… — вздохнула Шара, но так тихо, что кроме нее самой никто не услышал.

— Ладно, что-то засиделись мы за полдень, — запоздало спохватился Шаграт, — Тебе ж еще отоспаться надо как следует: Лугдуш — мужик суровый, к нему лучше не опаздывать, так что брысь спать! И это… — он иронично взвел бровь —… желательно не в кухне.

Девушка благодарно улыбнулась, чувствуя, что веки опухших глаз действительно слипаются, словно засыпанные песком, и поспешила исполнять сказанное. Простучали вверх по лестнице ее сапоги, и все стихло. А молодой сотник, оставшись один, подошел к стоявшим в углу бочкам, снял кружку и сунул ее под краник, однако задвижку открывать не стал. Постоял, поразмыслил о чем-то и… вернул посудину на прежнее место.

Глава 12

Так прошли почти две седмицы. За это время Шара успела освоиться в крепости, притереться к новым товарищам по оружию, и, в особенности, к девятке стрелков, так как общаться приходилось, в основном, с ними. Шаграт появлялся редко, да и что ему было делать на стенах, где всецело властвовал Лугдуш? Следуя негласному уговору, девушка насчет родственных уз не распространялась, потому и бегать лишний раз к коменданту полагала неприличным. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что и некогда: в свободное от торчания на стене время лучница предпочитала спать, искренне наслаждаясь тем обстоятельствам, что сон вновь стал подобен черноте глубокого колодца, а странные видения покинули ее. А вскорости ей пришлось узнать, отчего крепость носит имя Паучьего Жала. Вот как это произошло.

Однажды посередь дня гарнизон был поднят по тревоге. Оказалось, что в районе четвертого поста были замечены двое сухну. Благодаря пятнистым плащам грязно-серого цвета им удалось легко проскользнуть мимо дозорных, почти сливаясь с каменистым пейзажем, поскольку плотное плетение нарт-харумы сыграло в этот раз против иртха. Сообразив, что чужаки направляются прямиком к перевалу, кто-то из дозорных додумался подать дымовой сигнал. В мгновение ока скальный гребень украсился коричневыми силуэтами пограничных стражей, но напрасно: нарушители словно растворились в воздухе. Погранцы, однако, в такое чудо не поверили и продолжали прочесывать склон до тех пор, пока не наткнулись на раненого сотоварища, который и указал, куда побежали непрошеные гости. Оцепить ущелье, отрезав чужакам другие пути наверх, было делом техники. Как только две расплывчатые тени, подозрительно озираясь, шмыгнули в темную щель между камней, защитники Кирит-Унгола вздохнули с облегчением, и, немного подождав, преспокойно ушли, на всякий случай, оставив троих возле входа в пещеру.

Тем временем Лугдуш собрал оставшихся в крепости стрелков и приказал им следовать за собой, однако, к удивлению Шары, путь их лежал не на стены, а вниз по лестнице к Бронзовым воротам. Возле той самой каморки, где она в первый день беседовала с Шагратом, уже толпилась куча народу. Мелькали ставшие знакомыми лица в высоких горловинах кожаных доспехов, нашивки с Кургузом в паутине, эфесы й’тангов. Толпились, впрочем, не просто так: все по одному ныряли в ту самую каморку под лестницей и через мгновение выбегали, уступая место следующему. Двигалась очередь быстро. Пристроившись в самый хвост и не в силах держать женское любопытство, Шара аккуратно потыкала пальцем ближайшую спину:

— Хузгат, а Хузгат! А что там? — она кивнула в сторону таинственной двери.

— Ты че — в первый раз? — хохотнул тот, но, вспомнив, снизошел для объяснений: — А оригхаш. Противоядие от Шелоб.

— От… чего? — вытаращилась Шара, но в этот момент подошла очередь Хузгата, и он скрылся за дверью, так и не успев ответить. А еще через мгновение услышала окрик: «следующий!»

Первым, что увидела переступившая порог Шара, была плоская жестяная кружка, которую сунул ей в руки толстый орк в простой рубахе. От резкого, чуть кисловатого запаха оригхаша немедленно защипало нос — теперь понятно, что за дух витал в этом помещении ранее. Точно в бочках не таингур!

— А… э… и че с этим делать? — осторожно поинтересовалась лучница, взвешивая кружку на ладони.

— За шиворот себе вылить, пхут-тха! — рявкнул разливала, — пей быстро и выметайся, только тебя и ждут!

— А… — Шара еще раз принюхалась и сглотнула с отвращением, — можно… не надо? Может, и правда, за шиворот лучше, а? — она заискивающе посмотрела на толстяка, но тот не оценил:

— Ты будешь пить или нет?! — рассвирепел он, — вот цапнет тя Шелоб, вспомнишь тогда дядьку Пильхака, да! Пей быстро!

Пришлось подчиниться. От единственного глотка дыхание перехватило так, будто на шею аркан накинули. Смахнув рукавом выступившие слезы, девушка бросилась к выходу, где уже ждали все причастившиеся огненного зелья. От Бронзовых Врат до ущелины сбегала насыпь каменной крошки, миновав ее, стрелки в сопровождении десятка погранцов оказались перед рукотворной каменной стеной: гранитная плита толщиной в добрый локоть перегораживала ущелину в наиболее узком месте наподобие двери. Да, собственно, это и была дверь, отделяющая Кирит-Унгол от внешнего мира. Двое ребят покрепче с натужным пыхтением сдвинули плиту, почти на локоть отворив проход к пещерам, в то время как стрелки, повинуясь безмолвному приказу Лугдуша, рассредоточившись полукольцом, заняли позиции для стрельбы. Глядя поверх тетивы на то, с какой опаской и неторопливой осторожностью пограничные стражи один за другим протискиваются на ту сторону, Шара ощутила укол тревоги. Там что-то есть… и вовсе не несчастные тарки, запертые в пещерах. С крепостной стены лучнице случалось подолгу разглядывать и горло ущелины, перекрытое каменной дверью, и дальнюю стену, зияющую вдалеке провалами пещер, но никогда не замечала на обозреваемой территории ни малейшего движения. Даже птицы не подлетали близко к ущелине, хотя неподалеку гнездились два семейства пестрых ястребов-чаташ. Вблизи ущелина оказалась такой же тихой и пустынной, как и издали. Ничего особенного… Просто яма… просто пещера… просто. Для подстраховки послали, хе! Но Лугдуш, проводив взглядом последнего скрывшихся в пещере воинов, сотворил охранный жест и тихо произнес:

— Теперь ждать. Всем оставаться начеку, если что — бить по глазам… Ну, сами знаете…

Это была первая фраза, произнесенная командиром стрелков за воротами заставы. Шаре ужасно хотелось задать вопрос, но тишина повисла вновь, да такая жуткая, что нарушить казалось еще более страшным делом. Пальцы затекли на тетиве, из-под век напряженных глаз текли слезы — не вытирать, только смаргивать…вот так. Потянулись минуты.

Когда откуда-то сверху рухнул иртха с безумным взглядом, то от участи мешка для лучных тренировок его спасла лишь скорость реакции Лугдуша: раньше, чем кто-то успел бы пальнуть на шум, командир лучников схватил незнакомца за шиворот рубахи и отволок подальше, где и уточнил некоторые детали столь неожиданного и эффектного появления:

— Ты че тут, пхут-тха, забыл?! Че те тут, игрушки что ли?!

— Парень один пропал, слышь…

— Из караульных?

— Ну! Остальные говорят — в пещеры полез, типа проверить, как там тарки эти…

— Н-наркунгур! — по голосу Шара впервые слышала, чтобы Лугдуш был в таком бешенстве. — А ты куда смотрел, мать твоя ящерица?!

— Дык я… — забормотал тот, второй, оправдываясь, — откуда? Лугдуш… ты это… надо ж его вытащить тоже, а? Лугдуш…

— Четыреста тридцать восемь зим я Лугдуш! — дежурно огрызнулся в ответ сутулый иртха, но по тону чувствовалось, что мысли его приняли совершенно иное направление, нежели вначале разговора. — Надо, пхут-тха… Ладно, давай вали до своих, разберемся…

Погранец еще что-то говорил, видимо, оправдывался, и слинял только после второго посыла.

Медленно сужая полукольцо, бойцы приблизились к черному зеву пещеры. Стрелки немедленно заняли место за их спиной, создав такое же полукольцо. Один из погранцов, оказавшийся ближе всех ко входу, несколько мгновений прислушивался, после чего просигналил жестом: «все тихо». Лугдуш точно так же, жестами раздал команды, и пятеро мечников и двое покинувших строй стрелков шагнули в темноту. Прочие не двигались. Прошла минута, две… три… Шара обратилась в слух: теперь она слышала даже похрустывание собственных суставов и биение крови в висках. В какой-то момент ей показалось, будто где-то очень глубоко под землей нечто скребет по камням, но звук стих столь же неожиданно, как возник. Напрягать одновременно зрение и слух оказалось делом невозможным, поэтому девушка на мгновение прикрыла глаза, слегка ослабив при этом тетиву анхура, и прислушалась вновь. И тут…

Скрежет неповоротливой костяной туши, приглушенные крики и топот сапог послышались совсем рядом. В проеме пещеры мелькнуло что-то белесо-серое, крики раздались ближе и громче, но теперь в них не было прежнего ужаса, и, вторя этим голосам, грозно запела тетива, послышалось клацанье стрел, нашедших цель.

— Бить выше голов! — рявкнул Лугдуш, уже не понижая голоса, во всю мощь легких. — По глазам ее, по глазам!

Не успела лучница сообразить, как это «выше голов», но «по глазам», как из пещеры выскочил стрелок, на ходу выдернул из колчана стрелу и замер у входа в стойке. Сразу за ним из темноты показались двое погранцов, на плечах они тащили какой-то липкий мерзкого вида сверток, за ними — еще двое, с безжизненным телом иртха, ноги которого волочились по земле. Парень у входа быстро обернулся к Лугдушу:

— Еще не все, Хузгат с Уфтхаком остались.

— Понял, — кивнул тот, — пока не стрелять!

Бесчувственное тело пострадавшего водрузили на плащ и быстро понесли в сторону ворот. Вонючий и липкий сверток свалили возле стены — не до него сейчас! — все взгляды были прикованы к черному провалу, из которого вдруг показалась пара суставчатых ног и бочкообразное тулово в шишковатых наростах. Отдаленно неведомая тварь напоминала помесь паука и краба, только фасеточные глаза светились как гнилушки.

— Пхут-тха! — выругался сквозь зубы Лугдуш, и сделал шаг вперед, бешено вращая глазами. — А ну пошла назад! А, на хрен… Огонь!!!

Тварь нерешительно замерла на пороге, видимо, дневной свет был ей неприятен. Однако вскоре она сообразила, что есть вещи и похуже: одна из стрел влетела в середину морды, чуть пониже стебельчатых глаз, туда, где у пауков обычно находятся жвала. Пока чудовище дергало лапой в попытках вытащить застрявшее древко, прямо под хитиновым его брюхом проскочил остававшийся в пещере Хузгат, а следом за ним прополз замешкавшийся Уфтхак. Лучник у входа на всякий случай влепил в тупую морду еще одну стрелу, чем и отвлек внимание твари от того, что происходило в этот момент у той под брюхом, и дал ребятам возможность спокойно выбраться и отбежать на безопасное расстояние. Гигантская паучиха замотала башкой, оберегая глаза от острой стали наконечников, однако возвращаться в свое логово не спешила — так или иначе у нее только что отняли добычу, и оставлять это просто так хозяйка ущелины не собиралась. Стрелы стукались о хитин ее панциря, беспомощно отскакивали, не причиняя вреда.

— Стрел не жалеть! — распорядился Лугдуш. — Не давайте ей выползти, гоните обратно. Огня, огня надо!

Правофланговый стрелок словно этих слов и дожидался: поджег смоченную в таингуре тряпку и, наколов ее на кончик стрелы, ткнул в фасеточный глаз. Страшилище отпрянуло, загонщики воодушевленно заорали, пугая тварь еще больше. А когда пылающий лоскут шлепнулся между передними лапами чудовища, то оно развернулось на месте и заковыляло обратно в спасительную темноту, подальше от яркого света, криков и противных стальных ос. Было слышно, как раздутое тулово второпях задевает каменные своды. Лугдуш с облегчением вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

— Все, кажись? — недоверчиво выдохнул кто-то.

— Кажись, да… — отозвался он, не отрывая, однако, напряженного взгляда от черного провала. — Все, уходим!

На заставу возвращались с чувством выполненного долга. Проход снова завалили глыбой, гадкий, облепленный пылью сверток из паучьей норы подцепили и потащили по земле волоком. Должно быть, тарку внутри кокона не слишком нравилось такое обращение, но возражений не было: парализованное ядом тело еще пару дней будет производить впечатление мертвого. Мертвецы же, как известно, непривередливы.

— Че с тобой? — не сбавляя шага поинтересовался Лугдуш у стрелка, последним покинувшего пещеру, обратив внимание на его неровный шаг и серую бледность. — Цапнула, что ль, зараза?

— Угу…

— Куда?

— Во! — поморщившись от боли, пограничный страж оттянул ворот рубахи и продемонстрировал два синюшных пятна проколов на спине чуть ниже плеча. — Это… прижечь надо бы… — успел сообщить он, но тут его согнуло пополам. Послышался характерный звук, Шара тактично отвернулась. Но не тут-то было!

— Эй! — Лугдуш придержал ее за клепаное плечо рубашки. — Пригляди за ним, ладно? Мы и так торопимся, а тут еще…

Шара ничего не успела ответить, потому что народ, повинуясь окрику «Айда шустрее!», прибавил ходу, и лучница осталась одна. Если, разумеется, не принимать в расчет беднягу Уфтхака, которого по-прежнему неостановимо рвало. Девушка зашарила по поясному ремню в поисках фляги с водой, отлично зная, что ее там нет: желание хоть чем-нибудь помочь порой сродни ожиданию чуда. Но вот Уфтхак медленно встал с колен, сплюнул и вытер лицо тыльной стороной ладони.

— Ниче вроде… — ободряюще сообщил он сочувствующей Шаре. — Пху-ут-тха… вот же гнида. И когда успела, а… Слышь, давай это… постоим еще чуток, а? Продышаться надо…

— Да уж постоим, — хмыкнула девушка, качая головой. — Эк тебя…

— А! — беспечно махнула рукой недавняя жертва. — Это еще ничего, так, неизбежная херня… Тот лопух, из караульных, вообще в лапы к ней без противоядия полез. Видала, как его выносили? Во… Теперь хрен ты разбери: выживет, не выживет, уродом останется… его лучше пожалей!

— А… Шелоб эта… — осторожно поинтересовалась лучница, — она сильно ядовитая?

— …! — заверил Уфтхак. — Вообще, гхул-кхан говорил, будто яды у нее на каждый случай разные: тот сильнее, этот слабее — да вот только она, тварь такая, наперед не предупреждает! — он вымученно хохотнул, — так что средство едино оригхаш: пока он в крови есть, яд не всосется. Так только… вывернет пару раз наизнанку после укуса — и все.

Шара вновь покачала головой, на этот раз — восхищенно: воистину, лучшего сторожа для ворот перевала вовек не сыскать! Никого не пропустит: ни своих, ни чужих… О! кстати…

— Слушай, а если она вырвется?

— Там же дверь каменная, — возразил Уфтхак, — сама ж видела, вроде… Тяж-желая! Старушке такую глыбу не стронуть — от нее и ставили!

Хм… опять не к чему придраться. Паукообразная гадина и вправду идеальный страж, при соблюдении всех правил — для обитателей крепости почти безвредный.

— А с чего ты вообще взял, что это «она»? — подозрительно сощурилась Шара. Уфтхак хохотнул.

— А хрен ее знает, это надо у дзаннарт-кхана нашего спросить, — весело сверкнул он клыками, и добавил интригующе: — У них знакомство близкое и давнее…

Шара округлила глаза. Какое еще знакомство, что он несет? Поймав недоверчивое выражение лица собеседницы, Уфтхак довольно хмыкнул.

— А, тебе еще не рассказывали? — начал он, лучась от счастья, — история известная. Тут раньше, пока дзаннарт-кха… а, ладно! — пока Шаграта сюда не перевели, тут короче, вообще, говорят, срач был полный. До того, что Шелоб бродила как у себя дома и жрала зазевавшихся, представь? Не то что жалила, а прямо натурально в тенета пеленала и высасывала досуха, как кошка ухо не вылизывает! А всем плевать было, кто пьяный, кто накуренный… бардак, короче. И тут явился этот… — Уфтхак сделал драматическую паузу. — Увидал Шаграт все это и охренел по полной. А он же после Харада на всю башку больной. Ну, начал свои порядки наводить, построил всех. Ваще зверюга, морды, говорят, бил только так, а особо невменяемых и вовсе со стены кидал, ага! И вот однажды…

Следующая драматическая пауза оказалась менее продолжительной: рассказчику не терпелось поскорее поведать финал истории:

— … И тут вышло так, что когда наш харадец по двору проходил, Шелоб выскочила откуда ни возьмись. Двор пустой, прикинь: только он и эта. Ну тут все, кто из окон видал, вроде как обрадовались даже спервоначалу: на, мол, тебе за все хорошее. Смотрят: Шелоб неторопливо так к Бронзовым Воротам ковыляет, а Шаграт стоит себе спокойненько, вроде даже ухом не ведет, дожидается ее. Ну все стали гадать — чем дело кончится: Шелоб знай себе прет на добычу, жвала раззявила. А этот взял да и — хопа! — кулак ей в пасть. Та сдуру цапнула, а у него под обычными перчатками — латные оказались. Шелоб жует-жует — толку хрен. А Шаграт свободным кулаком давай ее по хлебалу охаживать, та шипит, а цапнуть не может — занята пасть-то! Шипит и пятится, пятится и шипит, а он идет на нее и лупит не переставая, и так до самого ее поганого логова. Так и загнал обратно в нору. Шелоб бедная после такого воспитания вообще, говорят, две луны вылезать боялась! А за это время как раз дзаннарт-кхан стену нормальную распорядился поставить, гы-ы!

К концу рассказа глаза Шары от удивления приняли форму и размер чайных пиалушек. Вот так новости! Выходит, все эти годы она ничегошеньки не знала о своем дядьке… Младший брат Йарвхи-Злой Травы всегда представлялся ей веселым, нахальным мальчишкой, чуть ли не ровесником, первой причиной тому была, действительно, малая разница в возрасте: через два года после рождения Шары Шаграту сравнялось шесть десятков. Девушка, разумеется, не могла помнить то время, но после долгих лет разлуки узнала без труда. Узнала и удивилась тому, что страшная харадская бойня, похоже, никоим образом не сумела изменить черт характера, свойственных клану Хуркулхубухар. А на самом деле Шаграт оказался не так-то прост: маска веселой суматошности заменяла ему иную маску, столь часто надеваемую поверх обожженных чужой кровью и злобой душ: стену отчужденности и мрачного немногословия. Уллах-тагор… Шаре стало невыносимо стыдно. Если представить хотя бы малую часть того, что довелось пережить семидесятипятилетнему парнишке с окраин Кундуза в далекой выжженной земле, то станет ясно — это не идет ни в какое сравнение с ее собственными смешными бедами. Скольких здоровых мужиков эта война просто ломала как сухие щепки… а Шаграт… Он не просто выжил и смог вернуться — нет! Он смог вернуться прежним. Так какого же хрена дочь его родной сестры, нурненский стрелок, после ничем не примечательной стычки в деревне ведет себя точно какая-то сопливая эльфийка?! Все, хватит… надоело…

Их ждали на заставе. Шагая позади Уфтхака к Бронзовым Воротам, девушка уже знала, что именно ей следует изменить в своей жизни.

* * *

Время шло. Своим чередом наступила осень. Там, внизу, по ту сторону Эфель-Дуата, было очень красиво: привычный глазу черный цвет крон дальних лесов то тут, то там прорезали яркие желто-красные сполохи. Теперь, глядя на такое разноцветье, любой из дежуривших на стене охотно согласился бы с утверждением дзаннарт-кхана Шаграта касательно Худрука Великого. А меж тем шесть часов караула превратились теперь в ледяную каторгу — если на перевале до сих пор еще не лег снег, то это лишь по причине резкого пронизывающего ветра. Ночной народ привычен к холоду и жестоким ветрам своей родины, ведь недаром же легенды говорят, что иртха пришли с великого Северного края земли, где вечно царство благодатной ночи. Привычка — это, конечно, хорошо, но здесь на высоте двух сотен локтей ветер крепчал и набирал такую силу и скорость, что порой к стене прижимало. Самых гадких в этом плане мест на крепостной стене было два: по обе стороны от башни, там, где между нею и Клыками образовывались высокие узкие коридоры. Мимо старались ходить по двое, держась за каменную кладку, а Лугдуш издевательски сетовал, что для придания веса и устойчивости стрелкам надо было выдать не меховые куртки, а тяжелые доспехи гон-нарт’ай-хун. Шара косила красным глазом и плевалась как рассерженная кошка: вес такого доспеха был больше ее собственного, а пару раз и вовсе послала сутулого остряка повидаться с Наркунгуром. В ответ на то Лугдуш, как ни странно, хохотнул и отвязался, и был то добрый знак: новенькая прижилась на заставе. У девушки снова появились друзья, в список которых входили ребята-стрелки и… тролль Гуф, она снова сделалась прежней Шарой: веселой, ироничной и шустрой девчонкой из Кундуза, той самой, что когда-то на потеху сотоварищам едко комментировала каждое слово начальства и замечательно подпевала у очага старинные песни под перезвон ахаш[41]. Подпевала — потому что сама играть не умела ни на чем, кроме чужих нервов, а старинные — из-за острой неприязни к современным шедеврам армейской песни вроде «Белого солнца» или «Штурмовиков»; последняя, к чести сказать, оралась у очага столь часто, что уставший от однообразия Хузгат потребовал от исполнителя в срочном порядке сочинить что-нибудь подобное про пограничную стражу — а то и впрямь как-то неловко выходит! Счастливый обладатель музыкального инструмента — Маухур — волей-неволей взваливший на свои плечи нелегкие обязанности барда, по-видимому, даже попытался на сей счет напрячь воображение, но результат так и не был явлен на суд общественности. Посему о собственном гимне погранцам пришлось забыть и утешаться древними балладами о Рраугнуре Лунном Волке и прочих героях древности, которые с раннего детства известны любому уроженцу Унсухуштана. С наступлением холодов нарушители границ куда-то исчезли, и жизнь на заставе вошла в спокойное неторопливое русло, будто бы и нет никакой войны. Служба, конечно, службой, но компании с трубочками засиживались у очага все дольше, благо никто их оттуда не гонял. Несмотря на неудачу, постигшую Маухура на стезе сочинительства, слава его как исполнителя колебалась где-то в районе потолка: шутка ли? — ахаш — это тебе не варган походный, мало того, что целиком из дерева, а, значит, безумно дорогая вещь, так еще и играть на ней не всякому дано. На далекой Паучьей заставе перезвон железных струн был чудом поистине невероятным.

Как-то раз, не от большого ума, развеселая компания не придумала ничего лучше, чем притащить в казармы тролля Гуфа. Что делать с протянутой ему раскуренной трубкой, гигант так и не сообразил, а вот к перезвону ахаш прислушивался долго и очень внимательно, покачивал в такт перебору своей выпуклой, как у харадского мумака, башкой, а потом вдруг принялся неуклюже притоптывать ногами. От таких плясок каменный пол дрожал, и по нему с лязгом подпрыгивала жестяная кружка, стащенная кем-то из столовой. Народ умирал со смеху, глядя на это немудрящее веселье, правда, когда музыка смолкла, незадачливый танцор впал в такое отчаянье, что попытался отобрать у Маухура его шестиструнное сокровище, надеясь вытрясти из деревянной коробки обитающие там чудесные звуки. Менестрель-самоучка скакал от тролля по комнате как ошпаренный заяц, пока кто-то не додумался отворить запертую дверь. Разозленный неудачей тролль бросился в погоню, и случиться бы тут жуткой неразберихе и разрушениям, но положение спасла ушлая кундузская дева. Подскочив к Гуфу, она начала петь одну из песен, звучавших сегодня у очага. Пела, разумеется, без слов, чтобы создать хоть как-то сходство с ахаш. Хитрость сработала: Гуф немедленно замер, прислушиваясь, своим медленным умом сообразил, что источник звука по-прежнему находится в помещении, и нерешительно пустился в пляс по новой. В общем, утихомирился он только через час, да и то не по причине усталости, а исключительно из-за того, что ударил гонг, означавший отбой. Разочарованно проворчав нечто неразборчивое, тролль убрался к себе в подвал, а все, кому не надо было в дозор, в мгновение ока рухнули под одеяла. А Шара еще три дня могла только хрипеть сорванными связками. Находчивость всегда вознаграждается стократ: после всех волнительных событий друзьями-товарищами была пущена юмористически-хвалебная ода «Спасительнице драгоценной ахаш от загребущих лап горного гиганта», где, помимо прочих, содержались строки, повествующие о том, что вышеозначенная анхур-ману «тролля’ на бегу остановит и вусмерть его запоёт». Баллада имела сногсшибательный успех, Шара смеялась от души, и все шло просто прекрасно. Ровно до того дня, которому суждено было в очередной раз поставить все с ног на уши.

Глава 13

Ветер свистел в бойницах крепостной стены, пригибал к земле редкие пожухлые травинки, чудом пробивающиеся меж камней. Если бы не холод и непрерывное завывание в ушах, то место на южном крыле было неплохим — это тебе не у Клыков торчать! Шара, которой вновь выпало дневное дежурство, плотнее запахнулась в лархан, набросила на голову капюшон и принялась дыханием греть побелевшие пальцы. Э-эх, вот она — элита-то где, на вес обсидиана которая… Все чаще и чаще лучница завидовала простым пограничным стражам, чьи караулы были не столь утомительны — забился себе за камешек, нарт-харуму натянул, и ни свет, ни ветер не страшны — угрелся и спишь… Да там, на склонах, где у них посты, и ветра-то не такого, и теплее, и вообще… Что именно «вообще», девушка так и не сумела сформулировать, а посему подошла к прорези бойницы и, пользуясь тем, что солнце нынче яркое, стала любоваться дальней кромкой леса, что теперь уже полностью представлял собой золотое зарево осенних крон. Шара отлично помнила его летний наряд и то, как поднималась на рассвете над лесом прозрачно-прохладная дымка, как озаряли его первые лучи встающего над перевалом солнца. Как никто другой, Шара видела отличие цвета даже там, где любой другой иртха заметил бы различные оттенки серого и черного. И хотя она не знала названия всем этим цветам, ее радовала сама возможность воспринимать окружающее именно так, чуть более полно. Однажды она даже задумалась: а что было бы, если б столь часто поминаемый дядькой Худрук Великий мог видеть цвета так, как видит она? Быть может, среди знаменитых «видов Огнедышащей горы» появилась бы еще одна гравюра, изображающая национальный символ на фоне яркого полуденного осеннего неба? И тогда великий мастер дал бы названия этому удивительному цвету…

Золото крон завораживало, рождая в душе непонятную грусть. Словно бы что-то ушедшее в безвозвратные дали, что-то давно и надежно забытое пойманной птицей стучало в груди и звало… В далекие края, где в воздухе не смолкает вечная мелодия теплого летнего ветра, перебирающего прозрачными пальцами тонкое золото резных узорчатых листьев, где могучие гладко-серые стволы сплетают упругие ветви рук в подобие птичьих гнезд. Ах, как прекрасно сидеть в кроне, и смотреть в усыпанное звездами ночное небо, слушать трели невидимых ночных птах! Картина предстала вдруг настолько подробной и отчетливой, что лучница напрочь позабыла о том, что стоит сейчас под пронизывающим ветром на крепостной стене Паучьего Жала: видение манило к себе, она шагнула вперед, опуская руки на парапет, и вдруг, как это не раз бывало с нею, осознала — такое место действительно существует. И даже более того: она бывала там… Только очень давно… кажется… Спохватившись, чем обычно заканчиваются подобные вещи, Шара заставила себя отвести взгляд от злополучной кромки леса, но слишком поздно: острые края парапета закруглились, странно вытягиваясь в круг, и девушка оказалась стоящей перед огромной чашей на резном постаменте, до краев наполненной таинственным мерцанием, похожим на звездную пыль. Сильные, но в то же время изящные белые руки с тонкими пальцами ложатся на края чаши — это не ее руки… Серебрящаяся водная гладь поплыла навстречу, словно тот, чьими глазами смотрела сейчас лучница, немного наклонился вперед. И в этот момент Шара увидела ее…или себя?…

… Высокая светловолосая женщина, точеное лицо над воротом бледно-зеленого платья, лоб увенчан мерцающей диадемой… Серая радужка вокруг напряженно суженных зрачков — у иртха таких глаз не бывает. Пальцы с пугающей отчетливостью ощущают отполированную поверхность краев чаши — чужая, незнакомая работа — и в этой резной раме, там, где мгновенье назад отражалось лицо смотрящей — возник вид гордо плывущих сквозь шторм белокрылых кораблей, венчанных головою лебедя… Миг — и видение сменяется новым: дикие неприветливые скалы зловещим багрянцем заливает зарево пожара, в том пламени — чернеющие силуэты мачт, горящие паруса… Пепел по ветру, пепел и кровь… Лица, перекошенные яростью боя, лязг стали, и — странное существо, состоящее, кажется, целиком из одного лишь огня, простирает к пришельцам темные дымные крылья — перед ним отступают в страхе самые отчаянные смельчаки. Боль — точно огненный хлыст…и вот в мертвых глазах остывает ночь, а беспокойный дух еще не успел принять на веру собственную смерть. Погребальная песнь… слезы бегут по щекам, но кулаки до хруста сжаты на эфесе… Здесь, посреди битвы — это не пение, просто речитатив, — молитва… или клятва? Тихие слова оглушают как грохот лавины, каждое подобно удару молота в пламени сердец. Песня рвется с пересохших губ ввысь, не иссякая, но становясь тише…

Уфтхак так и нашел ее: привалившийся к стене сверток лархана, согнутый в три погибели. Первой мыслью парня было то, что его напарница попросту бессовестно заснула на карауле, поэтому поначалу он примеривался рявкнуть над ухом голосом Лугдуша «встать!!!», но, заметив пепельные губы, непрерывно бормочущие какую-то околесицу, он понял — шутки кончились. У стены стоял аккуратно прислоненный анхур, рядом с ним колчан, все стрелы на месте. Оглядевшись, на всякий случай, по сторонам в поисках помощи и потратив несколько мгновений на раздумья, Уфтхак от души наплевав на все предписания, подхватил бредившую девицу на руки и поволок в башню. Трудно объяснить, почему конечной целью были не покои лекаря, а… В общем, ему здорово повезло, что он не столкнулся в коридорах с Лугдушем.

Рука склонившегося над картой дзаннарт-кхана Шаграта при звуке распахнувшейся с пинка двери молниеносно метнулась к эфесу й’танга. Мало кому приходило в голову врываться таким образом в покои коменданта, и уж тем паче — не в одиночестве…

— Дзаннарт-кхан!

Уфтхак как стоял, так и замер на пороге со своей ношей. Но вовсе не из-за угрожающей позы хозяина кабинета — на лице начальника заставы стрелок впервые в жизни увидел самый настоящий испуг. Не говоря ни слова, Шаграт одним прыжком перемахнул комнату и бережно перехватил с рук бредившую девицу. Заглянул в лицо, прислушался к бормотанию и кивнул Уфтхаку: «закрой дверь!». Парень послушно прикрыл тяжелую створку, дзаннарт-кхан за это время уже успел раскатать по полу свернутую в углу циновку и опустить на нее тощее тельце. Уфтхак переступил с ноги на ногу:

— Это… вот такие дела… — промямлил он, указывая на Шару подбородком.

— Что было? — коротко поинтересовался Шаграт, не поворачивая головы.

— Н-не могу знать… — на стрелка было жалко смотреть, — Так нашел… сидит и бормочет, серая вся. Анхур рядом валяется, стрелы…

— Анхур, говоришь? — Шаграт в задумчивости дернул бровью. — А ну-ка давай обратно на стену, проверь там все как следует… возможно, что у нас гости. Лугдуша найти и — тоже на стену, только все это — тихо, ясно? — сотник внезапно понизил голос до свистящего шепота.

— Йах… — кивнул Уфтхак, и, опасливо косясь в сторону девушки, осторожно поинтересовался: — А она… это…

— Бегом!

Стрелок птицей вылетел в коридор, хлопнув приснопамятной дверью. Оставшись один, встревоженный Шаграт бросился осматривать племянницу на момент возможных повреждений. Предположение насчет отравленной иглы из сарбакана он отмел сразу — девушка была бы сейчас или уже мертва, или в сонном обмороке. На открытых частях тела ранок не было, а под одеждой проверять не имело смысла: лархан — он не только плащ-палатка, он и от стрелы на излете защитить способен. Сомнений не было: лучница находилась в сознании и продолжала бормотать. От нечего делать Шаграт прислушался и… обомлел: это был какой угодно язык, но только не иртха’ин-кхур! Открытие настолько потрясло сотника, что он даже не сразу догадался плеснуть водой в лицо племянницы, а какое-то время просто слушал, качал головой и болезненно морщился.

Первым, что увидела вернувшаяся к обычному своему состоянию лучница, было хмурое лицо с тройным шрамом поперек брови, а выше — лысый череп, покрытый тропическим загаром. Физиономия казалась до боли знакомой, к тому же раскосые и черные как у всех иртха глаза встревоженно щурились.

— Шаграт-аба… — Шара резко села, дико озираясь по сторонам и соображая: как это ее со стены занесло в дядькин кабинет? — Ой, а чего это я тут делаю?

Сотник мрачно молчал, и молчание это было красноречивее любых слов. Видение было… это девушка точно помнила, а крепостную стену и кабинет разделял как бы короткий провал в памяти. Дальнейшие объяснения были ни к чему… интересно, он сам ее нашел или… принесли? Шара в отчаянии сжала голову руками.

— Что видела? — невозмутимо поинтересовался между тем Шаграт. Девушка дернулась было, но, сообразив, что теперь от дядьки точно нечего скрыть не удастся, решила рассказать.

— Женщину-йерри в золотом лесу. Она в большую чашу смотрела, как в зеркало… ну и я — тоже — как бы ее глазами. А в том зеркале Наркунгур появился…

— Наркунгур? — вытаращился сотник.

— Да. Сам он, и все его войско. Большая битва была, там его и убили. Больно, оказывается, умирать… я теперь знаю. А еще помню песню погребальную, которой в последний путь его провожали… — девушка невидящими глазами скользнула по лицу дядьки, сидящего на полу с поджатыми ногами.

— Песню-то и я, положим, помню… — хмыкнул он, шевеля изуродованной бровью, — Правда, в твоем, конечно, исполнении только. Но ниче, красиво, хоть и ни слова разобрать не смог. М-да-а…

Шара сидела, обхватив как в детстве, колени руками. Сотник задумчиво теребил перчатку.

— Наркунгур, значит… — тихо вымолвил он, наконец, — А я-то, дурень, думал, что пройдет это все, как подрастешь… И ведь главное дело: Хуркул-иргит ничего особенного такого не заметил, так прямо и сказал Йарвхе: «ни-че-го». У них вообще на такие дела нюх, шутка ли? — вся жизнь в поисках преемника, а вот гляди ж ты! Не прошло, значит…

— Ты… — задохнулась от неожиданности Шара. — Шаграт-аба, ты что же — знал, да?

— Я что же — по уши тупой, да? — в тон ей съязвил сотник, показав в ухмылке клыки. Но верилось все равно с трудом.

— Это… мама тебе рассказала? — на всякий случай уточнила девушка, следя за выражением сотниковых глаз.

— Мама… — неодобрительно поморщился тот. — Я б ей, этой маме, уши надрал бы, дурище такой… кабы помогло. Чтоб в другой раз думала, кого в пещеру… а, неважно! — неожиданно смутившись, замял тему Шаграт. — Ладно. Просто, чтоб оценить, насколько все это серьезно… — он встал, с хрустом разминая затекшие шейные позвонки.

— Сиди тут, никуда не уходи, я скоро вернусь… — пообещал он и исчез за дверью. Шара осталась одна.

Шаграт все не возвращался. От нечего делать, девушка неторопливо прошлась по кабинету взад-вперед, и почему-то остановилась возле карты на стене. К ее удивлению, изображенное на листе желтоватого пергамента охватывало крайне обширную территорию, словно бы вид открывался с высоты ястребиного полета. Три горных хребта в правом нижнем углу — границы Унсухуштана, вот извилистая лента — Бурзугай, вот земли тарков, вот Харад, а еще к юго-востоку — загадочный Кханд, где растут чайные кусты и шелковые деревья.

А вот много к северо-западу, то есть — влево и вверх — карту пересекал длинный горный хребет со множеством отрогов. «Туманные горы» — гласила надпись. Хм… уж не те ли самые, откуда родом был Рагдуф? А вот к востоку от этих самых Туманных гор промеж тонких ниточек-речек помещалась область, что, судя, по условному изображению пары деревец, сплошь поросла лиственным лесом. Никаких подписей в этой части карты не было, но название внезапно всплыло в памяти само по себе… пора бы уже и привыкнуть!.. за восемь с лишним десятков зим.

— Лаурелиндореннан… — медленно проговорила вслух девушка загадочно звенящие слоги чужого языка, явно наслаждаясь сочетаниями звуков. Для нее это было не просто мудреное слово: как и положено имени всякой вещи на земле, название леса также имело толкование и смысл. Пожалуй, что лучше всего это перевести как «золотозвончатая долина»… да. В этом лесу растут невиданные деревья с золотыми кронами, там дом йерри, что не ведают иной крыши над головой, кроме небосвода, и еще… Та женщина, из видения… она тоже живет там. Вот, значит, что это за край…

Открылась дверь, и Шара, как нашкодивший щенок, поспешно сделала шаг назад, давая понять, что карта тут совершенно не при чем. На пороге стоял Шаграт в сопровождении еще одного иртха. Не узнать его было невозможно: это был тот самый пузан, что недавно потчевал их противоядием от Шелоб, да и кроме того, дядюшка Пильхак — местный лекарь — известен был повсеместно не только на взгляд, но и на запах. Не спутал бы даже слепой…

— А… э-э… Хасса… — пробормотала лучница, морщась от резкого запаха оригхаша, которым одежда пришельца, похоже, пропиталась насквозь.

— Хасса, хасса… — добродушно проворчал в ответ Пильхак, выдержал драматическую паузу, после чего откашлялся, прочищая горло, и вдруг, ни с того ни, с сего, рявкнул во всю глотку:

— Стой где стоишь! Оружие на землю!

Застигнутая врасплох неожиданным требованием Шара послушно начала было расстегивать перевязь с храгом, но почти сразу опомнилась: чего это, собственно, ради?

— Совсем сдурел, что ли? — возмутилась она. — Орет еще с порога…

На пузатого лекаря эта отповедь не подействовала совершенно.

— Молчать! Оружие на землю! — орал он. — Только дернись — получишь стрелу! Отвечай, где скрывается твоя шайка?

— Да нет у меня никакой шайки! — сжимая кулаки, рявкнула в ответ лучница не хуже него самого. — Идите проспитесь уже, а! Шаграт-аба! — девушка обратила непонимающее лицо к сотнику, по-прежнему стоящему в дверях, — Он что — пьян, что ли?

— Тихо, тихо! Уймитесь оба сей же миг! — шикнул тот, поднося к губам обтянутый перчаткой палец. И, укоризненно покачав головой, добавил — Ну, Пильха-ак… ну я ж просил как-нибудь того… помягче, а?

В ответ на сей упрек, пропахший оригхашем лекарь, довольно ухмыльнулся, обнажив желтые, наполовину съеденные клыки.

— Ну… что знал, все сказал, уж извиняйте! — он отвесил обалдевшей Шаре ироничный поклон, — А вообще-то, коли оно по совести, — заметил Пильхак, — так это она сама первой орать начала…

— Что? — вытаращила глаза лучница, — Да заорешь тут с тобой… И еще буду! — на всякий случай предупредила она, набирая в грудь побольше воздуха.

— Да на здоровье! — хохотнул Шаграт, — Только сделай уж милость, на иртха’ин-кхур, пожалуйста! Здесь, конечно, не Моргул, но вопли на языке йерри не приветствуются тем не менее…

— А…

Лучница осеклась на том самом глубоком вдохе, затравленно переводя взгляд с дзаннарт-кхана на лекаря и обратно.

— Да уж это… — хмыкнул Пильхак, косясь на Шаграта, — Верно дзаннарт-кхан говорит… потише бы. А то не ровен час… Извиняйте, анхур-ману, ежели что не так, — смущенно ухмыльнулся он, кланяясь вновь.

После того, как дверь за лекарем закрылась, в кабинете коменданта повисла продолжительная, почти материальная тишина. Шаграт исподлобья смотрел на племянницу, привалившись к дверному косяку и скрестив на груди руки. Девушка пораженно хлопала глазами. Ого! Выходит, она только что запросто заговорила на языке йерри, и даже не заметила этого? С ума можно сойти…

— А теперь? — робко пискнула она.

— Теперь — нормально… — протянул он, в задумчивости полируя перчаткой бритый затылок. — Ай, да духи-тугоухи… Так. Поехали дальше.

С этими словами, сотник извлек из голенища высокого сапога необычной формы кинжал в изукрашенных ножнах и протянул его племяннице.

— Что это за вещь? Скажи мне.

Серебристо мерцающий и странно холодный клинок лег в подставленные девичьи ладони. Шара зачем-то прикрыла глаза, и провела кончиками пальцев по выпуклому узору ножен, так, как сделал бы слепой.

— Это фамильный кинжал дома Финвэ. — спокойно и размеренно сообщила Шара. — Он откован еще в Валиноре, и мастер Фаэглор запечатлел на его лезвии девиз… вот она, эта надпись: «славнее доблести, доблестнее славы». Он достался мне… ну, то есть последнему хозяину этой вещи — немедленно поправилась Шара, — от отца моего Элладана, сына Эл…

— Как он выглядел? — быстро перебил девушку Шаграт. — Хозяин кинжала, я имею в виду?

— Это Элда… ну, то есть йерри, по-нашему — привычные с детства слова отчего-то казались теперь чужими и странными. — Он был молодой совсем, тоненький такой… и волосы у него были светло-русые, и зеленые глаза…

— Какие-какие глаза? — удивленно переспросил Шаграт. Видимо, не расслышал…

— Зеленые! — огрызнулась девушка, — Не мешай… Еще у него была золотая серьга в левом ухе, а на ней — летящий дракон с рубиновыми глазками. Этот… йерри… Однажды он с отрядом забрел в Мордор, перейдя Черные горы… но нарвался на иртха. Завязался бой, все его товарищи погибли, а его… он попал в плен. Хм… вот странность: это было рядом с Кундузом… в полутора лигах, где гольцы с западного склона вниз спускаются. Его приволокли в стойбище и, кажется, собирались предать лютой смерти как всякого чужака, но потом… Мама? Не может быть… ой! Так это… он — мой отец, да? Ничего себе новости… Так…

— М-м…дальше не надо… — каким-то заискивающим тоном внезапно попросил сотник, но девушка не слышала его.

— Так. Наутро он попытался бежать… Этот самый фамильный кинжал остался у иртха, поэтому он взял клинок, случайно найденный им в пещере. И… ушел в сторону перевала Пишумуру-Гамзур…

— Хватит… — мягко, но настойчиво попросил Шаграт, — Не надо дальше, я верю.

— … но недалеко — не обращая внимания, продолжала Шара. — Исчезновение его заметили, и трое парней пошли по следу… он был очень слаб, и к тому же ранен. Защищаться толком не смог… его догнали и…там, где трехрогая сосна над обрывом… Шаграт-аба. Это сделал ты. Ты убил его… — закончила девушка, а когда открыла глаза, то увидела, что дзаннарт-кхан Шаграт стоит, низко опустив свою бритую голову.

— Да… — донеслось до слуха лучницы. — И снова «да», — Шаргат яростно потер виски. — Все было именно так… И пленный йерри, и его жизнь, выкупленная Йарвхой у воинов племени за золотое ожерелье, и ночь в пещере…и трехрогая сосна на Пишумуру-Гамзур, где брат твоей матери сделал все, чтобы сестра его жила, не зная позора. А вот проявилась, значит, все-таки поганая кровь.

— Ну… — Шара совершенно не обиделась на «поганую кровь». — Я не только йерри вижу.

И она поведала о видении, случившемся с нею по ту сторону Бурзугая, когда перепуганный Багнур, отчаявшись привести лучницу в чувство, окатил ее водой.

— Представляешь, он решил, что я — иргит-ману! — она пожала плечами. — Чуть ли не на колени передо мной стать пытался, это мужик-то взрослый перед девицей! — хихикнула она, совершенно забыв, что в описываемый момент было отнюдь не смешно. Вот и Шаграт не оценил: взгляд его черных глаз охладил все веселье собеседницы.

— Тебе очень повезло, — жестко произнес он, недобро щурясь — Дважды и подряд. И в первый раз — тогда, когда этот ваш полуграмотный охотник погиб, никому не успев рассказать.

— А во второй? — пристыженная лучница изо всех сил старалась вниманием загладить вину.

— Когда я тебя перед самым допросом у Назгулов выцарапал, — просто и мрачно ответил сотник. Шара при упоминании Зрачков Всевидящего Ока вздрогнула, будто вновь ощущая холод моргульского карцера. Губы мгновенно пересохли, она нервно облизнула их. От Шаграта ее реакция не укрылась.

— Боишься, — уверенно кивнул он. — И правильно делаешь. Попади ты к ним, уж там быстро придумали бы, как использовать твой дар. Это же всю разведку можно будет пинками разогнать к Наркунгуровой матери, чтоб даром хлеб не жрали… Кстати, раз уж на то пошло — как она выглядела-то хоть?

— Кто? — непонимающе воззрилась на него Шара.

— Наркунгурова мать, — как ни в чем не бывало пояснил сотник, — Или они на свет не так появляются?

Шара некоторое время тупо молчала, соображая, а потом смущенно прыснула в кулак. Ага, а то ты-то не знаешь, откуда у йерри дети берутся! Затем все-таки выдохнула и, закрыв глаза, сосредоточенно засопела.

— Да нет, с появлением на свет у них так же заведено: от отца и матери. А про его мать… слушай, я ведь тебе уже рассказывала, помнишь: девочка в сожженном стойбище над телом мертвой женщины… Помнишь? Ну вот… — веки девушки дрожали от напряжения, если бы не закрытые глаза, это походило на то, как если бы она изо всех сил старалась рассмотреть нечто в невообразимой дали. — Эту девочку… и других детей забрали уллах-воины и увезли за море в земли Запада. Там, в заповедных садах, детей напоили зельем, что забирает память. Когда она проснулась, то уже не помнила ни родичей, ни жизни в деревянном городе, ни Крылатого… даже имя ей дали новое. Потом она выросла…

— Подожди-ка, постой, — перебил ее вконец запутавшийся Шаграт, — повтори-ка, о ком она там забыла?

— Вообще обо всем… — досадливо поморщилась лучница, не открывая глаз. — Можно сказать, что заново родилась. Ну, так вот, она выросла и встретила…

— Да и хрен с ней! — рявкнул сотник, но тут же смягчился и терпеливо переспросил: — Ты сейчас Крылатого какого-то упомянула… Он — кто?

Несостоявшаяся иргит-ману открыла глаза и укоризненно посмотрела на не в меру любознательного дядьку.

— Шаграт-аба… Я ведь не могу так быстро с одного на другое перескакивать… Ты меня спросил про Наркунгурову мать, я про нее и вспомнила.

Дзаннарт-кхан Шаграт смущенно откашлялся, признав таким образом свою неправоту. Он вспомнил, что шаманам во время бесед с духами вопросы задавать можно только по теме. Но Шара, кажется, всерьез задумалась над последней фразой.

— Крылатый… — протянула она, барабаня пальцами правой руки по костяшкам левой — Знаешь, а я и сама толком не знаю… только мне отчего-то кажется, будто это — Харт’ан Мелх-хар…

— Пхут! — поперхнувшийся от неожиданности сотник сделал зверское лицо, а когда взял себя в руки, то смог выдавить лишь что-то вроде: «вона оно как…» Вывод из этого напрашивался только один: вопреки горестным сетованиям опального картографа, имя Духа Севера в Унсухуштане было более чем известно. Однако вслух она произнесла как можно небрежнее:

— Ну… мы же не в Моргуле. Что такого страшного я сказала?

Сотник крякнул, и полез за кисетом. Не снимая перчаток, он принялся методично набивать трубку, лучница, подумав, последовала его примеру. Табак у начальника заставы оказался злой, явно какая-то местная гадость, не нурненским сортам чета, впрочем, пришлого шамана за слепоту не бранят, а Шаграт после Харада никаким куревом не брезговал: главное — чтобы было.

Словно бы в подтверждение сего немудреного жизненного принципа молодой сотник глубоко затянулся и, прикрыв от наслаждения глаза, медленно выпустил дым в потолок. Помолчал. Затянулся еще.

— Ффу-ухх… Кхм… — Шаграт криво ухмыльнулся и подпер кулаком подбородок. — Забавненько выходит в таком разе. Получается, что эти… в Туманных горах которые… вовсе не зря со своим Мелх-харом носятся как йерри с резной лютней. Был он, значит, на самом деле, уллах как уллах, других не хуже… О! Или не уллах? — уточнил он у Шары.

— Уллах, — кивнула та, выпуская дым. — И не какой-нибудь, а очень даже могучий. Он умел говорить без слов и исцелять раны, не прикасаясь.

— Ну…так на то он и уллах — философски заметил сотник. — Наши вон — я про Девятку — тоже без слов говорят, будто в мозгах копаются, да и раны… не знаю как насчет исцеления, а вот наносить точно могут. Не прикасаясь!

Шара пару раз пыхнула впустую, раскуривая пригасшие листья.

— Девятка… хм. А там вообще странно все. Когда нас гнали через Горгорот, то возле Моргая повстречались с ними нос к носу. Они из тумана — шасть навстречу! Ну, Тхаруг тут же, конечно, заорал «пишакай-удуд!»[42], как положено. Выпендриться решил, короче… даже руку вскинул…

— Ха! — ядовито оскалился сотник. — Ну и как, в штаны не наделал от счастья? Хотя не-ет, что ж это я… Тхаруг у нас вояка бывалый, не таких поперек рва укладывал, ну!

К счастью, Шаграт вовремя спохватился, что его понесло не туда, и поспешил сменить тему: — Ну и как тебе встречка? Незабываемое впечатление, правда?

Шара задумчиво потерла подбородок.

— Хм… а ты знаешь… Я ничего такого особенного не почувствовала. Пока взглядом не встретилась с одним, с главным самым.

— Ты что — под капюшон заглядывала? — тихо ужаснулся сотник. — А башка-то где была, а?

— Поносить одолжила! — беззлобно огрызнулась девушка, — и знаешь, когда он на меня посмотрел, тут я его тоже как бы увидела, хоть там и пустота под капюшоном. Ну… как бы изнутри, что ли… Он какой-то пустой, выжженный как будто весь, а таким раньше не был. Холодно ему и мерзко на свете жить, сдох бы, кажется, а не может никак, потому что цепью невидимой держит его бессмертная доля. Вот и злится он на себя, на мир, да на всех, кому иная судьба досталась… Мне его тогда так жалко стало…

Шаграт на ее рассуждения только головой покрутил.

— Что-то ты у нас прямо само сочувствие и всепрощение, пхут-тха! — он сделал еще одну глубокую затяжку, — Назгулов жалеть… ха! Ну, ты даешь! Знала б ты, сколько они народу сгубили, своих-то, поди, даже поболе, чем чужих! Большую власть дал им Харт’ан Гортхар, вот они и старались во славу его, да на благо Унсухуштана… визгуны проклятые… А что у них на уме — вовек не угадаешь, одно слово — Зрачки Всевидящего Ока. Тут, когда с шаманами кланов была история, ну, что они, якобы, ложь и поклеп на государя возводят — там вообще всех хватали, не разбираясь. А «разбирались» потом, ясное дело, сами Уллах-тхар’ай. Самолично. Методы у них свои, уж какие именно — лучше не знать. Оттого-то столько душ и сгинуло: виноват, не виноват — все едино, после их допроса уже не дышишь…

Девушка промолчала. Шаграт тоже молчал и курил, уставившись в точку. В бритой голове его роилась целая туча вопросов, но он мужественно решил переварить сказанное племянницей без посторонней помощи. А когда ему это худо-бедно удалось, то сотник, все так же молча, выбил потухшую трубку в ладонь, и, поглядев на Шару, молвил:

— Ну и что же с тобой, такой загадочной, делать прикажешь теперь? А?

— Не знаю… — честно ответила та. — Я думала, может ты, Шаграт-аба, что-нибудь предложишь…

Сотник хмыкнул.

— Предложить-то я могу… Аж целых три варианта. А надо? — и уловив молчаливый кивок собеседницы, заговорил вновь: — Так вот. Первое: оставить все как есть и сделать вид, что ничего особенного не происходит. Застава дальняя, даже если тарки каким-нибудь чудом прорвутся в Итилиэн, досюда они, скорее всего, не доберутся. Да и не будет здесь настоящих боев, у нас старушка Шелоб есть… так что руки кровью марать тебе лично не придется. Скорее всего — подчеркнул он. — Что и как на самом деле выйдет, я предсказать не берусь: это все-таки война.

Шара рассеянно кивнула.

— Второе, — невозмутимо продолжил дзаннарт-кхан. — Отправить тебя с ближайшим караваном в Кундуз, домой к маме и теплому очагу. Если повезет, может даже и свидимся еще как-нибудь — хохотнул он, — коли жив останусь, на пиалушку чая точно загляну! Вообще говоря, самое разумное было бы… — уже серьезно добавил он. — Поедешь?

— Ты сказал, что вариантов три, — напомнила лучница, следя за выражением дядькиного лица.

Шаграт беззаботно откинулся к стене, заложив ладони за голову.

— Ну… третье — это пойти и самой проверить: не окажутся ли шаманы Северного клана мудрее нашего Хуркул-иргита. Тем более, что с твоим внезапно открывшимся всепрощением и миролюбием, да еще и с видениями этого… Мелх-хара… тебе там окажут теплый прием… наверное! — тут Шаграт вновь ухмыльнулся, однако на этот раз весьма криво. — Короче, хрень полнейшая… но решать тебе. Я уже подумал, теперь — твоя очередь!

Шара сделала вид, что с интересом изучает узор циновки. Так-так, вот и пришло время собирать капли истин. Сколько не прячься за иллюзию того, что ты — такой же как все, а правда все равно всплывет, раньше или позже. В данном случае «позже», но сути дела сие обстоятельство не меняет… ладно, все равно продолжаться так больше не может, пора что-то решать. Итак…

Остаться на заставе, вновь нацепить ставшую уже привычной маску беспечального спокойствия, друзьям-однополчанам наврать какую-нибудь ерунду про скорпиона… или про табак, как тогда — Багнуру. Чтобы однажды снова пришлось аккуратно класть стрелы не в набитый песком мешок, а в живые мишени… нет! При одной этой мысли лучницу выворачивало наизнанку, хотя разумом сама себя она за такое малодушие и сопли презирала несказанно.

Засунуть гордость и славу отличного стрелка Наркунгуру в зад, наплевать на все и вся, и вернуться в родной Кундуз… Там мама, братишки… мягкая шкура у очага… запах свежезаваренного чая. Всем известно, что самый лучший чай в округе заваривает Йарвха-травница. Где-то сейчас Лугбар, беспутный тихоня? Да и Раглук тоже, неизвестно, дома или нет… может, и забрали уже… Значит, мама совсем одна осталась. Пхут-тха, вот же глупость: в семье свой мерген[43], а на охоту ходить некому! Жалко только, что анхур казенный сдать придется…

Девушка подняла голову, в ее черных с искрой глазах светилась радость принятого решения.

— Шаграт-аба! — оскалилась она. — Последний вопрос: сколько у меня еще времени в запасе? На размышления?

— Нисколько, — отрезал тот. — Война на пороге, и хорошо хоть, что покамест не на нашем… да и не будет такого. Подумать у тебя была четверть часа и… восемьдесят лет. Так что я жду.

И с этими словами сотник вновь откинулся к стене, и смежил веки, словно бы и вправду погрузился в терпеливое ожидание. Девушка улыбнулась этому зрелищу. А потом само собой пришло решение, словно только и дожидалось момента. Единственное и правильное.

— А ты прав, Шаграт-аба. Времени действительно было навалом…

На низеньком столике в углу отыскался жестяной короб с крышкой, вроде тех, в каких полковые писари хранят письменные принадлежности. Загрубевшие от тетивы подушечки девичьих пальцев ловко поддели крышку, и извлекли на свет тугую скатку чистых листов пергамента. Кисточка и пузырек с тушью стояли в нише стены рядом с картой.

— Дзаннарт-кхан… — почтительно окликнула девушка сидящего с закрытыми глазами начальника заставы, а когда тот приподнял одно веко, сунула ему в руки листок, тушь и кисточку. — Печать только не нашла… — виновато вздохнула лучница.

— Печать-то? — Шаграт немедля принял строго вертикальную посадку. — Баловство это… печать ей еще, смотри-ка… — он ловко вытряхнул из бездонных недр левой перчатки маленький бронзовый гриб на стальной цепочке. Шара прыснула в кулак: ага, места надо знать! Шаграт тоже улыбнулся, и, подвинув пергамент к себе, обмакнул кисточку в тушь.

— Мда… Давненько я увольнительных не подписывал… — негромко пожаловался он сам себе, шустро покрывая гладкую желтоватую поверхность пергамента размашистой вязью влажно блестяще свежей краски, — … уже забыл, как оно положено… Хм-м… та-ак, ага, номер бляхи 28/16 ка-арк… к месту постоянного проживания… в скобочках — Кундуз. Ну и еще…угу… вот так. Сегодня у нас первый день кхартбугаза[44]…

— Дату не ставь… не ставьте пока — поспешно попросила девушка. — Я сама потом поставлю, а то вдруг чего.

Шаграт этой просьбе, похоже, ничуть не удивился, только плечами пожал: «твое, мол, дело» и прихлопнул низ документа печатью. Хоть тушь и была быстросохнущей, он помахал пергаментом в воздухе, дожидаясь пока тот перестанет пачкать, а после скатал в трубочку и вручил племяннице. — Держи!

Благодарно улыбаясь, Шара поклонилась сидящему на полу начальнику Паучьей заставы и, за неимением перчаток, спрятала документ в рукав.

— Йарвхе от меня поклон передавай — весело подмигнул молодой сотник, вставая. — Даже целых два. А Хуркул-игриту… хм… ну перо что ли привези с охвостья!

Оба от души расхохотались.

— Молодец, что решилась все-таки, — серьезно добавил Шаграт, — Самое разумное решение, все правильно. Ну ладно, беги давай к Лугдушу, а то старик там, поди, уж извелся весь… Послезавтра караван уже уходит, а он еще ни сном не духом… Э-эх, сожрет он меня ведь с потрохами: опять без стрелка останется. Иди уж, сама обрадуй его, старого…

Шара кивнула, хитро прищурилась, а потом, сорвавшись с места, вылетела в коридор точно подхваченная ветром.

Только в одном ошибся начальник Кирит-Унгольской погранзаставы дзаннарт-кхан Шаграт. Ввиду затяжных боев на Осгилиатском направлении сообщение между городами стало из рук вон отвратительным: обещанный караван пришел не через два дня, а лишь через шесть. Но к тому моменту его племянницы уже не было в Кирит-Унголе.

Глава 14

Последний привал в горах остался позади. Равно, впрочем, как и сами горы — теперь, куда не кинь взор, повсюду расстилалась непривычно ровная черная гладь без единой травинки. Вот они, знаменитые Мертвецкие Болота, дурная слава которых в свое время всплывала в рассказах бывалых путешественников. Вид у этих мест был преотвратный, это верно, и даже, несмотря на то, что тянулась последняя неделя осени и землю уже покрывал самый настоящий снег, там и сям промеж кочек чернели незамерзшие оконца воды. Да и трясина не до конца схватилась морозом, потому противно пружинила под подошвами сапог. Хорошо еще, что снег притупил запах: по словам все тех же очевидцев, в летнюю пору зловоние в этих местах стоит такое, что глаза лопаются.

Шара еще раз оглядела унылый пейзаж. Неожиданно возникшее в душе чувство тревоги упрямо не отпускало. Это было даже не предчувствие опасности, а какая-то странная тоска и уныние. Может быть, это из-за болот! Лучница хмыкнула себе под нос: ну надо же, кажется, она успела совершенно отвыкнуть от равнин! А хотя… из восьмидесяти двух лет не в горах она провела только два — на побережье Нурнена. В том же Кундузе горы постоянно присутствовали перед взором, но привычка — великая вещь! — рожденный в этих местах с детства не обращает пристального внимания на острую кромку хребта на горизонте, ибо видит ее ежедневно и не находит ничего удивительного в ее наличии. Зато открытая со всех сторон местность немедленно рождает чувство тревоги, будто стоишь на чьей-то гигантской ладони.

С интересом понаблюдав за закатом, лучница рассудила, что идти по впотьмах по замерзшей трясине — не лучшая идея. Ночью же никому не придет в голову тревожить покой одинокого путника, заночевавшего в сердце Мертвецких Болот. Значит, каким бы гадким и неуютным это место ни казалось, придется остановиться. Нащупав сапогом более-менее твердый участок поверхности, девушка пинком отправила туда туго набитый вещмешок, притоптала вокруг снег и улеглась, с головой завернувшись в лархан.

Сон, само собой, не шел. Во-первых, несмотря на толстый мех форменной куртки и двухслойную кожу лархана, лежать на снегу было нежарко, а во-вторых — отчего-то очень сильно раздражала жуткая тишина. В горах отсутствие храпа товарищей по казарме переносилось не в пример легче, ночь все равно полна звуков и шорохов: где-то в гольцах свистит ветер, то каменная мышь проскочит, спасаясь от ночной охотницы-совы, то камешек запрыгает по склону. А тут — вообще ничего! Проворочавшись с полчаса и начерпав снега в капюшон, Шара рывком села, вытащила кисет и принялась набивать трубку. Курение не только успокаивало, табачный дым всегда помогал ей лучше думать, поразмыслить же и вправду было над чем. О том, как на заставе восприняли ее наглое дезертирство, Шара решила побеседовать с собственной совестью как-нибудь в другой раз. Пока же куда больше ее заботил вопрос странного дара, по непонятным причинам доставшегося скромной кундузской девице, дочери Йарвхи-травницы. В том, что это дар, а не проклятие, как она привыкла считать, девушка окончательно уверилась после разговора с Шагратом. Оставалось только понять — почему из всех иртха духи выбрали именно ее, бледнокожую полукровку… стоп! А может быть, в этом вся соль? Неизвестно еще, какими силами повелевают йерри, вдруг у них такое — в порядке вещей? М-м, а знание языка тоже передается по наследству? Чушь полнейшая… Да и потом: видения содержали очень много таких событий, свидетелем которых ее отец быть ну никак не мог, потому что… Потому что был рожден много позже! Ладони от волнения стали влажными, в висках стучало: Шара чувствовала, что пока рассуждает верно. Так… продолжим…

Мерзкий дядюшкин табак драл легкие не хуже вулканической гари Роковой горы, и лучница мучительно закашлялась. Итак, кхе… отец… Она вновь сосредоточилась на образе зеленоглазого йерри с серьгой в форме летящего дракона и попыталась проследить линию его жизни от момента гибели до появления на свет. Немного это напоминало паутину или карту местности, где важные точки соединены меж собою линиями тропок. Одной из таких точек был сам Амрод… имя всплыло само и без труда. Воображаемый палец пополз вдоль линии вверх: так, вот его семья… вернее, родители[45]. Надо же! Оказывается, этот Амрод — не столь древнее существо, как мнилось, на момент истории на перевале Пишумуру-Гамзур он был немногим старше семи сотен лет. По сравнению с тысячелетиями своих бессмертных сородичей — сущий мальчишка. Так что свидетелем многих событий истории Сумрачных земель быть никак не мог; между тем, иные видения восходят чуть ли не к Предначальной эпохе и выглядят так, будто… Еще любопытная деталь: порой происходящее много лет назад представало перед взором Шары так, как если бы это видел иртха, а не йерри — взять, к примеру, безвестного охотника, ставшего свидетелем гибели обиталища Мелх-хара. Неужели ночной народ также обладает способностью передавать память через поколения?

Зачерпнув горстью снег, лучница отерла лицо. Уф, как замечательно, что его здесь так много! В Унсухуштане зимы ветреные, но бесснежные… к сожалению, снег ведь — та же вода, так откуда взяться влаге над бескрайними солончаками и каменными пустынями? То-то… а вода — это жизнь. Памятуя об этой немудреной истине, Шара нагребла еще снега почище и принялась жевать. Отлично! Надо будет во фляжку натолкать еще…

От ледяного умывания посвежело. Сделав еще пару затяжек, девушка вновь вернулась к попыткам раскопать предысторию виденного в странных снах наяву. На этот раз она представила себе золотоволосую женщину-йерри, ту самую, что смотрела в зеркало чаши, намереваясь узнать побольше об обитательнице Золотого леса. Но тут новоявленную кхургуб’у-уллаг’ай постигло жестокое разочарование: будто встал на пути взгляда непроницаемый барьер. Проследить за судьбой этой женщины подобно тому, как это удалось девушке с отцом, оказалось делом совершенно невозможным. Единственным, что выяснила Шара, было то, что прекрасная хозяйка зачарованного леса, в отличие от прочих героев ее видений, до сего дня жива и здорова. Мертвые и павшие становятся частью прошлого, тогда как живые принадлежат настоящему… хм… Может, дело в этом? Решив не распыляться по пустякам, лучница тряхнула головой и снова вернулась к образу отца и линиям кровных уз. Перебирая предков Амрода, девушка почти сразу же обнаружила там ту самую золотоволосую особу, а заодно, для полного счастья, еще и… Наркунгура. Ого! Как оказалось, приснопамятный Наркунгур, Кровь-заката-на-плечи, на самом деле звался Феанаро и приходился светловолосой йерри родным дядькой… Владычица Золотого леса же, в свою очередь, являлась прапрабабкой Амрода, того самого парнишки-йерри, что так неудачно забрел однажды в Мордор и подарил жизнь одной шибко умной девице, что сидит сейчас посреди вонючих болот в сотне лиг от родного очага, жрет снег, курит трубку и думает обо всякой ерунде… Пхут! Шара досадливо сплюнула, и одним ударом выбила погасшую трубку о колено. Пхут! А это еще что за светящаяся точка? Неужели уголек на сапог уронила? После нескольких неудачных попыток затоптать яркую точку, до девушки дошло, что это никак не может быть уголь из трубки. Хотя бы потому, что… огонек сиял ровным призрачно-голубым светом. Медленно, будто во сне, она подняла глаза: белые сугробы. Черные полыньи, до краев наполненные ледяной мертвой водой. И над каждой из них — матово мерцал точь-в-точь такой же голубой огонек… Шара подскочила как ужаленная, да так и застыла.

Огоньки не двигались. Были их сотни, если не тысячи, и мерцающий свет их напоминал пламя крошечных холодных свечек, вот только не из-за ветра. Неровная голубая аура будто пульсировала в такт биению чьего-то сердца. Очень медленно девушка выдохнула и разжала ладонь на эфесе наполовину вытащенного из ножен храга. Столь же медленно сделала шаг вперед…

От огоньков рябило в глазах, они были повсюду, в том числе и на том месте, где только что стояла лучница. Иные висели над черной водой, свет других, будто вмерзших в лед, с трудом пробивался сквозь толщу. Носок армейского сапога пару раз неуверенно ковырнул светящийся снег, но безрезультатно. И тогда, сама не до конца понимая, чего желает добиться, девушка опустилась на колени возле ближайшей полыньи и осторожно заглянула в черную, подсвеченную болотными огоньками, гладь водного окна.

Лица… Мертвые глазницы, ужасные раны. Пробитые доспехи, иссеченные щиты и сломанные клинки. Губы, навек застывшие в последнем крике боли или предсмертного проклятия. Все они были здесь: йерри, сухну, иртха… сотни, если не тысячи. Вот она — память о великой битве, в которой немногим посчастливилось уцелеть. Как знать — не лежит ли в этой общей могиле кто-то из предков маленькой орчихи из клана Желтой Совы? Стоило Шаре закрыть глаза, как чужие воспоминания хлынули плотным потоком подобно тому, как снежная лавина в горах обрушивается на одинокого путника.

Молния светлого высверка встречена широким лезвием й’танга. Добрая сталь… отбит выпад, и й’танг, стремительно описав нижнюю дугу, надвое разрубает поперек мерзкую бледнокожую тварь. На фоне серебристого доспеха алая волна кажется удивительно яркой. Падающее тело, теплые брызги на лице… язык непроизвольно облизывает губы, с наслаждением ощущая солоноватый вкус. Да, брат, именно так! Сегодня мы напьемся крови наших врагов! Со спины летит воин с темном плаще, занося для удара тяжелый двуруч, но это нестрашно: близнецы Раглук и Рагхур стоят спина к спине, их не двое, сейчас они — единое целое, четверорукое существо. Равны, да не во всем: двадцать три сухну убил Рагхур, восемнадцать Раглук. Сравнять счет… Удар двуручника страшен: окованный сталью деревянный щит Рагхура разлетается вдребезги, и гондорский клинок рассекает колено. Падающий с перерубленной ногой иртха успевает из последних сил взмахнуть й’тангом в тот самый момент, когда перешагнувший через тело поверженного врага сухну заносит меч для следующего удара. Есть! Внутренняя сторона бедра не защищена доспехом, зачем? От человеческого вопля уши готовы лопнуть, слишком близко. Встать… только бы встать… Но Раглук уже и сам догадался: почти не глядя, он сносит с плеч раненого сухну голову, увенчанную крылатым шлемом. Крик обрывается булькающим звуком — это кровь хлещет из перерубленных жил, обезглавленное тело тяжко валится, погребая под собой Рагхура. Как неудачно… край поножей впивается точно в рану. Он еще успевает взвыть от боли, когда похожий на йерри невысокий воин в изукрашенном нагруднике походя, брезгливо пригвождает тело к земле, а после, перехватив обеими руками эфес своего светлого клинка, обрушивает удар на оставшегося из близнецов. Тот отскакивает в сторону… но лишь для того, чтобы получить в гуще битвы в незащищенный бок. Треск сломанных ребер, что-то густое и теплое пропитывает рубаху. Закусив губу и стараясь не обращать внимания на боль, Раглук отбивает чей-то клинок. Брата больше нет в живых, и некому прикрыть спину… а как хочется добраться до того йерри! Это… наша земля, брат! Это земля наших предков, слышишь?! Й’танг подобен смертоносному вихрю, в нем последние силы, последняя ненависть… больше нет и не будет. Нестерпимо горящий клинок воина в узорчатом нагруднике поспешно отражает выпад, но сила иртха столь велика, что эльф невольно отступает назад. Бежишь, тварь? Верно, давай! Вон… с нашей земли, Наркунгурово племя! Раглук делает еще один очень долгий шаг, но сил для нового замаха уже нет, и ясно — отчего: рвущая боль между лопаток возникает в самый неподходящий момент, иртха с недоумением опускает глаза и видит торчащее из собственной груди окровавленное острие вражьего меча. Кровь темная, совсем не такая как у сухну… Прости, брат, не успел… твоего убийцу… Сознание гаснет, уже мертвое тело по инерции еще продолжает движение, но падает, так и не выпустив эфеса из сведенной ладони. Капли темной крови стремительными ручейками скользят по ясной стали, срываясь, беззвучно падают на истоптанную землю…

…Он опоздал всего лишь на какое-то жалкое мгновение. Подобно самому государю Гил-Гэладу, Элронд не мог, не умел, сложа руки наблюдать за тем, как кривые орочьи ятаганы разят его лучших друзей. Может быть, именно поэтому из него так и не получился хороший полководец… неважно. Когда какой-то орк смертельно ранил Элладана, его верного товарища, взор полуэльфа словно захлестнула пелена темной ярости. Как безумный, врубился он в самую гущу врагов и верный клинок его, испивший в прежние времена немало крови тварей Моргота, прокладывал своему хозяину дорогу: так яростный водный поток, вырвавшись на свободу, смывает на своем пути камни, нечистоты и грязь. Вот какой-то из воинов князя людей, Элендила, зарубил одного из орков прямо возле тела Элладана. Успеть… кажется, он еще жив. Держись, друг! Полуэльф, не глядя, добил полуживого врага, погребенного под телом человека в лиловом плаще, и, перехватив меч на манер двуручника, бросился на второго врага. Орк шарахнулся в сторону, но тотчас же напоролся на клинок Глорфинделя. Со злобным рычанием Морготово отродье прыгнуло вперед, занося кривой меч, и эльфийская сталь застонала от мощи удара. Скользя в кровавой каше, Элронд отступил назад, и в этот миг Глорфиндель довершил начатое, пронзив орка мечом насквозь. Проклиная все на свете, полуэльф склонился было над умирающим Элладаном, но тут откуда ни возьмись выскочили еще восемь здоровенных и косоглазых тварей и им с Элладаном стало не до проявлений скорби. Мысленно поклявшись себе назвать в честь погибшего товарища собственного сына, полуэльф бросился в битву с удвоенной яростью. Орки падали, но место их тотчас же занимали другие, и казалось, что рати Саурона не просто огромны, но неуязвимы. Косоглазые и мерзостные клыкастые хари: зеленые, серые, коричневые — кружились в безумной круговерти, перемежаемой лишь высверками стали, глаза заливал едкий пот.

— Элендил! — раздался крик. — Где Элендил?

Полуэльф узнал голос, он принадлежал сыну предводителя людей, Исилдуру. И будто в подтверждение зов повторился:

— Отец!

Утомленный нескончаемой схваткой Элронд, разумеется, не мог заметить, как невдалеке один на один сошлись двое: Эдайн средних лет в крылатом шлеме наступал на высокую фигуру, с головы до ног закованную в черные, устрашающего вида латы. Ногродский клинок в руках человека казался облит яростным голубым пламенем, высекая искры всякий раз, когда светлое его лезвие встречалось с вороненой сталью меча противника. И был этим противником, разумеется, не орк…

Время для них остановилось, только здесь и сейчас решался исход битвы Союза Эльфов и Людей, то была схватка, в которой ради победы стоило пожертвовать всем. Надежды, разумеется, почти не существовало: даже отсюда было ясно, насколько могуч Враг. Но князь людей просто не думал об этом, для него противник по-прежнему оставался живым существом из плоти и крови, и никак не мог понять, отчего тот не чувствует усталости. Сияющий Нарсил все медленнее двигался в слабеющих руках, удары теряли силу и скорость, и тем страшнее выглядел на фоне измотанного человека несокрушимый железный остов Черного Властелина. Исилдур, наконец, в общей неразберихе нашел взглядом отца и бросился на помощь: нет и быть не может никаких честных поединков с лживым прихвостнем Моргота! Он опоздал совсем чуть-чуть: приняв на себя очередной удар темного Сауронова меча, лезвие Нарсила с горестным звоном преломилось на две ладони выше гарды, а вражий клинок, не встречая боле преград на своем пути, вошел в щель меж пластин княжеского доспеха. Угасший обломок Нарсила выскользнув из мертвой ладони, вонзился в истоптанную землю как падающая звезда. Подоспевший Исилдур успел подхватить тело отца прежде, чем оно успело упасть, бережно опустил наземь, а после, схватив в левую руку вместо щита обломок Нарсила, яростно кинулся на Врага. И вновь сталь зазвенела о сталь, вновь закружили по ровной площадке непримиримые враги, однако странное дело: теперь Черный Властелин лишь защищался, предпочитая уклоняться от выпадов. А когда он все же решился на атаку, нанеся косой удар слева, то сын Элендила поймал крестовиной темное лезвие, а обломком Нарсила полоснул по сочленениям вороненой перчатки. Рана явно была пустяковой, да человеку и не удалось бы причинить никакого серьезного вреда древней силе, но произошло невероятное: Черный Властелин отступил на шаг, а потом тело его охватило мертвенное зеленоватое пламя. Оно било из щелей доспеха, из прорезей шлема, из пылающих злобой глаз. Перекрывая шум и лязг битвы, небеса разорвал полный предсмертной тоски жуткий вой. Видевшие это орки в страхе бросали оружие и падали наземь, а силуэт их хозяина и повелителя меж тем стремительно таял, истончаясь, и вскоре исчез совсем: на том месте, где высился мрачный остов, остался лишь пустой доспех, да отсеченный Исилдуром мизинный палец.

— Враг повержен! — несмело грянуло со всех сторон, кто-то заорал: «Слава Исилдуру!», а вскоре многоголосый победный клич огласил Бурые равнины грозным эхом горного обвала. Орки еще продолжали сопротивляться, но с исчезновением Саурона словно лопнула невидимая цепь чужой воли, что удерживала в своих рабах ярость и боевой дух. Теснимые повсюду объединенным войском Сил Света, твари ночи бежали назад, в свое черное логово Мордор. Это была победа…

Элронд приблизился к Исилдуру. Победитель Черного Властелина стоял на коленях возле места недавней схватки, у ног его лежал брошенный меч и обломок отцовского Нарсила. Полуэльф окликнул друга по имени, но сын предводителя людей оставался глух и недвижим, будто каменное изваяние, лишь пальцы без устали вертели некий окровавленный предмет, отливающий тусклым золотом. Ободок желтого металла притягивал взор…не оторваться…

Шара открыла глаза. Перед ней по-прежнему чернело оконце болотной воды в обрамлении насквозь промерзшей ноябрьской глины. Ныли затекшие колени, кисти рук посерели от холода — похоже, лучница просидела так очень долго. С трудом поднявшись и стараясь не замечать противных «иголочек» в ногах, девушка медленно побрела по тропе, озаряемой сиянием призрачных голубых огоньков, словно бы искала что-то, ведомое ей одной. У третьей по счету темной заводи она остановилась как вкопанная и долго смотрела в черную глубину Мертвецких болот, чье дно сейчас представляло собой поле давней великой битвы. Возле остова в ржавых латах и обрывках фиолетового плаща зоркий глаз стрелка без труда различил останки двух иртха. Кожа истлела от времени, но отчего-то не полностью, и на правой щеке одного из них еще виднелась родовая татуировка клана Желтой Совы… А еще чуть поодаль отыскалось и тело эльфа в серебристой кольчуге, рассеченной пониже груди ударом й’танга. Добавить было нечего. Постояв несколько минут над проталиной, словно над погребальным костром, Шара развернулась и зашагала к тому месту, где лежали ее вещи. Не глядя, запустив руку в нутро вещмешка, она нащупала небольшую жестяную флягу, вдвое меньшую, чем притороченная к поясу. Стукнув второпях зубами о горлышко, вытащила пробку и сделала один большой глоток. Оригхаш обжег горло, на глаза навернулись слезы. Морщась от неприятного ощущения, лучница пожевала снег. Хлебнула еще. Снова заела снегом, давясь и кашляя от холода. После чего закупорила флягу и, неаккуратно затолкав ее обратно в вещмешок, подтянула к себе колчан с анхуром, и, завернувшись с головой в лархан, заснула мертвым сном.

Проснулась Шара достаточно поздно. День выдался по-осеннему ясным, и, как следствие, холодным. Яркий солнечный луч нащупал в бескрайних просторах заснеженных болот свернувшуюся калачиком путницу, взбежал по плечам и голове, и, словно бы дразнясь, пощекотал кончик вздернутого носа. Орчиха немедленно чихнула и отбросила капюшон лархана. В первое мгновение яркий свет заставил ее зажмуриться, рука сама потянулась за нарт-харумой, но предосторожность оказалась излишней: удивительные глаза девушки мгновенно приспосабливались к любому освещению. Умываться снегом тоже оказалось приятно: остатки сна сразу же бежали прочь, во всем теле появлялась бодрость. От души набив флягу снегом, как и намеревалась накануне, девушка привесила кожаный сосуд к поясу: несмотря на всю пробудившуюся память, выросшей в Мордоре лучнице с трудом давалась мысль о том, что по эту сторону гор вода — вовсе не драгоценность, а совершенно обычное дело. Сборы много времени не заняли: убрать на место оставшуюся после завтрака половину пайка да заново утянуть разворошенный и помятый за ночь вещмешок — вот и все. Можно было двигаться дальше, но Шара решила напоследок воспользоваться незамерзающей гладью водного оконца — смотреться в зеркало девчонке-стрелку доводилось очень и очень нечасто, а тут — такая возможность! Памятуя о вчерашнем, девушка опасливо заглянула в полынью.

От ночного морока не осталось и следа, теперь болотная вода была непроглядно-черной, а на месте мертвых ликов отражалась лишь бледная остроухая физиономия с раскосыми глазами и маленьким подбородком, к тому же вполне живая. По сторонам физиономию окаймляли черные космы свесившихся наперед волос, снизу — глухой ворот форменной куртки, сверху — полоса нарт-харумы, которая, ко всему прочему не давала волосам лезть в глаза… Нда-а… две пары косиц в знак принадлежности к клану Хуркулхубу и бляха на цепочке — то еще сочетание! Хм… а вот так клыков почти не видно… Шаре подумалось, что с такой осанкой и формой носа она вполне сможет сойти за смуглую и очень некрасивую женщину-сухну. Ну, разумеется, маскарад сработает лишь при условии, что никто не заметит форму ушной раковины и когти на пальцах. Впрочем, когти-то как раз светлые… так что ничего страшного. Теперь, за пределами Страны Восходящего Солнца такая внешность может оказать своей хозяйке неоценимую услугу, поскольку орков здесь ненавидят и боятся, а на заблудившуюся человеческую девицу с заплечной сумой никто не станет обращать внимания. Ну, в самом деле: мало ли в городах и весях Средиземья страшных девок? Однако пора выбираться отсюда, и желательно побыстрее — ночевать в сердце Мертвецких болот еще раз у девушки не было никакого желания, этак никакого оригхаша не напасешься! Она и так узнала здесь все, что могла, теперь время обдумать все это как следует. Шара подхватила вещмешок, забросила за спину колчан с притороченным анхуром и зашагала строго на север.

Думалось в пути и вправду неплохо, поскольку холод под увесистым вещмешком не чувствовался, да и видения не посещали. Шара вообще давно подметила, что самые мудрые выводы рождаются в голове именно на ходу. Тем лучше. Ледяная корка тонко похрустывала под сапогами, вещмешок грел спину, свежесть морозного воздуха покалывала легкие, выгоняя из них остатки вулканической гари. Надо же — за горами даже воздух другой совсем, должно быть, из-за деревьев. Самые густые и обширные леса произрастают на правом берегу Бурзугая, или, Андуина, как называют его здесь, однако и к востоку от Великой реки, за Бурыми равнинами часто встречаются заросли ивняка и можжевельника, дикой малины, и даже небольшие березовые рощицы. Да и Итилиэн, собственно, одна сплошная роща… Так рассуждала лучница, а между тем, стоило пересечь границу Унсухуштана, как голову отпустило странное давящее чувство неведомой и чуждой разуму силы. Это присутствие сопровождало каждого жителя Страны Восходящего Солнца с самых первых дней жизни, оно не было ни болезненным, ни пугающим, но обладало удивительной навязчивостью, как если бы чей-то пытливый, проницательный взор неотступно сверлил затылок. Впервые на эту странность Шара обратила внимание, когда покидала Минас Моргул в составе южной разведгруппы. С чем было связано таинственное явление, Шара не знала, но почему-то все более крепла уверенность в сходстве всевидящего взора с… силой Назгулов, Зрачков Всевидящего Ока. Только намного мощнее.

Харт’ан Гортхар… Гортхар-сама. Привычное с детства звучание Высочайшего имени отца Ночного народа, того, кого за глаза называют просто «Сама»[46] обрело новый смысл. От странного созвучия лучница поежилась, ей никогда прежде не приходило в голову такое прочтение имени главы Унсухуштана. Суровый, но справедливый государь, мудрый покровитель иртха и основатель Страны Восходящего Солнца вдруг обратился в сосредоточие древней пугающей мощи разрушения, перед которой все живое в страхе падает ниц, и даже ужасные мертвые Назгулы — не более чем жалкие и несовершенные подобия, пародия на их великого Хозяина… зрачки недреманных очей, чье могущество не составляет и сотой доли от… Мысль была почти панической, как всякий плод чрезмерных дум, но… отчего же имя народного заступника уже давно произносят шепотом и с оглядкой? Отчего сделались столь туманны предсказания кхургуб у уллаг’ай? И куда же на самом деле девались те несчастные, что своими крамольными речами так или иначе выражали несогласие высшей мудрости, доброты и покровительства? Сразу же вспомнился Рагдуф. Что сталось с ним? Удалось ли ему сберечь на допросах тайну поддельных карт, а если да, то где теперь искать этого простого героя? В сырой подземной темнице? В ядовитых рудниках Музгара, или, быть может, уже на Поляне Предков? Ляжет ли когда-нибудь шарух с его темени в угли родного очага… И что же, наконец, за сила — этот Харт’ан Гортхар? Беззаветный радетель о светлом будущем Ночного народа или мрачный завоеватель, вбивший себе в голову, что весь мир должен принадлежать только ему? Если продолжать двигаться в том же направлении, то становится понятным, отчего он запретил даже само упоминание имени Крылатого. По рассказам все того же Рагдуфа поклоняющиеся Духу Севера допускают кровопролитие лишь на охоте или в целях защиты собственной жизни: с такими убеждениями много не навоюешь, плохие воины. Зачем они только Харт’ану понадобились? И стоило ей лишь помянуть Рагдуфа, как в памяти, совершенно ни к месту, всплыла одна скользкая фразочка из разговора в моргульском карцере… настолько скользкая и противная, что тогда лучница предпочла пропустить ее мимо ушей. «Он бросил вашу армию в битве на Бурых равнинах. Он попросту исчез с поля боя…» — едко просочился в мозгу голос та’ай-хирг-кхана. Пхут-тха… а ведь он знал! Все-то он знал, сын забытого народа… и небо рухнуло на плечи, придавив свинцовой тяжестью. Послышался отчетливый треск: это привычные взгляды и ценности разлетались в мелкую крошку. Отрубленный палец… мертвенное сияние и осыпающийся наземь пустой доспех. Растерянное войско, лишенное своего символа, своего знамени… лишенное надежды и желания побеждать, поскольку мертв Гортхар-сама. Помилуйте, да неужели бессмертное существо способно погибнуть из-за какого-то пальца: такая рана неопасна даже для сухну, стоит ли говорить о телесном воплощении древней силы? Память кого-то из далеких предков подсказывала Шаре, что Ему доводилось получать увечья посерьезнее этого, однако всякий раз он поднимался, вновь и вновь воскресая из пепла, с каждым разом делаясь все сильнее, мудрее и опаснее. Там, в последней битве, против союзных войск Людей и Эльфов, у ночного народа были все шансы на победу: если честно, вообще непонятно, как можно проиграть почти с десятикратным численным преимуществом измотанной армии союзников? Но тут в самый неподходящий момент великий Харт’ан Гортхар бесследно растворился в воздухе и из-за чего? Потому что какой-то несчастный полуживой сухну чудом ухитрился задеть лучшего воина всех времен и народов? Бред… и еще: интересно, почему видение так неожиданно оборвалось в тот самый миг, когда ее предок Элронд Полуэльф приблизился к победителю Черного Властелина — князю людей Исилдуру? Что произошло после? Здесь внезапно пробудившаяся память предков оказывалась бессильна: Шара не могла увидеть, как подбирали раненых и хоронили погибших… как возвращались домой немногочисленные победители… не слышала славословий и баллад в честь героев, повергших во прах древнее Зло. Где сейчас все те, кто уцелел в битве Последнего Союза? С Исилдуром и остальными Смертными все понятно — их уже попросту нет на свете, но Элронд? Что за странная сила отделяет память от крови, не давая увидеть лица сородича точь-в-точь так же, как в случае с Владычицей Золотого Леса… а между тем, это единственные во всем Средиземье ее предки, что смогли бы пролить свет истины на некоторые события тех времен. Странно… очень странно. И чем больше возникало подобных «почему?», тем больше крепла уверенность лучницы в том, что выбор третьего из предложенных дядькой Шагратом вариантов был единственно верным, потому как дался удивительно легко и почти что без колебаний.

Глава 15

Хар-ману Корух в полнолуние чувствовала себя неважно, как, впрочем, и всегда. Свет серебряного диска тревожил ее, мешал уснуть — по каким-то необъяснимым причинам мать рода и спала не как все — ночью. Очень может статься, из-за того, что яркие лучи дневного светила раздражали пожилую женщину еще больше. Проворочавшись без толку четверть часа, хар-ману поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет и кликнула двух своих младших дочерей: Удрун и Танух, дабы те помогли ей одеться. Молодые женщины набросили на костлявые плечи матери рода меховую куртку, обули крепкие сухие ноги в мягкие сапожки из расписной оленьей кожи, подали золотое ожерелье. Конечно же, хар-ману Корух была не настолько уж и стара, просто ей льстили почтительные поклоны дочерей. К тому, что при встрече с нею мужчины опускают глаза в землю, глава клана Хуркулхубухар привыкла в незапамятные времена и уже перестала замечать. Все верно, так и должно быть. Вот дочери — это совсем другое дело! Тонкие губы хар-ману даже изогнулись в подобии улыбки. С достоинством встав со своего низкого ложа, она приблизилась к священному очагу и подкинула в огонь кусок пемзы, пропитанной кровью камня. Пунцовые язычки немедля принялись облизывать скудную свою пищу с жадностью голодного звереныша. Помнится, Хуркул-иргит говорил, что духам предков оттого и неспокойно на Поляне, что вместо дров в очагах горит вонючая маслянистая жидкость, оттого и гневаются они на живых, но что поделать, если единственное дерево в доме — это тоненький саженец серебристого тополя в глиняном бочонке с землей! Принесенное ветром семечко почтеннейшая восемь лет назад нашла на пороге, воткнула в жирную черную землю, поливала родниковой водой. Разве можно бросить в огонь такое чудо, распускающее на третий день Сулху-ар-бана клейкие и душистые черные листочки? Да и что проку в тоненьком прутике: огонь сожрет его за удар сердца, так, что духи даже не заметят жертвы и продолжат изводить почтенную хар-ману бессонницей. Ну уж нет! На то, чтобы задабривать высшие силы, есть шаман. Раз уж ты — кхургуб-у-уллаг'ай, так вот и поговори с ними сам, помоги матери рода. С этими мыслями, высказанными вслух недовольным брюзгливым голосом, Корух прошествовала к выходу из пещеры, и, откинув двухслойный меховой полог, вышла на улицу. Оставшись одни, Удрун и Танух переглянулись и тоскливо вздохнули. Для них уже давно не было секретом, кому больше всего достается от дурного настроения хар-ману.

Хуркул-иргит, как и подобает говорящему-с-духами, жил в шатре, что стоял на ровной и совершенно круглой площадке, будто нарочно оставленной среди диких скал. По краю ее опоясывало кольцо больших краснокаменных клыков. Назг. Но Хуркул-иргиту этого показалось недостаточно, и гранитных клыков, составлявших круг, стало девять — н’азг. Двойная защита[47].

Жилище шамана встретило хар-ману привычным теплом, иссеченные ледяным ветром щеки и кисти рук немедленно покраснели. Черные глаза сощурились от едкого дыма и пыли сушеных трав, в горле запершило от мельчайших частиц ости птичьего пуха. У Хуркул-иргита жили совы. Перья, сброшенные ими во время линьки, шаман никогда не сжигал, подобно прочему мусору, не выбрасывал из шатра вон, а тщательно собирал в мешок. Этот мешок он использовал в качестве изголовья, заменив мягкой рухлядью привычный круглый камень. Самые длинные и красивые перья венчали голову Хуркул-иргита — будучи вплетены в волосы, они полностью скрывали короткую черную шевелюру, спускались на спину и вдоль висков, отчего сам говорящий-с-духами, оправдывая имя[48], изрядно смахивал на своих питомцев. Вот только глаза у него были не желтые, а черные с искрой, как у всех иртха, да и голову через плечо поворачивать он так и не научился. А вот летать — это сколько угодно! Всякий знает, что кхургуб-у-уллаг’ай, воскурив травы духов, способен становиться легче воздуха, обгонять и замедлять время, странствовать в прошлом и будущем и переноситься на неизмеримо дальние расстояния. Землю же при этом от видит с высоты птичьего полета. Мудрым ночным птицам такое и не мечтается.

Поклонившись шаману, мать рода оставила обувь у входа и, утопая по щиколотку в перьях, прошествовала к очагу. Холод, пробиравший снизу от каменной плиты, не ощущался совершенно, ну еще бы — через такой слой перьев! Не хуже шкуры греет. Слегка потянуло паленым рогом — несмотря на все старания, мелкие чешуйки птичьего убранства все же взвились вверх от движения воздуха и опали в огонь. Хуркул-иргит на то не обратил ни малейшего внимания, как и на визит главы клана — он был занят. Четверть часа назад пернатые бесшумнокрылые подруги славно поохотились, добыв крупного зайца, и сейчас их хозяин подкреплял свои силы, растраченные в запредельных полетах и поединках с враждебными созданиями иных миров. Приготовлением пищи Хуркул-иргит себя не утруждал, в освежевывании тушки также не видел скрытого смысла — ну, скажите, зачем шаману заячья шкурка? — поэтому принесенную совами добычу в пищу употреблял точно так же, как это делали сами пернатые хищницы. То есть всырую и без соли. Хар-ману терпеливо ждала, стараясь смотреть в огонь. Но вот хозяин шатра насытился и, утерев испачканные кровью губы тыльной стороной ладони, обернулся к гостье. Их глаза встретились.

Хуркул-иргит и хар-ману Корух были давние «заклятые друзья». Шаман в клане занимает то же положение, что вождь и мать рода, такое троевластие далеко не всегда бывает мирным и безоблачным. Причем если между вождем и хар-ману разногласия возникают редко, ибо для племени олицетворяют они собой отца и мать, то с кхургуб-у-уллаг’ай, повелевающим потусторонними силами, предводитель воинов, равно как и правительница частенько не могут найти общего языка. Да сплошь и рядом! Но только не в клане Желтой Совы!

Ничто на земле не вечно, несмотря на бессмертие. Гибнут в мелких стычках и крупных междоусобицах простые воины и вожди, им на смену приходят новые, более сильные и удачливые, меняется власть. А шаманы и матери родов остаются прежними, несмотря на все печали. Клан Хуркулхубу тоже успел повидать всякое, несмотря на то, что по общим меркам был еще очень молод — всего-то тысячу двести зим. По сравнению с тем же приснопамятным кланом Красного Волка[49], чьи воины несколько тысяч лет назад охраняли островную твердыню Гортхара-Изгнанника — сущий младенец. Но хар-ману Корух и Хуркул-иргит пережили вместе и многочисленные соседские набеги, и битву Союза, и даже одну карательную экспедицию йерри. Сколько за все это время сменилось вождей — сейчас и не упомнишь, должно быть, около дюжины… С течением лет эти двое власть предержащих настолько сроднились между собой, что вообразить одного без другой сделалось невозможным. Разумеется, не все было гладко, не обходилось без ссор и мелких обид «на всю жизнь», но для бодрых старичков это естественно. Вот и сейчас они сидели по разные стороны очага и молчали — бывает такое, что все ясно без слов.

— Опять? — тихо спросил Хуркул-иргит. Хар-ману кивнула.

— Злые духи снова похитили мой сон, — сообщила пожилая женщина и коротко вздохнула. — Не мог бы уважаемый Хуркул-иргит изгнать их? Прошлого раза хватило надолго, почти на луну — видимо, ты всерьез показал им свою истинную силу, о совоокий… — льстиво пропела она. — Но теперь они вновь осмелели и принялись терзать мое слабое тело и усталый разум.

И она вздохнула еще раз. Хуркул-иргит одарил долгим взглядом сначала очаг, затем — дымовое отверстие в крыше, потом — два неподвижных пернатых изваяния. Две пары желтых глаз смотрели на хозяина шатра с почти разумным сочувствием. Ничем помочь своему хозяину священные птицы не могли, разве что не мешать. И шаман начал готовиться к привычному обряду изгнания духов. Проводить сложные ритуалы смысла не имеет, но на тот случай, если у матери рода действительно есть серьезные основания для жалоб, можно ограничиться «рунами ветра» — вещь довольно действенная, но силу расходует мало. На свет были извлечены пузатый сосуд голубой глины, которую иртха из-за нечувствительности ко многим цветам, называют санку[50], и пучок маховых совиных перьев, стянутый в подобие кисти. Шаманы не пользуются отварами целебных трав, грибов и лишайников, поскольку приготовление снадобий — удел женщин. Говорящим-с-духами не пристало опускаться до подобных мелочей, ибо тот, кто властью своей может удержать душу в теле, отогнать призрак убитого врага, вернуть разум, не станет возиться с детской лихорадкой или перевязывать раны неловких охотников. Нельзя сказать, чтобы почтенная Корух была настолько уж безнадежно больна и не могла вернуть себе спокойный сон без посторонней помощи, для этого достаточно выкурить трубочку высушенного на морозном ветру и солнце белого мха му. Но снадобье сие оставляет по себе горечь во рту, жажду и точки перед глазами, так что лечиться у шамана не в пример лучше. Тело вдруг сделается непослушным, свинцовой тяжестью нальются веки, а сознание соскользнет в бездну, теплую и черную, как мех ласковой ручной кошки, но не вниз, а как будто устремится в непроглядную ночь, подхваченное бесшумными мягкими крыльями священной птицы клана…

Из длинной изогнутой трубки, покрытой искусной резьбой, к потолку поползла тонкая струйка сизого дыма с едким, и в то же время сладковатым запахом. Уллаг’ин-ха, трава духов… Только очень удачливый и смелый охотник может разыскать это неприметное растение на залитых солнцем высокогорных лугах, где бродят одни лишь дикие козы, и не свернуть себе при этом шею на узких звериных тропках. Впрочем, тому же охотнику курить этой травы не стоит, ибо вреда она не причиняет лишь шаманам. Любой другой иртха, отведав ее дыма, теряет разум, поэтому зовется она еще пачахкур, «трава — пустой глаз». Рассказывают, что несчастным безумцам начинает казаться, будто за спиной из выросли крылья и со счастливой бессмысленной улыбкой шагают они с утеса в пустоту, отправляясь в свой первый и последний полет. Но для птицеподобного Хуркул-иргита такое действие «пустого глаза» было делом естественным.

Встав над притихшей в ожидании хар-ману, шаман окунул связку перьев в пустой сосуд, и словно бы стряхнув с кончика импровизированной кисти капли незримой влаги, неспешно принялся чертить на лице исцеляемой священные знаки, не обойдя вниманием даже подрагивающий веки закрытых глаз. Прикосновения упругого кончика пера были невесомы, и, несмотря на легкую щекотку, по-своему приятны, так что Корух невольно начала по-детски безмятежно улыбаться. Но вскоре посерьезнела, ибо Хуркул-иргит негромко забормотал, обращаясь к покровительнице клана. Слышавшему сейчас его речь, большинство слов показались бы неразборчивыми, поскольку говорил он быстро и тихо, перемежая членораздельные фразы совиным уханьем. Ничего удивительного в этом нет — ведь слова, обращенные к духам, не предназначены для ушей ступающих по земле смертных и бессмертных тварей. И только лишь одна хар-ману знала текст наизусть, за долгие века слова невольно врезались в память, и сейчас она мысленно повторяла их вслед за шаманом.

— О, прародительница наша, Желтая Сова, незримо парящая в ночи! Вечная странница, бесшумнокрылая охотница, луноглазая праматерь! Ночное время, ночное племя, призываю вас днесь, призываю здесь за черный лес, за четыре края небес. Узнайте чело отмеченной знаками вольного ветра, да станут злые духи добычею острых когтей ваших. Пусть терзают ох острые клювы, как терзали они разум сестры вашей. Услышь мой зов, Желтая Сова — крепко слово на ветер, что ни птенцы — то дети, мать за них в ответе. Осени…

Он не успел окончить фразу. Вытаращив глаза не хуже своих питомцев, Хуркул-иргит осекся на полуслове и замер. Пустая чаша выпала из дрогнувшей его руки и немедленно утонула в устилавшем пол толстом ворохе перьев. Разомлевшая сонная хар-ману недовольно приоткрыла один глаз, в недоумении глядя на говорящего-с-духами — отчего это он прервал ритуал вызова? — и увидела, что Хуркул-иргит, подобно пойманной рыбе, беззвучно двигает губами и мелко дрожит. Вначале Корух испугалась: не оставил ли ее дар слуха? — но ненадолго, ибо два нахохлившихся серых шара, доселе смирно сидевшие на своих шестах, внезапно всполошились, тревожно заухали и захлопали крыльями. Их большие круглые головы беспрестанно вертелись, словно бы птицы ощущали присутствие некоей незримой силы. «Хуркулхубу здесь!» — догадалась мать рода, — «совы видят ее». Но не успела ни о чем спросить Хуркул-иргита, потому что тот, собрав все отпущенные ему силы, прохрипел:

— Приведи сюда Йарвху Злую Траву! Быстрее!

Обомлевшая от подобной наглости мать рода раскрыла было рот, дабы напомнить, кто она есть и как к ней подобает обращаться, но татуированное лицо шамана в ореоле встрепанных перьев стало таким страшным, что гневная отповедь застряла в горле, а сама глава клана опрометью бросилась из шатра вон, позабыв об оставленной у порога обуви.

Йарвха жила на другом конце поселка, если, разумеется, подобное понятие применимо к пещерам. Подступающий вплотную к Кундузу язык горного массива Дабанкару был сплошь изрезан большими и малыми норами, многие из которых оказались вполне пригодными для жилья. За бессчетные же века существования Черного Кряжа злые ветра Унсухуштана день за днем, крупинка за крупинкой вытачивали малые трещинки в теле камня, расширяя имевшиеся пустоты и вытачивая новые. Самая крайняя пещера уже добрых пять столетий принадлежала матери Тхаурх и ее немногочисленным отпрыскам. В живых на сегодняшний день из детей Тхаурх оставались дочь Йарвха и сын Шаграт. Шаграта здесь в последний раз видели лет этак семьдесят назад, он столь же внезапно исчез, как и появился. Говорили, что после возвращения из Харада он так и не смог оставить ремесло воина, и теперь в хорошем чине коротает свои дни не то в Минас Моргуле, не то в Кирит-Унголе. Что же касается Йарвхи, то ее собственное потомство по меркам Ночного народа также было весьма скромным: дочь и два сына. Хотя с этим все как раз просто: в племени молодую и красивую женщину очень сильно недолюбливали, только что не плевали вослед. Не один десяток лет после рождения дочери ей пришлось провести в одиночестве, ибо молва так и не простила хохотушке-Йарвхе похождений ее юности. Иные мужчины попросту брезговали, так что с количеством детей все ясно: откуда же их больше взять?

Занятая приготовлением обеда Йарвха была удивлена донельзя, узрев на собственном пороге почтенную хар-ману Корух, которая, толком не успев перевести дух после бега, сообщила, что ее, Злую Траву, немедля желает видеть Хуркул-иргит. Появление главы клана в скромном жилище отщепенки само по себе было событием из области невероятных, а уж то, что пожилой женщине пришлось совершить пробежку… Однако более всего Йарвху поразили босые ноги правительницы — это зимой-то! — причем настолько, что она кое-как вытерла испачканные в мясе руки и выскочила на улицу вслед за хар-ману. Обуться, она при этом, правда, все же удосужилась: впрыгнуть в короткие башмаки — минутное дело, это вам не сапоги натягивать!

Миновав охранные камни вокруг шатра говорящего-с-духами, Йарвха испытала давно забытую робость. Ей уже доводилось бывать здесь, около полувека назад. Тогда молодая женщина приходила к шаману за советом касательно странных способностей своей тогда еще малолетней дочери Шары. Птицеподобный мудрец утешил встревоженную мать не вполне понятной фразой. Эту фразу Йарвха на всякий случай, запомнила крепко: «Минуло время скорби, да не настало время прощения. Память — сама себе власть и хозяйка — когда вернуться, когда уйти, где свернуть с пути». Именно он, кстати, и присоветовал Йарвхе никому и никогда не рассказывать о непонятных словах, что произносит в забытьи странно бледнокожая девочка, не знающая страх перед солнечными лучами. Вот Йарвха все эти годы и молчала в тряпочку. Да что толку: повсюду не углядишь. Полтора круга назад, четырнадцатого кабугаза явились государевы посланцы и забрали дочку с собой. Справедливости ради, правда, следует добавить, что забрали они также и всех парней, кому шесть десятков сравнялось, ах-ха… На что в армии Унсухуштана понадобилась девица, соплеменники не знали, хотя очень может статься, что посланцы государя действовали по схеме: «С паршивой овцы — хоть шерсти клок». Духи хранили обоих мальчишек — Раглука и Лугбара — в момент визита собирателей живой дани обоих сыновей в стойбище не оказалось. Охотник и зверолов Раглук ушел тогда в горы стеречь снежного зверя ирбасу[51] и вернулся только седмицу спустя, а беспутный тихоня Лугбар уже успел к тому времени сбежать в Харад вместе с проходившим через Кундуз караваном. Так что за отсутствие братьев Шаре пришлось отдуваться лично, впрочем, судя по ее виду, скорая и долгая разлука с родным очагом не слишком опечалила девушку. Невзирая на древний закон, спокойно взяла в руки стальные ножницы, какими овец стригут, перекинула через плечо многочисленные вороные косы и обрезала их до лопаток. И голове в дальней дороге легче, и духам предков достойная жертва — да хранят от меча, от стрелы, от наветов недобрых, лжи вредоносной, да предательства нежданного. Мать Тхаурх только руками всплеснула. А странная девица молча собралась, попрощалась со всеми и вышла за порог, только ее и видели. А Йарвха еще долго глядела вослед удаляющейся колонне новоиспеченных защитников, пока слезы из напряженных, немигающих глаз не заслонили от нее тоненькую фигурку в шерстяной коричневой рубашке, отороченной по подолу заячьими хвостиками… И до самого утра упрашивала Желтую Сову и неведомых закатных духов, каким йерри поклоняются, уберечь ее дитя от бед, ах-ха… а потом и солнце взошло.

Оказавшись в шатре Хуркул-иргита, Йарвха первым делом сбросила башмаки, и, опустившись на колени, поклонилась хозяину.

— Йарвха из клана желтой Совы приветствует уважаемого Хуркул-сама на пороге его жилища. Да продлятся дни его в мудрости и всеведении!

Она не успела обрадоваться тому, что так удачно вспомнила подходящее к случаю приветствие, ибо Хуркул-иргит не удостоил женщину ответом. Вместо того, он очень медленно повернулся к коленопреклоненной гостье, и, ни к кому не обращаясь, нараспев произнес:

Шести народов старших кровь

Вспять повернёт кольцо веков,

И станут равны пред судьбой

Гордец, Хранитель и Изгой.

И обретет причастный ей

Спасенье, скрытое в себе!

После чего помолчал, пожевал сухими губами и устало добавил:

— Свершилось то, что должно, о, Йарвха. Твоя дочь встала на путь, что по праву рождения был начертан для нее уллаг’ай, первейший из которых… Мелх-хар Создатель!

При звуках запретного имени Йарвха отступила, или лучше сказать, отползла назад, а почтенная хар-ману испуганно охнула и тяжко осела на пол. С Хуркул-иргитом творилось что-то невероятное. Куда подевался прежний придурковатый собиратель птичьих перьев, автор бредовых и туманных предсказаний, иссохший от постоянного употребления ядовитого дурмана горе-колдун? Сейчас взору двух испуганных женщин предстал настоящий кхургуб-у-уллаг’ай, постигший тайну хода времен и сущности судеб, гордый пророк, в чьих глазах сияет знание, недоступное смертным и бессмертным земным тварям! Это было настолько невероятным, что…

Снаружи шатра раздался гвалт голосов, а вслед за тем — тяжкий удар гонга, призывающий всех к молчанию. Тишина, конечно, не наступила, однако голоса несколько попритихли. Тщетно выдержав паузу, незнакомый, хорошо поставленный голос выкрикнул:

— Жителям Кундуза — слово государя Харт’ана Гортхара, верховного главнокомандующего Унсухуштана!

Корух живо вскочила на ноги, задернула полог до упора и, для верности, заслонив собой вход в шатер, обратила умоляющее лицо к громогласно проповедующему шаману.

— Молчи, Хуркул-сама! Прошу…

— Довольно! — взревел Хуркул-иргит. — Слишком долго я молчал, слишком долго притворялся слабоумным маловером, страшащимся вымолвить слова правды и истинные имена вещей. Я носил эту маску с тех самых пор, как самозванец, величающий себя Отцом Ночного народа, оберегая свою непомерную гордыню, повелел уничтожить всех, кто славил истинного творца и заступника нашего — Крылатого Духа Севера!!!

— Молчи-и… — безнадежно прошептала хар-ману Корух, — Здесь чужаки… Они могут услышать твои речи… Всей моей власти не достанет тогда защитить тебя!

— Мне не страшны жалкие глупцы с сияющими бляхами и куцыми мозгами каменной мыши! — взревел шаман.

— Он пришлет сюда Уххах-тхар’ай! — всхлипнула хар-ману, разрываясь между желанием заткнуть птицеподобному обвинителю рот и необходимостью оставаться на месте и стеречь вход в шатер. — Они неуязвимы для твоих заклинаний, их создал Гортхар-сама!

Но Хуркул-иргит лишь ядовито рассмеялся в ответ:

— Девятка? — выплюнул, точно ругательство, совоподобный мудрец, — Смертные души в бессмертных вместилищах? Не бойся, мать Корух, все, что они могут сделать, так это убить меня. Душа говорящего-с-духами не служит никому, ибо она свободна в своих путях, и в урочный час покинет клетку мертвой плоти, подобно тому как покидает гнездо оперившийся птенец… Однажды я уже позволил запугать себя, но более этого не повторится!

Темные жилистые руки двумя крылами взлетели вверх, закружились в воздухе перья, и шаман племени, запрокинув голову к дымовому отверстию над очагом, крикнул в морозное ночное небо:

— Ты слышишь? Нет надо мной твоей власти!!!

— Молчи-и… — неожиданно тоненько взвыла хар-ману, стискивая голову сухими ладонями. — Ты всех… всех погубишь…всех…всех…

— … В соответствии с действующим приказом о тотальной мобилизации мужского населения Унсухуштана, вступившем в силу с девятнадцатого шанбугаза года от основания Унсухуштана пять тысяч девятьсот пятьдесят седьмого… — надрывался невидимый глашатай на площади.

— Тихо!!! — рявкнула Йарвха во всю мощь легких. Вопль удался на славу: шаман от неожиданности захлопнул рот, метавший хулительные словеса и опустил руки, хар-ману Корух перестала хныкать в собственный меховой воротник, и даже ручные совы ощутили непреодолимое желание замереть на своих шестах по стойке «смирно». Если бы начальник Кирит-Унгольской погранзаставы мог сейчас видеть свою легкомысленную старшую сестрицу, то он, пожалуй, прослезился бы от умиления. Разумеется, сразу же после того, как вернулся бы в сознание.

— Ты куда? — окликнула хар-ману, видя, что Йарвха, звеня многочисленными украшениями, с лихорадочной поспешностью натягивает свои стоптанные башмаки.

— Опять эти стервятники за мальчишками явились — бросила она с ненавистью, блестя глазами, — Кровопивцы, мало им все! Раглук, сыночка…

Дальнейшее хар-ману Корух не слышала: Йарвха сорвалась с места точно каленая стрела с тетивы анхура, только косы плеснули в воздухе, да сиротливо хлопнул полог шатра. Корух вздохнула. Нет, не по причине сочувствия: Йарвху она не любила, а уж Раглука не переносила на дух после известной своей возмутительностью истории с первой добычей молодого охотника. Просто вспомнила вдруг, как два круга назад забрали восемнадцать собственных ее сыновей, да двоих — у старшей дочери, да близнецов-тройняшек — у другой дочери, да еще и спутника в придачу. И так осталось на все племя охотников пятнадцать от силы, а скоро и того, видно, не станет, ах-ха…

Харкул-иргит застыл возле очага каменным изваянием. Плечи его ссутулились, длинные жилистые предплечья покоились на коленях. Пернатый головной убор вовсе скрыл опущенное лицо, но шаман не замечал этого. Когтистые пальцы бездумно зачерпывали пух, щедро устилавший каменный пол, теребили, пересыпали пыльное содержимое из горсти в горсть.

— И год пройдет — ни к кому не обращаясь, горько промолвил он, и Корух вздрогнула —… и все закончится там, где когда-то начиналось. Падет с небес черный дождь, потекут реки огнем и кровью, и к целому возвратится часть его, но никогда не воцарится в земле сей вера предков наших, никогда…

Мать рода осторожно коснулась его руки.

— Скажи, Хуркул-сама… Но ведь Харт’ан Мелх-хар не покинет народ свой? Он защитит нас, да?

— Не знаю… — шаман вздохнул и покачал головой, — Не знаю, мать Корух. Мне ведомо лишь то, что Великим Стенам суждено пасть, и что их узник, полагающий себя хозяином, обретет долгожданный покой, вернув себе то, что по праву принадлежит ему… когда-то принадлежало.

— Что же это? — шепотом спросила мать рода. — Амулет какой-нибудь?

— Не знаю, — устало повторил шаман. — Но это не вещь. И еще духи открыли мне, что дочери Йарвхи в том уготована особая роль. Как видишь, Корух, я не всесилен и не всеведущ… я плохой говорящий-с-духами.

Хар-ману покачала головой. Многие века эта суровая женщина чтила власть и закон. Она покорно молчала, когда государевы посланцы в сопровождении вооруженной до зубов охраны отлавливали инакомыслящих — тех, кто, несмотря на запрет, продолжал чтить Мелх-хара. Молчала, когда забрали сыновей… Молчала, когда в черном, страшном две тысячи девятьсот сороковом четыре ночи подряд горели в священном очаге рода шарух тех, кто навсегда остался лежать по ту сторону Черных Врат. И тогда, совсем недавно, каких-то жалких полвека назад, когда в стойбище начали возвращаться из Харада безногие и безрукие калеки, бывшие некогда прекрасными охотниками… тогда хар-ману тоже хранила молчание. Как и подобает правительнице клана, она стойко сносила сыплющиеся один за другим удары судьбы, потому что знала: пока мать рода поддерживает установленные порядки, никто не тронет ни ее, ни ее клан. И лишь сейчас она поняла, что за жизнь одного-единственного существа она, не задумываясь, пожертвует собственной, если так будет нужно. Никогда хар-ману Корух никому не отдаст вот этого странного полоумного мудреца в нелепом наряде из птичьих перьев, собирателя совьей премудрости. Нет, она не станет использовать свою власть и поднимать на защиту говорящего-с-духами воинов клана: их и так с горстью кукиш, да и не касается клана личное дело хар-ману… Пусть женщине и нельзя брать в руки оружие — она зубами и когтями вцепится в лицо первому из прихвостней Гортхара, что явится за шаманом, пусть даже это будет кто-то из Девятки. Потому что иначе на хрен все это бессмертие. Потому что так надо…

Корух, точно в детстве, свернулась калачиком, положив тронутую сединой голову на колени говорящего-с-духами.

— Скажи, Хуркул-сама. А может ли Мелх-хар избавить меня от бессонницы?

И, запрокинув лицо, увидела, что тот растерянно улыбнулся одними уголками губ, отчего рисунок ритуальной татуировки на пергаменте лица пришел в движение.

— Может быть, мать Корух. Может быть… спи.

Йарвха бежала, не разбирая перед собой дороги: камни — не камни, скальные площадки, ямы и замерзшие кустики жухлой травы. Излишний вес здорово мешал молодой женщине, ноги ее, привыкшие к чинной поступи, постоянно спотыкались о какие-то неровности, проваливались в трещины меж камней. Сердце, кажется, всерьез собиралось выпрыгнуть наружу через раскрытый от недостатка воздуха рот вместе с облачками пара. Издалека она видела собравшийся на площади народ и наособицу — двоих глашатаев в багряных плащах. Один из них сжимал древко черного знамени с Кургузом, в руках у второго желтел свиток. Под знаменем уже стояли семеро мужчин клана, их фигуры отчетливо выделялись на снежном фоне. Пока все, кого удалось собрать… В глинобитном загоне блеяли овцы, где-то тихонько плакал ребенок… это, наверное, соседки Халгун. Но Йарвха Злая Трава не смотрела в ту сторону — она торопилась домой, вот-вот Раглук с охоты вернется… или уже вернулся, пока она была у шамана. Только бы пронесло беду мимо, как в тот раз. Наплевать на все законы, выйти за пределы стойбища и на тропе подстеречь? А вдруг уже дома? Ах-ха… в глазах темно… уже близко… близко.

При виде отдернутого до стены входного полога, Йарвха уже почуяла неладное. Холодище, нирбугаз на воле, не сай[52]. К чему бы такая щедрость — улицу топить, таингура, что ли девать некуда? Забыв про усталость, молодая женщина влетела в пещеру и…

Возде очага на шкуре сидела мать Тхаурх и бездумно теребила в руках вытащенный из котла черпак. Котелок по-прежнему висел над огнем, только вся вода из него выкипела и по дому, несмотря на распахнутую ветрам дверь полз удушливо-сладковатый чад пригоревшего мяса. Чуть поодаль, в тени, сидел нынешний спутник матери семейства — тоже немолодой уже одноглазый кузнец Сулхур. Прямо у входа, в шаге от ног Йарвхи на земляном полу валялась до боли знакомая охотничья сумка с торчащей из нее заячьей головой, а рядом — толстое зверовое копье. Не успела…

— Раглук? — тяжело дыша, выпалила она.

Мать Тхаурх подняла лицо от несчастной поварешки, чья ручка была перекручена в двух местах.

— Нету… — с бесцветной тоской сообщила она. — Эти заходили… И мальчишку, и Маухура твоего… обоих. Уллах-тагор’ин-глор, младший вовремя из дому убег.

— А… — беспомощно, по-мышиному, пискнула Йарвха.

— Сами ушли, — подал голос молчавший доселе кузнец, — Ни слова ни говоря собрались и ушли. Настоящие мужики, вот это я понимаю! Гордись, шани[53]!

Тхаурх закатила глаза к потолку, шепнув что-то вроде «Глаза бы не глядели…», и неизвестно — кого именно она имеет в виду. Йарвха потрясенно молчала. Вот и Маухур еще…

— Да что они! — не унимался Сулхур. — Я б тоже с ними пошел, да вот один этот, в красном плаще, мне сказал, что не гожусь. «Глаз», говорит, «у тебя несимметричное количество»! — тут он хохотнул, — А так я б еще всем молодым…

— Сиди уж, ящерица безмозглая! — взвизгнула Тхаурх, но не злобно, а испуганно. — И так скоро сами на охоту ходить начнем — малолетки да калеки одни остались! Это я не про тебя…

Упоминание об охоте вернуло Йарвху к действительности, вырвав из дежурного потока сварливых речей домочадцев. Нет, это ошибка. Все неправильно. Закон законом, и война — войной, но ведь в самом деле, нельзя же забирать всех подчистую! Где там эти государевы посланцы? Она… она пойдет к ним. Она скажет: «У меня никого больше нет, оставьте хотя бы сына. Вы уже забрали у меня брата, спутника, даже дочку забрали». Они поймут. Разве такое можно не понять? Вот прямо сейчас надо пойти и сказать, пока не ушли и не увели с собой свежую партию будущих защитников… Быстрее.

И молодая женщина решительно направилась к двери.

— А ты-то куда еще навострилась? — горестно воскликнула Тхаурх ей вослед.

— Мама, котелок с огня снимите уже! — огрызнулась та вместо ответа. — И полог закройте, слышите? Выстудите весь дом, я потом до баков за таингуром бегать не стану!

Йарвха выбежала в зимнюю ночь. Небо над стойбищем уже начинало потихоньку сереть, предвещая рассвет. Среди побледневших звезд глаз отчетливо различал по-прежнему яркую дугу Харуш, да еще на северной стороне неба тревожно подмигивала алым цветом Мугулдуз. Мягкие кожаные башмаки, вовсе не предназначенные для бега по острым камням, не спасали ступни от мелких обломков и голышей, в изобилии покрывавших тропу, сбегавшую к площади по склону, но Йарвха только изредка шипела. Глядеть приходилось исключительно под ноги, из страха оступиться и загреметь вниз. Потому и не сразу заметила…

Площадь была абсолютно пуста. Не было ни гонцов в багряных плащах, ни Раглука, ни Маухура… вообще никого. Даже следов не осталось на скудном снегу — поземкой замело. Женщина остановилась, не веря глазам. Нет… так не бывает. Не должно быть. Уллах-тагор, да сколько же еще веков должно пройти, чтобы духи простили ей, Йарвхе Злой Траве того йерри, осквернившего своим присутствием священный очаг предков? Какую еще кару ей придется принять за прежние ошибки, за нечистые ласки на шкуре у огня…Может быть, довольно? Ну, хватит, а?!

Осиротевшая мать подняла сухие глаза к холодному небосводу. Мугулдуз мерцал в его северной части, подобно тому, как бьется живое сердце. Тяжко, устало, но пока стучит — значит, живое. Мугулдуз… Звезда-Рана. Название было знакомым с детства, но прежде Йарвха никогда не задумывалась над тем, какой же могучий уллах нанес эту рану густой черной плоти ночного неба. Да и неба ли? Кому принадлежит эта боль, бессчетные века пульсирующая в ночи над миром? Йарвха не знала ответа. Но почти не удивилась, когда вместе с облачком пара с ее губ сорвалось:

— Харт’ан Мелх-хар… храни мою дочь… храни сына… всех нас.

Мугулдуз по-прежнему мерцал далеким тревожным светом, но молодой женщине казалось, что звезда слышит ее. И она говорила… говорила…

Она простояла на площади всю ночь, не чувствуя холода, не замечая пронизывающего ледяного ветра. А потом над Унсухуштаном снова взошло неяркое зимнее солнце.

Глава 16

Вот он, вход в пещеры Мории. Шара тревожно прищурилась, созерцая скалу и черную расселину в ней. Привычка стрелка: сначала посмотри, потом сделай. Вдоволь насмотревшись, она сделала шаг под своды пещеры. В сгустившейся темноте она различала, как между замшелых каменных плит пола пробивались жухлые стебельки травы. В этом царстве вечного мрака солнца не хватало даже для растительности. Что ж… примета неплохая. Этим входом, по-видимому, давно не пользовались. Да и в самом деле: ну какой дурак из непосвященных добровольно полезет в узкое каменное горло, в подземную тьму, туда, где самые страшные сны кажутся реальностью, а неведомые и жуткие твари таращат из черноты свои белесые немигающие глаза на незадачливого путника, отважившегося в одиночку прогуляться по покинутому гномами Казад-Думу? Хотя… если одна такая дура нашлась, то, может статься, что живые и разумные существа сюда порою все же забредают… На ум невольно пришел Рагдуф. Тем лучше…

Через несколько шагов девушка почувствовала холод камня. И верно — в локте от ее лба обнаружилась стена, а слева от нее — провал грубо вытесанной арки, еще более черный, чем мрак пещеры. Наплевав на чувство гордости по поводу свойственного оркам ночного зрения, Шара вздохнула, скинула заплечный мешок и извлекла оттуда припасенный факел. Таингур, увы, остался у ребят, и орчихе пришлось на собственной шкуре испытать все трудности разведения огня обычным способом: бесполезный скрежет кремня, гаснущие на труте искорки и долгий поток крепких слов в адрес упрямого фитиля. Как нарочно, фитиль оказался поганый (ну еще бы!) и горящий трут только и мог, что опалить края. Лучница возилась с факелом долго и самозабвенно, поэтому не сразу заметила движение в черноте. В проеме арки, более похожей на дырку в пробитом котелке, возникла фигура. Дернувшись от неожиданности и испуга, девушка выпустила огниво и сосновую палку, немедленно загремевшую по гулкому каменному полу. Левая рука отработанным движением рванулась к плечу, где, скрытый плащом, висел тяжелый боевой анхур, да так и замерла на полпути…

Широкие сутулые плечи, почти лишенная шеи голова, массивные надбровные дуги, выступающая вперед нижняя челюсть, клыки и большие уши, заостренные назад… Фу-у, уллах-тагор, пронесло…

— Басхаха лат![54] — рявкнул орк. — Га бурук?[55]

Шара чуть заметно улыбнулась. Да… Все как всегда. Стандартное приветствие и естественный первый вопрос. А, кстати, действительно — «бурук»?

— Хасса[56], — вместо ответа девушка отбросила капюшон лархана. Хозяин пещер сощурился, всматриваясь в черты, потом вытаращил от удивления глаза.

— И…ирк-мани?[57] — полувопросительно произнес он, и Шара заметила, как взгляд незнакомца почти инстинктивно уперся в пол. Правда, лишь на мгновение: зоркий недоверчивый взор продолжал сверлить непрошеную гостью.

— Йах… — усмехнулась она, видя, что ответить все же придется. — Дун-ирк…[58] Это слово ей не раз приходилось слышать применительно к себе, и Шара надеялась, что на этот раз смысл выражения будет истолкован верно. Некоторые слова хозяин пещер выговаривал странно, точно прошло много лет с тех пор, как он в последний раз общался с себе подобными. Непривычное произношение резало слух. Следующая фраза орка окончательно убедила девушку в том, что ее неожиданно встреченный соплеменник давно не покидал своего мрачного подземного убежища.

— Губур’ар та![59] — хмуро приказал он, не сводя настороженно-подозрительного взгляда с Шары. Ага, заметил…в руке блеснула невидимая доселе сталь. «Губур» — «рогач», хм… интересно. Он же прекрасно видит, что у нее за спиной висит полуторный анхур, а вовсе не лук охотника. Оговорился? Непохоже…Или ему попросту незнакомо это, по орочьим меркам, недавно возникшее слово: дальнобойные деревянные луки были приняты на вооружение около полувека назад — до этого подобное оружие изготавливалось исключительно для охоты на пернатую дичь и представляло из себя тетиву, натянутую на два соединенных меж собой турьих рога. Любопытно…

Шара сняла с пояса храг в ножнах и протянула, как и положено, рукоятью вперед.

— Лук не отдам — предупредила она. Орк подумал, но возражать, как то ни странно не стал, и сделал девушке знак следовать вперед по коридору. Пожав плечами, Шара нырнула в узкий скальный проход, широко разведя ладони выпрямленных в стороны рук: отчасти для демонстрации мирных намерений, отчасти — из-за боязни налететь в темноте на какой-нибудь каменный выступ стены.

К ее удивлению, было не так уж и темно. Вдали, в самом конце коридора, гладкие стены отражали рассеянный тусклый красноватый свет, словно бы от костра. За спиной шумно стучал сапогами хозяин пещер.

Поворот — и коридор окончился. Взору предстала небольшая округлая пещера, в центре которой возле небольшой жаровни сидели восемнадцать орков, одетых кто во что горазд. Здесь же лежало оружие: в основном, топоры и среди них — пара странного вида мечей. Появление новых действующих лиц не осталось незамеченным: орки немедленно повернулись в строну вошедших. Восемь пар непроницаемо-черных глаз подозрительно рассматривали приведенную их товарищем женщину.

— Рушнак… Ты че — вконец обалдел? — подал голос один из сидящих. — Ты кого это приволок, а? Я тебя спрашиваю!

Названный Рушнаком сделал шаг назад и почтительно смерил взглядом Шару, словно желая показать: вот, мол, оно, все верно, ничего не перепутал, и вообще — сам-то слепой, что ли?

— Ирк-мани… — объявил он с радостной уверенностью. Но собеседник душевной простоты Рушнака не оценил. Отставив глиняную плошку, он нарочито неспешно отряхнул колени и поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост. Объем мускулатуры плеч поражал с первого взгляда.

— Рушнак… Ты тупица — констатировал он. — Ты посмотри на нее хорошенько. Ничего не замечаешь, а?

— Э-э… — недавний провожатый лучницы казался донельзя озадаченным. Шара хотела было объясниться на тему своей странной для орка внешности, но оказалось — незачем.

— Не на нее, на плащ смотри! — не выдержал высокий. — Ну как? — и он издевательски склонил голову, скрестив руки на груди.

— Н-ну, двухцветный… — подал голос кто-то из сидящих. — Кожа, кажись…нарисовано чего-то… Плащ как плащ, че ты взъелся?

Вожак нехорошо усмехнулся. Не обращая внимания на комментарии с места, он медленно, вразвалочку, приблизился к Рушнаку и ни слова не говоря, сгреб горе-конвоира за ворот рубахи.

— Ты кого привел, болван?!

Зазвенела сталь, в воздухе пещеры запахло тревогой и страхом. Вокруг Шары мгновенно образовалось кольцо: лица — угрюмые, презрительные, любопытные — обступали со всех сторон. Чья-то лапа схватила за плечи, заламывая локти назад.

— Э-эй, родные! Спокойно…башкой вас об камень! Вконец одичали, на своих уже кидаетесь! — возмущению Шары не было предела.

— У нас все свои дома сидят! — ощерился орк, учивший Рушнака жизни. Взгляд вожака весьма недвусмысленно остановился в вырезе девичьей рубашки, правда, по несколько иным соображениям, чем можно было бы предположить в подобной ситуации. От резкого движения поверх одежды выпала грубая стальная цепочка с овальной бляхой. И тут до Шары дошло. Форма Мордорских вооруженных сил со всей положенной символикой, оружие, жетон…вот в чем причина столь нерадушного приема! Да, похоже, так оно и есть, но тогда…хм…

— Отпустите… — негромко и устало произнесла она, глядя в глаза вожаку. — Я не ищейка Гортхара и не его гончая, я пришла одна. И на ваши убеждения мне плевать. Живите и подыхайте как угодно, хрен с вами! Гошул'дулу габагубуз лат[60], дайте пройти…

— Далеко? Я не очень люблю, когда по моим пещерам шныряет всякая шушера в красноглазых доспехах. Даже если она утверждает, что в настоящий момент имеет самые мирные намерения…

— Не при чем здесь доспехи… — досадливо поморщилась Шара. — Тут… У меня есть одна небольшая проблема… — она потерла шею, подбирая слова, но вожак уже отреагировал столь же мгновенно, сколь и непредсказуемо.

— А…щас! Сулхур! В котле там че-нить осталось, нет? Тащи сюда, бегом…

— Нет, спасибо! — улыбнулась Шара, изо всех сил давя желание рассмеяться в голос. Да, вот такой он, народ иртха: чужака порвать готов, своих встречает с подозрением, но коли беда — все сородичу отдаст, не задумываясь. И еду, и одежду, и последний глоток из фляги… — Не надо! Я не об этом… насчет лархана и прочего…Это не показатель, хм. Скорее, даже наоборот. Просто это все, что у меня осталось после того, как…Короче, у меня возникли определенные трудности с отданием священного долга и все такое…

— Не понял? — сощурился вожак. Ну еще бы! Нагородила тут, сразу и не разгребешь…Ну, не поворачивается язык по-простому…прямо…

— Я дезертир… — выдавила она через силу.

— Ха! Нашла перед кем оправдываться! — фыркнул Сулхур, ожесточенно отдирая от днища котелка пригоревшие остатки ужина. Прочие тоже глядели беззлобно, кто-то даже ухмыльнулся в ответ.

— Я слышала про вас… — продолжала меж тем орчиха. — Про тех, кому не по нраву Великий Западный Путь. Про тех, кто отверг предложение Харт’ана Гортхара встать под черные знамена с ликом Восходящего Солнца, про тех, кто продолжает считать, что спасение иртха — не в войне с Гондором, а в непрерывном движении на север — в те края, откуда давным-давно пришли в Срединные Земли наши предки. Туда, где никто не тронет: подальше от сух'най, кхазад и йерри — от всех подальше. Наур'ин дузу халук глокагат…[61] Это ведь ваш девиз?

— Полночь… — выдохнул Рушнак, почтительно прикрывая глаза. А предводитель невесело кивнул:

— Да. «Новый фронт». По крайней мере то, что от него осталось…

Отказаться от предложения разделить тепло очага — означало нанести неприкрытое оскорбление, а с учетом недавнего «душевного» приема соблюдать традиции было даже более чем желательно. Девушка, поджав ноги, опустилась возле жаровни на аккуратно свернутый лархан. Народ полукругом расселся вокруг, ну, точь-в-точь как в ее родном стойбище. Освещенные тусклым пламенем лица Пасынков Солнца могли бы показаться стороннему наблюдателю из числа людей или эльфов воплощением уродства, порождениями злобных чар, но для Шары в мире не было ничего роднее и ближе этих черт. Это были сородичи, тот самый народ, к которому принадлежала ее мать, ее друзья…И память крови в бессилии отступала перед обычной, свойственной любому живому существу, памятью о первых днях, прожитых под этим небом. И Шара смотрела на хозяев этой пещеры так, как можно смотреть только на себе подобных, оценивала внешность и возраст сидящих.

— А где же остальные? — задала, наконец, лучница давно мучивший ее вопрос. И была поражена и встревожена реакцией: кто-то выругался сквозь сжатые зубы, кто-то тяжело вздохнул, кто-то в бессильной ярости ударил кулаком по колену. А вожак обернулся и позвал в темноту:

— Рраугнур-сама…

Тихий шелест неспешно приближающихся шаркающий шагов, постукивание дерева о камень… Тусклый свет угольев выхватил из мрака сгорбленную фигуру, опирающуюся на посох. Это был иртха… Сказать, что он был стар — означало не сказать ровным счетом ничего. Шара терялась в догадках: прежде ей ни разу не доводилось встречать соплеменников такого возраста. Хар-ману Корух казалась ей древней старухой, а меж тем седые пряди волос над ушами, да морщинистые ладони были единственными напоминаниями почти четырех сотен лет, прожитых матерью рода под солнцем этого мира. Но тот, кого назвали Рраугнур, был неизмеримо старше. Белые как соль волосы, согнутая спина, пальцы, похожие на корневища гонха'ран…

Кто-то из молодежи вскочил, уступая место у огня. Старик опустился на землю и протянул к живительному теплу узловатые скрюченные ладони. Свет матово отражался в глубоко посаженных, почти утонувших в море морщин глазах.

— Рраугнур-сама… — вожак почтительно склонился к уху старого орка. — Ирк-мани пришла… Из Мордора. Она не хочет воевать, она как мы… — тут он кивнул Шаре на место рядом со стариком. Истолковав этот жест как приглашение, лучница обошла сидящих вокруг очага и подобрав под себя ноги, опустилась на ворох тряпья в локте от неподвижного как камень Рраугнура. Немигающие глаза старого орка продолжал глядеть в огонь.

— Где? — коротко спросил он.

Вожак стаи осторожно взял морщинистые, почти прозрачные ладони и возложил их на склоненную голову девушки. Сухие холодные пальцы скользнули от темени к кончикам ушей, ощупали скулы и подбородок.

— Вижу… — усмехнулся он.

— Рраугнур-сама! Она говорит: дун-ирк! — поспешно вставил гордый своей осведомленностью Рушнак, но поймав косые взгляды товарищей, сделал виноватую морду и спрятался за их спинами.

— Нет… — тихо возразил Рраугнур, складывая руки на коленях. — Это другое. Я вижу путь долгих веков и бессчетных поколений, словно река, напитанная сотней мелких ручейков, каждый из которых от самого истока имеет свою память. И ни один из них не похож на другой, и ни один из них — не есть река. Ты — не иртха. И ты не похожа ни на йерри, ни на нарку, ни на уллах, ни на сухну…ибо часть — не есть целое. Везде своя и для всех чужая, ах-ха…

Молчал вожак, а его стая внимала старику, ловя каждое слово. И только один, наверное, снова Рушнак, отважился нарушить наступившую тишину вопросом.

— Рраугнур-сама… Так кто же она? По крови?

— По крови? — усмехнувшись, переспросил Рраугнур. — Скажи, девочка… — обратился он к Шаре. — Твоя мать…из какого она народа?

— Иртха… — девушка нервно дернула головой.

— Понятно…Значит, йерри ты по отцу. Случай, пожалуй что, и единственный…Наверное, это знак духов.

— Так чего же они от меня хотят? — вырвалось у девушки.

— Сложный вопрос…Ты пришла сюда не потому, что устала от войны…Не потому, что решила разделить с немногими верными путь на полночь…У тебя ведь свой путь, так?

Шара рассеянно кивнула и лишь мгновением позже запоздало спохватившись, что собеседник не мог увидеть ее жеста, страшно смутилась и прочистила горло. Пальцы зашарили в поисках кисета.

— Наверное…я не знаю.

— Ты все знаешь. — невидящие глаза Рраугнура встретились с ее собственными, моргающими виновато и растерянно. Точно в душу заглядывал. Орчиха поежилась.

— Как твое имя?

— Шара… — лучница, наконец, набила трубку и потянулась за угольком.

— «Память»? — задумался старик. — Да, пожалуй, верно…Знаешь, в чем твоя беда? Ты пытаешься найти разумное объяснение пути, назначенного для тебя духами. Найти кого-то, кто мог бы подтвердить: «да, все что я знаю, было на самом деле»…

— Но как ты догадался? — Шара поперхнулась дымом.

— Иначе ты не пришла бы сюда. Ты ищешь свидетеля, но ведь именно та, чужая древняя память привела тебя в эти пещеры…Ну что ж, попытайся.

Орки, сидящие вокруг костра с недоумением слушали старейшину, явно не понимая смысла странных речей.

— Нас осталось так мало…Я, Рраугнур, сын Рраугнура и внук Рагхи-волчицы помню многое из тех древних времен, когда обиталище народа иртха в далеких северных лесах охраняли добрые духи с ясными глазами и крылатый уллах Мелх-хар исцелял охотников прикосновением рук…Я слишком стар. Многие из моего народа, преследуемые пришельцами с заката, бежали из родных мест, точно звери от лесного пожара. Да нас и гнали, точно зверей… Тысячи лет мы скитались по неприветливой земле, ненавидимые и проклятые всеми, в поисках нового дома. Туманные горы или Мордор — каждому свое…

— Но почему вас осталось так мало? Мне доводилось слышать, что обиталище иртха в Туманных горах обширно… Те, кто называет себя «Новый фронт»…

— «Новый фронт»! — горько усмехнулся старый орк. — Это слово для тех, кто еще молод, кто еще не лишен надежды…И то, и другое — не для меня, я же никому не верю.

— Да что случилось-то? — отчаявшись добиться ответа, воскликнула Шара. — Куда все делись? Почему? Я знала, что Мордору ваше существование не по нутру, но не до такой же степени…Не могли…

— Мордор здесь не при чем — перебил ее старик. — Это…моя вина.

— Рраугнур-сама… — начал вожак, но ледяные узловатые пальцы стиснули его запястье, и воин поспешно умолк. А старик заговорил вновь, и слова его падали медленно, точно капли воды, сочащейся сквозь трещины гор с потолка пещеры.

— Среди духов северных земель был один, что обучал наших предков изготовлению оружия и обращению с ним. Охотники становились воинами, стальная броня приходила на смену одеждам из звериных шкур, а длинные и острые мечи вытеснили жалкие кремневые зверовые копья… Иргит'ай звали его «Кхуру», и воистину — слова его лились шепотом ветра, проникая в души и сердца внимавших речам его. Когда из-за горькой воды пришли уллах, несущие смерть, и выжгли небесным огнем наши леса, Кхуру исчез…

Он появился вновь, спустя долгие века. Остатки тех, кто бежал с севера в пещеры Туманных гор, к тому времени уже успели обжить новое место. Гибли в битвах с подгорным народом старшие в племени. Рождались дети. Поколения сменяли друг друга, и вскоре я остался единственным, кто еще помнил… Молодые живут сердцем. И вот тогда явился Кхуру. Он говорил, что поможет нашему народу обрести силу, славу и потерянную навек родину. Он убеждал, что в его силах изменить судьбу идущих следом. И ему поверили…Сотни иртха последовали за добрым духом, из глубины веков явившимся, чтобы спасти свой народ.

— И что потом? — Шара поерзала на импровизированной подушке. Мороз драл по коже, несмотря на близость жаровни: она уже предчувствовала, что недавно здесь произошло нечто ужасное.

— Кхуру обманул их…

— Лучше бы он их убил! — прорычал вожак, дернувшись как от удара. — Я…я видел этих «спасенных»… Они называют себя «принявшие силу»…

— Урук-тха’ай… — задумчиво повторила Шара.

— «Силу»?! — рявкнул Сулхур — Если сила в том, чтобы превратиться в тупое орудие в руках хозяина, забыть, кто ты есть, кто были твои предки…Если сила в том, чтобы убивать для забавы, испытывать наслаждение от причиненной боли, не делая различий между своим и чужим, меж мужчиной, женщиной, стариком и ребенком…уж пусть я лучше останусь слабаком!

— Это страшные твари… — кивнул Рраугнур. — Ненависть к ним мешается с жалостью, и порою я благодарен духам за то, что они забрали мои глаза…

— Нет, Рраугнур-сама! — предводитель коснулся плеча старого орка. — Я ходил, я видел…Урукхай совсем непохожи на нас. У них кожа чешуйчатая, как у ящерицы, у них вертикальный зрачок…Это просто жуткие и злобные твари, не имеющие ничего общего с теми, кто когда-то ушел к Скале Змеи. Мне даже кажется порой, что они неживые.

— Нет, Рагхулун…Живые — и узловатые пальцы старика сжали запястье воина.

Глава 17

Чёрное подземелье Мории озарял лишь свет факела. Огонь отражался в стенах, много веков назад отполированных искусными руками народа гномов; в красных угольках орочьих глаз и в металлических бляхах на кожаной рубашке. Ноги в мягких сапогах неслышно ступали по лестнице, уводящей в глубину. По бессчётным каменным ступеням, туда, откуда в своё время бежал в страхе народ Дарина, подгоняемый проснувшимся порождением кошмара. Он, живущий в невообразимо глубоких недрах, был старше всех ныне живущих в Средиземье. Старше Перворождённых, старше Магов, и, наверное, даже старше Самого…

Его векам не было счёта, он был древнее этой земли, её теперешнего облика. Он ещё мог помнить иные очертания материка, имена навсегда пересохших рек и гор ушедшего на дно Белерианда. И Шара шла к нему.

Чадил немилосердно факел, выходили из непроглядной тьмы ступени, и, ложась под ноги, снова тонули во тьме позади. Исчезла полировка стен, теперь своды коридора казались наспех вытесанными из тела скалы. Сюда гномы заглядывали уже редко, только если спускались к самым глубоким из своих мифрильных шахт. Само собой, они не позаботились об украшении этого тоннеля. У маленькой орчихи мелькнула мысль, что просто не успели, и ей стало страшно.

Шара помнила, какой он: ожившее пламя, озёра лавы вместо глаз, тёмные дымные крылья… Это существо было способно одним жаром своего дыхания превратить её в кучку пепла. Но она помнила и другое: он не был злым. И добрым не был. Разве можно сказать — каков огонь? Кто найдёт для него Слово? А где-то в душе жило странное убеждение, что он не причинит ей вреда. И необходимость беседы с Древним гнала её вперёд, несмотря на страх. Она должна задать ему этот вопрос, должна узнать — как было…

Она весьма смутно представляла себе то, каким способом можно вызвать Барлога из глубин. Существуют ли для этого какие-то заклинания или предметы, Шара не знала, но даже если бы это было ей известно, то вряд ли из её заклинаний вышло бы что-нибудь путное — маленькая орчиха не была магом. Поэтому она не нашла ничего лучше, чем просто спуститься по Великой Лестнице до самой последней ступени. В рассказы о том, что у этой самой Лестницы нет конца, она верила слабо: если есть начало, то и конец должен быть. Впрочем, даже если и не так, то уж пещеру, где обитает Великое Лихо Дарина, перепутать ни с чем невозможно.

«Огонь» — шепнула она факелу: «приведи меня к своему хозяину, предку всех огней Арты…». В этом мрачном подземелье факел оставался её последним другом, последней связью с тем миром, где светят звезды, и дует ветер. Орчиха смотрела на его яркий язычок, не отрываясь, почти не моргая, и в какой-то момент ей показалось, что пламя начало удлиняться, извиваться, загибаясь вперёд, будто изо всех сил тянулось к далёкой, но родной душе.

Может быть, Шара слишком долго смотрела на огонь и не заметила, как кончились ступени, а может, нехитрый наговор и был тем самым единственно верным способом, но впереди вдруг замаячило багровое свечение. Яростно вспыхнул и погас факел, своей последней радостной вспышкой приветствуя далёкое зарево. И Шара поняла, что тот, кого она искала, совсем близко, и её вновь охватил страх.

Барлог выплыл ей навстречу из-за последнего поворота, расцвечивая тревожным багрянцем туннель, словно предупреждая о своём появлении.

Но вот свечение стало ярче, наливаясь красным, в котором проступили оранжевые огнистые вспышки, и, наконец, в чёрном проёме материализовался сгусток, и в его густом тёмном пламени проступили очертания тела: плечи, заострённая вверх голова и скрещенные на груди могучие руки. Шара собралась с мыслями.

— Прости за нарушенный покой, о, Ллах' айни, помнящий Крылатого Валу и юность этого мира! — девушка сама не поняла, как и откуда пришли на ум слова древнего языка Предначальной Эпохи. Просто всплыли в памяти, как бывало не раз.

Косматую тучу прорезали две узкие щели. Они расширялись, вытягиваясь и заостряясь к вискам, пока не приобрели форму листьев. Глаза…

Светлое живое пламя горело в них, всё такое же ясное, как и в первый день Творения.

… Он внушал страх. Он был прекрасен. И очень стар…

Глаза-озёра, лишённые зрачков и век, не мигая, смотрели на гостью.

— Ты… из Них? — словно пламя гудит в темнице очага. В голосе Духа Огня — боль и почти умершая надежда, словно последний уголёк в давно потухшем костре…

Он ждёт… Он всё ещё верит, что они вернутся… Я не могу…

— Ты — Нээрэ?

Языки пламени вспыхивают ярче, тянутся вверх, отделяя от тьмы могучую фигуру Барлога, очерчивают нечеловеческие черты лица.

— Нээрэ нет. Я — Эрэнно — последняя Искра… — пепел подёргивает дымкой угли пылающих глазниц Ллах'айни. Точно костёр под дождём… Печаль.

— Он говорил мне про маленьких… тех, что были давно. Он любил их. Даже когда он погас навсегда, всё равно помнил. И я помню…

— И я тоже! — неожиданно шевельнулись губы Шары.

Её расширенные зрачки, распахнутые в огонь, смотрели сквозь него в пустоту. Вослед ушедшим…

Очередное видение рвалось на свободу, билось перед взором, не давая сощуриться сухим, полуослепшим от света глазам.

…Девушка с серебристыми волосами стоит возле тёмной огнистой фигуры, завернутой в собственные крылья. Маленькая, тонкая, почти девочка. Зелёные льдинки глаз смотрят с любопытством и лёгким испугом.

— Ты — Нээрэ? — спрашивает она.

Шара вздрагивает. Совпадение?

Ещё немного, и она угадает как зовут эту девочку.

Терпкий запах. Зелень и серебро… Соль слёз… Горечь полынных листьев… Элхэ…

— Только не дотрагивайся до меня. Обожжёшься, — предупреждает Ахэро. Тот самый, первый из Духов Огня. Нээрэ.

Девочка согласно кивает…

Видение исчезло, и опалённые веки Шары, наконец, смогли несколько раз подряд моргнуть. Она стёрла выступившие слёзы рукавом рубашки, стараясь не смотреть на своего пламенного собеседника.

— Ты умеешь говорить картинами… — ей показалось, что Барлог находится в замешательстве. — Я должен говорить ещё… — И гибкое тело, растягиваясь длинными карминными языками, плавно перетекает вниз, ближе к полу.

— Почему? — Шара встряхивает головой, ещё не до конца избавившись от усталости, вызванной творением Образа. Мысли сменяют друг друга слишком медленно, но это пройдёт…

— Ты такая же, как они. Как Те…Нээрэ говорил: беззащитные, как искры на ветру. Я не смог сберечь их…

— Кто убил их, Эрэнно? — Девушка задаёт, наконец, давно мучивший её вопрос.

— Те, что пришли из-за Моря, оттуда, где гаснет кровь Неба…

— Кто они были, Эрэнно? — почти кричит Шара.

Лик духа пошёл чёрными угольными трещинами, и на этом фоне злыми звёздами пылают глаза, добела накалившиеся от гнева.

— Не такие, как ты…Не такие, как я… — с рёвом взметнулись вверх острые оранжевые языки, и орчиха отшатнулась. — Наверное, то были Сотворённые. У Крылатого тоже были… Двое. Потом один…

Пламя бессильно опадает.

— …Я устал. Я горячий и мёртвый. Эраэннэр, которого ты зовёшь Крылатым, создал нас из огня. Я знаю, что больше не увижу ни их, ни Его, и тогда мне становится холодно. Я хочу вспыхнуть вновь или погаснуть совсем…

— Бедный… — шепнула орчиха. И тут же внезапно ей в голову пришла мысль. Переложив потухший факел из руки в руку, он дотянулась до пояса и отстегнула кожаную флягу. Она подавила в себе первый порыв: протянуть её Барлогу, вовремя сообразив, что сосуд просто не выдержит прикосновения раскалённых рук.

— Я думаю, что это поможет тебе, — орчиха плеснула из горлышка себе на ладонь и резко встряхнула рукой в направлении собеседника.

Капли прозрачной жидкости вспыхнули голубым огнём, едва коснувшись Ллах' айни. Весёлые язычки озорными звёздочками окутали Эрэнно, и его тёмное лицо вновь засветилось ровным багрово-алым светом. Барлог замер, будто прислушиваясь к своим ощущениям.

— Ещё? — спросила Шара, покачивая флягой.

— Не нужно, — и, чуть помедлив: — Спасибо.

Шара вернула флягу на место, и уселась на каменный пол, скрестив ноги. Потухший и бесполезный факел она положила рядом, приготовившись слушать.

— Что было с Его Сотворёнными, Эрэнно? — девушка чувствовала, что это очень важно.

— Один из них ушёл на Запад, — казалось, что бесплотный голос Духа Огня полон непонимания и бесконечной грусти. — Ушёл к тем, что погубили народ Крылатого… А другой… Он здесь, но он — другой. Что стало с ним, я больше не узнаю' его… Ты пришла из его страны…

— Что?.. — задохнулась Шара.

— Какой он теперь? — погружённый в воспоминания Барлог не обратил ни малейшего внимания на её восклицание. — Расскажи…

— Он… могуч, — начала она. — Он велик и почти всесилен. Всё склоняется перед ним, ибо сила его безмерна…

— Он злобен. Он несчастен. — Долгое протяжное гудение пламени — будто вздох. — Он забыл Крылатого…

Шара пожала плечами, и, на всякий случай, осторожно возразила:

— Ну… на то он и Чёрный Властелин…

Глаза-озёра на миг сузились и вспыхнули с новой силой, проникая в душу.

— Тьма — не значит Зло. Крылатый тоже пришёл из Тьмы, но Пламя его души было тёплым, он грел, а этот — сжигает.

— Но почему он стал таким? — девушка подалась вперёд.

— Не знаю, — голос Эрэнно звучал всё тише. — Теперь… иди. Я устал. Почему Эраэннэр создал нас бессмертными?…

Шара виновато развела руками: прости, ничем помочь не могу, сама, мол, бессмертная! Но вслух пошутить на эту тему не отважилась.

— Я чувствую чужаков! Уходи! — и лежащий на полу факел вспыхнул яростным огнём. — Один их них оттуда, откуда шли Принесшие смерть народу Крылатого… — казалось, древняя ярость вернула Ахэро силы. — Беги же, Носящая в себе последние искры ушедшего народа! Их крови…

Шара подхватила факел и кинулась вприпрыжку сразу через несколько ступеней. На бегу она обернулась:

— Прощай, Эрэнно!

— Прощай… — донёсся до неё голос из глубин.

…Сердце колотилось от безумного бега. Она не считала ступени — некогда было! Хотелось остановиться, перевести дух, а ещё лучше — присесть, но Шара знала, что делать этого нельзя. Эрэнно велел ей уходить. Это означало только одно: почуявший древнего врага Барлог принял вызов. Не имеющий возможности отомстить убийцам Эллери Ахэ, Дух Огня бросится на любого пришельца с Запада, не заботясь его причастностью к той резне. Значит, будет бой. А что такое разъярённый, одержимый жаждой мести Барлог — ей смотреть не хотелось… И ступени Великой Лестницы всё с той же безумной скоростью уносились вниз, отскакивая от подошв мягких орочьих сапог. Факел отбрасывал печальные искры назад, словно истекал слезами, и щемяще-обречённая мысль мелькнула в мозгу: Эрэнно слишком слаб, этот бой заранее безнадёжен — его исход был почти известен Шаре. Она-то видела, каким за бессчётные тысячелетия стал некогда могучий Ллах' айни.

Знакомая пещера оказалась пуста. Если бы не горящий очаг, грязная посуда и котелки, то можно было предположить, что это — еще один из необитаемых чертогов, которых так много в покинутой гномами Мории. Переводя дух после долгого подъема по бесконечным ступеням Лестницы, девушка недоуменно огляделась: куда же все подевались? Краем глаза она заметила, что оружие, наваленное в углу беспорядочной грудой на манер орлиного гнезда, также исчезло: теперь на его месте стоял только прислоненный к стене казенный анхур с колчаном и тускло поблескивал окованными ножнами храг. Ого! Похоже, о незваных гостях прознал не только Страж Подземелий… значит, дело принимает дрянной оборот, ведь в числе прочих Дух огня упомянул загадочного пришельца из Западных земель, непримиримого врага Крылатого, да и всего Ночного народа. Впрочем, можно подумать, что в Средиземье у Ночного народа есть друзья! Разумеется, за морем их нет и подавно, но, кажется, на этот раз враги страшны не только остротой клинков… значит, опасность куда серьезнее, нежели полагают иртха. Надо предупредить ребят, что за существо противостоит им. Шара решительно закинула за плечо анхур, застегнула перевязь с храгом, проверила, легко ли выходят стрелы из колчана за спиной. Все готово. Вот только куда ушли ребята? Где их искать?

— Выход за моей спиной, прямо до второго поворота, потом дважды налево, вверх и вправо. Окажешься в большой пещере с двумя рядами каменных столбов. Чужаки сейчас там, наши воины — тоже…

Шара от неожиданности подскочила на месте. Она не поняла, что произнесла последнюю фразу вслух, и не сразу заметила слепого шамана, сидевшего в квадратной нише дальней стены.

— Я… э-э… там, среди пришельцев — могучий уллах Заката. Эрэнно сказал — он опасен, надо сказать остальным…

— Не тревожься об этом, — последовал ответ. — Оставь Древнему его врага, он ждал этой встречи много тысяч лун. Ты хороший стрелок, а среди чужаков один йерри с луком и стрелами…

Дальше Шара дослушивать не стала. Вихрем сорвавшись с места, она нырнула в черный провал тоннеля и помчалась по коридорам. Первый поворот налево… а вот и второй… туда. Мелькание каменной кладки, снова развилка и опять налево — чтобы затормозить, пришлось ухватиться за выступ угла. Так… все… дольше бежать уже нельзя, иначе руки будут дрожать при стрельбе. Проклиная все на свете и злясь на себя за вынужденное промедление, лучница перешла на быстрый шаг. Пхут! А ведь это еще даже не последний коридор… шаман сказал, что дальше направо и вверх, но не предупредил о длине переходов. Наркугур’ин наур басхут[62], остается надеяться, что путь ведет куда нужно, ибо заблудиться в каменных норах на раз-два… А если в этом самом зале со столбами наших не окажется? Шара поймала себя на мысли, что называет хозяев пещер «наши», несмотря на то, что с Рагхулуном и компанией знакома полтора нах-харума от силы. Да-да, тут «наши», там — враги, так оно было, будет и есть всегда и везде… о, Мелх-хар, не опоздать бы только!

К счастью, все оказалось несколько не так, как поняла шамана торопливая лучница. В конце длинного коридора она увидела два наклонных тоннеля, один из которых полого уходил вниз, а второй — столь же полого поднимался вверх, и, кроме того, в отличие от предыдущих, был не прямым, а изгибался дугой, совершая правый поворот и постепенно расширяясь к концу. Лучница буквально вылетела в огромный и просторный зал, чьи исчезающие в темноте своды подпирали два ряда резных колонн. После низких узких коридоров размер зала ошеломлял так, что лучница немного растерялась: а куда теперь? Оглядевшись по сторонам, она заметила широкую арку из грубого камня, за которой виднелись несколько ступеней лестницы. Пусто… Неужели слепой шаман ошибся? Или, может статься, похожих залов существует несколько? И где же, в конце концов…

Ужасающий грохот сотряс недра горы, словно там в невообразимых глубинах кто-то ударил в огромный гонг, да так, что от звука с потолка посыпались камни. Плиты пола разошлись, будто края раны, и от арки до третьей слева колонны наискосок пролегла глубокая трещина. Из нее тотчас же ударил пунцово-розоватый свет, какой бывает в ночи от далекого огня. Шара кожей ощутила волны глубинного жара, исходящие из расселины; одновременно с грохотом расходящихся плит раздались проклятия и подсердечная брань, и в рваном свете всполохов девушка увидела воинов Туманных гор. Пышущая огнем расселина отрезала от зала кусок, на котором они остались все до единого. Жар становился все сильнее, трещина непрерывно расширялась, и перепрыгнуть такое препятствие не было никакой возможности: Рагхулун и его товарищи оказались в ловушке. А на лестнице, ведущей в арку, уже слышались шаги, и, судя по звуку, совершенно не орочьи… Проклятье! Ребята ведь даже дернуться не успеют, как их нашпигуют стрелами — остроухие на то мастера. И отступать некуда… Ладно. Поглядим, чем сможет помочь сотне горе-вояк один нурненский стрелок: анхур, перелетев через плечо, лег в хозяйские руки как довольная кошка. Все-таки отлично, что у этого лука полочки с обеих сторон — не приходится тратить время на поворот — как взял, так и ладно. Длинная стрела с черным оперением оттянула тугую двойную тетиву, вторую стрелу Шара предусмотрительно сжала зубами. Едва лишь в черном проеме арки мелькнул светлый силуэт, лучница разжала напряженные пальцы, отпуская на свободу двойную спираль тетивы. Распрямляясь, запело тугое дерево, кровавый блеск наконечника вспорол черноту пещеры, но напрасно: за какие-то доли мгновения противник успел увернуться, и нацеленная в горло стрела смогла лишь пришпилить к стене капюшон его зеленого плаща. Раздался возглас «Назад!» и в следующий момент Шаре самой пришлось поспешно юркнуть за колонну, ибо светлая ивовая стрела клюнула ее в плечо, больно дернув волосы. Толстые складки лархана спасли хозяйку, остановив крылатую смерть, но теперь оставшийся невредимым враг заметил в тени колонн одинокого стрелка. Две следующие стрелы просвистели в воздухе одновременно, различаясь лишь направлением. На этот раз обоих стрелков защитило укрытие: одного — выступающий угол арки, другую же — колонна. Стальное жало высекло искры, бессильно скрежеща о базальт. А он быстр, этот йерри… Очень медленно Шара вытянула из колчана стрелу и, вжимаясь спиной в холодную округлость каменного столба, затаилась в ожидании выстрела. Но противник тоже оказался неглуп, и вместо того, чтобы выскочить из-за угла, открывшись при этом для орочьих стрел, точно также замер в своем укрытии с луком наизготовку, благо приходилось ему в этом отношении несколько проще: во время первого выстрела Шара успела рассмотреть, что лук при стрельбе он держит вертикально, то есть в малом проеме стены способен натянуть тетиву совершенно незаметно. Трехлоктевой же анхур в момент выстрела надлежит располагать параллельно полу, спрятать его за колонной как эльфийский лук, просто невозможно. Удар сердца… и еще один… медленный выдох… ожидание. Спокойно… Это всего лишь игра, ничего страшного… просто успеть молниеносно натянуть тетиву, высунуться из укрытия, выстрелить и сразу же — назад. Но только быстро… очень быстро… Девушка нервно сглотнула и облизнула пересохшие от волнения губы. Наркунгу-ур! Пока она отсиживается тут в тени как глупая ящерица, неизвестный лучник вполне может приняться за более доступные мишени — ребятам ведь даже укрыться некуда: торчат как на ладони! Да и хоть бы тихо — так ведь нет! Двое бывших с ними троллей принялись сооружать из обломков каменных плит подобие моста, только глухой тупица не обратит внимания на движение и шум. Отвлечь! Точно услышав команду «дунг’ай иннлун!» пальцы стремительно рванули тетиву анхура, и Шара, наполовину высунувшись из-за колонны, отправила стрелу в пролет арки, и тотчас же нырнула обратно в спасительную тьму. Получилось! Ответная стрела звякнула о камень в ладони от лица — действительно, вовремя! Надеясь застать соперника врасплох, пока он не успел натянуть тетиву, Шара немедленно выстрелила вновь, но тут в расселине полыхнуло, и ярко-оранжевые языки пламени хлестнули по расширенным в темноте зрачкам. Девушка зажмурилась от боли, яростно встряхивая головой, но перед глазами плыли только бесформенные сине-зеленые пятна с яркой светящейся каймой. Понимая, что сейчас окажется легкой целью, ослепленная лучница вновь нырнула в тень, вытирая рукавом выступившие на глазах слезы, однако стрелы больше не летели — почуяв, что затаившийся во тьме враг более не опасен, чужаки выскочили из арочной тени и побежали через зал вдоль колонн. Рокот глубин не замолкал ни на миг, сейчас же его перекрыли вопли бессильной ярости воинов Рагхулуна. Шара выпустила вослед убегающим чужакам подряд еще три стрелы, но ослепшие от вспышки глаза так и не смогли взять верный прицел: одна просвистела поверх голов, вторая ударила в спину какого-то маленького в плаще, последняя же воткнулась в странную остроконечную шапку высокого седобородого старика в серых одеждах и с посохом. Всего Шара насчитала девять душ, а, может, и десять — сказать точнее не представлялось возможным, ибо пляшущее в расселине пламя искажало очертания предметов чередованием полос света и длинных теней, а пришельцы настолько спешили, что почти сразу же скрылись из вида. Там, впереди, что-то вновь грохнуло, но теперь уже никто не обращал внимания на нарастающий гул подземных толчков и колебания пола: увидев, что враг уходит живым и невредимым, кто-то из воинов Туманных гор, не дожидаясь, пока мост будет готов, разбежался и прыгнул через расселину, метя попасть на дальний край. Сей отчаянный поступок ему почти удался, но на беду новый подземный толчок расширил трещину, и орк повис на вытянутых руках, вцепившись пальцами в кромку. Оставшиеся по ту сторону товарищи ничем не могли ему помочь, и Шара прекрасно поняла это. Бросив анхур, она в несколько прыжков перекрыла отделявшее ее от расселины расстояние в двадцать с лишним локтей — о возможности получить эльфийскую стрелу в спину она сейчас совершенно не думала — и, перегнувшись через край, схватила смельчака за кольчужные плечи. Тот, кто знаком с горами лишь понаслышке, непременно стал бы вытаскивать сорвавшегося в пропасть, подавая руку, но выросшая в Кундузе Шара знала, что так делать ни в коем случае нельзя, поскольку, отняв у несчастного одну из точек опоры, ты тем самым вынуждаешь его мертвой хваткой вцепиться в спасителя. Если край уступа достаточно прочен, то шансы есть — если только спасаемый окажется не слишком тяжел, и достанет сил его вытянуть. А вот если камень начнет крошиться, то все благие намерения пойдут прахом — мало того, что сделаешь хуже спасаемому, так еще и сорвавшись окончательно, он своим весом утянет вниз того, кто так самоотверженно старался сохранить ему жизнь, и там, где могли остаться живы все, будет сразу два трупа. Поэтому самый разумный способ — это брать за ворот либо одежду на плечах: тело немного поднимается вверх, при этом оставляя своему хозяину возможность выбраться самостоятельно. Именно так Шара и поступила. От жара трещали волосы и слезились глаза, кольчужное плетение резало даже загрубевшие, привычные к тетиве пальцы, но девушка упорно продолжала тянуть тяжелое тело вверх. Оставалось лишь порадоваться тому, что ребята в Туманных горах не носят стальной панцирь — поднять такую тушу смог бы разве что Громила Уфтхак! И когда казалось, что сил не осталось вовсе, пальцы распятого на краю расселины сумели зацепиться за едва заметную неровность пола в месте стыка двух плит. Собрав остаток сил, девушка дернула спасаемого на себя, и тот оказался лежащим на уступе. Выбраться дальше никакого труда уже не составляло, и только когда он, тяжело дыша и моргая опаленными веками, плюхнулся рядом, лучница сообразила, что перед ней — Рагхулун, вождь племени. Однако… При его телосложении решиться на подобный прыжок — отчаянную голову надо иметь! Тут, поди, локтей семь, а то и поболе…

— Живой? — Шара нагнулась как можно ближе, бегло осматривая спасенного на момент ран. — Сильно обожгло? Встать сможешь?

— Лучше всех! — огрызнулся тот, поспешно вскакивая на ноги. — Надо догнать этих гадов…

И он помчался по залу вослед беглецам. Шара подхватила анхур и рванула следом. Летя между колонн, она заметила, что у Рагхулуна дымятся подошвы. На бегу она успела еще оглянуться: троллям все-таки удалось возвести мост через злополучную трещину… это хорошо, значит, не вдвоем придется с десятком чужаков воевать! Впереди уже мелькнула широкая спина одного из них — рослого черноволосого сухну с длинным мечом. Сейчас… Недалеко вам уходить осталось… Шара ощутила злой азарт, похожий на звериную радость охотника, которого отделяет от вожделенной добычи жалкая пара шагов.

— Впереди мост! — не поворачивая головы, крикнул Рагхулун. — Он узкий и длинный, по одному пойдут! У тебя стрелы остались?

— Ага! — оскалилась Шара. — Полный кол…

Лучница осеклась на полуслове, потому что за спиной полыхнуло, да так, что в темном подземном зале стало светло как днем. Что за…

Живое пламя с радостным гулом встало под самые своды над клокочущей расселиной. Камни трещали и плавились не то от жара, не то от Силы существа, заключенного в извивах огненных языков. Дымно-багровым сгустком проступило, постепенно уплотняясь, обозначив очертания головы, торса и рук, вооруженных одна — й’тангом и вторая — хлыстом темного пламени.

Чужаки в ужасе замерли у самого моста. «Барлог!» — вскрикнул кто-то из них, не в силах отвести окаменевший от страха взор от нового врага. Уронил стрелу с тетивы лучник-эльф, а старик в серых одеждах выставил вперед навершие посоха — словно для зашиты.

— Эрэнно! — воскликнула Шара.

— Древний… — почтительно выдохнул за спиной вождь орков. — Гхаш’ин-шабух[63], ах-ха…

— Древний!!! — грянуло за расселиной. Бесплотный багровый лик прорезали лишенные зрачков глаза, более всего напоминающие озера раскаленной лавы. Сейчас он был страшен, намного страшнее, нежели в ту, первую встречу. Тысячи лет он жил ожиданием этой битвы, и вот время настало — заклятый враг сам пришел в его логово под горой. Косматая туча взвилась под потолок, рассыпая искры, и устремилась на крохотную фигурку старца в сером плаще, замершую посередине моста. Неужели… Вот этот старик с посохом?

Воодушевленные появлением союзника, воины Туманных гор, презрев нестерпимый жар, последовали за Древним. Но им так и не было суждено вступить в битву, ибо дальше началось нечто совершенно невообразимое.

…Старик в сером принял удар пламенного меча на свой сияющий голубым светом клинок, и грозное оружие Эрэнно, треснув от удара, рассыпалось на сотню осколков. Темные дымные крылья не давали увидеть весь поединок целиком, а подобраться ближе к разъяренному Ллах’айни она не рискнула. Единственным, что она заметила, было то, что прочие пришельцы успели тем временем благополучно миновать страшный мост и столпились по ту сторону Морийской бездны, не уходя, но и не вступая в бой. Свистнул в воздухе многоглавый хлыст, и Шара поняла, отчего Старший народ прозвал духов древнего огня Валараукар — Огненными Бичами: бесплотное туловище Барлога растянулось длинной огнистой змеей, точно являя собой продолжение хлыста. Он был сама ярость, пробужденная от вечного сна под корнями гор, сбросившая все оковы. Казалось, у врага нет ни малейших шансов. Но старец вскинул руку с посохом и его негромкий спокойный голос, усиленный эхом, прозвучал точно грохот обвала:

— Ты не пройдешь!

Странная, непонятная лучнице мощь пульсировала в воздетой руке пришельца, волнами расходясь по залу. Это было похоже на круги от упавшего в воду камешка. И огненный хлыст потух, бессильно опав мертвой змеей. Это было непостижимо, но девушке показалось, будто силу, перед которой отступил Древний, источала малая искорка ясного пламени, что переливалась на пальце старика. Огонь? Неужели странный пришелец с Заката управляет огнем? В таком случае, Эрэнно остается лишь подчиниться более могущественному противнику: в конце концов, он — дух, воплощение стихии, а если маг обладает над этой стихией властью, то по единому его слову Древний должен исчезнуть, рассыпаться тысячей угольков, перестать быть… Но этого не произошло. Прислушиваясь к собственным ощущениям, лучница с удивлением поняла, что власть над огнем эта не принадлежала магу, не являлась частью его сути — это была чужая, заемная сила. Должно быть, Эрэнно почувствовал это еще раньше и, превозмогая возведенный противником барьер, начал медленно надвигаться на серебристо-серую фигурку на мосту, вновь занося для удара свой чудовищный хлыст. Но старик взмахнул вдруг резным своим посохом, словно бы перечеркивая мост перед собой, а в следующий миг огромные каменные глыбы распались обломки моста посыпались в бездну, увлекая за собой порождение и единственного обитателя этой бездны.

— Эрэнно! — что было силы крикнула Шара, и падающий во тьму Древний, точно услышав свое имя, издал нескончаемо-долгий прощальный рев, а потом, выбросив вверх огненный хлыст, захлестнул им обессиленного победителя и увлек с собой в бездонную черноту провала. Вослед им рухнули остатки искалеченного моста, глубины сотряс глухой дальний рокот, и все стихло.

Рагхулун стоял, не шевелясь, и в молчании замерли за его спиной товарищи по оружию. Внезапно наступившая тишина оглушала не хуже недавнего грохота подземных толчков. Шара опустила анхур, уперев в пол один его конец. Сражение было окончено — враг ушел невредимым и почти без потерь, преследовать его более не имело смысла: мост разрушен, а пытаться обогнуть знаменитую Морийскую бездну обходными тоннелями означало пустую трату времени. Напуганные пришельцы, воспользовавшись кратчайшим путем, успеют покинуть подгорное царство раньше, чем преследователи выйдут на их след. Постояв не краю рва, вождь в досаде стукнул кулаком о ладонь, а после резко развернулся и зашагал в обратном направлении. Его небольшой отряд последовал за ним, как, впрочем, и Шара. Идти-то все равно больше было некуда!

Глава 18

Здесь точно также горел очаг, висели над огнем закопченные котлы, но теперь в них булькали не только каша и травяной отвар — в самом большом кипятились бинты. Пахло кровью и конопляным дымом — это помогавшая шаману и хар-ману молодежь пыталась хоть чем-нибудь облегчить страдания раненых. Но дурман не спасал: по-прежнему истошно орал лишившийся ног Ругбар, а в углу на устроенном из плащей подобии тюфяка глухо и редко стонал насквозь пронзенный человеческим мечом, но все еще живой Сулхур. Это был тот самый молчаливый иртха, что в первый день предложил мордорской гостье миску каши. Неподалеку возились сама хар-ману Шадрух и ее единственная дочь Иххаш, других женщин в клане просто не было. Деревянным пестом они растирали в глубокой глиняной плошке густое снадобье с резким запахом, и смугло-зеленоватую кожу их рук в тех местах, куда попадали брызги будущей мази, покрывала россыпь мелких красно-коричневых, похожих на ожоги пятен.

Пригнувшись под низким сводом, в пещеру вошел мрачный Рагхулун. Высокий рост избавлял вождя племени от необходимости соблюдения правил этикета — почтительный поклон выходил сам собою.

— Хассур, хар-ману.

— Хассур.

Мать рода на мгновение подняла голову от своей работы, чтобы поприветствовать вернувшегося под родной кров, и тут же снова склонилась над горшком с мазью. Стоявшая за спиной Рагхулуна Шара про себя отметила, что она не добавила «сафап ша-харуш»[64], видимо, действительно, была сильно занята, раз не пригласила к огню. Ну, вообще-то оно и верно: нечего заразу носить… Постоим на пороге.

— Девять воинов мертвы, мать. Я хотел бы исполнить последний долг. — Рагхулун разжал кулак, на его содранной ладони лежали девять шарух, перетянутых кожаными шнурками. Все, что осталось после того, как бездонный Морийский ров принял тела погибших.

— Принеси еще один, десятый шарух — тихий голос Рраугнур-иргита был полон грусти и невыносимой усталости. Глаза шамана были закрыты, а сам он неспешно покачивался из стороны в сторону. — Еще одного воина не вижу я среди живых… Его убил вождь-сухну с древним мечом, чья сломанная в битве сталь знает вкус крови уллах…

— Но ведь тот сухну давным-давно мертв! — удивленно пробормотала Шара, догадавшись, что речь идет о мече, сломанном в поединке между Харт’аном Гортхаром и человеком по имени Исилдур. Это так ее поразило, что она напрочь позабыла, где находится. Спохватившись, что даже не будучи приглашена к очагу, перебила шамана чужого племени, девушка похолодела и даже перестала дшать. Наркун-гу-ур… И что хуже всего — ее услышала мать рода. Ну еще бы… так заорать — глухой услышит!

— Кто с тобой, сын? — хар-ману Шадрух отставила в сторону плошку с пестиком и вытерла руки, напряженно вглядываясь в темноту занавешенного шкурой входного проема. Понимая, что прятаться не имеет смысла, девушка вышла из-за спины вождя и сделала шаг вперед.

— Хассур, хар-ману! — поклон получился даже несколько ниже, чем того требовал обычай. — Мое имя Шара, дочь Йарвхи из клана Желтой Совы. Это в Черных горах, далеко на востоке…

Шара замялась, не зная, что бы еще такое о себе поведать. Ну, не номер же бляхи называть в самом деле! Особенно здесь…

Меж тем, вторая из находившихся в пещере женщин повернула голову в ее сторону. Шара заметила, что, в отличие от матери рода, насчитывавшей, должно быть, лет четыреста, эта ирк-мани была молода, словно ровесница лучницы или чуть помладше. Теперь уже две пары раскосых черных глаз настороженно сверлили гостью: одна — с любопытством, другая же — с подозрением и плохо скрываемой неприязнью.

— Давно ли женщины Черных гор оскверняют себя прикосновением стали? — ехидно поинтересовалась хар-ману. — Где же твоя охрана, о, Шара, дочь Йарвхи из клана Желтой Совы? И как удалось тебе в одиночку найти путь в самое сердце Туманных гор, к жилищу Верных? Ответь мне.

Не зная, куда деваться от стыда, девушка принялась поспешно расстегивать пряжку перевязи с храгом. Уй, ящерица безмозглая, невоспитанная… пхут-тха… Совсем одичаешь в этой армии, скоро на шкуру у священного очага в сапогах станешь садиться! Правило и есть правило — негоже женщине, подательнице жизни, касаться оружия, что приносит увечья и смерть. Да что там, вообще железа нельзя брать в руки… даже скребки для шкур, ножи мясо резать — и те сплошь костяные да каменные, и это — в Унсухуштане, где железа больше, чем всего остального. С другой стороны, не объяснять же, как она, эта самая женщина Черных гор, в армии оказалась… Однако тут затянувшуюся паузу нарушил шаман:

— Тени минувшего, истинный облик которых ведом лишь Древнему, привели в наш дом названную Шарой. Я вижу начало пути, назначенного для нее духами, и не могу узреть его конца. Женщина с восхода явилась к нам в час утрат и смуты, в трудное для нашего бедного народа время, но на то была воля Мелх-хара.

Мать рода выслушала шамана, потом вновь изучающе оглядела Шару, и, придвинувшись ближе к ногам сидящего у огня слепого старца, задумчиво произнесла:

— Рраугнур-иргит… Ты сказал, что ее ведет воля Мелх-хара. Ты сказал, будто она явилась к нам в час беды. Но ведь и вороны слетаются перед великой битвой к месту, где суждено пасть побежденным. Ты ничего не сказал о том, что Мелх-хар послал ее к нам для спасения, надежды и помощи!

С этими обвиняющими словами хар-ману Шадрух повернулась к Шаре, да так резко, что звякнули вплетенные в волосы бронзовые височные кольца.

— Быть может, ты и вправду посланница Владыки Севера… — высокомерно протянула она. — Ответь мне, и я позволю тебе переступить порог нашего дома. Быть может, Мелх-хар наделил тебя великой силой сдвигать горы или вызывать огненный дождь? Может, ты возведешь вокруг нашего обиталища неприступную стену, за которую не сможет проникнуть ни один чужак? Может, ты защитишь нас от порождений Кхуру, не ведающих боли, страха и пощады?

— Нет… — покачала головой лучница. — Такой силы у меня нет. Прости, хар-ману.

— Но тогда, может быть, ты умеешь унять боль наложением рук? — вмешалась в разговор молодая девушка, что смачивала водой сухие воспаленные губы раненого. — Рраугнур-иргит говорил, что Харт’ан Мелх-хар наложением рук исцелял раненых на охоте сынов Ночного народа, и от одного его взгляда затягивались самые страшные раны. Рраугнур-иргит… — она беспомощно посмотрела на шамана, — тоже умеет успокоить чужую боль, забрав ее себе, но… он слишком стар для этого.

Черные глаза девушки с надеждой смотрели на гостью, не было в их взгляде и тени насмешки. Казалось, что она и сама с радостью согласилась бы подобным способом облегчить чужие муки, если бы обладала силой. Да и Шара многое отдала бы за то, чтоб не слышать жутких воплей безногого калеки, вцепившегося зубами в край одеяла.

— В самом деле, — кивнула мать рода. — Для того, чтобы остановить кровь и срастить рану, довольно вот этой мази — коготь ее указательного пальца постучал по краю глиняной посудины со снадобьем. — Вся беда в том, что действие его подобно сильному ожогу, а страдания сыновей столь велики, что двойной боли им просто не пережить. Эти двое или истекут кровью, или умрут от лечения. Ну же! Ты можешь помочь?

Шара напряженно молчала, пытаясь ухватить за хвост какую-то очень важную, но ловко ускользающую мысль. Унять боль… быстро, чтобы можно было прижечь раны… Наркунгур, ну почему здесь нет ни одного нормального лекаря! Того же дядюшку Пильхака сюда бы на часик…но чего нет, того нет. Ноги отрубленные на место, разумеется, уже не приставишь, но чтоб сейчас не орал… чтоб не орал… Конечно! Мысль попалась, как птица в силок, и от этого лучницу охватила веселая злость.

— Да! — оскалилась Шара, теребя зачем-то ворот форменной рубахи. — Я могу им помочь. Хоть я и не Харт’ан Мелх-хар, исцелять наложением рук не умею, но снять боль часа на два-три смогу. Этого хватит, чтобы сделать все необходимое?

— Да… — боясь верить собственным ушам, выдохнула помощница хар-ману. Шадрух же лишь степенно кивнула.

— Хорошо… — спокойно продолжала Шара, — но для этого мне придется войти.

Уловив приглашающий жест матери рода, Шара поспешно скинула лархан и принялась расшнуровывать сапоги. Покончив с этим делом, девушка подошла к сбитой в корчах постели безногого и зачем-то сильно дернула себя за левый отворот воротника. Тут же в подставленную ладонь скатился малый, не более мизинного пальца, керамический сосуд. Сорвав зубами сургуч с опечатанного горлышка, Шара опустилась на колени и прижала голову больного к тюфяку, а затем, изловчившись, всыпала в кричащий рот половину содержимого скляницы. Так… все правильно, даже под язык попала… Шара не знала, каков будет толк с половины нужного количества, и будет ли вообще, но иного выхода все едино не наблюдалось, разве что добить. Постояв у постели с минуту, она направилась к следующему. Нда-а… Похоже, этот, в отличие от первого, совсем плох, неизвестно, сколько ему осталось — уже и дышит через раз… Может, и не стоит на него гохар расходовать, лучше скормить остатки его приятелю? Ну, да ладно, что ж она, в самом деле, ученый лекарь, что ли — на глазок исход предсказывать? Авось повезет… С этими мыслями она решительно всыпала вторую половину порошка меж зубов умирающего. Все… Теперь — ждать… О, Мелх-хар, только бы помогло!

За пологом раздался шелест шагов, и кто-то тихо окликнул по имени вождя, каменным изваянием застывшего на пороге пещеры. Рагхулун вздрогнул, точно очнувшись ото сна, поклонился матери рода и вышел, опустив за собой свисавшую почти до земли шкуру. Говорили в коридоре негромко, но Шара успела расслышать:

— Дозорные вернулись от Восточных врат. Чужаки покинули пещеры… вот, напоследок только и успели…

— Кто? — еле слышно спросил голос вождя.

— Рушнак… — ответствовал собеседник. — Единственный, кто за й’танг успел схватиться. Десятый шарух за эту ночь… на, возьми.

Шара вздохнула. Рраугнур-иргит сказал правду. Рушнак… так, кажется, звали того самого стража, что рявкнул на непрошеную гостью «губур ар-та». Вот тебе и губур, ирк-мани из Мордора…

Тем временем, ядовитое зелье начало действовать. Крики сменились редкими стонами, дыхание тяжелораненого выровнялось — настолько, насколько это позволяли поврежденные внутренности. Хар-ману и ее помощница недоверчиво следили за этими переменами, однако сомнений не оставалось — боль медленно уходила из искалеченных тел. Это означало, что настала пора действовать дальше, и лучница решила не путаться у целительниц под ногами. Влезая на пороге в свои знаменитые сапоги, она подумала еще, что личная аптечка была не самым бесполезным изобретением непобедимой армии Унсухуштана.

Что же до прочего, то эта нескончаемо долгая ночь оказалась с избытком полна новых истин, и сейчас все они настойчиво требовали раскидать их в голове аккуратными кучками. Ох… Вытащив из-за пазухи кисет, Шара принялась набивать трубку. Прикуривать от очага, даже если он совсем рядом, ни одному нормальному орку ни в жизнь в голову не придет, да и тем более — места чужие, так что ну его… Кресало и трут нарочно придуманы. Запалить трут удалось с первой же искры, веселый огонек нырнул в обкуренное нутро трубки, побежал по свернутым сухим табачным листьям. Наш, нурненский… хотя сейчас неплохо бы умбарской контрабанды или даже Шагратовой отравы неизвестного происхождения — покрепче, чтоб мозги прочистило. Ну да ладно…

Попыхивая трубкой, лучница раз за разом прокручивала в памяти разговор с Древним: безусловно, пока что это самое важное, что ей удалось узнать в Туманных горах. История шамана о коварном Кхуру тоже заслуживала внимания, и все же известие о прошлом Харт’ана Гортхара поражало намного больше, нежели действия какого-то очередного самозванца. Гортхар-сама — Ученик и Сотворенный Крылатого… того самого Мелх-хара, на чье имя в Унсухуштане наложен строжайший запрет. Но как? Почему? Ведь, казалось бы, Ученик должен всячески почитать и превозносить Учителя, славить его на каждом шагу, но вместо этого…

Неужели прежний ученик возгордился настолько, что ему показалось мало просто превзойти мастера и он пожелал уверить всех в том, что никакого мастера не существовало вовсе? Ну да, конечно, ведь свидетелей тех давних времен уже не осталось, а те, что живы, предпочли изгнание лжи. Вот тебе и «Новый фронт»… Что ж! До тех пор, пока иртха Туманных гор хоть немного напоминают того же Рагдуфа, посланцам Харт’ана Гортхара ворот Мории никто не откроет. И заодно прояснилось теперь, отчего «Новый фронт» и иже с ним так презирает правителя Унсухуштана: это облав они боятся, а Самого именно презирают. Для них, верящих в Крылатого Уллах Севера, Харт’ан Гортхар был и навсегда останется не более чем самовлюбленным и бездарным выскочкой, жалкой пародией на настоящего Создателя. И того не спасет даже несомненное родство с Мелх-харом, только наоборот, во вред пойдет, ибо очертит новоявленного Покровителя и Заступника Ночного народа самыми неприглядными тонами. «Он злобен и несчастен» — сказал девушке Барлог. Насчет злобы, конечно, можно поспорить — все-таки Харт’ан Гортхар сделал для иртха столько добра, сколько им ни не снилось за всю историю их существования в Арде. Но все же: получив в неограниченное свое распоряжение признание и любовь Ночного народа вкупе с безоглядной верой, он не всегда достойно распоряжался всем этим. Война Последнего Союза — еще полбеды, в конечном итоге, идея отплатить эльфам за многовековые притеснения нашла отклик в каждой душе. За кровь наших соплеменников, пролитую остроухими для забавы, надо было потребовать плату… Но, тем не менее, исчезнуть с поля боя в решающий миг, было, по меньшей мере, непорядочно. А Харад? Кто-нибудь может вспомнить и объяснить сейчас, за каким счастьем мы поперлись тогда, в 63-м, в ту покинутую духами выжженную пустыню? Для чего оставили там пять тысяч воинов? А вот теперь, всего полвека спустя — снова война… Иртха и харадрим против давнего общего врага — Гондора. Ну да… был же Союз Эльфов и Людей, так почему не возникнуть Союзу Людей и Иртха… вот только что странно: не велика ли армия на один-единственный несчастный Гондор? Это первое. И второе — что-то слишком уж безропотно встали под черное знамя Гортхара харадские сотни. Ну прямо как наши полвека назад. Неужели Харт’ан напомнил преемнику предыдущего правителя о том, что настало время возвращать долги… мол, когда вам Умбар хвост подпалил, мы первые на помощь примчались, так что теперь не обессудьте, дорогие соседи… И по времени как нарочно подстроено, только-только послевоенная молодежь у людей подросла. Такое чувство, что Харт’ан Гортхар уже давно знал, что ему понадобится большая армия, вот и сунулся тогда в Харад. Ого! А масштаб приготовлений впечатляет… попробуем вспомнить, с чего вообще давняя вялотекущая вражда вновь обострилась столь резко, что появился повод к войне? Версия с нападением морских разбойников и подстава с клинками — слишком мелко, слишком мало народу знает, что там было на самом деле. Теперь — извержение. Забота о народе пред ликом надвигающегося стихийного бедствия — это очень трогательно, но несколько криво. Раз уж наш правитель такой великий Уллах, ученик Крылатого, что сотворил Духов Огня, так власть над подземным жаром дана ему изначально. Выходит, усмирить пробуждающийся вулкан он не смог или попросту не захотел. И опять же — как он вовремя пробудился! Не многовато ли совпадений, а? Не при чем тут вулкан, равно как и Гондор… Что-то всех нас ожидает на самом деле?

Кто-то неслышно присел рядом. Он прикосновения теплого плеча, Шара вздрогнула всем телом — только что на месте не подпрыгнула от неожиданности.

— А?

— Испугала? — молодая помощница матери рода сделала виноватое лицо. — Прости. Я Иххаш.

— Н-нет, ничего… — растерянно улыбнулась лучница, отмечая, что даже не расслышала шелеста приближавшихся шагов этой Иххаш. — Просто немного задумалась, вот и все. Я — Шара…

В этом месте следовало бы поклониться, но для сего действия требовалось принять более подходящую позу, и она вновь почувствовала себя глупо, как тогда, сунувшись с храгом на поясе к священном очагу. Иххаш хихикнула:

— Да, я помню. Не держи обиды на хар-ману Шадрух, она хорошая мать рода. И просто мать — тоже хорошая…

Хм… вот оно что… Ладно, учтем.

— Так ты ее дочь? А вы очень похожи, — вежливо заметила Шара.

Иххаш смущенно улыбнулась, почти не показывая клыки:

— Правда? Нет, правда похожи, да?

— Конечно. Особенно уши.

Дочь Шадрух растаяла окончательно.

— А кто твоя мать, Шара?

Лучница принялась задумчиво теребить косичку.

— Моя мать — самая обычная женщина, она вовсе не глава нашего клана. Хотя я тоже — единственная дочь в семье, и к тому же — старшая из детей, тут мы с тобой, пожалуй что наравне…

— Ты что… — смутилась Иххаш, — я ведь не для того спросила, просто… А в вашем клане много женщин?

— Восемь. Ну, вообще-то девять, но меня можно не считать, я ведь наполовину йерри.

На лице Иххаш отразилось самое искреннее непонимание.

— Ну и что? — пожала она плечами, — не по матери ведь. Хм… девять женщин, это значит, что у вас — большое племя, полторы-две сотни, да?

— М… м… где-то вполовину ошиблась, — ухмыльнулась лучница. — Хуркулхубухар[65] совсем молодой.

— Ясно, — кивнула Иххаш. — Ты, наверное, есть хочешь? Пойдем, раненые уснули, а хар-ману сидит одна…

Хозяйка пещер встала, аккуратно отряхнула колени и пошла по коридору, Шара следовала за ней.

— Как они, кстати? — коротко поинтересовалась лучница. — Раненые, я имею в виду…

— Мелх-хар милостив… — на ходу вздохнула ее собеседница. — И тебе поклон за них, твое зелье очень помогло. Сама готовила?

— Нет, что ты! — усмехнулась Шара. — В армии выдают… «Гохар» называется.

— А-а… У тебя сосуд из-под него где?

— Не знаю, там, наверное, остался… в пещере. А что?

— Спросила — хмыкнула Иххаш. — Если там на стенках осталось, я попробую приготовить что-то подобное. Нужная вещь.

— Осторожней только с ним! — Шаре резко вспомнились слова десятника Дублука. — Там, в этом пузырьке, на один раз, если больше, то это уже яд.

Иххаш негромко засмеялась:

— Не волнуйся! Уж в ядах я неплохо понимаю. Думаешь, что свое имя я получила за гибкость?

Шара вскинула бровь в знакомой манере дядьки Шаграта. Хороший ответ! «Ихха» означает «змея» — все верно, не придерешься…

Пещера за откинутым пологом встретила обеих девушек тишиной. Раненые действительно спали, и не верилось, что всего лишь час назад пещера являла собою ужасное зрелище чужих страданий. В дальнем углу возле самой стены темнели составленные рядышком снятые с огня котелки, во избежание остывания обложенные мхом. Конопляный дым почти совсем выветрился, теперь спертый теплый воздух был насыщен едким запахом мази, отвара тысячелистника и еще каких-то трав, опознать которые Шаре не удалось. Очаг горел ярко, пламя свежих сосновых поленьев плясало в кольце закопченных камней. И, точно каменное изваяние, застыла на мягком ворсе медвежьей шкуры хар-ману Шадрух. Казалось, она сидя спит с открытыми глазами: веки ее не дрогнули, когда в пещеру ворвался холодный воздух тоннеля, она даже не шелохнулась, когда мимо нее прошмыгнули Шара и Иххаш. Блики огня очерчивали смуглые возвышения скул, придавая лицу оттенок старой бронзы, четыре ряда мелких угольно-черных кос лежали вдоль прямой неподвижной спины, будто присмиревшие змеи, и тонкие витые цепочки шли от височных колец к массивным серьгам. Перед хар-ману стояло большое медное блюдо, поверх которого на равном друг от друга расстоянии от центра к краям лежали десять прядей волос, перетянутых шнурками. Шарук ха-та.

Иххаш подтолкнула замершую на пороге лучницу: «заходи давай». Шара скинула сапоги, ежась от прикосновения ледяного каменного пола к босым ступням. Дочь хар-ману тоже разулась и кивнула гостье в сторону котелков. Чувствуя зверский голод, Шара на цыпочках прошла мимо спящих в дальний угол, Иххаш принесла палочки и две миски. Усевшись возле самой стены, девушки принялись за еду. Иххаш ела степенно и неторопливо, как это и подобает ирк-мани, палочки же в руках Шары мелькали с такой скоростью, словно та решила за три ночь до Сулху’ар-бана[66] выучиться ловле пчел. После того, как с ужином и чаем было покончено, девушки отправились мыть посуду к маленькому водоему, расположенному в одном из гротов по соседству с главной пещерой. Каменное ложе пещерного озерца было заботливо огорожено бортиком из плотно пригнанных друг и другу камней. Вода была холодной и непривычно жесткой: казалось, на пальцах остается налет, вроде соли. Такой же, впрочем, песок похрустывал и на зубах во время ужина. Странный какой-то родник…

— Это не родник — объяснила Иххаш, заметив, с каким подозрением Шара разглядывает белый налет на подсохшей кромки вдоль поверхности бассейна. — Вода просачивается к нам сверху, через крохотные трещинки и поры скалы, собирая по пути частички растворенных пород.

— Известняк… — подытожила Шара, вытирая ладони о подол рубахи. — Это ничего, у нас в Мордоре бывает и похуже: там, где таингуровые пласты залегают, по поверхности воды цветная пленка плавает, ну вроде масляной, и запах тоже соответствующий. Пить ту воду можно только если совсем припечет — воняет уж очень сильно.

— Ужасно, — покачала головой Иххаш. — Как же там жить? Воды и вовсе почти нет, ни деревца, ни кустика. Одна соль и камни, а еще гора огнедышащая и пепел от нее…

— Ну, так живем же! — хихикнула Шара, но тут же вдруг посерьезнела: — Стой. А ты-то откуда все это знаешь? Или бывала?

— Нет, — просто ответила дочь хар-ману. — Просто спутник моей матери, от которого она зачала меня, уехал в Мордор вместе с посланцами Харт’ана Гортхара. Он провел там две зимы, вернулся, но ненадолго — вскоре он перебрался в Страну Восходящего Солнца насовсем. Он рассказывал, я слушала, и было все это давно — пять дюжин зим назад, с тех пор он больше не появлялся в Туманных горах. Мать говорила, что он хорошо умел рисовать на пергаменте тоннели и переходы, потому что сам был очень забывчив. Однажды… — хихикнула девушка, — … он отправился на охоту совсем один, убил на склоне гор дикую козу, а потом долго не мог найти обратного пути, представляешь? Его ждали четыре ночи…

Девушка рассказывала взахлеб, радуясь тому, что у нее наконец-то появился слушатель — не с мужчинами же ей было разговаривать, в самом деле! Шара отлично понимала ее, и с удовольствием слушала историю про растеряху-охотника, время от времени посмеиваясь: да уж, хорош добытчик, нечего сказать! Пошли такого за водой — точно через луну вернется, и хорошо, если в свое стойбище, а не к соседям…

— … а пока он плутал по коридорам, отыскивая нужный, он очень проголодался. Так вот, вернулся он на пятую ночь и с пустыми руками, потому что съел свою добычу по дороге. Представляешь — всю козу целиком, сырую и без соли! Вот с тех самых пор он и стал рисовать все переходы на пергаменте, а пергамент носил с собой, чтобы больше не заблудиться. Мало-помалу он выучил его наизусть, и карта стала ему больше не нужна. Он так хорошо рисовал эти карты, что, взглянув на них, любой с их помощью мог легко попасть в нужное место. Думаю, что такое ценное умение пригодилось в армии Харт’ана Гортхара.

Тревожная иголочка кольнула мозг. Лучница медленно подняла взгляд на увлеченную рассказом Иххаш и вдруг негромко спросила:

— Слушай, Иххаш… А как его звали?

— Его? Рагдуф, — удивленно округлила глаза хозяйка пещер. — А что?

— А… — Шара поняла то, что еще немного, и ее интерес к незнакомому иртха выйдет за пределы обыкновенного любопытства: —…каков он собой?

— Ну… — замялась Иххаш, постукивая вымытой плошкой по колену. — Я плохо помню… но видишь ли… Я куда больше похожа на него, нежели на маму. Именно поэтому я так обрадовалась, когда услышала про уши. У него уши были с большими мочками, а верх плотно прилегал к голове, вот так… — она повернулась в профиль и жестами продемонстрировала, что имеет в виду.

— Неужели большие мочки — это так плохо? — попыталась свести все в шутку Шара, но ответом ей был укоризненный и какой-то опечаленный взгляд.

— Не в этом дело, — криво ухмыльнулась она — просто… Знаешь, когда он уходил, то Рраугнур-иргит проклял его как предателя, он ведь оказался единственным, кто польстился на обещания посланцев Мордора. А после того, как он ушел, через какое-то время сюда явилось много воинов-иртха в блестящих стальных доспехах, с оружием и щитами. Они искали вход в пещеры, но наши мужчины завалили камнями несколько тоннелей — мы нашли оставшийся от кхазад «бешеный порошок». Воины ушли ни с чем, потом они возвращались еще раз, но снова им пришлось вернуться. Мужчины говорили, что у всех них на щитах было нарисовано Алое Око, как у тебя на плаще… — коготь указательного пальца Иххаш царапнул рисунок на спине лархана.

— Ну да… — нехотя признала Шара. — Это герб Унсухуштана.

Хозяйка пещер вздохнула, и опустила голову так низко, что черные пряди, по юности лет еще не собранные в косы, совсем скрыли лицо.

— Наверное, он все-таки показал те карты, что рисовал здесь… думаю, его хвалили: ведь раньше никому не удавалось найти дорогу в Подгорные чертоги, а посланцы вашего повелителя очень хотели, чтоб мы стали служить ему… Так что Рраугнур-иргит все-таки был прав: предатель он и…

— Нет! — яростно крикнула лучница, и ее звонкий голос, ударившись о своды, эхом заметался по пустынным коридорам. — Не… не смей так говорить, слышишь? Воины Унсухуштана не смогли найти нужной дороги именно потому, что карты не существовало… вернее, не существовало правильной карты с указанием жилых пещер. Рагдуф-сама никого не предавал, ясно тебе?!

Иххаш не могла оторвать потрясенного взора от странно бледнокожей девицы в нелепой кожаной рубахе и шнурованных сапогах, почти кожей ловя каждое слово.

— Что тебе известно о нем? Скажи… — умоляюще прошептала хозяйка пещер, но тотчас же, не выдержав, сорвалась в крик — Скажи!!!

Шара зажмурилась, точно от удара, но промолчала; и Иххаш, вцепившаяся было в порыве отчаяния в ворот ее рубашки, невольно отстранилась. Молча отвернулась, уставившись на ровную поверхность водной глади. Молчала и лучница, только пальцы ее непрерывно теребили рукава. Что сказать тебе мани-учкун[67]… Рассказать тебе, как Моргульское командование, силясь выведать тайну, раз за разом подставляло твоего отца в надежде, что хитрец однажды перехитрит сам себя, выдав настоящее расположение коридоров… Как пойманный на лжи та’ай-хирг-кхан Рагдуф вынужден был сознаться, что много лет водил всех за нос… Рассказать, как попал он к Назгулам? Как молчал на допросе, ухитряясь лгать даже Зрачкам Всевидящего Ока, потому что от этого зависела не только судьба его родного народа, но и твоя собственная, мани-учкун, жизнь… Или может, стоит поведать, как в темноте ледяного карцера Моргульских подземелий он рассказывал о мудром и справедливом уллах Мелх-харе своей сокамернице — перепуганной девчонке-стрелку, что всего лишь на пару десятков лет была старше его собственной дочери… Можно. Многое можно поведать… а смысл? Пусть лучше для тебя он остается живым предателем, чем мертвым героем. Да и героем ли? Довольно уже сказанного…

— Пойдем — Шара поднялась с пола, с трудом распрямляя затекшие от долгого сиденья ноги. — Нас, наверное, ждут… вернее — тебя.

Иххаш встала, собрала вымытые плошки, и они вдвоем двинулись в обратный путь.

В главной пещере собралось уже все племя. Оно оказалось довольно большим, как и следовало ожидать, те восемнадцать иртха, которых лучница встретила в самый первый день, были всего лишь небольшим отрядом воинов вождя. Шара насчитала сто девять фигур, в молчании образовавших подобие полукруга под сводами пещеры. Слева от очага рода по-прежнему восседала хар-ману Шадрух: казалось, за все это время она так ни разу и не пошевелилась; справа, опираясь на длинное копье, стоял Рагхулун. Позади священного очага спиной к присутствующим, застыл неподвижный Рраугнур-иргит. Шара и Иххаш незаметно пробрались в пещеру и заняли место позади прочих собравшихся.

Гулко ударил медный гонг, и шаман племени повернулся лицом к очагу. Куда исчез тот немощный, сгорбленный и белый как соль старец? Нет, он не стал моложе, движения его по-прежнему были лишены стремительности, но теперь в них появилось величие, точно Рраугнур-иргита переполняла иная, неведомая сила. По этому знаку стоявшие в первом ряду воины подгорного племени затянули погребальную песнь. Это была заунывная мелодия, лишенная слов, которую сопровождали лишь глухие удары копий в каменные плиты пола пещеры, и невольно казалось — то поют сами своды, и тяжко бьется заключенное в камне сердце древних гор. Под эти звуки Рраугнур-иргит неспешно двинулся вкруг очага, бросая в священное пламя кусочки окаменевшей сосновой смолы. Она вскипала светлым пламенем, таяла в углях и пылающие ручейки ее, извиваясь, огнисто-голубыми змейками ползли точно слезы по щекам. Сосна… танно… Пепел и кровь…

Шара украдкой бросила взгляд по сторонам. Всюду были незнакомые лица: скорбные, растерянные, угрюмые… И среди этих лиц она вдруг почувствовала себя совершенно чужой, посторонней нахалкой, что ненароком забрела поглазеть на чужое горе. В самом деле — ну зачем она здесь? Размышляя, как бы половчее улизнуть, Шара на глазок прикинула расстояние до входа. Далеко… да и полог вряд ли удастся откинуть незаметно.

Пока она сомневалась, шаман подал знак и пение смолкло. В его руках в наступившей тишине вновь ударил гонг: один… два… три… Десять. Десять ударов будет сегодня, по одному — за каждого. Проклятье! На глазах выступили слезы смущения и досады. Да ведь многих из этих погибших она и в глаза-то не видела! Ну что, в самом деле, притащилась на обряд погребения…

— … Создатель наш, услышь свой народ!

Шара вздрогнула, внезапно сообразив, что вместо того, чтобы воззвать к духам предков, шаман говорит совершенно иное. Создатель? Она отказывалась верить собственным ушам: может быть, для всех остальных это было простым набором звуков уллаг’ин-кхур — «языка духов» — но Шара прекрасно понимала каждое слово, несмотря на ужасный акцент: сейчас слепой старец говорил на… ах’энн!

— …Прими, о, Великий, бескровную жертву, оплаченную кровью сыновей и братьев наших: Ранхура…

Девушка дернулась, пред внутренним взором невольно встало лицо маленького степняка из Третьей Нурненской. В том, что один из погибших носил то же самое имя, лучнице почудился дурной знак. Чтобы успокоиться, она заставила себя слушать дальше.

— …Рагухкура, Чакдуша и Рушнака, — закончил старый шаман печальный перечень. — Испивший чашу горя, да будь добр. Ведавший боль, да будь милосерд. Лишенный плоти, да прими души их в благословенной Тьме за Вратами Мира…

За Вратами Мира?! Это что еще за новости? Какие такие Врата…

— …да укажет им путь рана небес, Звезда Севера на крови твоей и да пребудут они во Тьме отныне и до конца времен лжи, как до пришествия и вечной славы твоей!

Это он о Мелх-харе? Не может быть… А разве он… не погиб? Выходит, что так. «За Вратами Мира», хм… тогда получается, что он и вправду способен вернуться? Странно… Древний ничего не говорил об этом. Может вернуться… или все-таки не может?

— …Лугбаша, Рагухкура, Чакдуша и Рушнака. Кровь их — земле, слезы — ветру, нам же — память. Да примет их Предвечная Тьма!

Голос шамана возвысился и вновь сухим шорохом опал под сводами пещеры. Словно та сила, что наполняла его, покинула дряхлое тело вместе с последними словами молитвы.

— В дальний путь провожаю ныне братьев своих, — ровно и глухо проговорил нараспев Рагхулун на родном языке. — Да примет их Предвечная Тьма!

Еще не смолкло эхо, а низкий звучный голос хар-ману уже подхватил напевный слог, будто откликаясь:

— В дальний путь провожаю я ныне сыновей своих. Да согреет их сердце твое!

И финальным аккордом, отдаваясь в ушах, плеснул голос Рраугнур-иргита:

— В дальний путь уходят ныне Ранхур, Муфхар, Таглук, Харгат, Ташкур, Рраугнур, Лугбаш, Рагухкур, Чакдуш и Рушнак, — наконец-то лучнице удалось расслышать все имена. — Да пребудет с нами память!

Вождь передал свое копье стоявшему с краю воину. Сам же обеими руками бережно поднял с пола медное блюдо с шарух и с поклоном передал хар-ману. Та низко склонила голову над печальной данью и медленно подала поднос шаману. В наступившей звенящей тишине Рраугнур-иргит опустил кроваво-красную мель в раскаленные угли священного очага. Края чаши тотчас же занялись, наливаясь жаром, меняя истинный цвет металла на тот, что зовется у иртха суму[68]. Волоски шарух зашипели, сворачиваясь в мелкие колечки, они корчились от жара, истаивали дымом и осыпались золой на раскаленное блюдо. В спертом воздухе плыл густой запах паленой шерсти, мешаясь с легким, почти неуловимым ароматом сосновой смолы, и казалось, вовсе не дым поднимался над углями — то бесплотные тени погибших воинов, на мгновение обретшие видимость, покидали пределы прежнего обиталища. Чтобы еще через миг вновь исчезнуть, растворившись во тьме небытия, и — кто знает? — возможно, и вправду отправиться в свой последний поход. Куда? На Поляну Предков? За Врата Ночи? Кто вообще знает, куда уходят души иртха… Лучница не знала.

Угли прогорели и подернулись серым пеплом. Широкие загрубевшие ладони вождя приняли еще горячую чашу с золой. Не чувствуя боли ожога, Рагхулун на миг замер, прикрыв глаза, и чаша дрогнула в сильных руках. Но слабость прошла, и, совладав с собой, молодой воин предал блюдо хар-ману и первым опустился на колени перед матерью рода. Ее смуглая рука собрала сажу с поверхности чаши, и большой палец провел поперек лба Рагхулуна короткую черту.

— Помни, — молвила Шадрух.

Вождь встал и отошел в сторону, уступая место остальным. Перед хар-ману склонился следующий из ее племени. «Помни» — прозвучало вновь, и темная полоса легла на его лоб.

«Помни»… «помни»… — звучало в тишине снова и снова, под шелест шагов безмолвные фигуры в печальном шествии сменяли друг друга, и конца-краю им не было. Последней к потухшему очагу подошла Шара. Впрочем, «подошла» — сильно сказано: это Иххаш вытолкнула вперед новоявленную подружку. Отступать было поздно, и лучница с коротким обреченным вздохом преклонила колени, касаясь теплого ворса медвежьей шкуры. Подставила лоб. Горестно полуприкрытые доселе очи хар-ману от такой наглости распахнулись в пол-лица, и даже блюдо с золой дрогнуло в протянутой руке. Шара мгновенно оценила положение вещей, и пока Шадрух судорожно подыскивала слова для гневной отповеди, лучница отвесила короткий армейский кивок и, уронив звонкое «помню», быстро встала и направилась к выходу. Среди собравшихся иртха поднялся ропот: что это, мол, еще за новости? Иххаш беспомощно посмотрела на вождя, затем — на кипевшую от бешенства мать. И только один Рраугнур-иргит по-прежнему сохранял бесстрастное спокойствие, и его утонувшие в морщинах слепые глаза напоминали две льдинки.

Шара притормозила за мгновение до того, как выброшенная вперед рука преградила ей путь.

— Вернись, — негромко велел Рагхулун, и лучница отчего-то повиновалась. Ропот стал еще сильнее, но теперь помимо возмущения нарушением обряда, в нем слышалось любопытство.

— Слово мое — к матери рода! — провозгласил Рагхулун. — Эта женщина… — он кивнул в сторону смущенной и растерянной Шары, — явилась из далеких и беззаконных земель Востока, где забыто само имя Мелх-хара. Не по его ли воле проделала она долгий и опасный путь, не промыслом ли его нашла дорогу к корням гор? А когда в пещеры вторглись чужаки, она вместе с нами защищала наш дом. Так почему же ты, мать, до сих пор видишь в ней чужую?

Хар-ману Шадрух выслушала упреки, не моргнув и глазом.

— Потому что она и есть чужая!

— Мать… — устав взывать к гостеприимству, Рагхулун принялся за доводы здравого смысла. — В клане слишком мало женщин. Урук-тха’ай убили четырех, остались только ты и Иххаш. Позволь ей войти в наше племя, назови дочерью!

Бронзовое лицо матери рода прорезала снисходительная усмешка.

— Да, урук-тха’ай принесли нам немало бед, но беды эти только наши, сын мой! Дела клана вовсе не столь плохи, чтобы нуждаться в полукровках-йерри! — ее презрительный взгляд вскользь мазнул по стоящей в сторонке тощей и нескладной девице. — Назови мне хоть одну причину повесомее: чем же таким заслужила она стать одной из нас? Ну же, сын…

Рагхулун оскалил клыки:

— Более векую причину, мать? — вкрадчиво переспросил он, растягивая слова, хоть это и было совершенно ему несвойственно. — Хорошо. Пусть тогда узнают все… — он взял Шару за плечи и развернул лицом к остальным. — В последнем бою эта женщина спасла мне жизнь!

Послышались недоверчивые и удивленные возгласы, кто-то шагнул поближе, чтобы лучше разглядеть чужестранку. А Рагхулун, наслаждаясь произведенным впечатлением, небрежно бросил:

— Жизнь вождя племени — достаточная плата за право называться одной из нас? Ответь мне, мать — во что ты ценишь меня?

Стараясь не выдать замешательства, охватившего ее при этих словах, хар-ману Шадрух бросила косой взгляд на стоящего за плечом шамана. Разумеется, слепой старец не мог этого заметить, просто счел, что настало время вмешаться:

— Так было! — провозгласил Рраугнур-иргит.

Иххаш счастливо засмеялась, когда ее новая знакомая смущенно буркнула что-то вроде «угу» — исключительно из-за необходимости сказать хоть что-нибудь в подтверждение слов Рраугнур-иргита. И у хар-ману просто не осталось иного выхода.

Глава 19

Так исчезла Шара из клана Желтой Совы, бляха номер 28/16 ка-арк, стрелок-дезертир с Кирит-Унгольской заставы, и ее место заняла совершенно другая личность — восьмидесятидвухлетняя Шара из Халрагхахар[69], единственного клана иртха Туманных гор. Как-то само собой вышло то, что для всех лучница так и ухитрилась остаться в промежуточном положении между чужой и своей. Была ли тому причиной необычная внешность или слухи о «посланнице Мелх-хара», но никому не казалось странным, что новая ирк-мани проводит в пещере хар-ману лишь часы сна, в остальное же время подолгу беседует о чем-то с Рраугнур-иргитом или в великой задумчивости курит неизменную свою трубку, сидя на полу коридора. По той же причине никто из новых соплеменников не заострял внимания на видавшем виды потрепанном лархане и тяжелом дальнобойном анхуре за спиной девушки: дикая страна этот Унсухуштан, что взять с тамошних иртха? Отдавая дань уважения древнему неписаному закону, что запрещает женщине брать в руки железо, храг вместе с перевязью и ножнами перекочевал на самое дно вещмешка. Деревянный же анхур по-прежнему занимал привычное место за хозяйским плечом — ну, должны же, в конце концов, существовать некие уступки — какой стрелок без анхура? Продолжая развивать тему, лучница со своей стороны задумалась над следующим обстоятельством — как в таком случае надлежит быть со стрелами? После получаса торчания в облюбованном для размышлений коридорчике, она пришла к выводу, что стальные наконечники можно заменить костяными. Эта идея оказалась даже более ценной, нежели предполагалось изначально — от кирит-унгольского боезапаса оставалось две трети. В здешних богатых ивняком местах это само по себе было не смертельно, однако, Шара всерьез сомневалась в наличии железа для наконечников, не говоря уж о том, что без помощи кузнеца тут не обойтись. Просить о помощи или одолжении орчиха, как истинное дитя своего гордого народа, не привыкла с детства, а в армии так и вовсе разучилась. В конце концов, приставать к кому-либо с подобной просьбой было бы столь же нелепо и дико, как просить другого почистить ей сапоги или заплести косы.

Вечером, когда мужчины отправились на охоту, Шара незаметно увязалась за ними. Подходящие заросли молодого ивняка обнаружились на берегу какого-то озера в получасе ходьбы. Тихо хихикая при мысли о награде, ожидавшей в Унсухуштане того, кто смог бы указать подобное место мастеру-оружейнику, лучница мышью прошуршала в кустах, а вскоре из зарослей раздался деловитый треск отделяемых веток. Тонкие не годились: анхур — тяжелая штука, и тетива у него мощная, а вес стрелы должен быть одинаков что со стальным наконечником, что с костяным. За образец был взят обломок стрелы, найденный девушкой в зале с колоннами. Стрела эта была той самой, что пришпилила к стене плащ эльфийского лучника во время достопамятной «дуэли мергенов». Целых стрел на месте недавнего боя обнаружить не удалось вовсе, очевидно, оные попросту сгорели после того, как по залу прогулялся Древний — исчезли даже наконечники.

Набрав внушительную охапку прутьев, новоиспеченная оружейница отправилась в обратный путь. Он оказался несколько дольше — мешала увесистая вязанка. Хорошо, что в отличие от растяпы Рагдуфа — отца Иххаш — Шара легко ориентировалась даже в незнакомых местах: обратно в пещеры она вернулась прежде, чем кто-то заметил ее отсутствие. Обустроив импровизированную мастерскую в любимом закутке тоннеля, чей пол устилало довольно-таки солидное количество выбитого из трубки пепла и непрогоревшего табака, лучница приступила к работе. Первая стрела, как водится, вышла неудачной, несмотря на то, что для изготовления наконечника к ней Шара изуродовала собственный гребешок, когда-то подаренный младшим братишкой Раглуком. Поминая поганую силу, она взялась переделывать, и с непривычки провозилась особенно долго, за коим занятием и была обнаружена вождем. Высунув от усердия кончик языка, Шара подгоняла наконечник ко второй стреле и так увлеклась, что не расслышала шагов.

— Кхм… не помешал? — вежливо окликнул знакомый голос, и в поле зрения оказались кожаные с ремешками и меховой оторочкой сапоги невероятного размера, а выше — и сам их обладатель. Рагхулун… красиво имя звучит: «волчья песнь»… При взгляде снизу он казался еще шире в плечах, этакий поставленный на вершину треугольник. Сильные руки его под зеленоватой кожей оплетала ясно очерченная сетка жил, спускаясь вниз, она захватывала мощные кисти с удивительно длинными пальцами. Хм… девушка поймала себя на мысли, что не отказалась бы взглянуть на него без рубашки и поближе.

Меж тем Рагхулун окинул взором устилавшие пол заготовки будущих стрел вперемешку со стружками. Он присел рядом, взял уже готовую стрелу из кирит-унгольского запаса, покрутил в пальцах, прикинул на вес и задумался. Шара отложила в сторону свою работу и принялась терпеливо ждать — ну, не просто же так пришел! И оказалась права:

— Хм… — молодой воин промерял длину стрелы в пядях. — Полтора локтя с ладонью! И тяжелая… А?

Шара пожала плечами:

— Ну, так и не для охоты… — девушка кивнула на прислоненный к стене анхур. — По нему в самый раз!

— А далеко бьет? — живо поинтересовался Рагхулун, постучав когтем по мореному дереву лука.

— В моих руках где-то шагов на полторы сотни по прямой… — прикинула вслух Шара. — А если стрелок поздоровее, допустим, вроде тебя, то… ну, думаю, сотни на две, а то и поболее. Командир стрелков наших, Лугдуш, как-то раз за трубочкой хвастал, будто в молодости из такого стрелу на триста тридцать локтей выпускал, и я ему верю.

— Ого! — совсем как мальчишка присвистнул вождь, с уважением разглядывая чужеземное оружие. — Скажи, Шара-сама…

От такого обращения лучница воздухом поперхнулась. Ни с того, ни с сего — не хило, а?

— А «сама» у нас один, в Луугбурзе сидит! — отшутилась она. — Шара. Просто Шара, ладно? Так привычней, знаешь…

— Я вижу, что стрелы делать ты умеешь, — ничуть не смутившись отповедью, продолжил свою мысль Рагхулун. — А смогла бы ты сделать еще один такой губур, как этот? Урук-тха’ай очень опасны в ближнем бою: они сильны и неутомимы. У нас есть хорошие мергены, но стрелы их слишком легки — им не пробить кольчужных рубах врага. Если дать им что-то вроде этого, — он похлопал по рогу анхура, — думаю, мы бы раз и навсегда отучили этих выродков соваться в наши пещеры!

Чувствуя, как зорко он следит за выражением ее лица, Шара вздохнула и покачала головой. Как бы потактичнее ему объяснить… ладно, попробуем:

— Уметь хорошо стрелять и уметь делать хорошие луки — разные вещи, Рагхулун… — она потерла виски, подбирая слова. — Все, чем могу помочь я, так это рассказать, из каких материалов и деталей состоит анхур, и как все это, по моему разумению, соединяется меж собой. Но даже владей я секретом, вряд ли у нас вышло бы что-то стоящее; у нас в Унсухуштане изготовлением анхуров занимаются сотни мастеров-оружейников и их подмастерьев: с вечера до утра трудятся они в огромных государевых мастерских, где есть все необходимое, причем каждый делает лишь свою, отдельную часть работы. Много ночей, много лун… понимаешь?

— Понимаю… — зло встряхнув головой, огрызнулся вождь. — Что проку в затее нет, это я понимаю. Э-эх!

И он в мрачной досаде сплюнул под ноги.

Шара не обиделась. Скорее уж напротив: она прекрасно поняла, что молодой воин злится вовсе не на нее, и огорчилась из-за невозможности помочь. Урук-тха’ай лучница представляла себе только по рассказам Рраугнур-иргита, да многое ли видел вещий слепой старец? Какого они роста, насколько сильны? Что за доспех носят, каким оружием рубятся… об этом может знать только тот, кому доводилось переведаться с ними в бою. Хотя… у страха тоже глаза велики… кожа как у змеи, видите ли! Солнечного света не боятся! Щас! Пхут-тха, а если серьезно… должен же быть какой-то выход. Хм… при наличии хороших мергенов…

— Рагхулун, — девушка посмотрела в глаза вождя снизу вверх. — Понимаю, что при том образе жизни, какой вы для себя избрали, вопрос глупый, но… У вас есть мастера, кто делает оружие?

К ее несказанному удивлению, вождь кивнул.

— Есть-то они есть… Верней, он у нас всего один, куда их больше: некто Харуф Ташкулуд[70], но…

Шара хихикнула над прозвищем, собрала с пола разбросанные стрелы и, забросив за плечо анхур, сверкнула клыками в улыбке:

— Пойдем! — весело сказала она.

Мордорскую гостью ожидало жестокое разочарование. Она готова была увидеть настоящую оружейную мастерскую, где вдоль стен расставлены заготовки будущих щитов, возле наковальни лежат клинки, а в углу в чане мокнут кожи для обтяжки ножен. Но вместо этого взору ее представилась самая обычная пещера, может, чуть более захламленная нежели другие. От хозяина ей стало известно, что, собственно, клинков в Туманных горах не делают очень давно, с тех самых пор, как во время обвала погиб предыдущий оружейник. Все, чем вооружены сейчас воины Нового фронта — преимущественно трофеи, то же касается и кольчужных рубах. С луками дело обстоит и того проще — какой смысл сажать за их изготовление кого-то одного, если любой охотник в состоянии за полночи смастерить губур? А те, кто не в состоянии — продолжает преспокойно охотиться с копьями. Он, мастер Харуф, в последнее время занимается только починкой: перековывает старые клинки на копейные жала, делает наконечники для стрел — железа мало, и в дело идет любой обломок. Сами же копья…

Ни на что особо не надеясь, Шара решила все же пройти до конца. Сняв с плеча анхур, девушка молча протянула его старому ворчуну. К ее удивлению, он не только взял иноземное оружие в руки, но и принялся его рассматривать. Да и не он один: из-за сталагмитовой колонны в дальнем углу, отделявшей мастерскую от жилых покоев, высунулась любопытная физиономия. Мальчишка лет сорока, очевидно, подмастерье — в разговор старших благоразумно не вмешивался, зато уж глядел за двоих. Харуф молча выслушал соображения и комментарии мордорской гостьи, покрутил анхур так и эдак, после чего вынес свой приговор — слишком сложно. Вождь и лучница вопросительно переглянулись, они ожидали такого ответа, но повернуться и уйти не позволяла гордость. И начались переговоры по уламыванию старины Ташкулуда.

Для начала пришлось отказаться от стальной прослойки, придающей луковине чудовищную упругость и силу. Затем настал черед точеной сердцевины, а очень скоро в ту же сорную кучу отправилась и двойная крученая тетива. Оставшаяся в итоге сомнительная деревянная планка с усилением по центру с анхуром не имела ничего общего, кроме разве что длины. При содействии Рагхулуна, мастер набросил на концы заготовки сыромятный ремень, заставив непокорное дерево согнуться. Уж на что был силен вождь клана, и то не обошлось без труда: веревки жил вздулись на могучих руках, верхняя губа от напряжения поползла вверх, обнажая клыки. Да уж, воистину Волчья песнь — красив как молодой зверь… чувствуя, что щеки начинают гореть от смущения, Шара поспешно отвела взгляд.

Обратной дорогой Шара подавленно молчала. Уже не в первый раз она ощущала себя совершенно никчемной и бесполезной. А ведь ее приняли здесь как посланницу Мелх-хара… хороша избранная, нечего сказать! В битве у моста не смогла помочь, раненым воинам вместо исцеления подарила лишь несколько жалких часов избавления от боли… А теперь еще и с анхуром такая оказия. Ну да, кто же спорит — это лучшее, самое совершенное оружие из всего, что только можно вообразить… Только что в том проку, если мастер не сможет повторить изделие оружейников Унсухуштана? Один в степи не воин, это правило действует и в отношении стрелков, будь они хоть трижды нурненские… хотя… Обширные кладовые памяти, доставшиеся в наследство от эльфийских предков, подсказывали ей, что в родных лесах одному-единственному хорошо замаскированному лучнику удавалось останавливать армии. Запутанные переходы тоннелей — по сути та же чаща. Если заманить урук-тха’ай в узкое место, где они окажутся вынуждены двигаться в затылок, поодиночке, то шанс есть… Только вот незадача: в лесу можно сколь угодно долго изматывать врага постоянными перемещениями места засады, устраивать же такое вблизи жилых пещер крайне рискованно: если урук-тха’ай не удастся уничтожить полностью, то уцелевшие, прорвавшись сквозь ливень стрел, уйдут вглубь горы. В узких тоннелях хозяева пещер сохранят преимущество, а вот если… Очень кстати вспомнился бой у моста — в зале такой ширины уже и строй сможет развернуться. Глухо, в общем. Наверняка существует какой-то выход, и вот тут Шара всерьез пожалела о том, что способна рассуждать только с позиции стрелка: как схорониться, кому первая стрела, кому — вторая по мере сил и скорости… Да, насчет скорости… Анхур — штука тугая, в мгновение ока не вдруг натянешь. Нужен еще хотя бы один лучник, для подстраховки.

Своими соображениями она поделилась с вождем. Тот нашел в себе силы дослушать до конца, после чего с помощью одной-единственной фразы перечеркнул все результаты напряженного скрипа извилин мордорской гостьи.

— Урук-тха’ай нападают помногу. У клана Халрагхахар слишком мало воинов.

Тоже правда. В приснопамятной стычке с участием Древнего племя потеряло десять душ убитыми… вернее, одиннадцать, поскольку Сулхур так и не смог оправиться от полученных ран. Медленно шел на поправку Ругбар, сильный и здоровый мужчина средних лет, которому уже никогда не суждено более ходить по земле или стоять в строю. Неизвестно еще, что на самом деле хуже: погибнуть или… вот так. Понимая, что еще чуть-чуть, и ее понесет основательно, Шара решительно полезла за трубкой. Думать надо, а не сопли на кулак мотать! Привычно подвернув лархан, она уселась на пол, откинувшись к стене тоннеля. Рагхулун опустился рядом, положив на колени й’танг. Что там говорил этот… как бишь его… Ташкулуд? Что в Туманных горах очень давно не куют своих клинков? Сотни раз кованный и перекованный металл из тангарских запасов годился, пожалуй, лишь для копейных наконечников, а тут — й’танг. Ага… вряд ли местный умелец, предшественник Ташкулуда, смог бы добиться чего-то стоящего, а поскольку у вождя должно быть самое лучшее оружие, значит, это трофей. Только вот крайне смущал вид: будь это секира либо прямой меч, все легко становилось на свои места. Й’танг-то откуда… Внезапное подозрение зашевелило щупальцами в мозгу. Щурясь от табачного дыма, девушка попросила вождя вынуть й’танг из ножен. Тот удивился, но просьбу исполнил. Едва лишь показалось изогнутое, заточенное по вогнутой кромке лезвие показало свое основание, Шара ухмыльнулась.

— Все, дальше и не надо.

— Почему?

Словно бы не доверяя глазам, кончики девичьих пальцев пробежали по клейму у основания повыше линии заточки. Глаз… Точнее, Кургузу-хирг.

— Что там? — кивнул Рагхулун, наклоняясь поближе.

— Откуда у тебя это? — вопросом на вопрос ответила Шара.

— В бою добыл… — пожал плечами тот, вытаскивая лезвие из ножен на всю длину и любуясь зеркальным блеском стали. — Красавец какой, да? Я подумал, что прежнему хозяину такой ни к чему, а мне — в самый раз! — он широко улыбнулся, и в полумраке тоннеля озорно блеснули глаза. Вышла эта улыбка по-детски самодовольной, точно так же улыбался когда-то Хаграр. А Рагхулун озорства ради крутанул й’танг силой запястья, и сияющее лезвие описало свистящий круг. И правда красавец… хм… только сейчас Шара сообразила, что имела в виду вовсе не клинок и смутилась. Причем настолько, что поперхнулась дымом. Выкашляв из головы всякие глупости — ишь, размечталась, уродина! — она снова заставила себя перехватить нить начатого разговора:

— Значит, те, кто служит Харт’ану Гортхару, все-таки побывали в этих пещерах? — на всякий случай уточнила она.

— Да, вроде кто-то из ваших и был… — согласился вождь, убирая й’танг обратно в ножны. — Кому служат, мы, правда, как-то позабыли у них спросить, — он иронично скосил глаз. — Нашивки какие-то были у них…

— Что нарисовано на нашивке? — немедленно вскинулась Шара. Рагхулун наморщил лоб, вспоминая.

— Глаз этот ваш… Ну, багровый.

— Кургузу-хирг, — нетерпеливо поправила лучница. — Глаз — он у всех нашивок общий, даже у лекарей и писцов. Что еще кроме глаза было, а?

— Сейчас… — молодой вождь прикрыл глаза, представляя себе изображение, давно забытое за ненадобностью. — Лист. Точно! Черный дубовый лист, и в середине — глаз.

— Дол-Гулдур?! — опешила лучница. — Но тогда… как же вам удалось с ними справиться?

— Да ты знаешь: с трудом! — криво ухмыльнулся ее собеседник. — И, по большей части, конечно, хитростью. Подстерегли в узком месте, завязали бой, а когда поняли, насколько их много, притворились, будто отходим вглубь горы. Эти, конечно, всей толпой рванули за нами, а там в одном зале потолок был так себе, не больно надежный. Так что мы подождали, пока большая часть там окажется, и обрушили свод. Какой грохот стоял! Кто уцелел, прыснули по боковым коридорам, потому что основной оказался засыпан обвалом. Ну, а в этих самых боковых коридорах ваших оконосцев уже ждали воины клана. В общем, ни один не ушел… Повезло нам тогда несказанно, слава Мелх-хару! Могу даже место показать, где все это…

— Н… не надо, — поспешно перебила Шара. — Я и так верю. Слу-ушаай, так это же отличный ход! Я обвал имею в виду. Если даже урук-тха’ай не накроет всех до единого, то ход все равно окажется засыпан. Не того ли вам и надо?

— Ага! — презрительно скривилось лицо вождя. — Плохо ты их знаешь! Учти: если однажды они ушли ни с чем, значит, в скором времени жди снова и вдесятеро больше. Ты что же: предлагаешь всякий раз заманивать их в ловушку и заваливать ходы?

Шара пожала плечами: сам, мол, говорил, что они тупые.

— Тогда позволь спросить тебя, о мудрейшая: как мы сами станем выходить на поверхность, когда все входы так или иначе окажутся завалены? И вообще, откуда знать, какой дорогой они пойдут?

— То есть как это — откуда знать? — не поняла лучница. — Караульные посты расставить везде…

— Так я тебе еще раз повторю. Для этого. У. Нас. Слишком. Мало. Воинов. — с расстановкой произнес Рагхулун.

Лучница почесала затылок.

— Ну, значит, их нужно встретить и заманить. Ясно, вроде…

— Неплохо. Со стороны Южных врат есть подходящее место, — заметил вождь, прикинув в уме схему коридоров. — Только вот встречать их придется на поверхности.

— Ну и что?

— А то. Ты забыла одну вещь: урук-тха’ай нападают днем.

Непризнанный стратег прикусила губу. Плохо… Вот это как раз-таки очень плохо. Хм… Или не очень?

— Нам позарез нужен еще один стрелок… — пробубнила она куда-то в воротник, лихорадочно потирая при этом виски. — Понимаешь? Еще один.

— А чего ж не десяток? — немедленно съязвил вождь. Шара приподняла бровь, как это делал ее дядька.

— Как почему? Во-вторых, двое на поверхности подозрений не вызовут, так как еще худо-бедно сойдут за дневную стражу у врат. Тогда урук-тха’ай решат, что застали нас врасплох и попытаются напасть. В случае десятка они просто не полезут. Ну а, во-первых, десятка у нас просто нет. Почему и говорю — нужен еще один лучник для прикрытия.

— Прекрасная мысль! — издевательски протянул Рагхулун. — Днем? С луком? На солнце? Против урук-тха’ай? Лучше просто не бывает, — и он зло тряхнул головой.

Шара еле заметно улыбнулась:

— Ну, лично мне дневной свет не страшен. Да-да, не надо делать такие большие глаза: за то отцу поклон и вечная память. А для моего напарника, — она сняла с рукава какую-то черную тряпку, — у меня кое-что есть. Держи!

Полоска тонкой черной ткани хитрого плетения легла в широкую зеленоватую ладонь.

— И? — двумя пальцами вождь поднял тряпку за кончик на уровень глаз. Шара, не удержавшись, хихикнула.

— Правильно-правильно, — подбодрила она. — Давай-ка я помогу…

Узел соединил концы повязки на затылке Рагхулуна, скрыв глаза под просвечивающей черной полосой.

— Это нарт-харума, — невозмутимо пояснила лучница, поправляя сползшую за ухо складку материи. — Вот уж и не думала, что пригодится… Ну так что? Ты со мной?

Черная полумаска обернулась к ней.

— Эх! А куда же я, к Наркунгуру, денусь? Лишь бы Ташкулуд не подвел.

Ташкулуд не подвел. Когда через условленные две ночи Шара вновь заглянула к нему на огонек, мастер первым делом указал ей на стоящее возле стены сооружение из дерева и сыромятного ремня. По сравнению с анхуром новорожденный лук казался нелепым уродцем, однако красота линий волновала сейчас меньше всего. Опробовав детище Ташкулуда в действии, лучница всерьез приуныла: во-первых, лук вышел настолько тугим, что и думать было нечего натянуть его как анхур, а во-вторых, увлекшийся идеей небывалой мощи мастер Харуф придал ему такой чудовищный изгиб, что дерево с трудом выдерживало. Но стоило лишь лучнице тактично намекнуть Харуфу, что первая лепешка-де всегда комом, Ташкулуд взбеленился почище тролля и начал орать. Выяснилось, что мастер пробовал три сорта дерева, и этот последний образец оказался единственным, что прошел испытание на прочность. Если же пожертвовать силой натяжения, то получится просто большой губур, который одна слишком умная особа вполне может изготовить сама и охотиться с его помощью на ящериц сколь душе угодно. Опасаясь за сохранность каменных сводов, Шара кое-как успокоила обиженного мастера, а сама принялась судорожно вспоминать все, что ей известно об устройстве «надежного и безотказного». К великому стыду, знаний по теме оказалось чудовищно мало. Вот разве что древесина у анхура была какая-то темная… и это явно не краска: кому и на что нужно его красить, не горшок ведь! Ух ты… а не этот ли состав придает древесине такие чудесные свойства? Запах, почти полностью выветрившийся, напоминал что-то до боли знакомое… Лучница еще помнила слегка маслянистую на ощупь поверхность рогов выданного ей лука. Ну, конечно!

Своей догадкой просиявшая Шара тотчас же поделилась с мастером. Но тот, разумеется, лишь головой покачал в ответ. Ну не водится в Туманных горах кровь камня, и все тут! Девушка снова сникла: даже окажись у нее сейчас фляга с жидким горючим, в таком ничтожном количестве таингура можно разве что мышь утопить, а не анхур пропитывать.

— А если обычным маслом заменить? — ни с того, ни с сего брякнула лучница. Ташкулуд посмотрел на нее как на несмышленого ребенка.

— Гляди сюда, — снисходительно усмехнулся он, проводя когтем по сгибу лука. — Видишь? Это живое дерево, совсем свежее и полное соков. Сухое попросту сломалось бы от усилия. Влага дает дереву гибкость, для этого заготовку еще вымачивают, чтобы все поры заполнились водой. Так вот: вода тяжелее масла. Внутрь мокрой деревяшки масло не попадет, ясно?

— А если сварить? — снова наугад брякнула Шара. — В масле, я имею в виду? А?

Мастер Ташкулуд задумался.

— Хм… а ведь верно… Горячее масло выгонит воду из пор, а лук уже согнут — треснуть ему не грозит. Сварить, значит? Хм… можно попробовать.

Похоже, что духи во главе с самим Мелх-харом благоволили Шаре. Хитрость с маслом сработала куда лучше, нежели можно было ожидать. Тело туманногорской копии обрело дополнительную гибкость, перестало угрожающе потрескивать и даже как будто легче стало. Наверное, мастера-оружейники Унсухуштана добавляли помимо таингура еще какие-нибудь присадки, но установить сие возможным не представлялось. Непосредственно стрелковые испытания были торжественно возложены на Рагхулуна — как на будущего владельца. Кроме того, неожиданно выяснилось, что подслушавший беседу старших мальчишка-подмастерье все это время тоже без дела не сидел. Ученик Ташкулуда мало чем отличался от учеников иных ворчливых и скорых на расправу мастеров, поэтому решил сам внести посильный вклад в создание нового оружия. По счастью, Харуф сон имел крепкий и от возни в мастерской не просыпался. Итогом дневных бдений стали три, как гордо назвал их мальчишка, «образца», имевшие совершенно несуразный вид и напоминавшие анхур лишь длиной плеч. К слову сказать, натянуть на рога тетиву тщедушные лапки так и не сумели, что не помешало непризнанному гению похвастаться перед Шарой. В иное время за кражу бесценного тиса не миновать бы мальцу хороших подзатыльников, однако сейчас Ташкулуд, буркнув что-то вроде «охламон!», в мгновение ока согнул тугие заготовки одну за другой и накинул тетиву. Увы! Количество плохо дружит с качеством: «образцы», изготовленные мальчишкой-подмастерьем, отличались от детища самого Ташкулуда ровно настолько же, насколько туманногорская копия — от настоящего анхура. Неугомонный уроженец Бархут-Нурта Хаграр в таких случаях, помнится, говаривал: «и рядом ни разу не лежало»… южане вообще народ меткий. И все же дальнобойностью «образцы» существенно превосходили губур, что радовало. Можно будет раздать их самым метким из охотников: возможно, что простодушные звероловы окажутся не столь склонны к критике, как стрелок Третьей Нурненской.

Путь распространения слухов, как всегда, неизвестен, но вскоре об «оружии возмездия» говорил весь клан. Харуфа Ташкулуда и «анхур-ману из Мордора» только что на руках не носили, а воодушевление царило такое, что, казалось, этот мирный народ готов хоть сейчас выступить в поход против Кхуру и его тварей. Говорить с кланом пришлось Рагхулуну, поскольку все вопросы защиты и нападения решает все-таки вождь. Хар-ману Шадрух представляла власть светскую, но в дела сына не вмешивалась: мать рода не объявляет ни войн, ни перемирий — это неженское дело и так заведено от начала времен. Вместе с Рраугнур-иргитом, шаманом клана, они могли бы помешать вождю в его планах, но Шадрух идею скорее одобряла, нежели находила неудачной. Мысли же слепого шамана оставались тайной: скорее всего, этот ярый противник насилия даже сейчас полагал, что цель не оправдывает средств, но отчего-то предпочел промолчать.

Ловушку для урук-тха’ай изготовили лучшие знатоки горного дела. Потолок одного из гротов возле Южных Врат в дюжине мест рассверлили на глубину локтя, и в каждое из полученных отверстий заложили тряпичные мешочки со знаменитым «бешеным порошком» кхазад. Пропитанные смолой фитили соединили под потолком в подобие кольца, запальный конец вывели вниз и покамест закрепили на одной из стен. Шара посетовала было на отсутствие таингура, но ее быстро успокоили, объяснив, что пользы от летучей жидкости все равно бы не стало: за время ожидания она попросту испарится. Скрежетали точильные камни, позванивали колечки трофейных кольчуг, царила напряженная угрожающая суета — впервые за долгое время клан готовился к настоящей войне. Иххаш, дочь хар-ману, не до конца веря в обещания Ташкулуда, изобретала особый яд для наконечников стрел: похоже, из оброненного Шарой пузырька из-под гохара ушлая туманногорская дева сумела извлечь некоторую пользу. Находившийся под ее присмотром раненый Ругбар, краем уха услышав о приготовлениях, даром что безногий, немедленно начал рваться в бой. Утихомирить его стоило немалого труда. Его тезка, тот самый юный творец «губуров нового поколения», таскался за вождем не хуже хвоста, требуя, чтобы его также взяли с собой. Крики, брань и подзатыльники на мальца не действовали, и лишь только замечание мастера Ташкулуда на тему: «а кто ж тогда анхуры делать будет?» смогло привести парня в чувство. Самолюбие Ругбара-младшего тем самым удовлетворилось в полной мере, и юный умелец отвязался, наконец, от вождя.

Странно и тревожно чувствовала себя в эти дни Шара. При взгляде на оживленные приготовления он даже испытывала что-то вроде тихой гордости, ей льстили почтительные взгляды соплеменников и внимание вождя, но все же где-то на самом дне колодца, именуемого душой, плескалась горечь и непонятная грусть, слово бы лучница что-то сделала не так. Выдержав пару дней подобного мучения, девушка решительно направилась на поклон к Рраугнур-иргиту.

Старый шаман сидел возле очага и грел над низким пламенем узловатые свои ладони. Опущенные веки скрывали белые слепые глаза, придавая иссохшему лицу выражение непривычной беспомощности. Он так и не поднял головы, даже когда Шара, приблизившись, опустилась возле его скрытых длинным одеянием ног, хотя обострившийся за века слепоты слух шамана ранее с легкостью узнавал лучницу по шелесту шагов. Тишина причиняла почти физическую боль, Шара зажмурилась и несколько раз подряд яростно встряхнула головой, потому что… Потому что неожиданно ощутила, что снова падает в тошнотворную круговерть ночи горящих домов, предсмертных криков, запаха чужой крови и обугленной плоти. Сейчас картина уничтожения людской деревни казалась еще гаже, чем было на самом деле, потому что не было никакой возможности отвернуться, не смотреть… Н-наркунгур! Опять… Теряя равновесие, Шара уткнулась лбом в колено сидящего Рраугнур-иргита, и это заставило ее открыть глаза. Морок исчез. Тяжело дыша, словно после утомительного бега, лучница с силой провела ладонью по лицу и покосилась на шамана. Тот казался по-прежнему безучастным, но она была почти уверена в том, что неожиданный приступ не обошелся без его участия. Интересно: сама освободилась или отпустил, а? Впрочем, дела это не меняет… проклятье! Да что же это? Не затем ли бежала она — сначала от Тхаруга и Назгулов, потом с Кирит-Унгольской заставы, потом и вовсе дезертировала — и все для того, чтоб отныне и впредь больше никто не смог заставить ее, Шару из Кундуза, убивать? А в итоге что? Снова заигралась в войнушку, причем никто не заставлял, сама… А уж если быть до конца честной пред собой и предками — пошла на поводу у зеленокожего красавчика, так ловко поймавшего ее на признание мастерства и на «слабо»: две вещи, устоять противу которых кундузская провинциалка не смогла бы никогда. Честолюбие трудно назвать главной чертой характера иртха, вот что странно… чрезмерная гордость — да, но мучительная жажда славы…Похоже, нольдорская кровь снова валяет дурака, — лучница даже попыталась улыбнуться собственной шутке, но вышло не очень. Ну и хрен с ним… Толку сейчас выискивать причины! Важно то, что в итоге всего вышесказанного и ранее сделанного помыслы и настроения клана Халрагхахар ныне… как бы это помягче выразиться… ну, в корне противоречат всему, что известно об иртха Туманных гор.

— Если бы все было так… — вздохнул над самым ухом усталый голос, и Шара подпрыгнула от неожиданности. Она как-то не ожидала, что шаман заговорит именно сейчас.

— То, что движет ныне помыслами и сердцами, противоречит не слухам, а самой основе нашей веры — учению Мелх-хара…

Во рту у Шары стало сухо, как в Горгоротских солончаках. Так он… еще и мысли читать способен?!

— … Ибо великий уллах Севера, сильнейший из прочих уллах, когда-либо существовавших в Арте, сказал: «всякая жизнь священна, и да не причинит одно живое существо вреда или боли другому». Потому война и есть зло, что…

— Не говорил он этого никогда… — буркнула Шара досадливо, как привыкла в учебке осаживать вконец завравшегося Хаграра. И лишь спустя мгновенье сообразила, что она только что сказала и кому! Стремясь загладить собственную дерзость, девушка торопливо заговорила:

— Рраугнур-иргит! Я только хотела сказать, что зло — это отнять что-либо по праву сильного. Но разве неправ тот, кто хочет защитить себя и свой клан? Вспомни, даже сам Харт’ан Мелх-хар применил силу, желая спасти от гибели тех, кто был верен ему? Можно пожертвовать собой, опустить меч и с легкой душой принять смерть, но разве вправе каждый из нас пред лицом врага не прийти на помощь другу? Разве не…

— Защита — суть необходимое зло, к которому Ночной народ вынужден прибегать с незапамятных времен, — согласился слепой шаман. — Но даже это противно воле Его. Как ты думаешь: считай он правильным кровопролитие в целях самозащиты, Он сам научил бы иртха делать оружие? Однако…

— Да, я помню, что Кхуру опередил в этом своего отца и учителя, — нетерпеливо перебила Шара. — Но поверь мне, Рраугнур-сама, если бы того не случилось, иртха рано или поздно додумались бы и сами, и дело здесь вовсе не в умении добывать и плавить железо. Причем одними топорами дело бы не кончилось: появились бы и мечи, и щиты, и длинные копья — слишком неспокойным сделалось бы соседство с пришельцами с запада. Может быть, наука Кхуру вовсе не была таким уж страшным злодеянием, а?

Шаман покачал седой головой.

— Я говорю сейчас не о Кхуру, чьи нынешние деяния куда ужаснее прежних. Я и сам виноват не меньше, ибо малодушно усомнившись в истине, поддался речам Кхуру и отпустил с ним сыновей клана. Иная горечь гложет меня: месть завладела душами тех, кто веками жил по законам Крылатого, они жаждут крови, подобно… — старец сплел и вновь расплел пальцы, подыскивая слова. Шара смотрела спокойно.

— Ну же, договаривай до конца, Рраугнур-сама! — ровно произнесла лучница, глядя в слепые бельма его глаз. — «Подобно жителям беззаконной земли Восхода», так? Ну что ж… возможно, ты прав, да и я не собираюсь сейчас защищать правоту своих соотечественников. Просто хочу спросить: неужели правильно будет оставить все как есть, чтобы злобные твари, лишенные рассудка и жалости, по-прежнему продолжали уничтожать твой и без того немногочисленный народ? Неужели так должно быть? Кто защитит их?

— На все воля Мелх-хара… — смиренно выдохнул шаман. И вот тут терпение покинуло Шару окончательно и бесповоротно.

— Воистину, — кивнула она, — но тогда грядущее сражение тоже не что иное, как проявление воли Мелх-хара, а успех или провал — дары в его руках, разве не так? Рраугнур-иргит! Что же тревожит тебя, идущего тропою уллах? — на этих словах довольная свое сообразительностью девушка даже позволила себе улыбнуться, пользуясь тем, что Рраугнур-иргит не может видеть выражения ее лица. Вот и славненько, если есть запрещающий знак — значит, рядом объезд… А что? Если все в руках уллах — ты ни в чем не виноват, все просто как тряпка.

Но голос шамана зазвучал надтреснуто и глухо, будто вместе с кожей сдирая с лица самодовольную ухмылку:

— Я путник, бредущий этой дорогой… — медленно проговорил он, едва заметно раскачиваясь. — Но ты — сама дорога.

— И… — Шара нервно сглотнула вставший в горле комок, — … что это значит?

— Мне страшно… — просто сказал Рраугнур-иргит. И от этой простоты по девичьей спине поползли мурашки. Да еще какие! С добрых скорпионов размером.

— Мне тоже, если тебя утешит… — тихо отозвалась лучница, делая вид, что с крайним вниманием изучает собственные сапоги.

Глава 20

Так называемые Южные врата Мории находились отсюда в шести нах-харума пути. После опустошительных набегов урук-тха’ай немногочисленные иртха перебрались поближе к пещерам хар-ману, побросав свои жилища. Последняя треть пути ведомого Рагхулуном ополчения Туманных гор пролегала по совершенно заброшенным коридорам. Здесь пахло пылью, а темные провалы некогда обитаемых пещер провожали своих незадачливых защитников взорами пустых глазниц. Даже крысы тут не водились — этим тварям, как известно, тоже нужно что-то есть. Коридор поднимался к поверхности, сюда уже не доставал хорошо ощутимый у Морийского рва жар подгорных недр. Было холодно, но это неудивительно: ведь снаружи царила зима, и заблудившиеся в хитросплетении отрогов горные ветра то и дело задували в сторону пещер, намораживая на стенах и потолке причудливые ледяные изваяния. Но оценить их красоту было некому.

Малочисленное войско двигалось в молчании. Не было ни лихих песен, ни барабанной дроби, ни торжественного трубного рева… да и никакой героической битвы тоже не будет — просто горстка безумцев сдуру надеется заманить в ловушку многократно превосходящие силы противника. Кроме того, хозяева пещер были вынуждены вести себя тихо, чтобы ничем не выдать приближения: Скала Змеи находилась совсем недалеко от Южных врат. Девушка даже вспомнила ее иное название: Ортханк.

Шагая рядом с вождем, Шара запоздало размышляла над последствиями безумной авантюры, в которую с легкой руки Рагхулуна оказалось втянуто все боеспособное население Туманных гор. Что-то выйдет у клана из этой затеи помимо укрепления веры в себя и собственные силы? Идея непротивления злу насилием, столь качественно вбитая в довольно отчаянные, и, по сути, совсем не трусливые головы, уже дала трещину. Конечно, с точи зрения Рраугнур-иргита это — подрыв устоев истинной веры, а если взглянуть иначе… то единственная надежда на спасение. В том, что любая идея — это своеобразный перегиб в одну из сторон, девушка уже успела убедиться на собственной шкуре. Унсухуштан и его «священная война» по сути — попытка бить врага его же оружием: сколько было в несчастном Средиземье этих «избранных народов», одни нольдоры чего стоят! «Мы врагов умоем кровью, вспомним все и всем припомним», или что-то вроде того… Но если нашлись такие проповедники, то имеют полное право на существование и другие: те, что призывают, получив удар по левой щеке, подставить правую. Хм, кстати и челюсть заодно на место встанет, хе! — тут Шара не удержалась от смешка, представив себе картину. — Но в жизни все намного сложнее, это точно: с пеной у рта и лихорадочным блеском глаз далеко не уйдешь.

— Чему улыбаешься? — поинтересовался шагавший рядом Рагхулун. Шара глянула на него снизу вверх.

— Так, — уклончиво ответила лучница, отбрасывая за ухо косицы. — Неважно. Просто забавно получается: ничего по сути дела не изменилось, а твои воины полны решимости хоть с урук-тха’ай сразиться в открытом бою, хоть, если надо, Скалу Змеи штурмовать! — тут она лукаво прищурилась в ожидании подтверждения своих недавних догадок. Но тут…

— Но это естественно… — немного удивленно ответил вождь, и обвел жестом качающиеся впереди кольчужные и стеганые спины. — Ведь все они верят в тебя!

Лучница опешила, соображая, не было ли сказанное шуткой или, по крайней мере, оговоркой: ну, к примеру, подразумевалось, что «верят тебе», но взгляд Рагхулуна был настолько прям и честен, что сомнения исчезли.

Пробормотав что-то вроде «постараюсь оправдать доверие», Шара подавленно заткнулась, глядя под ноги. Так вон оно что… оказывается, нет никакого раскола в умах. Слово старого Рраугнур-иргита по-прежнему имеет вес, просто теперь у клана появился живой талисман, оберег, с которым ни одна напасть не страшна, пока он рядом. Это надо же! И ведь как хорошо укладывается в рамки их веры, на все один резонный ответ: «такова воля Мелх-хара». А его мнимая посланница — это своего рода хирг’ат[71], гордо реющий на ветру залог грядущей победы. Да-а… Лестно, конечно, но все-таки эти ребята так ничего и не поняли, пхут-тха. Угу… чудес надо было меньше показывать… да хотя какие там чудеса? Гохар из аптечки? Да, и еще одна вещь: талисманы и обереги имеют свойство смирно висеть на гайтане под рубахой и наружу не высовываться. А вот оказавшееся в подобной роли живое создание и от стрелы не застраховано. В самом деле: убьют ее урук-тха’ай, и что станут делать новоявленные соплеменники? Молча развернутся и двинут в обратный путь, сетуя, что это Мелх-хар от них отвернулся. Да-а… Тяжелый случай. Ладно, это означает только одно — погибнуть она не должна ни в коем случае, это факт. Честно признаться, и самой не слишком охота.

Перед заминированным гротом группа разделилась. Большая часть осталась за поворотом коридора, остальные прошли вперед. Занял свое место за сталагмитом факельщик, еще десять воинов оцепили три отходящих туннеля на случай, если вдруг кто-нибудь из урук-тха’ай уцелеет после обвала и попытается спастись в боковых лазах. Не понаслышке зная о свойствах знаменитого «бешеного порошка» выжигать воздух, воины клана предусмотрительно захватили с собой повязки на лицо и наполнили фляги водой: мокрая тряпка, как известно, позволяет какое-то время дышать в огне. Вместо стальных шлемов головы защищали глухие шапки стеганого войлока с толстыми наушниками. Можно было начинать. Шара и Рагхулун преодолели последнюю часть пути и вышли на поверхность. Здесь царствовало ясное зимнее солнце, и его лучи, отраженные гранями мириад кристалликов снега, били в глаза, привыкшие к темноте подземелий. Хваленая нарт-харума спасала, но ненамного: закусив губу от резкой боли, вождь невольно прикрыл глаза ладонью поверх повязки. Некоторое неудобство испытывала и Шара: снег и солнце для стрелка — поопаснее клинка. У нее даже нарт-харумы не было. Слезы выступили мгновенно, девушка отерла их рукавом: ветерок тоже есть, и холодный, замерзнут еще на лице. Вспомнилась дурацкая песенка, услышанная в Нурненской учебке. Речь в ней шла про парня, что отправился странствовать по миру. Чем дело кончилось, и в каких краях успел побывать бродяга, девушка не помнила, в памяти осталась только строчка: «Если в воду угодите и ко дну прилипнете, четверть часа погодите, а потом привыкнете!» То, что творилось сейчас с ее напарником, весьма соответствовало совету подождать: либо зрачок приспособится к страшной окружающей белизне, либо глаза ослепнут и станет уже все равно. Что не мешало ей чисто по-женски сочувствовать.

В сотне шагов от выхода громоздилась беспорядочная груда серых валунов. Наверное, летом они щетинились мхом от тени и сырости, сейчас же камни покрывал тонкий слой похожей на соль изморози. Хорошее место. Отсюда открывался неплохой обзор, на дальнем отроге можно было рассмотреть даже четырехрогую башню, похожую на застрявшую в горле кость. Вот она почему Скала Змеи — как раз зубы. Шара прикинула расстояние — по прямой пол-лиги точно будет… это значит, ходу полчаса. А вот и дорога: присыпанная снегом серая лента взбегает по холмам и сворачивает в сторону густого темного леса. Жаль, что Ортханк обнесен кольцом скальных стен, не видно, где она берет начало… но оно и неважно: если урук-тха’ай появятся, их сразу удастся заметить.

— Интересно… — подала голос девушка, поудобней устраиваясь в камнях. Оба лука и кирит-унгольский колчан были прислонены по правую руку. — Долго ли нам придется их ждать?

— Не думаю, — зеленоватое лицо, перечеркнутое черной полосой нарт-харумы, обернулось к ней. — Вон там. Видишь вершину?

Лучница уже успела рассмотреть вершину во всех подробностях, поэтому поморщилась.

— Урук-тха’ай постоянно наведываются в соседний лес, — пояснил он, — Кхуру нужно много дров, они каждый день ходят. И как раз мимо нашей засады. Мы оба в темной одежде, на белом снегу нас видно издалека. Эти… — вождь скривился от ненависти и отвращения, — случай не упустят, будь уверена!

— Ясно, — девушка со вздохом подперла кулаком подбородок. Воцарилось молчание. Рагхулун неотрывно смотрел вдаль, чтобы не прозевать появление урук-тха’ай, Шара бессмысленно теребила шнуровку рубашки. Под ней на тесемке висел кисет, но, несмотря на навязчивое желание, закурить она так и не решилась: в засаде все-таки! Время текло с убийственной медлительностью.

— Рагхулун!

— Что? — не поворачивая головы, отозвался тот.

— Помнишь, ты говорил, что Кхуру нужно много дров?

— Да, это так. Его мерзкие твари что ни день валят огромные деревья и волокут бревна в крепость. Огромные, многовековые деревья, что росли здесь, должно быть, со времен Мелх-хара. Рраугнур-иргит говорит, что однажды духи древнего леса перестанут терпеть такое надругательство и накажут тех, кто забыл законы предков. Кхуру ничего не строит из этих бревен: башня и стены его крепости сложены из камня. Он попросту переводит на растопку древний лес, и над его твердыней вечно курится дым.

— Может быть, кузница? — предположила девушка. Рагхулун скривился.

— Смысла не вижу. Я понимаю, что на всю эту прорву уродов нужно было изготовить оружие и доспехи, и не завидую местному кузнецу. Но тогда почему башня продолжает дымиться сейчас, когда все работы уже закончены? Что в этой кузне делать? Старье латать? Так ведь на это много дров не нужно, да и не каждый день заказ подвернется. А дым идет, не ослабевая, как луну, как год назад, как…

— Может, он мерзнет в своей скальной башне, раз ему все дрова подавай? — оскалилась Шара. — Ну, хотя нет… он же уллах, сын Крылатого, как и Гортхар-сама. Разве духи мерзнут? Ерунда какая-то… Тогда уж сотворил бы себе какой-нибудь колдовской очаг с неугасимым пламенем и грел бы над ним кости вволю. Непонятно.

— Ага, — согласился вождь, теряя к разговору всяческий интерес.

А Шаре на ум вдруг ни с того ни с сего пришел братишка Лугбар. «Беспутный тихоня» — так называла его мама. С детства не интересовавшись мальчишескими забавами вроде драк и метания дротиков, меньшой сын Йарвхи вечно возился со всяким хламом, собирая из ненужных железок хитрые устройства. Он придумал довольно много полезных вещей, но потом вдруг увлекся идеей создания самодвижущейся повозки. Дело шло медленно, но верно, а когда что-то начало получаться, Лугбар решил устроить так, чтобы эта штука еще и плевалась огнем. Что из этого вышло — тема для отдельного разговора и повод для ранней седины, но! Девушка отлично помнила, что для своих опытов братишка постоянно таскал таингур из общего бака. Соседи были очень недовольны тем обстоятельством, что куштухал[72] горючей жидкости вместо положенной луны утекал неведомо куда за две седмицы, и до следующего приезда государевых смотрителей приходилось перебиваться крайними запасами. А что, если Кхуру тоже изобретает новое, доселе невиданное оружие? Таингура тут нет, с Эрэнно (вот уж воистину, первородное пламя и предок всех огней!) хозяину Ортханка договориться в голову не пришло, так что одни дрова только и остаются. Домыслы… конечно, домыслы. Но если уж мальчишка-орк ухитрился собрать из хлама истошно дребезжащую самобеглую повозку, что первым же (и, уллах-тагор’ин глор, единственным) выстрелом снесла кусок глинобитного дувала… До каких же тогда высот разрушения сможет подняться древний и бессмертный мудрец! С кем-то он воевать соберется…

— Идут! — негромко сообщил Рагхулун, все это время не отрывавший взгляда от дороги. Шара выглянула из-за камня и посмотрела вдаль. Зрелище и вправду впечатляло…

По заснеженной дороге в направлении иссиня-чернеющей кромки леса споро ползла закованная в сталь колонна. То, что составляли ее именно урук-тха’ай, не подлежало никакому сомнению: даже с такого расстояния они производили впечатление тупой и безжалостной силы, что переполняла тела созданий Кхуру. Двигались они ровно, и хотя лиц разглядеть пока не удавалось, Шара была уверена, что никто из них не щурится на солнце. Голову, во всяком случае, держали высоко — если бы уж так мешали дневные лучи, можно и в землю смотреть, не беда, строевой устав не запрещает. Уллах-тагор, о чем это она?

Урук-тха’ай неторопливо приближались. Теперь стало видно, что строй их весьма неоднороден: хорошо вооруженные воины в вороненых доспехах шли по бокам, и было их от силы душ двадцать. Прочие же доспехов, кажется, не имели вовсе, на плечах несли топоры, ничуть не похожие на боевые секиры, и урук-тха’ ай напоминали только ростом. Ох, ну и немал был этот рост — должно быть, с сухну вровень, если не больше. Лесорубы, значит… однако не хило это они за дровишками сходить! Что-то не так… зачем латники эти вообще? Конвой? Тогда зачем так много, и вообще — у них тогда не клинки, а хлысты быть должны… Неужели им есть кого опасаться в окрестностях собственного логова? Бывшие соплеменники, разумеется, не в счет — многие из них не знают, с какой стороны за меч браться. Странно… На ум вдруг пришла фраза Рагхулуна о духах леса… что это за духи такие, от которых вместо оберегов доброй сталью потребно отмахиваться? Шара чувствовала, что ответ на этот вопрос лежит много ближе, чем хотелось бы верить, все просто: немного напрячь память и… так… Итак, этот лес очень древний и зовется… Фангорн… древний… древень… В лиге отсюда, в ущельях гор берет исток речка Онтава, чье русло скрывается в чаще и делит лес протокой на две неравные части… Онтава… древень…

Голова привычно закружилась: перед глазами начали сгущаться тени глухих непролазных чащ, замелькали ветки и выступающие из земли жилы корней. Странные, словно бы обтянутые тонкой корой причудливые лица… нет, только не сейчас!

Почти теряя контроль над сознанием, девушка неимоверным усилием вытащила из ножен храг и, закусив губу, косо полоснула лезвием по раскрытой ладони.

— Спятила, что ли?! — видевший это молодой воин, бормоча сквозь зубы грязную брань, навалился сзади и принялся выкручивать из сведенных девичьих пальцев окровавленный храг. Отнять удалось без труда, при этом Шара, потерявшая от толчка равновесие, приземлилась порезанной ладонью на острый камешек. Боль прервала хаотическую свистопляску имен и лиц очередного приступа. Пронесло… на этот раз, кажется. Вокруг снова были горы, заснеженный голец, Рагхулун в нарт-харуме и враг уже совсем рядом, на расстоянии полета стрелы. Девушка протянула окровавленную руку за анхуром.

— Ну и как ты теперь стрелять собираешься? — хмуро поинтересовался Рагхулун, наблюдая за тем, как Шара, морщась от боли, пытается натянуть тугую тетиву анхура. Оглянувшись в поисках какой-нибудь относительно чистой тряпки, вождь не придумал ничего лучше, как пожертвовать нарт-харумой. Без глазной повязки парень выдержал ровно одно мгновение, после чего передумал.

— Нормально собираюсь, — Шара отбросила комок снега, которым останавливала кровь и заняла в камнях позицию для стрельбы. — Ты последнего в колонне, я — первого. Бей в горло, где шлем заканчивается… видишь?

— А почему не в глаз? — с каким-то мрачным любопытством уточнил вождь клана, натягивая тетиву Ташкулудовского детища. Зараза, тугой получился…

— По желанию… — раздраженно буркнула лучница в ответ, выцеливая латника, идущего первым. — Готов?

— Готов… — воин зло выдохнул сквозь стиснутые от напряжения зубы, и ткань нарт-харумы напротив правого глаза пошла складками.

— Давай!

Две тетивы хлопнули почти одновременно, с разницей в долю мгновения. Не решившись испытывать судьбу, девушка оставила в покое стрелы собственного изготовления и честно разделила на два колчана остатки бесценного кирит-унгольского запаса: толку-то со костяных наконечников против металла! О том, что будет, если и стальной оголовок не сумеет пробить кольчужных вставок вражеской брони, девушка задумываться не хотела. Да и верно: две первые стрелы попали точно в цель, и потерявшие двоих урук-тха’ай — охранники оказались вынуждены остановиться и сомкнуть стальной свой строй, заслонить бездоспешных лесорубов. Рагхулун немедленно потянул из колчана следующую стрелу, Шара машинально повторила его жест, однако с выстрелом пока что медлила. Выждать чуть-чуть… раз уж им удалось так лихо пристреляться. Нужно посмотреть, что станет делать враг: все ж-таки это просто толпа рабочих в сопровождении охраны. На месте урук-тха’ай девушка не стала бы нарываться, и, обойдя стороной опасное место, продолжила бы путь восвояси… чтобы потом, разумеется, вернуться сюда с большим отрядом и всыпать замаскированным шутникам как следует. И появился бы в здешних горах «Курган неизвестного мергена», хе! Во всяком случае, это куда логичнее, чем тупо переть на сыплющиеся стрелы… Но тут изящно выстроенная цепочка умозаключений рассыпалась как игральные кости по столешнице: урук-тха’ай не двигались с места. Воспользовавшись этим, Рагхулун дал волю многолетней ненависти: стрелял вождь клана отлично, на зависть многим — попробуй-ка выжить без этого в голых скалах! Хотя бы то, что он ухитрился снять стрелой в глаз одного из лесорубов, укрытых за надежной стеной стальных плеч, внушило бы уважение любому, но Шара закусила губу. Что он задумал? Наплевал на первоначальный план и надеется перебить всех, пока стоят и соображают, откуда летят стрелы? Ладно… будь по-твоему, хоть это и безумие.

Пальцы бросили гладкое ивовое древко на тетиву, привычно поправляя на витом жгуте проточки охвостья. Нет времени на суету: работаем. Сейчас придется все делать быстро… очень быстро. Р-раз! Натужное гудение прянувшей на свободу тетивы, хлопок по кожаной краге, свист — и еще один из охранников, хватаясь в предсмертном усилии за торчащую из глазницы стрелу, оседает наземь. Два! Вот же Рагхулун: опередил-таки, а? — и сорвавшийся с места за подмогой лесоруб падает со стрелой в спине. Да что же они стоят так долго? Хоть бы попрятались, что ли — вон сколько камней. Или… или это они с Рагхулуном действуют чересчур быстро? Говорят, что йерри способны выпускать пять стрел за один удар сердца… Наркунгур, при чем тут йерри… Снова падает на тетиву кирит-унгольская стрела, Рагхулун даже не успевает потянуться за следующей. Натяг…

— Бездоспешных сначала вали! — молодой вождь, чернея нарт-харумой, успевает на какую-то долю мгновения повернуть к напарнице веселое, злое лицо. — А то разбегутся….!

Тоже, по сути, прав… На тебе, сволочь! Снова хлопок, удаляющийся свист… И тебе тоже на, держи… Одеревеневшие пальцы стремительно и в то же время неспешно подхватывают с земли стрелу за стрелой… налипшие комочки снега тают в руках… ладонь ноет, зараза — это ж надо было так чиркнуть! Еще один… как же вас, гадов, много-то…

— А ну-ка прикрой! — выскочив из-за валуна, вождь клана открылся в полный рост, и, прежде чем Шара успела хотя бы протестующее пискнуть, выпустил стрелу. А-а, плохо… Мало того что промазал, так еще и показался врагу. Все, прятки кончились — сейчас догонялки будут!

Девушка оказалась права. При виде Рагхулуна с урук-тха’ай точно оцепенение спало, и вся разнородная толпа — язык не поворачивался назвать это строем — истошно заорала и с места рванула к одиноко стоящей фигуре иртха с большим луком в руках. Ну, наконец-то… кажется, план начинает работать.

— Я пошел! — Рагхулун, не целясь, выпустил наугад еще одну стрелу, отбросил лук и помчался к Южным вратам, преследуемый сворой озверевших псов Кхуру. Сидевшая в секрете Шара успело только запоздало дать отмашку — кричать что-либо означало немедленно выдать свое местонахождение. Дичь и так удалось заманить в приготовленную ловушку с великим трудом, не стоит сейчас сбивать ее с пути, кроме того, здравый смысл подсказывал нурненской лучнице, что если ее сейчас обнаружат, то отбиваться придется героически… правда, недолго. Поэтому подавив искушение «снять еще одного», она отложила анхур в сторону и, стараясь не шуметь, потянула из ножен храг. На крайний случай.

Судьба была бы чересчур предсказуемой занудой, если бы не припасла горе-загонщикам еще одного гостинца. Продумывая детали предстоящей операции, оба стратега как-то на редкость дружно упустили из виду то обстоятельство, что ноги у выродков Кхуру длиннее, то есть бегать они способны куда быстрее иртха обычного. Расстояние от валуна до Южных врат составляло около двух с половиной сотен шагов, но не успел Рагхулун пробежать и половины, как разозленные внезапным нападением урук-тха’ай уже поравнялись с тем местом, где сидела сейчас Шара и, издавая непрерывный утробный рев, не сбавляя ходу, пронеслись дальше. В общем-то ничем непоправимым такая прыть пока не грозила, но тут произошла еще одна досадная неприятность: облаченные в тяжелые латы урук-тха’ай отстали, растягивая цепь, и вперед вырвались бездоспешные лесорубы. Проклятье! Даже если Рагхулун успеет добежать до входа в пещеры (слава Тьме, никому из преследователей не пришло в голову кинуть топор в спину убегающего врага!), ловушка-то все равно сработает только единожды! И причем вот на этих дуриков с топориками… Что делать?

Очевидно, вождь клана тоже сообразил, что так дело не пойдет, поэтому неожиданно резко затормозил и развернулся лицом к бегущим, выдергивая из ножен трофейный дол-гулдурский й’танг. И вот тут у Шары не выдержали нервы. Послав к Наркунгуру всю скрытность, она вскинула анхур и влепила стрелу в основание шеи самого прыткого. Тот рухнул ничком, но прочие, не обратив на то никакого внимания, пробежали по упавшему телу, устремляясь к близкой и легкодоступной цели. Но не все: ребята в доспехе, к примеру, напротив, замедлили шаг — очень уж их заинтересовал оставшийся позади голец. Один из них даже отделился от товарищей и медленно пошел в сторону Шары, с подозрением обшаривая взглядом беспорядочно разбросанные валуны — в поисках укрытия неизвестного мергена. Девушка всем телом вжалась в холодный камень, стараясь даже не дышать. Пропало… все пропало! — мелькнула близкая к панике мысль. Причем из-за ее же собственной дури… И тут до нее долетел голос Рагхулуна: вождь что-то крикнул ей. На то, чтобы осмыслить слова, ушло мгновение — целая вечность.

— Ну давай! — заорал прижатый к стене Рагхулун. — Сделай еще раз то же самое!

Лучница в отчаянии зажмурилась и закусила губу. О чем он? Это же бессмысленно — положит она в лучшем случае одного, но тогда все остальные увидят… нет, анхур сейчас бесполезен, если только храгом ткнуть по-тихому, когда эта железяка ближе подойдет. Но Рагхулун, уже успевший у порога родных пещер скрестить сталь с одним из преследователей, крикнул снова:

— Как тогда, слышишь? Как тогда! Позови их еще раз! Духов леса! Давай!!! У тебя же получалось?! Ну!

Духи леса? Позвать? Мысли скакали, как камешки в детской погремушке: как и когда у нее получилось их позвать, что за… духи леса… леса Фангорна… Взгляд ее упал на окровавленную ладонь. И тогда Шара поняла все. И начала вспоминать…

…Древний лес, заповедная чаща, где в незапамятные времена бродили ее предки… Причудливое переплетение корней, и ветви, так похожие на могучие узловатые руки… Трещины коры, неуловимо образующие черты странных и по-своему прекрасных лиц. Сотворенные на самой заре мироздания, пастыри лесов онодримы обладали обличьем, схожим с обычными деревьями, однако могли говорить — о, этот не похожий ни на что странный певучий язык — точно ветер в кроне, точно журчание лесных ручьев или тугое движение древесных соков под корой… И перемещаться они тоже могли: не раз и не два случалось им выступать против осквернителей леса — выродков Кхуру. Энты… извечные враги ирчи, Ночного народа — одно упоминание их имени вселяет животный страх в души тех, кто с нечистыми помыслами дерзнул вступить под своды Фангорна… Шара видела, как сотни огромных древоподобных существ в молчании появляются на заснеженном плато, будто сгущаясь из стылого воздуха. А потом так же молча стеной двинулись на жалкую горстку уродливых двуногих тварей, растерянно озирающихся в поисках пути к отступлению. Сурово сжаты трещины губ, поскрипывают стиснутые кулаки, покрытые прочной и гибкой, похожей на кожу корой, угрожающе шелестят без ветра темные кроны… И тяжелая поступь древнего лесного воинства заглушает звон стали и крики обреченных…

Появление разгневанных духов леса урук-тха’ай встретили воем ужаса. Позабыв обо всем на свете, они замерли на месте — столь велик был их страх пред восставшей в одночасье из ниоткуда мощью Фангорна. Даже Рагхулун, уже стоявший одной ногой на пороге родной пещеры, ощутил благоговейный ужас, хотя не раз слышал от Рраугнур-иргита о миролюбии древоподобных созданий. Так чего же говорить об окруженных урук-тха’ай, которым доводилось сталкиваться с разъяренным энтом в его родном лесу! Оружия они, конечно, не побросали, но вот про Шару и Рагхулуна забыли напрочь. Чернеющее жерло разверстой пещеры словно бы предлагало свою защиту, и урук-тха’ай, не задумываясь, устремились туда. Вождя клана попросту смели враги, хлынувшие в узкое горло Южных врат единым потоком. Его попросту сбили его с ног — к счастью, слишком торопились, рубить не стали. Когда грохот сапог и вопли незваных пришельцев окончательно затих вдали, вождь, держась за стену, поднялся на ноги, сжимая дол-гулдурский й’атанг, но… драться было уже не с кем. Там, где только что стояло лесное воинство, по-прежнему расстилалось ровное плато, покрытое грязным истоптанным снегом, да лежал труп лесоруба со стрелой в загривке. Рагхулун протер глаза: что за наваждение — и даже забыл закрыть приоткрытый в изумлении рот. Последнее обстоятельство оказалось, впрочем, как нельзя более кстати — через мгновение недра горы сотряс ужасный грохот, за спиной полыхнуло, и из коридора вырвалось облако каменной крошки — это рухнули своды — и неведомая сила вновь швырнула его оземь, будто пустую скорлупу.

Глава 21

— Ну что? Вас можно поздравить?

Голос был странным: умудряясь сохранять потустороннюю призрачность, звучал заинтересованно и даже, в некоторой мере, бодро.

— Пожалуй, воздержусь: рановато. Модель успешно прошла испытания на полигоне, это да…

Второй голос по насыщенности силой многократно превосходил первый, но вот что странно — при этом он, казалось, утратил возможность придавать речи хоть какую-то эмоциональную окраску. Подобное можно было бы сравнить с ветром: малые юркие ветра знают тысячи песен для высоких башен, для весенней травы, для сухого песка, а могучий ураган-суховей — всего лишь одну, но такую, что в его жутком вое тонут все прочие звуки. Именно таким ураганом и был голос, принадлежавший второму из собеседников.

— Воображаю, насколько вам не терпится увидеть растерянное лицо того предателя-колдунишки, когда его тупые твари встретятся с вашими чудо-ребятами! Бить врага его же оружием — вот это я понимаю! Вы — гений, Аргор!

— Я знаю, — сухо отозвался первый. — Но вы ошибаетесь насчет моей модели — я использовал совершенно иной принцип подавления личности. Что толку в тупой и злобной силе, если ей невозможно указать направление удара? Не лучше ли усилить природные способности, не уничтожить сознание, а лишь взять его под контроль? Живым существом управлять вовсе несложно, нужно лишь заложить в его памяти некий условный раздражитель… любой, хотя бы щелчок пальцев, — сухие костяшки издали резкий сухой звук, — …и тогда сработает рефлекс.

— Вы выражаетесь как наш уважаемый господин лекарь, — не преминул заметить первый голос. Но тон его оппонента остался ровен, словно бы тот не заметил иронии.

— Хорошо, не буду. Проще выражаясь, особи ведут обычную жизнь, занимаются повседневными делами и практически ничем не отличаются от себе подобных. Но в определенный момент времени по сигналу мгновенно переключаются в состояние боевой ярости. Срыв и самопроизвольное срабатывание полностью исключены — они у меня на коротком поводке.

— Как и все мы. Правда, в нашем с вами случае поводок заменен золотой безделушкой…

— Эта, как вы изволили выразиться, безделушка наделила вас бессмертием, не забывайте! Имеете что-то против вечной жизни? Ну, так снимите свое… хм, украшение, в чем вопрос?

В голосе второго из собеседников появились нотки смущения.

— Прошу прощения, я никого не хотел обидеть… тем более вас, Аргор. Но вернемся к теме. Похоже на то, что для вас в мире не осталось неразгаданных тайн и задач, не имеющих решения?

— Не скажите. Разумеется, я любопытен, как всякий нуменорец, а если учесть, что в моем распоряжении вечность… И все же одна загадка никак не поддается моей логике.

— Вы о том происшествии на Горгороте?

— Именно.

— Сильно же вас зацепила эта женщина, Аргор. А я-то думал, что вас подобные вещи давным-давно перестали волновать, хе! С утратой плоти мы избавляемся от множества глупых слабостей!

— Не пытайтесь упражняться в остроумии, любезный, — холодно отрезал названный Аргором. — Бессчетные годы существования не пошли вам на пользу; во всяком случае, от ваших шуток, как и прежде, за лигу несет казармой.

— Но все же вы почему-то уверены, что это была именно женщина? — настаивал его собеседник, пропустивший мимо ушей резкие слова.

— «Почему-то»? Я успел как следует изучить Ночной народ. Наш владыка питает к оркам непонятную слабость, он относится к ним как к полноценной расе. А я — нет. По этой причине я знаю их гораздо лучше, чем Он. Мне доводилось ломать их волю… да-да, я уже знаю, что вы сейчас скажете: «так же, как Он некогда ломал нас»…

— Вовсе нет, — возразил второй. И почти неслышно добавил: — Меня, например, Он просто купил.

— Вам повезло, — холодно согласился первый. — Так вот: я перевидал множество орков. Попадались, разумеется, представители других рас и народов Средиземья, но орков я изучил во всем, так сказать, многообразии. Я думал, что знаю об этих существах все. И тем более было мое удивление, когда я столкнулся с ней.

— Говорите, она посмотрела вам в глаза?

— Да. Но это пустяк. Вы же знаете, что происходит дальше. Односторонний канал связи, прокачка, считывание… Так было и в этот раз, однако… — говоривший выдержал небольшую паузу, — … канал оказался… двунаправленным.

— Ого! Но ведь живое существо неспособно…

— Оказывается, способно. Я специально проверил: никакого магического поля. Даже амулетов, которыми эти дикари пытаются защититься от нас с вами. Можете себе вообразить? Ни-че-го. К сожалению, отсутствие времени не позволило мне тогда заняться изучением такого любопытного явления, о чем теперь весьма сожалею.

— Признаться, я озадачен не меньше. До сих пор я полагал, что наши способности уникальны, и никто из живых не способен, так сказать, подняться до такого уровня. Все это неспроста, вы так не думаете? Что если Он ведет свою игру?

— Каким образом?

— Объяснюсь. Итак: зачем она вообще оказалась в тот день на Горгороте? Разобьем этот вопрос на три попроще: что женщина — а вы утверждаете, что это именно женщина — делает в армии, кто ее туда призвал? Далее: непосредственно встреча в солончаках. Орки боятся нас до дрожи в коленях, а эта почему-то выказала удивительную смелость. Снова неясно. А уж этот ваш рассказ о двустороннем контакте… Нет, наш Владыка что-то задумал.

— Например?

— Вы помните, в каком он сейчас состоянии? Так что это может быть все, что угодно, самый невероятный бред, самая безумная идея. Например, Он решил пополнить наши ряды до круглой цифры.

— Исключено. Если уж он отдал нам на откуп развязанную им войну, то это хороший показатель Его нынешней силы. Старина Тху уже совсем не тот, что до поединка с Исилдуром.

— А если Он решил…

— Бросьте, любезный! Он уже давно ничего не решает. Символ страны, сам себе памятник, пустое место… Ему хватило ума передать нам всю полноту власти, оставив за собой лишь совещательный голос. Так что о прежнем Некроманте можно забыть, это всего лишь бледная тень образа из забытых легенд, от него самого ничто не зависит.

— Да что вы говорите? — в голосе второго тотчас же послышалась прежняя убийственная ирония. — И это говорит мне тот, кто не далее как полгода назад лично имел возможность убедиться в обратном? Вспомните, как на совете он завернул ваш план осады Минас Тирита, а ведь то была безукоризненно спланированная операция. То, что мы вот уже который месяц торчим под белокаменными стенами скальной цитадели, как нельзя лучше доказывает, что старина Тху еще способен стукнуть кулаком по столешнице! Он заставляет считаться со своим мнением, несмотря на потерю Единого, вот так!

— Бездарь! Трудно поверить, что в прежние эпохи этот глупец по праву считался одним из лучших полководцев. И тем горше видеть сейчас на троне Барад-Дура это ничтожество. Столь вольного обращения с законами стратегии и операционного искусства я не ожидал бы от последнего из орочьих военачальников. Имея гигантскую армию, щедро подкрепленную войсками союзников, бросить ее всю на штурм ворот Минас Тирита! Вместо того, чтобы с помощью пары тысяч создать видимость осады, а остальные войска, используя нашу базу в Хараде и умбарский флот, десантировать на побережье Бельфаласа. Гондор практически пуст. Народ бежит в столицу, бросая свои дома и наделы. Князья сидят в своих родовых замках и носа не кажут, они ничего не станут предпринимать против вторжения. Мы давно уже могли бы дойти до Белых гор и подобраться к неприступной столице Гондора с западного хребта Эред-Нимрайс… Зачем Он так сглупил, зачем?

— Мне ваш план, признаться, показался лучшим из предложенных. Но ничего не поделать — теперь мы завязли под этими проклятыми стенами надолго…

— Мне нужна эта девка.

— Что?!

— Кирит-Унгольская застава, дальше ее следы теряются. Ее надо найти.

— Ту орчиху? И как же вы предполагаете это сделать? Один раз мы уже разыскивали нынешнего владельца Единого. Но орочья девка — не Кольцо, она не оставляет за собой магического следа, это всего лишь живая тварь. Расспрашивать всех встречных-поперечных? Может, ее уж и в живых-то нет?

— Ну, не так уж много в Средиземье мест, куда податься орку. Кроме Мордора, я имею в виду. К тому же существует старый проверенный способ разыскать кого бы то ни было, при этом совершенно незачем бегать самому. Мне нужны перо, чернила и побольше чистого пергамента…

Глава 22

Назад возвращались в молчании. Причиной тому была вовсе не великая скорбь: погибших нет, все, уллах-тагор’ин глор, живы, и не потрясение своими успехами: обвал накрыл меньше сотни врагов, да и то, по большей части, простых рабочих. Пережитый страх от неожиданного явления духов леса тоже был не при чем: энтов видел один лишь Рагхулун. Дело обстояло до невозможности просто: разговоры не клеились из-за временно наступившей повальной глухоты. Досталось даже вождю, а ведь он в момент взрыва оказался у самого выхода, почитай что снаружи! Печальной участи избежала одна Шара, но и она всю дорогу не проронила ни слова. Наверное, было бы лучше, испытывай она сейчас отвращение или чувство вины, как тогда, в деревне… Но теперь это был страх. И началось все в тот момент, когда…

…Приведя оглушенного напарника в чувство с помощью пригоршни снега, Шара отправилась собирать стрелы: не оставлять же такое сокровище в трупах! Самая первая, торчащая в шее урук-тха’ай-лесоруба оказалась сломана: затоптали. К чести обоих мергенов, стрел, валявшихся на снегу, оказалось всего две. Слегка покачиваясь, Шара побрела вызволять остальные: самое неприятное дело — жмуриков тормошить. С стороны могло бы показаться, что девушка изрядно пьяна, если бы такое лихо водилось за Ночным народом: усталость после вызова энтов была столь велика, что ноги подкашивались. Про голову лучше и не говорить: казалось, что мозги болят оттого, что в затылок загнали гвоздь. Закусив губу и упираясь в мертвое тело подошвой сапога, Шара вытащила одну из доставшихся латникам стрел. Шагнула к следующему. Здесь оказалось попроще: из глазницы наконечник высунулся с противным чавкающим звуком. Что-то лопнуло под забралом глухого шлема, и Шара, стараясь не смотреть на оголовок, стряхнула его, машинально вытерла о снег и лишь после этих манипуляций закинула освобожденную в колчан к сестрам. А вот и третья сейчас будет… пхут-тха! В кольчатой вставке застряла. При помощи храга и Наркун-гуровой матери кольчужное полотнище все же удалось раскромсать так, чтобы наконечник стрелы пролез в образовавшееся отверстие. Следующая…

Медленно, очень медленно колчан наполнялся приятной тяжестью, сухим шорохом оперения, тихим ивовым стуком. Ну вот, кажется, больших потерь удалось избежать — кирит-унгольский запас почти весь цел, хорошо бы и дальше так. И тут…

Вытащив из щели между пластинками нагрудника очередную полонянку, девушка неожиданно для себя стащила с головы мертвеца вороненый шлем со светлой рунической насечкой. «С» — отразила отполированная стальная поверхность, но обычно падкая до мелочей лучница не заметила знака, и уж, тем паче, не успела его осмыслить: расширенные от ужаса зрачки ее глаз прикипели к мертвому лицу поверженного врага. Уллах-тагор’ин-нарт… дрогнувшая рука уронила шлем и сотворила охранный жест.

Изжелта-серая маска, перекошенная предсмертным оскалом, вполне бы могла принадлежать ящерице: мелкая плотная чешуя покрывала лоб, скулы, уши, даже губы и веки. В выпуклых бесцветно-желтых глазах стыли черные полосы вертикальных зрачков, а уже начинающая мутнеть полупрозрачная пленка третьего века неровно обтягивала роговицу. По чешуйчатой щеке из угла рта сбегала струйка совершенно черной, с зеленоватым отливом, крови. Но самым страшным в облике «принявшего силу» было даже не это. Под жуткой маской взгляд еще безошибочно различал черты иртха: тяжелая, выступающая вперед нижняя челюсть, клыки, вздернутый нос, листовидный разрез глаз… Это было отвратительно… это было ужасно… это было невозможно… Лучница успела повидать соплеменников, чьи лица носили отпечаток увечья, полученного в бою или на охоте, видела все: и отсеченные уши, и сломанные челюсти, и пустые глазницы, прикрытые черной повязкой. Но сейчас глазам ее представало совсем иное… нечто противоестественное, даже с точки зрения иртха-полукровки: сколь не чудовищна подобная связь, но тем не менее сама Шара родилась на свет от отца и матери, от живых созданий, наделенных свободной волей и разумом, а мертвое тело на снегу словно бы никогда и не было живым, как нет жизни в вылепленном горшке, откованной мотыге, да даже в приснопамятной самобеглой повозке… Ненависти к «принявшим силу» не было — для этого девушка слишком мало прожила в Туманных горах, но простить Кхуру то, что он сделал с ее сородичами, не смогла бы даже она.

…От бездыханного тела ее оттащил Рагхулун. Причем довольно грубо: оценив, что на окрики лучница не реагирует, а при попытке поднять за локти еще и на ногах толком не держится, он попросту сгреб ее за поясной ремень и, закинув на плечо, понес к останкам Южных врат: благо сила позволяла. Остальные воины, увидев это зрелище, спрашивать ничего не стали: живая, вроде, наша ирк-мани и ладно — а башка сейчас у всех кругом и в ушах звенит…

Где-то в лиге от подземного стойбища хозяева пещер остановились на привал. Из мешков показались остатки припасов: экономить больше смысла не имело, так как дойти оставалось совсем чуть-чуть — заодно и сытым веселее, и ноша легче. К воде здесь и вовсе относились с вопиющей расточительностью, только что на пол не лили. «Хм… их бы в горгоротские солончаки на седмицу» — ворчливо подумала Шара. Сама она к пище не притронулась, хоть и не ела давно, а вместо этого сняла с пояса флягу с талой снеговой водой да извлекла из-за пазухи кисет. С наслаждением набрав полную грудь крепкого табачного дыма (дядьку Шаграта она сейчас понимала как никогда!), она медленно выпустила сизую струю в потолок сквозь полусомкнутые губы и сделала маленький глоток воды. Отлично… Пока дети подземелья уплетают остатки вяленой оленины, можно просто посидеть вот так, прислонившись спиной к холодному камню: лархан достаточно толстый, не застудишься. Беспримерная в истории подгорного клана битва с урук-тха’ай — на редкость бестолковая и совершенно негероическая — осталась в прошлом. Самое смешное, что ребята, похоже, всерьез ощущают вкус победы… было бы с чего! Шара едва заметно усмехнулась: вот и у нее появился повод для гордости — первая боевая операция, спланированная ею лично. Могла ли безвестная восьмидесятидвухлетняя девчонка из далекого Кундуза когда-нибудь предположить… нда-а, чего в жизни только не случается порой! Впрочем, к делу: пора подвести итоги. Начнем с Кхуру, ибо с ним более-менее все ясно. Возомнив себя очередным отцом Ночного народа, он принялся клепать себе непобедимую армию. Это у нас вообще первым делом… у истоков, разумеется, опять лежала высокая и благородная идея священной мести притеснителями избранной расы Средиземья… охо-хо, похоже, у сыновей Крылатого это в крови: что один, что другой — дайте только кому-нибудь заблудшему путь-дорожку в жизни указать! Мысль получилась кощунственная, и лучница даже сама устыдилась подобного сравнения. Хороший ли, плохой ли, но Харт’ан Гортхар прежде всего государь и правитель иртха, а вот Кхуру Ночной народ интересует даже не как сила, а как сырье. Как расходный материал для создания безжалостных боевых машин. Первая проверка «изделий» на прочность и соответствие — это рейд в Туманные горы. Сможешь без колебаний убить бывшего сородича, значит, стал одним из «принявших силу», все просто. Только непонятно, чего Кхуру добивается? На кого приготовлен скрытый в Изенгарде железный кулак? Явно, что не для расправы с кланом Халрагхахар: там, если всерьез взяться, одного рейда будет предостаточно. С одной стороны — Туманные горы, с другой — земли, населенные какими-то степняками… С третьей — опять сухну-кочевники, а посреди всего этого — Скала Змеи, скальная башня, и Кхуру с ее четырехрогой вершины обозревает окрестности. Четырехрогой вершины… хм… совпадение? Шара ни разу не бывала в столице, но видела на гравюрах резиденцию Харт’ана Гортхара в Луугбурзе. Она знала, что над главной башней чернокаменной цитадели, будто зависнув меж зубцами вершины, пылает багровый символ Унсухуштана — Восходящее Солнце. И зубцов этих… также четыре. Это же знак…

Лучница поперхнулась дымом и мучительно, до слез, закашлялась. Ну, Кхуру… создать тварей неуязвимыми к солнечному свету, покрыть тело чешуей, через которую не испаряется вода, сделать их выше и сильнее обычного иртха… Как впечатляюще будут смотреться эти красавцы на Горгороте! Тьма Изначальная! Настолько похоже на правду, что верить не хочется.

Унсухуштан… Дикий горный край, продуваемый всеми ветрами, страна солончаков и таингура, вулканического пепла и железных рудников… родина. Мысль о том, что по священной земле предков будут шагать стальные сотни чешуйчатых змееглазых тварей, причиняла почти физическую боль, и Шара закусила губу. Это много хуже извержения Роковой горы… ибо нет врага страшнее того, что во всем подобен тебе!

Табачные листья дотлели. Девушка, не глядя, выбила трубку о пол и встала, пряча кисет под рубашку. И очень вовремя — закончившие обед воины Рагхулуна уже собрались, готовые продолжить путь. Ее же, судя по всему, так и не дозвались… если звали, конечно. Закинуть за спину колчан с анхуром и стрелами было делом мгновения, и вот уже взмах руки вождя просигналил «вперед». Эхо пустых коридоров подхватило звон-шелест кольчужных рубах, шарканье шагов, усилив ничем не примечательный шум до уровня слышимости. В середине строя пахло гарью, смолой и сырой кожей — прокоптились защитники пещер что твоя рыба. Да… хорошо, что иртха — не сухну, те воняют преотвратно, потому что потеют, и даже вынуждены тратить воду на такую глупость, как мытье: вот ведь жалкие создания! — у Ночного народа кожа влагу понапрасну не расходует. Шагали ходко, шли шестые сутки пути, и если бы на месте иртха были люди, то вся честная компания уже давным-давно смердела бы как стая дохлых гиен. А так — ничего особенного. Ну, пыльные… ну, закопченные… только и всего.

То ли еда на крайнем привале придала сил, то ли неудержимо тянули к себе близкие уже родные пещеры, но идти с каждым шагом становилось словно легче, хотя быть должно наоборот. Девушка понимала своих соплеменников — их-то впереди ждал дом. Та самая единственная ценность, ради которой мирные духовные чада Рраугнур-иргита стояли насмерть против прежних хозяев Мории, против урук-тха’ай, против воинственных сородичей из Дол-Гулдура… хм… Шара прибавила шаг и поравнялась с вождем. Рагхулун глянул вопросительно: «чего?», мол. А девушка скосила глаз на торчащий из ножен эфес трофейного й’танга и, ни к кому не обращаясь, произнесла:

— Око и дубовый лист, говоришь? — и помолчав пару мгновений, добавила: — Нда… кажется наш непогрешимый кхургуб-у-уллаг’ай, совершил еще одну тактическую ошибку.

Рагхулун то ли не расслышал, то ли просто не понял смысла туманной фразы, но переспрашивать и уточнять ничего не стал. И то радость: пускаться в долгие и пространные объяснения не хотелось совершенно. Рагхулун здесь не при чем… принятое шаманом решение не пропустить воинов Дол-Гулдура в Морию принадлежало ему лично. А вскоре стало не до объяснений, потому что настала пора готовиться к рассказам иного рода: по тоннелю потянуло живым теплом и на отполированных стенах и изукрашенных затейливой резьбой сводах потолков заиграли розоватые отсветы дальних огней. Наконец-то! Вот теперь точно — с возвращением!

Высокая фигура в забрызганном кровью доспехе заслонила собою свет, за ее спиной метались неясные тени. Двое караульных в южном коридоре, игравших от нечего делать в чамгат[73], поспешно вскочили, хватаясь за копья. Понять их было нетрудно: вождь ушел в великий поход против Кхуру, вот уже две седмицы нет никаких известий, а напряженное ожидание никого еще не делало рассудительней. Неожиданно возникший отряд, возглавляемый стальным незнакомцем, в первое мгновение заставил предположить самое худшее — не удержали, урук-тха’ай прорвались в пещеры. К слову, «стальных незнакомцев» могло быть куда больше, но доспехи убитых врагов оказались по росту лишь вождю. Но стражникам и того хватило с лихвой: рявкнув свое «басхаха лат!», с мужеством отчаяния они подняли копья, перекрывая проход. Тот из двоих, что был помоложе, скорчил зверскую рожу. Но не успел Рагхулун даже рта раскрыть, как из темноты за его плечом прозвучало:

— Тише, Ругбар, это же твой вождь… Мы… мы вернулись!

Женский голос мгновенно успокоил дозорных: ведь всем известно, что у тварей Кхуру женщин не бывает вовсе, а на свет появляются они способом незнаемым. Шару заметили не сразу, а вот Рагхулуна, наконец, признали. Недотепу Ругбара подняли на смех, а Шара вспомнила, откуда знает его имя: незадачливым любителем игры в чамгат оказался не кто иной, как подмастерье Харуфа Ташкулуда! Даже странно, что вначале он показался девушке таким взрослым. А Рагхулун — Волчья Песнь — окинул усталым взором почтительно склоненные головы бдительных дозорных, разбросанные по полу деревянные квадратики с изображениями, и, наконец, каким-то будничным голосом сообщил:

— Мы вернулись с победой!

И тотчас же за спиной не в меру скромного вождя грянул ликующий рев, многократно усиленный подземным эхом: это усталые, оглохшие и обожженные воины клана Халрагхахар дали воли распиравшей их гордости. Ругбар бросил надоевшее тяжелое копье, и прытко помчался в сторону жилых пещер, неся радостную весть соплеменникам. А еще через несколько минут, показавшихся вечностью, откуда-то издалека все то же эхо донесло неясный гул: будто встречать победителей бросилось навстречу все племя. Да, так оно, в сущности, и было.

Глава 23

В пещере матери рода царило шумное веселье. Ярко горел священный очаг, жареное мясо источало свои дивные ароматы на радость всем собравшимся — просторное помещение оказалось в силах принять весь клан числом более сотни душ. Каменный пол исчез под пестрым слоем устилавших его тюфяков, одеял, кое-где — обычных плащей — похоже, что каждый из гостей почитал первейшим своим долгом притащить с собой хоть что-нибудь. Ну, они вообще-то правы, просто так на голом камне сидеть — колени застудить недолго. Наособицу восседали воины Рагхулуна вместе со своим вождем — герои сегодняшнего праздника заняли место на священной шкуре у очага, которой допережь им, как мужчинам, дозволялось лишь касаться коленями. Само собой разумеется, что три женщины клана: хар-ману, Иххаш и Шара сидели на обычных своих местах у огня, утопая в длинном мягком медвежьем меху. Возможно, именно в этом и крылась причина легкой, почти неощутимой досады лучницы: в силу пола все почести обходили ее стороной. Сидит себе ирк-мани возле священного очага рода — так и должно быть, все верно и неизменно, хоть на совете племени, хоть на гулянке. Гулять же, судя по всему, подгорный клан нынче собирался основательно и всерьез: подхватив тряпкой дужку горячего котелка с крышкой, Иххаш обходила всех, разливая по грубым глиняным кружкам дымящийся травяной отвар с резким запахом. Шара потянула носом: похоже, хмельное — она ясно различила можжевельник и мед. Вообще-то у Ночного народа дурманное питье не в чести: не знают они ни вина, ни пива, ни эля. Вот разве что по большим праздникам в стойбищах выкатывают большие глиняные кувшины с курунгой[74], но в пещерах ей взяться было неоткуда. Для приготовления оной, как известно, потребно молоко, обитатели же Туманных гор стада не держали. Это и помогло им найти курунге достойную замену.

Восславив победителей, все по обычаю приложились к кружкам и занялись едой. Через некоторое время трезвая как слеза лучница заметила, что народ вокруг заметно повеселел: голоса сделались громкими, кое-где слышался смех. Похоже, что местный отвар против курунги покрепче будет. В свое время кирит-унгольский лекарь дядюшка Пильхак что-то втолковывал девушке, заинтересовавшейся вдруг устройством перегонного куба, о каких-то процентах, то бишь сотых долях. По его словам выходило, будто в оригхаше таких долей из сотни — восемь десятков, а в курунге — всего полторы-две. Потом дядюшка Пильхак переключился на состав различных видов эльфийского вина из своих воспоминаний об участии в лориэнской операции, и Шаре стало неинтересно. Так вот, выходило, что у Старшего народа вино было непременным спутником обеда, как чахир или молоко у иртха… Она еще раз окинула взглядом разомлевших соплеменников. Отхлебнула из кружки. Странно. Никакого результата. Душистое варево с добавлением перебродившего меда не оказывало на девушку ровным счетом никакого воздействия, а ведь хмель — не дурман, на Ночной народ должен действовать сильно и почти мгновенно. Тут-то до дочери Йарвхи и дошло, что помимо светлой кожи, умения видеть на солнце и хитрых видений, от йерри она унаследовала еще и сомнительный дар пить не хмелея. Тоскливо оглянувшись на царящее вокруг непринужденное веселье, Шара уже потянулась было к фляге, но вовремя передумала — была еще охота голову туманить! Тем не менее, она постаралась расслабиться и чувствовать себя, как они. Она неторопливо жевала жареное мясо, запивая его мелкими глотками горячего отвара. Поглядывала по сторонам, выискивая знакомые лица, пыталась было шутить, но вскоре сообразила, что никто ее не слышит. Даже Рагхулун…

Иххаш встала со своего места и вновь наполнила опустевшие кружки сородичей. От нечего делать Шара стала следить за ней, мысленно проговаривая имя того или иного охотника, подставившего посудину. Хм, однако… похоже, здесь собрался весь клан — вон, даже мастер Ташкулуд притащился со своим мальчишкой… как бишь его, Ругбар? Да уж, ради такого случая можно оставить караульный пост, в тоннеле как-нибудь и один не пропадет. Ой, нет — вот же он, этот дядька, тоже здесь: в этот момент Иххаш как раз наполняла кружку второго любителя игры в чамгат. Не… не может быть!

Взгляд пойманной птицей метался по пещерному залу, то и дело замирая на лицах. Так и есть… Здесь не просто все. Здесь вообще все до единого. Хай-я, кажется, владения Халрагхахар временно остались без охраны. Но не успела Шара как следует уцепиться за эту тревожную мысль, ее стремительным клином вышибла другая, не менее тревожная. Среди гостей в пещере хар-ману не было Рраугнур-иргита! И вот от этого стало окончательно не по себе.

Дождавшись момента, когда захмелевшие соплеменники нестройным хором затянули непременную для каждого застолья песнь о Рраугнуре — Лунном Волке, девушка встала и, прихватив за голенища оставленные у входа сапоги, выскользнула в коридор.

После яркого света очага темнота тоннеля казалась особенно зловеще непроглядной. Тревога усилилась, это напоминало ощущение дерева в грозу, которое, замерев на фоне свинцового неба, ждет испепеляющего удара молнии. Коридор… поворот… Так и есть — вся охрана на празднике. Вот же олухи, ну кто так делает, а? Вас бы к Тхаругу под начало: у того с поста на две минуты по нужде отойти попробуй — сразу за хлыст. А здесь все-таки не склад с таингуром, здесь объект посерьезнее.

Этими нехитрыми рассуждениями лучница старалась заглушить растущий страх. Похоже, нервы, измочаленные после стычки с урук’тха-ай, не до конца пришли в норму: тихо стучат сапоги, а сердце — вдвое громче и быстрее. Но вот и жилище говорящего-с-духами. Стараясь вести себя как обычно, Шара осторожно отдернула полог, заслонявший дверной проем и… замерла на месте, сраженная увиденным.

Слепой шаман на коленях сидел возле очага. Отсветы пламени играли на впалой груди, на морщинистой шее, на острых выступах ребер, что, казалось, вот-вот прорвут кожу изнутри и вылезут вон. Его серая рубашка длиною в пол аккуратно сложенной стопкой лежала рядом, а узловатые руки сжимали рукоять кинжала. Кроваво мерцающее острие самым недвусмысленным образом смотрело в живот шамана. Истолковать происходящее возможно было только однозначно. Но прежде, чем Шара успела хотя бы предупреждающе вякнуть, Рраугнур-иргит перестал бормотать молитву и обратил к невидимой гостье костистое лицо:

— Я ждал тебя, — спокойно, будто они расстались два часа назад, сказал шаман. — И знал, что ты придешь. Именно сейчас твое присутствие необходимо, должен же я передать тебе свою силу. Но посылать за тобой не стал: преемник должен почувствовать и придти сам, по зову духа…

— Какого, на хрен, духа?! — от страха Шара обнаглела настолько, что растеряла слова, с которыми подобает обращаться к кхургуб-у-уллаг’ай и сорвалась на родное казарменное наречие: — Спятил?! Самоубиваться он собрался, пхут-тха… Да с какого горя? Твои воины возвратились с победой, враг уничтожен, а еще полезут, так огребут по самые кончики шарух: опыт боя с тварями Кхуру у ребят уже есть. А скоро еще анхуров наделаем, так сделаемся вовсе непобедимы. Кхуру впредь сто раз подумает, прежде чем карательные отряды отправлять куда не надо! Всё удалось, все счастливы, все смеются — будет мир и покой в Туманных горах… Убери ножик, Рраугнур-сама, а то порежешься!

Истошные крики не произвели на слепого шамана ни малейшего впечатления. Не шелохнулся даже.

— Когда говорящий-с-духами понимает, что перестал слышать их голоса, это означат, что племени нужен новый иргит. Им станет тот, на кого укажет Знак Силы. Духи сами выбирают, чьими устами нести свою волю. Смертным пророкам проще — преемник сменяет предшественника задолго до того, как духов утомит однообразие призывающего их голоса. Я стар… я очень стар… я служил моему бедному народу шесть с половиной тысяч лет… в своей непомерной гордыне полагая, что я — есть истина, ибо ясно вижу волю Мелх-хара и наверняка знаю, как можно и должно поступать народу Его. Только я и никто иной… И тогда Он ниспослал женщину дун-йерри с большим губуром за спиной и памятью бессчетных поколений в сердце, вложив в живые руки часть первозданной Силы…

— Какой еще силы? — тихо взвыла лучница, хватаясь за голову. — Рраугнур-иргит, да неужели ты не понимаешь, что все это — обычные хитрости. Маленькие уловки — и все! Я не умею исцелять наложением рук, это было всего лишь снадобье, притупляющее боль. Я не умею смотреть в будущее и предсказывать вражеские набеги, победу или поражение — это самая обычная разведка, так делают все. Я не умею приносить удачу… ну да, здесь согласна: нам помогло только чудо. Но в остальном, Рраугнур-сама! Я ведь даже анхур этот несчастный сама сделать не сумею, так что уж говорить! И вообще, иргит-ману не бывает! — неожиданно закончила она. Но приготовившегося к смерти Рраугнур-иргита сбить с пути было не так-то легко.

— Ты говоришь, что не обладаешь Силой… — кажется, пергаментная маска лица сделала попытку иронично улыбнуться. — Неужели тебе мало доказательств обратного?

— Каких? — Шара спохватилась, что теряет позиции, ввязываясь в обсуждение. Но вопрос выскочил сам собой.

— Хорошо, смотри, — невозмутимо ответствовал шаман, не меняя, однако, позы. — Тебя не тронул Древний. Доселе никто из нас не отваживался спускаться в бездну, ибо Первородное Пламя ужасно в своей мощи и не ведает пощады к тем, кто осмелится нарушить его покой. Но ты вспомнила имя Спящего-под-Корнями-Гор, и он не причинил тебе вреда. Он почувствовал в тебе Силу своего создателя, того, кто в незапамятные времена пробудил Духов Огня и привел их в этот мир. Тебе ведом язык духов…

Тут Шара вздрогнула:

— …я понял это, когда во время шарук-ха-та услышал твой голос, что вторил священным словам. И, наконец, третье, — слепые бельма его глаз уперлись в лицо Шары, — когда тебе и Рагхулуну грозила гибель, ты сумела позвать духов леса, и они явились на помощь. Я видел это. Пусть не глазами, но зрением души, видел все, что происходило у Полуденных Врат… знай, что хараг’ин-уллаг’ай не терпят Ночной народ, и еще ни одному говорящему-с-духами не удавалось заставить их служить своей цели. Как видишь, ты — исключение из всех правил. Ты — то, чего не может быть. Это и есть Знак Силы. Воля Мелх-хара для меня по-прежнему священна, и посему ты займешь мое место. А я должен уйти… Ничего не бойся. Стань рядом, по левую руку. Когда я нанесу удар, что выпустит на свободу мой дух, ты окунешь пальцы в кровь и начертишь на своем лице знак, вот такой…

Пальцы шамана прочертили двойную линию от внешнего и внутреннего углов глаза к подбородку — сначала на правой, а после — на левой щеке.

— Это будет означать…

Но Шара вовсе не собиралась молча стоять и слушать жуткие наставления. Видя, что правая рука шамана покинула эфес, девушка немедленно этим воспользовалась и, перехватив направленный в живот кинжал, принялась молча выкручивать его из оказавшихся неожиданно цепкими старческих пальцев. В армии учили выбивать оружие из руки, но для этого придется ударить сапогом по запястью. На такое у девушки просто рука… да нет, все-таки нога — не поднялась. Поэтому она резко выжала рукоять в сторону большого пальца — этому тоже учили. Победила молодость — уж что-что, а пальцы у нурненской лучницы были сильные — попробуй-ка иначе удержать тетиву анхура натянутой! Отлетевший кинжал просвистел по воздуху пару локтей и со звоном запрыгал по каменному полу. Хозяйственная анхур-ману тотчас же подобрала его и по старой привычке затолкала за голенище сапога. После чего, удовлетворенно хмыкнув от осознания выполненного долга, обернулась к неудачливому самоубийце.

На Рраугнур-иргита было жалко смотреть. У Ночного народа равно ценятся право на жизнь и право на смерть, в конце концов, иное бесчестье можно смыть лишь кровью, и каждый волен избрать этот путь, если не видит иного. А поскольку решения подобного рода принимаются не иначе как осознанно и по доброй воле, то все уговоры и увещевания приравниваются к оскорблению: кто ты таков, чтобы решать за другого? Но в случае с Рраугнур-иргитом Шара попросту испугалась. Если шамана не станет, то ей, в соответствии с последней волей ушедшего на Поляну предков, придется взвалить тяжкое бремя заботы и духовного окормления на себя. К таком кундузская девушка не была готова. Стать иргит-ману означает навсегда остаться в Туманных горах, а что-то неуловимо подсказывало ей, что путь еще не окончен, что ее место — не здесь. Да и какая из нее говорящая-с-духами? Смех один. Да, она многое помнит и знает, отчасти — благодаря странным видениям, отчасти благодаря собственной проницательности. Здешний народ наивен и свято верит в то, что пред ними — посланница Мелх-хара, каждое слово которой — непреложная истина. «Язык духов», ну-ну! И попробуй заикнуться о том, что это всего лишь наречие сгинувшего народа эльфов, обитавших в Предначальную Эпоху неподалеку от Хэлгора, более известного в балладах Срединных земель под названием Утумно. Нет уж… не надо нам такого счастья. Да и потом: хорошо это или дурно, но она, Шара — все-таки воин, а не жрица. На фоне всеобщего миролюбия познания в тактике ведения боя будут куда полезнее потоков высшего откровения. Наполнены светом истинного разума. Умение правильно расположить засаду, поставить ловушку на тропе — на это ее скромных сил хватит, а при малочисленности племени большего и не нужно, не сотнями же командовать! И где-то на самом дне, так глубоко, что лучше не заглядывать, таилась еще одна причина, при мысли о которой щеки неудержимо заливала краска смущения. Говорящий-с-духами навсегда теряет право касаться женщин, в случае иргит-ману речь, разумеется, идет о мужчине, но… Что-то в последнее время разыгравшееся воображение слишком часто подкидывает образ молодого вождя. И вслед за этим невольно вспоминается древний неписанный закон, согласно которому спасенная жизнь принадлежит… кхм, ну нет, это слишком низко. А вот то, что две оставшиеся женщины клана Халрагхахар доводятся Рагхулуну матерью и родной сестрой соответственно, означает, что шансы у бледнокожей уродины какие-никакие есть… все, дальше не надо. Хватит!

Красная как зимняя заря девушка яростно встряхнула головой, загоняя обратно всяческие посторонние мысли. Пока что основной бедой является шаман, так некстати решивший оставить бренный мир земной.

— Рано ты на Поляну Предков собрался, Рраугнур-иргит… — медленно произнесла она, присаживаясь рядом и не зная, куда деваться от стыда за недавнюю резкость. — Ты прости меня, кхургуб-у-уллаг’ай, но вот сейчас, действительно, совсем не время. Настоящая жизнь — вот она — только-только начинается. Без страха, без напастей, дальше будет все лучше и лучше. Уж я-то знаю.

Она ободряюще улыбалась, начисто позабыв о том, что слепой шаман не может видеть ее лица. И продолжала говорить точно с обиженным ребенком: откуда только взялась такая мягкость в прокуренном голосе? Рраугнур-иргит оставался недвижим и безучастен, поэтому не перебивал, а когда Шара замолчала, то вскинул седую голову и прислушался. Девушка на всякий случай тоже затаила дыхание, гадая, что могло привлечь внимание собеседника, но различила лишь далекое эхо капель с потолка и стук собственного сердца.

— Здесь чужаки… — прошелестел, наконец, голос слепого шамана. Шара покачала головой: ох уж эта мнительность!

— Ну, откуда… — прежним успокаивающим тоном начала она, но старик властным взмахом руки заставил ее замолчать.

— Идут с полночи, — отрывисто бросил он. — Десятка два с половиной — три… Я слышу звон стали. Доспех легкий, сапоги подкованы. Движутся быстро, скоро будут в Угловом гроте.

Тут-то и лучница встревожилась не на шутку. Известно всем, что у незрячего острота слуха достигает невероятных пределов, тщась заменить собой недостающий орган чувств. Угловой грот? Так ведь это уже совсем рядом, как раз за Морийским рвом! Любопытно, а как же им удалось на эту сторону перебраться без моста? Да и кто вообще такие, откуда взялись? Неужели снова «принявшие силу» пожаловали… ну, как некстати, а. Все племя, как назло, гуляет по случаю победы… Пхут-тха! «А ведь плохо!» — как говаривал в похожих случаях незабвенный Шаграт-аба. А если это, действительно, урук-тха’ай…

Решение пришло само собой. Планы взаимного расположения тоннелей девушка уже худо-бедно представляла, как крепить патроны с «бешеным порошком» — однажды видела. Даже знала, где именно безногий Ругбар хранит остатки той связки, что пошла в дело у Южных Врат. Надо только раздобыть факел, остальное — дело техники. И она выбежала вон, поручив самоубийцу-неудачника заботам Мелх-хара.

Боезапас нашелся сразу. У иртха не принято брать чужое, поэтому вместо дверей с засовами — всего лишь пологи из шкур. Но лезть в дом в отсутствие хозяина не пришлось. Связка зарядов — вещь опасная, поэтому хранилась не в жилых пещерах, а в коридоре, в правой нише стены, сразу за развилкой. Неплохой общедоступный тайничок, как удачно, что он есть. Связка из полутора десятков глиняных горшочков, по горлышко засыпанных «бешеным порошком», придавленным сверху острыми стальными чушками, оказалась неожиданно тяжелой, поэтому наиболее разумным способом переноски оказалось намотать ее на себя под лархан. Проделав это, Шара бросилась на поиски факела. Это оказалось сложнее: подобным источником света иртха пользуются чрезвычайно редко, поэтому отыскать его в подземельях так же нереально, как легендарный мифрил. Но мир устроен разумно: за несколько веков дети Ночи не тронули ничего из того наследия, что оставалось после народа Дарина, прежних хозяев Мории. К примеру, стены тоннелей до сих пор украшали узорчатые крепления, причем в иных с прежних времен торчали деревянные стержни. Смола, разумеется, давно высохла, но именно она спасла дерево от разрушения временем. Шара немного укоротила запальный шнур, соединявший патроны, и сделала из куска новый фитиль для факела. Дерево сухое, должно хватить. Ну, уллах-тагор’ин глор хо ин гхул… — рука сотворила охранный жест. А теперь — вперед!

Время обладает странным свойством: минуты ожидания тянутся целую вечность, но стоит понять, что опаздываешь, часы превращаются в мгновения. Хуже всего при этом обнаружить, что оставшееся в запасе время не сможет исправить положения. Так, например, Шаре не пришлось испытывать на практике скудные познания в подрывном деле. Она даже не успела скинуть смертоносную снасть, в шесть рядов намотанную под ларханом. Стук стальных подков и лязг металла накатил, будто лавина, и из-за поворота показались первые ряды неизвестных вторженцев. Впрочем, ряды — сильно сказано, ибо ширина тоннеля позволяла идти по двое, не больше. И это были совсем не урук-тха’ай. Едва завидев знакомую коричневую форму и изображение Кургузу-хирг на щитах, лучница остолбенела: встретить в Морийских пещерах отряд унсухуштанских погранцов она как-то не рассчитывала. Однако сомнений быть не могло: вот он Алый Зрак на фоне черного дубового листа, да и лица у бойцов самые обычные, а не чешуйчатые хари. Однако ни единого разумного объяснения этому явлению Шара так и не придумала, потому что из арки тоннеля в противоположном конце Углового грота появились не вполне трезвые, но очень решительно настроенные хозяева пещер во главе с Рагхулуном. Видимо, девушка всерьез недооценила скорость реакции новоявленных соплеменников.

Дол-гулдурцев их появление удивило даже больше, чем лучницу. Они явно планировали спокойно пройти пустыми коридорами, а тут — нате вам! Предводитель дол-гулдурцев, иртха средних лет с планками десятника и шрамом во все лицо, раскрыл было рот, но сказать ему ничего не дали. С воплем «Наур’ин дузу халук глокагат!», воины клана Халрагхахар бросились в бой. Дол-гулдурцев было раза в четыре меньше, однако они не растерялись, в конце концов перед ними — просто толпа. Первые удары нападавших приняла на себя стена сомкнутых щитов, а затем ребята выстроили правильное полукольцо и двинулись на защитников тоннелей.

Шара оказалась меж двух огней. С одной стороны, она прекрасно понимала соплеменников, а с другой, на месте Рагхулуна она все же для начала поинтересовалась бы у чужаков целью их визита. К слову сказать, махать клинками у дол-гулдурцев получается не в пример лучше, так что взять из количеством будет трудно, если не невозможно, только если массой задавить. Да и доспех у «красноглазых» посерьезней, чем туманногорская рухлядь, так что аборигены попали. Пхут-тха, нельзя позволить им сцепиться всерьез! Пока еще бой можно остановить, только как? Не за шкирку же растаскивать… Она бестолково заметалась по залу, ежеминутно рискуя подвернуться под удар й’ танга, от особо резвых пришлось отмахиваться факелом. Вскоре стало ясно, что на ее просьбы остановиться никто не обращает внимания. Ее не слышат и не слушают, у одних — приказ, у других — пьянь в голове и неуправляемый приступ патриотизма. Затопчут, не свои, так чужие… что же делать? Снаряды еще эти дурацкие все ребра отбили: тяжелые, заразы, и жесткие. Стоп! А что, если…

Смекалка подсказала ушлой кундузской деве выход, в равной степени пахнущий безумием, героизмом и трусостью. Выпрыгнув перед стенкой дол-гулдурских щитов, в самом центре зала, Шара рывком сдернула лархан и подняла высоко над головой конец просмоленного фитиля и горящий факел. Есть, заметили… И, не давая опомниться, заорала во всю мощь прокуренных легких, да так, как не орала еще ни разу в жизни.

— А ну стоять! Всем стоять! Щас подорву тут все на хрен! Все под сводами ляжете. Оружие на пол! Я кому сказа…

— Эй! — дол-гулдурский десятник быстро оценил степень угрозы, исходящей от девицы с факелом. Рука в кожаной перчатке взлетела вверх, сомкнутые пальцы сложились-выпрямились, после чего коготь большого указал в сторону девушки. Ах, ты… Шара оскалилась, и поднесла факел еще ближе к запальному фитилю. Народ шарахнулся в стороны.

— Отзови стрелков, дзарт-кхан! — потребовала чокнутая девица. — Я ж все равно раньше успею, а когда рванет, тоннель тоже засыплет. Отзови своих… — голос зазвучал обычно, чуть устало. — Рагхулун! Сам остынь, и остальных успокой. Всем тихо… вот так.

Пустое пространство вокруг Шары увеличилось. Дол-гулдурцы, сохраняя полный порядок, отступили к арке; воины Рагхулуна неохотно подались к противоположной стене. Невышедшая ярость клубилась в густеющем воздухе, переполняя зал, еще немного — и начнет плавиться камень. Напряженная тишина, в которой слышно лишь раздраженное сопение и треск фитиля. Шара замерла и перестала дышать. Все… теперь либо сработает, либо нет, третьего не дано. Страха почему-то не было. Но вот командир дол-гулдурского отряда повернулся к арке лицом и поднял над головой скрещенные запястья. Шара чуть заметно улыбнулась: в системе безмолвной речи этот знак означает «отмена цели».

— Что ты хочешь? — неприязненно поинтересовался он у Шары, по-прежнему держащей горящий факел возле фитиля.

— Я хочу, чтобы вы не причиняли вреда моим сородичам, — твердо произнесла девушка, глядя в прищур глаз дзарт-кхана. — Разве иртха враждуют меж собой? Никогда такого не было и не будет впредь. Мы не враги.

Последнюю фразу она произнесла, нарочно изменив окончание на «габабузук лат» — во-первых, чтобы слышали воины клана, во-вторых — чтобы подчеркнуть полную невозможность междоусобной вражды[75].

В ответ на душеспасительную речь командир погранцов презрительно скривился. Подчиненные его не скрывали раздражения, кто-то тупо ухмылялся, глядя на бледнокожую уродину с факелом, кто-то угрюмо держал ладонь на эфесе й’танга. Со стороны нетрезвых соплеменников благодарности ждать тоже не приходилось: злые, как стая растревоженных ос, хозяева пещер явно не собирались раскрывать мордорским прихвостням дружеских объятий.

— Все сказала? — хмыкнул десятник, скрестив руки на груди. И, не дожидаясь ответа, продолжил почти ласково: — Вот и умница. А теперь потуши факел, отойди в сторонку и не мешай. К тебе лично у меня зла нет, а вот с теми, кто поддерживает Кхуру, — палец в перчатке указал на Рагхулуна, — разговор может быть только один. С этим ты ничего не сможешь поделать — у меня приказ. Так что не лезь, ясно?

— Наглая ложь! — рявкнул Рагхулун, стремительно шагнув вперед. Девушка сокрушенно покачала головой: хоть бы доспех надел, придурок! Ну и на хрена ты всю дорогу пер на себе изенгардскую броню, если сейчас опять голопузый?

— Никогда клан Ледяной Волчицы не служил Кхуру, никогда! Раньше небо рухнет на землю! Это говорю я, вождь племени, Рагхулун сын Шадрух!

— Небо, может, и не рухнет, — ухмыльнулся дол-гулдурец, — а насчет остального можно поспорить. Если твой клан не служит Кхуру, то откуда у проклятого чародея такая огромная армия, а? Из воздуха слепил?

Послышались смешки. Опасно… дол-гулдурцы явно нарываются, а Рагхулун уже набычился, стиснул кулаки… встрять быстро:

— Твари Кхуру чинят клану Халрагхахар бессчетные обиды, — торопливо и горячо заговорила Шара, — от их опустошительных набегов мы страдаем куда больше вашего. Кхуру ненавидит клан Ледяной Волчицы, причем взаимно. Увы, нас слишком мало, поэтому всыпать ему как следует у нас не хватит рук; все, что мы можем — это защищать свои границы. Свой дом! — сорванный голос возвысился и окреп, зазвенев под мрачными сводами. — Ведь это единственное, что у нас есть!

Все отпущенное природой красноречие лучница пустила сейчас в ход. Если это не сработает, то не поможет уже ничто. Надежда на то, что слова способны сделать больше, чем звон стали, глупа, но она все же есть. По рядам дол-гулдурцев пробежала легкая тень замешательства. Они, конечно, твари подневольные, но четкого указания — уничтожать аборигенов — им не дали, иначе было бы здесь не три десятка, а гораздо больше. Дело за малым: суметь доказать, что враг твоего врага — почти друг.

— Допустим, что все это — правда, — медленно произнес десятник, подозрительно разглядывая лучницу. — Но скажи-ка: ты говорила сейчас о своих сородичах, но сама ты не из Туманных гор. Это видно по речи, и, кроме того… — он выдержал многозначительную паузу, — на тебе форма армии Унсухуштана, сапоги, лархан… Может, еще и бляха сохранилась, а?

Предположение застало Шару врасплох. Будучи совершенно равнодушна к своему внешнему виду, девушка проявила непозволительную беспечность, ибо не удосужилась перелезть в обычную женскую одежду: длинную шерстяную рубашку, меховую жилетку и мягкие сапожки, из-под которых видны вязаные носки до колена. Такой пустяк — и не возникло бы никаких вопросов. Даже если забыть про металлические заклепки на форменной рубахе стрелка, то уж знаменитый черно-багровый лархан ни с чем невозможно спутать.

Пока Шара лихорадочно соображала, что бы такое соврать, ее оттер плечом Рагхулун.

— Обычай требует от гостя назваться первым, — сумрачно заметил он. — Впрочем, ожидать вежливости от пришедших с оружием будет глупо. Да будет так, я повторю. Перед тобой вождь клана Ледяной Волчицы, Рагхулун сын Шадрух. Я сказал, ты слышал. Так что, во-первых — назови свое имя, а во-вторых… те вопросы, что есть у тебя к моей женщине, ты задаешь мне, так что будь добр — смотри в глаза!

Бум-м! Это несостоявшаяся смертница от неожиданности выронила горящий факел. Сухая деревяшка радостно запрыгала по каменным плитам пола, оставляя за собой красивый хвост косматого пламени. Дол-гулдурцы резко отпрянули назад, подозревая очередную ловушку, и тотчас же над их головами в воздухе просвистела стрела — у кого-то из засевших в коридоре лучников не выдержали нервы. Честь и хвала реакции молодого вождя: он успел заслонить собой обалдевшую Шару. В том, что стрела предназначалась именно ей, не было никакого сомнения: били низко, на уровне середины груди обычного иртха, а ей, невысокой — аккурат бы в горло. Но Рагхулун успел. Оттолкнуть в сторону увешанную гремучей смесью девушку он побоялся, зная о свойствах «бешеного порошка», так что стрелу красиво поймал собственным плечом. Кто-то из туманногорцев ахнул, а мгновением позже запоздалый крик дол-гулдурского десятника «не стрелять!» утонул в яростном реве сотни глоток пополам с лязгом покидающих ножны клинков. Злой и страшный, как раненый медведь, Рагхулун по-звериному оскалил клыки и, с треском обломив торчащее из плеча черное древко, дернул из ножен знаменитый й’танг. И не миновать бы сейчас хорошей драки и бессмысленного кровопролития, которое столь отчаянно и бестолково тщилась не допустить «женщина вождя», но именно в этот опасный миг в злосчастном гроте появилось еще одно действующее лицо.

Шаркающим старческим шагом и опираясь на длинный посох, из темноты медленно вышел слепой шаман. По рядам соплеменников Рагхулуна пробежал почтительный ропот.

— Остановитесь! — прозвучал негромкий надтреснутый голос.

Сгорбленный старец в серых одеждах, мерно постукивая посохом, спокойно прошествовал сквозь расступившуюся толпу на середину зала. Командир дол-гулдурских погранцов соображал быстро, поэтому в первую очередь обернулся к арке и повторил запрещающий жест. После чего раздраженно бросил й’танг в ножны, набрал и выдохнул полную грудь воздуха, постепенно успокаиваясь, и, наконец, почтительно склонил голову перед говорящим-с-духами. Его подчиненные с явной неохотой поспешили убрать оружие. А Рраугнур-иргит, определив направление безошибочным, шестым чувством слепца, повернул пергаментное лицо в сторону Шары и Рагхулуна.

— Возьми женщину и уходи, — приказал он. — Вы оба сделали достаточно, теперь моя очередь…

Рагхулун легонько подтолкнул девушку в спину: пошли, мол. Но Шара сейчас могла только глупо улыбаться и краснеть. Она не двинулась бы с места, даже если бы в нее летела еще одна стрела, даже если бы рушились каменные своды. При всех… так прямо и сказал, что его женщина. Хай-я… неужели? Нет, так не бывает…

— Когда говорящий-с-духами готовится к смерти, — медленно проговорил Рраугнур-иргит, — в запасе у него много времени. Как раз для того, чтобы обдумать все то, что было сделано и сказано прежде, и, быть может, осознать допущенные ошибки. И очень мало — для того, чтобы успеть их исправить. Но это уже мое дело, вы здесь не при чем. Ступайте! А мне, — невидящий взор уперся в жестяную бляху дол-гулдурского десятника, — есть о чем побеседовать с этим достойным воином…

Все еще отупевшая от осознания простого женского счастья, Шара послушно последовала за Рагхулуном к арке южного тоннеля, и уже краем уха успела поймать:

— Дзарт-кхан Дол-Гудурской… кхм… Уфтхак из рода Лунного Пса приветствует уважаемого Рраугнур-иргита на пороге его жилища…

И по-прежнему бездумно улыбнулась в темноту.

Глава 24

— Ты гляди-ка, экий востроглазый! Пятую пару подряд открыл и еще ни разу не ошибся! Этак ты меня вовсе без ужина оставишь, хе… Че, не кормит тебя Ташкулуд?

— Дядя Муфхар, а ты не отвлекайся, не отвлекайся! Уговор дороже соли: раз проиграл, так рассказывай. Что дальше-то было?

В знакомом уже уширении тоннеля на границе жилых пещер за полтора нах-харума так ничего и не изменилось. Все те же прислоненные к стене копья, все те же шершавые камни сочатся влагой, все те же двое изнывающих от безделья стражников за очередной партией чамгата. Впрочем, нет — один из стражников уже другой, совсем не тот, что вчера принял вернувшихся соплеменников за урук-тха’ай. Хитрюга же Ругбар, по малолетству не присутствовавший на совете племени, в дозор напросился нарочно, дабы разжиться свежими новостями. А поскольку напарник оказался неразговорчив, но при этом азартен, то умный мальчик с исключительной памятью выигрывал кон за коном и постепенно прояснял для себя подробности странных дел, творящихся в подгорном обиталище.

— Дальше? — хмыкнул Муфхар. — Ну, дальше-то Рраугнур-сама с ихним старшим, у которого рожа помечена, много чего говорили. Вспомнили и обвал тот, когда наши сдуру да с испугу «красноглазых» прихлопнули, и каких-то Духов Смерти, что у Гортхара в подчинении ходят, помянули. И про Кхуру-подлеца с его тварями. Они там у себя, в Дол-Гулдуре, оказывается, после того как под завал угодили, так и решили, будто мы с Кхуру заодно. Тут уж Рагхулун не стерпел, ка-ак вскочит с места: глаза сверкают, кулачищи сжаты… я уж думал, вот разговору и конец, сейчас драка начнется. А он тут и начал про поход рассказывать, все рассказал, даже место назвал: вот, мол, хочешь доказаний, там они. Ступай погляди, какова у нас с Кхуру дружба! А главный засмеялся, да и говорит: обязательно, мол, схожу, за тем и пришел. Наши рты пораскрывали, а он дальше: нельзя ли, мол, где живого урук-тха’ай раздобыть? Потом, правда, как узнал, что мы всех покрошили, вроде как и на дохлых согласился.

— Зачем ему? — у мальчишки от любопытства чуть глаза не вылезли. Он даже про чамгат забыл.

— А я почем знаю? — пожал плечами рассказчик, — надо и все, приказ такой. Может, хотят вблизи на эту погань посмотреть, понять, как устроено… не знаю, мерзость.

— А Рраугнур-сама что?

— Рраугнур-сама как про урук-тха’ай услышал, так помялся немного, а потом рукой махнул: забирайте, мол, добра такого нам не надо. Тогда дол-гулдурец провожатых попросил, чтоб место указали. Вызвались Баграт с Шанхуром. Уфтхак этот меченый дюжину своих сразу же с ними и отправил. А Рраугнур-иргит сурово так их остановил, и велел, чтобы пока по коридорам шли, а вот обратно пусть кружным путем возвращаются. Нечего погань всякую мимо священного очага таскать…

— И что же это теперь будет? — спросил растерянный подмастерье. — С «красноглазыми» у нас, выходит, теперь мир?

Муфхар хохотнул:

— Не то, что мир! Они теперь нас сами от урук-тха’ай защищать станут, вот увидишь! Я на них поглядел давеча, ну, думаю, нам такие друзья не помешают. С этим Уфтхаком пять стрелков оказалось, все как на подбор, с губурами этими тяжелыми…

— С анхурами! — поправил мальчишка, стремясь показать свою осведомленность. — Они мощные — страсть. Кольчатую броню как тряпку стрелой нижут, против урук-тха’ай самое то, это мне Шара-сама показывала… ой, точно! — спохватился он запоздало. — А она что-нибудь говорила, а? Она ведь тоже мерген, если с этими новенькими столкуется, так…

Будущий оружейник замялся, подыскивая подходящее слово, а Муфхар наморщил лоб, старательно вспоминая.

— А ты знаешь… — с легким удивлением выдал он через несколько мгновений. — А ничего не говорила. Не было ее на совете. Совсем не было.

* * *

Возвращаться в пещеру матери рода совершенно не хотелось. Пристроившись в любимом закоулке коридора, Шара быстро и безо всякого удовольствия выкурила трубку, выбила остатки о камень. В голове звенело от того чудовищного перенапряжения, которое довелось испытать во время вчерашней, нет, уже сегодняшней стычки с дол-гулдурскими погранцами. Рассудок не до конца еще привык к мысли, что все закончилось, и закончилось почти неправдоподобной удачей. Не останови она руку шамана в миг рокового удара, и некому было бы разнять сцепившихся в Угловом гроте. Это даже не удача, а настоящее чудо; пожалуй, самое удивительное из чудес, явленных «посланницей Мелх-хара». Девушка чувствовала себя смертельно уставшей. Ежась от гуляющих по тоннелям порывов ветра, она завернулась в лархан и, поджав колени чуть ли не к подбородку, свернулась у стены. Честь и хвала Нурненской учебке, а позже — и незабвенной сотне Тхаруга, воспитавшим умение засыпать в любых условиях: под мерный стук капель с потолка Шара отрубилась. А проснулась оттого, что неожиданно ей стало очень тепло.

Приоткрыв один глаз, лучница заметила у самого подбородка край стеганного одеяла. Вот в чем причина! Только откуда оно взялось? В следующий миг полусонный взгляд споткнулся о неподвижный силуэт, возвышавшийся в ногах.

— Рагхулун? — от удивления она приподнялась на локте.

— Разбудил все-таки… — вздохнул вождь и смущенно почесал затылок. — А ведь старался потише. Или тебе, горянке, просто в тепле не спится?

Шара улыбнулась.

— Да нет, все хорошо, — поспешила успокоить она: — Просто дурацкая привычка просыпаться от малейшего шороха, а бывает даже от движения воздуха.

— Знакомо, — кивнул вождь, присаживаясь рядом. — Чуть шаги или шорох, сна как не бывало и ладонь на эфесе… — и он откинулся к стене, заложив руки за голову.

— За одеяло спасибо… — снова улыбнулась девушка. — Оно теплое такое… Твое?

Рагхулун кивнул.

— Я тут с совета этого выскочил как ошпаренный, ну, думаю: рана — не рана, а пар надо выпустить. Пошел в грот железо покрутить, возвращаюсь обратно, а тут ты, как кошка в углу тоннеля спишь. На сквозняке. Ну, и смотался за одеялом…

— А… — Шара только сейчас осознала, что молодой воин обнажен по пояс и на влажной коже его точеного торса матово играет свет далекого очага. Холщовые штаны подпоясаны ремнем и заправлены в знаменитые сапоги с меховой оторочкой… Хм, а рана от стрелы, похоже, еще кровит, сквозь бинт на левом плече проступает свежее красное пятнышко… Ка-акие плечи! Хай-я, без рубашки он еще красивее… вот и сбылась мечта, ничего не скажешь. Есть на что посмотреть, м-м… Она поспешила отвести взгляд. Хотелось двух вещей сразу: набросить на всю эту красоту хотя б то же одеяло, чтобы прикрыть нагое тело, и одновременно с тем — ужасно хотелось коснуться гладкой зеленоватой кожи, ощутить ее тепло. Ничего подобного раньше ей не приходилось испытывать, кончики ушей зарделись от стыда, однако Шара нашла простой и изящный способ решить обе задачи сразу. Придвинувшись поближе и пробормотав под нос что-то вроде «укройся, холодно!», накинула на Рагхулуна свободный край одеяла. Оказавшись в теплом коконе, тот, как показалось девушке, ничуть не удивился и не подумал отстраняться, даже наоборот — придвинулся ближе, чтобы полностью оказаться под стеганой тканью одеяла. Видимо, и вправду начинал слегка подмерзать. Твердое горячее плечо коснулось ее плеча, и девушку бросило в жар. Тогда, в гроте… он же при всех назвал ее своей женщиной… Зачем? Неужели… он и вправду тоже…

— Спасибо тебе за все, — негромко произнес вождь, нащупав шершавую девичью ладонь. — Не знаю, чья воля привела тебя в Туманные горы, но ты вернула нам надежду. Впервые за много лет клан Ледяной Волчицы смог дать тварям Кхуру достойный отпор…

— Не стоит, — перебила она, — это твоя победа. Это ты вел в битву своих воинов, это ты был в первых рядах. Я… так… всего лишь подсказала, как можно разделаться с урук-тха’ ай с наименьшими потерями, вот и вся моя заслуга. Просто клан поверил своему вождю так же, как ты поверил мне, вот и все.

— А перед тобой у меня свой долг, — перебил он. — Жизнь. И знаешь, мне кажется, что я должен как-то…

— Ничего ты не должен, — шепнула она, качая головой. — Ты… ты уже вернул его.

Сбитые пальцы осторожно коснулись повязки на плече Рагхулуна. Она боялась поднять глаза, чтобы не встретиться с его взглядом, чтобы не выдать себя. Жар охватывал не только уши, это было и приятно, и мучительно. Просто даже находиться рядом… Настолько близко, что кожа чувствует тепло его дыхания. Девушка уткнулась лицом в край одеяла, пряча пылающие щеки, и вздрогнула всем телом, оттого что шею обожгло выдохом и влажный язык прочертил длинную полосу вдоль ключицы. А парень отвел в сторону мешавшие волосы и осторожно куснул мочку девичьего уха.

— Если… что-нибудь не так, — чужим, внезапно охрипшим голосом шепнул он, — останови меня…

Остановить? Зачем… Шара улыбнулась совершенно бессмысленной улыбкой, чувствуя, что остатки рассудка сладко тают в жару этих прикосновений. Она прильнула к нему всем телом, слушая учащенный стук сердца.

— Не буду, — шевельнулись сухие губы. — Все так.

Кольцо сильных рук сомкнулось вокруг груди. Не разжимая объятий, он мягко уронил девушку на себя, ухитрившись одновременно поддернуть край одеяла так, чтобы душный теплый кокон с головой накрыл их обоих…

Глава 25

Пробираясь узкими, полузасыпанными, ведомыми одному ему коридорами, мальчик шел в направлении Морийского тракта. После землетрясения, вызванного пробуждением Древнего, многие ходы и гроты оказались завалены: иные — полностью, иные — частично. Для взрослого иртха разницы не видно, а вот тощий подмастерье Ташкулуда, благодаря тщедушности телосложения, легко пролезал и не в такие норы. Это здорово экономило время — по Морийскому тракту выбираться на поверхность всего удобней и быстрее, а парнишка торопился. И недаром.

Анхур… С того момента, как теплое дерево тяжелого мордорского лука впервые легло в подставленные ладони, Ругбар потерял покой. Невероятная мощь иноземного оружия завораживала, манила, как любая неразгаданная тайна. Глядя на гибкое черное дерево его рогов, подмастерье поклялся во что бы то ни стало разгадать секрет мордорских оружейников. Помощи от хозяйки анхура ждать не приходилось — ирк-мани из Мордора не сумела объяснить даже устройство, не говоря уж о тонкостях изготовления. Ругбар вынужден был действовать на свой страх и риск, при этом он старался не думать о той трепке, что ожидает его за кражу деревянных заготовок. Он успел сделать три лука, три очень удачных «образца», как тогда казалось. Пф-ф! Ну да, конечно, у них были свои недостатки, но именно теперь, когда в пещерах клана расположились воины Лесной Заставы, в числе коих оказалось пять мергенов, а по-мордорски — «анхур-кханов», юный гений до конца осознал несовершенство собственных творений. Вначале будущий оружейник впал в отчаянье пополам с жуткой завистью, но почти сразу же сообразил, что ничего непоправимого в жизни нет, и если долго мучиться… Главное — это «мучиться» в правильном направлении. Появление дол-гулдурских стрелков вселяло надежду на то, что кто-нибудь из этих ребят способен рассказать об анхуре больше, нежели Шара-сама. А вдруг они, действительно, знают об устройстве анхура, да и вообще — может, это Шара-сама одна такая тупая попалась…В общем, стоит попробовать, когда ж еще рвать когти, если не теперь? Но для начала, разумеется, придется сходить на поверхность за деревом для заготовок… все же в прошлый раз подчистую выгреб, дурья башка, а дерево-то еще и вымоченное было…

Впрочем, самокритика — чувство взрослых, молодежи несвойственно долго сожалеть о совершенных ошибках: ну, вспомните, к примеру, себя лет в пятьдесят — пятьдесят пять! — поэтому Ругбар, выбравшись в гулкие гроты с рядами каменных колонн, немедленно повеселел и самодовольно замычал под нос песенку. Услышь его сейчас мастер Харуф, и мальчишка, пожалуй, огреб бы подзатыльник, а то и ремня, ибо песня эта была Ругбаром подслушана у дол-гулдурских гостей. Называлась она «Сотня Уфтхака». О каком именно Уфтхаке шла речь, Ругбар не знал, но если о меченном предводителе «красноглазых», то мужик, безусловно, крут:

Вы недавно впервые затеяли драку,

Ощутив лишь вчера крови вкус на губах,

А теперь послужите-ка в сотне Уфтхака,

А теперь послужите-ка в сотне Уфтхака,

Закаленной в тяжелых кровавых боях.

И было бы все ничего, но на беду, дальше в песне упоминался мордорский Властелин Гортхар, и не просто для красного словца, а очень даже прямо и недвусмысленно:

Погляди — через горы петляет дорога,

Как сияет в ночи Око знаком побед,

Предстоит бросить вам Гортхар-сама под ноги,

Предстоит бросить вам Гортхар-сама под ноги,

Отвоеванный в тяжких боях континент.

Что такое «континент», Ругбар представлял весьма приблизительно. Но казалось ему — это должно быть нечто большое, может, даже и со все Средиземье размером. А вот дальше шла вовсе непонятное:

В штабеля вы уложите гребаных тарков,

И запомнятся йерри кошмаром в веках

Дни, что вы провели в славной сотне Уфтхака,

Дни, что вы провели в славной сотне Уфтхака,

Закаленной в тяжелых кровавых боях.

В общем, опасная песня, поэтому Ругбар пел ее без слов — просто под маршевый ритм шагалось веселее. И тут…

Нетопырь бесшумно выпорхнул из-за резной колонны и, трепеща бесшумными кожистыми крыльями, стремительно понесся через зал. Ругбар немедленно позабыл про песню и замер, как учуявший добычу хищник. Ух ты, какой жирный! У мальчишки-подмастерья загорелись глаза. Не сказать, чтоб он был настолько уж голоден, скорее всего, попросту проснулся охотничий азарт. Что у Ночного народа в крови. Но одно дело — собирать спящие безвольные комочки с потолка пещеры, и совсем иное — поймать нетопыря в полете. Так… нужен лоскут белой ткани.

Ругбар вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо полотняный мешок, в незапамятные времена стянутый у того же мастера Харуфа, встряхнул. После нескольких использований назвать ткань белой можно было с большой натяжкой, но, кажется, нетопыри не столь привередливы.

Старая как мир мальчишеская хитрость не подвела и в этот раз. Пара долгих ударов сердца, и крылатый зверек, с размаху влетев в белый прямоугольник своей западни, засучил лапками, в бесполезном стремлении освободить коготки. В мгновение ока захомутав толстой тканью страховидную, словно бы сплющенную мордочку нетопыря, удачливый охотник принялся с восторгом изучать добычу. Нетопырь был просто огромным — где-то с крысу, если не считать крыльев. Но не успел Ругбар подивиться небывалому размеру твари, как его внимание привлекла светлая полоска на лапке пленника. Это оказался лоскут тонкой кожи, для верности обмотанный поверх черной ниткой. Соображая, что бы это могло быть, Ругбар подцепил нитку когтем указательного пальца и без труда порвал. Потом размотал таинственную повязку.

Внутреннюю сторону лоскута покрывали ровные убористые строки, начертанные, по всей вероятности, тушью. Вот тут-то подмастерье впервые пожалел, что не умеет читать. Он даже по-звериному обнюхал клочок, но ничем, кроме нетопыря и хорошо выделанной кожи, не пахло. Ясно одно: нетопырь непростой. Его кто-то послал с вестью. Но вот куда он летел и кому предназначалось послание и что в нем говорилось, угадать не было никакой возможности. Ругбар призадумался. А вдруг на самом деле это очень важно? И, затолкав за пазуху сверток с нетопырем и запиской, он помчался обратно в пещеры.

— Харт'ан Рагхулун! Харт'ан Рагхулун!

Тощая фигурка вынырнула из-за поворота заброшенного тоннеля. Вождь и лучница подскочили на месте от неожиданности, и резко обернулись, но увидели всего лишь паренька-иртха, что скачками несся в их сторону. Непонимающе переглянулись. Видимо, обоим одновременно пришло на ум, что они не слышали топота приближающихся шагов. Пхут… Впрочем, ладно — можно же изредка позволить себе расслабиться, особенно теперь — с такими-то союзниками.

— Чего орешь как резаный? — поморщился Рагхулун, вставая с расстеленного на полу лархана.

— Э-э… не знаю пока, — честно ответил Ругбар, хлопая глазами.

— Так какого же… — скорее устало, нежели раздраженно начал вождь, но мальчишка ловко извлек из-за пазухи грязно-белый сверток и протянул его вперед, сопровождая это движение выразительной гримасой.

— Вот! — гордо сообщил он, передавая таинственный предмет в широкие и жесткие ладони вождя. — Сам словил. Тряпкой. Осторожней, а то вырвется!

— Что там? — Шара вытянула шею, выглядывая из-за квадратного плеча.

Рагхулун медленно размотал ткань и с недоумением воззрился на помятого, но вполне живого нетопыря.

— Здоровый какой, да? — самодовольно ухмыльнулся подмастерье оружейника. — Я как словил, так первым делом побежал вас искать…

— Спасибо, я не голоден, — вежливо оскалился Рагхулун и сделал попытку всучить взъерошенного нетопыря обратно, но мальчишка руками замахал: «не надо!». Шара при виде этой пантомимы прыснула в кулак. Рагхулун немедленно обернулся к ней.

— Может вон, Шара-сама только кушать хочет, а? А чего? Бери!

Лучница согнулась пополам в приступе хохота. Рагхулун тоже держался из последних сил, потом тоже фыркнул. Бедняга подмастерье ошарашенно таращился на развеселившихся взрослых: да что с ними такое?

— Знаешь… — сквозь смех выдавила из себя героиня двух битв, — у нас в Унсухуштане есть одно местечко, Музгар называется. Там тоже водятся грибы ростом по колено и ягоды величиной с баранью голову. Вот только кушать все это не рекомендуется — хуже всякого яда… оно даже в темноте светится. Может, вот эта хрень… — трясущийся от хохота девичий палец ткнул в освистанную добычу, — тоже оттуда прилетела?

Тут и Рагхулун заржал в голос. Эхо двух молодых голосов радостно запрыгало по безмолвным тоннелям покинутой Мории. А Ругбар обиженно сопел, искренне недоумевая о причине небывалого приступа веселья. Что-то тут нечисто: еще вчера все ходили смурные, а сегодня этих двоих не узнать…

— Короче… — грозный и суровый вождь племени утер глаза тыльной стороной ладони, — все понял, чего Шара-сама сказала? Неизвестное зверье жрать вредно, а то плесенью покроешься либо грибами обрастешь. По колено… Так что мы твою тварь есть не станем, можешь ее Ташкулуду отнести… пускай светится на здоровье!

Хохот грянул с новой силой. Обиженный до глубины души Ругбар терпеливо подождал, а потом свободной рукой извлек из ворота рубашки полоску пергамента.

— Не знаю уж, откуда оно там прилетело, — холодно и в то же время язвительно заметил мальчик, — но вот это у него на ноге было наверчено и ниткой перевязано сверху. Вощеной.

Все еще посмеиваясь, вождь развернул узкую, всего в два пальца шириной и похожую на бинт скатку, пробежал глазами строки, стремительно меняясь в лице. Шара по своей вечной привычке изо всех сил старалась заглянуть через плечо, даже на носочки привстала, но при такой разнице в росте это напоминало потуги жабы Бухшин проглотить луну[76]. А Рагхулун, мрачный как туча из той же известной истории, неспешно стиснул свернутый в трубочку пергамент в кулаке и нехорошо щурясь, вперил тяжкий взор в Ругбара.

— Где, говоришь, поймал? — коротко обронил он.

— В зале с колоннами, — сглотнул мальчишка. — Ну около моста который… А что?

— Так. — Рагхулун потер подбородок, не замечая робких проявлений любопытства. — А этот… — он жестом изобразил перечеркивающий лицо шрам —… где?

— Уфтхак? — подала голос догадливая кундузская дева. О, надо же, даже имя вспомнила. — Ты думаешь, что это его…

— У хар-ману в доме должен быть, — пискнул Ругбар, перебивая. — Он там с пятью своими воинами еще, Рраугнур-сама тоже с ними.

Молодой вождь зло тряхнул головой, и глаза у него сделались холодные, волчьи — даже Шара отпрянула назад.

— Жди здесь! — бросил он, почти неуловимым движением касаясь кожаного оплечья лучницы. — Ругбар! Охраняй Шару-сама, я скоро вернусь.

И твердыми шагами пошел прочь. Девушка и мальчик проводили его взглядом и тревожно переглянулись, но не проронили ни слова.

Дзарт-кхан дол-гулдурской пограничной стражи Уфтхак преспокойно возвращался в пещеру матери клана — надо же! — у этих дикарей все в точности как у нас. На душе его было легко и ясно. Задание будет выполнено в кратчайшие сроки. Стычка с враждебно настроенными аборигенами, доставившая поначалу несколько неприятных мгновений, закончилась благоприятной развязкой. Местные жители не только согласились пропустить его ребят, но и даже выделили провожатых. Пожалуй, надо будет намекнуть командованию в лице начальника заставы о возможности создания базы в Туманных горах. Все равно общая линия фронта неуклонно продолжает двигаться на запад — Наркунгур его дери! — и заодно будет на кого переложить изенгардское направление, а то у Дол-Гулдура и с остроухими хлопот довольно… Хм, все-таки интересно, для чего Назгулам дохлые твари Кхуру? И при чем тут девка? С каких это пор Зрачки Всевидящего Ока интересуются дезертирами… Не такие уж они и всевидящие — тут Уфтхак позволил себе легкую усмешку, и даже не потрудился по привычке оглянуться вокруг. Остатки хмеля приятно плескались в пустой голове — все-таки радушный народ живет в Туманных горах! Жареного на угольях оленя на заставе не увидишь, даром что лесная. Зверья в Лихолесье нет почти, приходится пайками перебиваться от удачи к удаче. А тут тебе и накормили, и напоили, и тюфяк постелили, хе! Если так дальше пойдет, в смысле с этими, как они их называют-то… — «Принявшими силу»? О, точно! — так можно и в Луугбурз получить перевод, не век же торчать в занюханных развалинах старой лесной крепости. Тут десятник Уфтхак вспомнил почетный караул на Черной площади — главной площади страны — и самодовольно ухмыльнулся своим мыслям. Потом вспомнил, как в первые две седмицы назначения на северную базу его мучил кашель и рвало вулканической гарью — и загрустил. Нет, всем бы хороша столица, вот только эта вонь… в досаде Уфтхак сплюнул под ноги. Ладно, не надо Луугбурза. Пусть дун-дзаннарт-арк кхан Багнур решает, как дальше быть, а его, скромного пограничного страза, и вторая планка на бляхе вполне устроит. Пусть пока над посланием поразмыслят, отписал все, даже про девку не забыл упомянуть…

На этой ноте гордости за свою исполнительность, в принципе, и кончилось у десятника радужное настроение, потому что путь ему неожиданно преградил голый по пояс небывалой ширины мужик. И не успел он ничего предпринять, как этот самый мужик протянул лапищу и прижал Уфтхака к стене, придерживая за горло.

— Ну что, Уфтхак, или как тебя там? — хмуро прогудел абориген. — Потолкуем?

— Эй! — десятник был и сам подраться не дурак, но, осоловевши от сытного ужина и хмельного отвара, предпочел бы без такого счастья обойтись. Поэтому заорал для острастки, призывая на помощь неких Радбуга и Рагхата.

— Не ори, — скривился широкоплечий. — Твои воины сейчас в доме матери рода, и питье их сейчас интересует больше чем твои вопли. А остальных ты еще четверть нах-харума назад за мертвецами Кхуру отправил. Так что веди себя спокойно…

Уфтхак кивнул, и хмурый парень убрал руку. Оказавшись на свободе, дол-гулдурец невозмутимо одернул форму, демонстративно отряхнул несуществующую грязь с груди и ворота.

— Чего надо? — отлаял он, с вызовом глядя на распоясавшегося аборигена. — Я тут вообще-то при исполнении…

— Ничего, — утешил плечистый, — я тоже вождь, а не хрен с горы. Нетопыря ты посылал?

— А что?

— Я спросил, — напомнил вождь, постукивая когтями правой руки по забинтованному плечу левой.

— Ну и посылал, — Уфтхак решил, что нет смысла лгать. — Только тебя это не касается никак.

— А вот это врешь, — оскалился тот. — Про девчонку там было в записке? Можешь не отвечать, я сам видел, что было…

Ух ты! Усилием воли Уфтхак сгреб разбредающиеся мысли воедино. Перехватили-таки, дети подземелья! Хорошо, если не сожрали еще…

— Слушай, харт’ан… — десятник попытался уладить дело миром. — Лично мне на женщину наплевать, я не тайная разведка, я дезертиров не ловлю, мне и так есть чем заняться. Просто велели сообщить, если встречу, и сказали приметы: страшная, мол, как твоя жизнь, белокожая, на сухну смахивает. Может быть одета в форму стрелка, лархан там, нашивки… даже номер бляхи. Вот и все.

Уфтхак примирительно развел руками. На мгновение ему послышался шорох в конце коридора, но доблестный пограничный страж не стал заострять внимание на такой ерунде — мало ли? Может, крыса или другая какая живность. Водятся же пауки в Лихолесье.

— Кто тебе это сказал? — уточнил вождь, глядя исподлобья.

— Как это — «кто»? Начальник заставы, конечно. А ему будто бы из Моргула срочной депешей передали. Не спится нашим Уллах-тхар’ай в большой башне… — хохотнул он, наблюдая за реакцией аборигена. Но тот не улыбнулся.

— Номер бляхи? — по-прежнему отрывисто бросил он.

— Чего? — десятник растерялся даже, — номер? Э-э… счас… вот, изволь, «28/16-ка-арк». На что тебе?

— Это не она, — поспешно опустил глаза плечистый. Врет?

— Ну и ладно, — Уфтхак как можно небрежней мотнул головой, — не она, так не она, мое дело сообщить. Номер бляхи — это вещь в своем роде единственная, по ней всегда можно опознать. Ну, нет так нет… я тебе верю. Выходит, что и говорить не о чем. Что ж теперь — драться нам из-за девки этой что ли? — и он снова ухмыльнулся, на этот раз — во всю ширь сытого лица. Но абориген оказался непробиваем.

— За. Свою. Женщину. — По слогам произнес вождь, приблизив лицо к самому носу дол-гулдурца, — я буду драться. В любом случае. Запомни. А начальству своему ты напишешь новое послание, в котором о женщине не будет ни слова, ясно?

И вот тут Уфтхак не стерпел. Ты гляди-ка: сотня лет в рассвет, незнамо есть, незнамо — нет, а тон каков! Никакого уважения к законной власти, на бляху ровно на пустое место глядит, мать его ящерица…

— Вот еще мне всякие пещерные медведи не указывали! — рассерженный десятник сделал попытку вправить зарвавшемуся аборигену мозги. — Угрожать мне будешь, харт'ан? Ну и чем, если не тайна? Ну, допустим, прибьешь ты меня здесь в коридоре, а дальше? Мои ребята на шум прибегут, они разговаривать не станут, сразу за й'танги. А? Дальше-то че?

— Твоих ребят, — насмешливо хмыкнул вождь, — здесь с горстью кукиш, да и те пьяные. Думаю, толку с них сейчас, как со змеи шерсти. Так что ими можешь не пугать, а чего ты сам стоишь, я уже вижу. Нетопырь твой жив-здоров, пищит и кусается, так что сейчас пойдем с тобой новое послание писать.

— Да какого… — Уфтхак надвинулся сжимая кулаки. Шрам через лицо пылал будто свежий. Но плечистый абориген, несмотря на кажущуюся неповоротливую медлительность, оказался на удивление ловок: увернувшись от неловкого замаха, он перехватил руку дол-гулдурского погранца и, завернув за спину локоть, несильно толкнул того в спину.

— Пошли давай. И без глупостей.

Проклиная все на свете, несчастный и опозоренный Уфтхак уныло подчинился. Впереди снова что-то прошуршало, и дол-гулдурец, нащупав кованым сапогом какой-то камень, со всей дури запустил его пинком в сторону звука. Задолбало все, и эти крысы — в том числе!

* * *

Когда шаги стихли вдали, Шара в изнеможении опустилась на пол пещеры. Слегка побаливало колено, ушибленное метко пущенным камнем… тоже мне, мерген хренов. Покосилась на Радбуга, бестолково тискавшего в руках мешок со злосчастным нетопырем. Ну что ж… вот, кажется, и все. Ухмыльнулась невесело, краем губ. Мальчишка-подмастерье, приставленный вождем охранять анхур-ману, смотрит растерянно, словно ждет чего-то. Надо бы, действительно, что-нибудь сказать… а что? Н-наркунгур, ну неужели так бывает всегда, и в конце головокружительного взлета поджидает вонючая яма? Как-то неожиданно быстро везение закончилось, радует еще, что для нее одной: у клана Халрагхахар, например, наоборот, появился шанс выжить. Может, ее дар и впрямь — приносить удачу? Но в таком случае… задача выполнена, и пока талисман не обернулся против своего носителя, его нужно успеть быстро сдернуть с шеи. Судьба не любит глупых игрушек: как зыбок непрочный, случайный союз Дол-Гулдура и обитателей Туманных гор! Сколько еще подозрения и недоверчивости во взглядах, как сильно ожидание подвоха. А ведь это первая ниточка, что свяжет два народа, первая попытка сжать общий кулак… только бы получилось! И сейчас любой случайный камешек на дороге…

Рагхулун, конечно же, попытается уберечь «свою женщину» от всех напастей… такой и Назгулу в рожу плюнуть способен, потому что… неважно. В общем, Шару он не отдаст никому, ни по-хорошему, ни по-плохому. Правда, возможен также и третий вариант. Отберут. Если Уллах-тхар'ай что-то очень надо, они найдут даже под землей… вернее, уже нашли. Подгорный клан немедленно вступится за свою героиню, посланницу Мелх-хара, и грядет новая война. Только теперь враги будут осаждать Халрагхахар еще и с севера, а против Кхуру и войск Унсухуштана бедным пещерным звероловам, отрицающим всякое насилие, выстоять не удастся. Итог?

Шара еще раз бросила взгляд на Ругбара. Нет, определенно нужно что-то сказать, а то мальчик, кажется, решил, что ирк-мани в уме повредилась.

— Ругбар.

— Что, Шара-сама?

— Принеси мои вещи. Анхур с колчаном, храг и вещмешок.

Парнишка мелко кивнул и уже сделал было шаг прочь, но остановился.

— Ну? — лучница подняла бровь.

— А… э… я не могу, — сообщил тот. — Слово харт'ана Рагхулуна. Я ведь должен тебя охранять…

Девушка закатила глаза, и старательно, неторопливо выдохнула. Она не знала: сердиться ей сейчас или смеяться. Телохранитель для нурненского стрелка — почти такая же нелепость, как кольчуга для черепахи. Смягчая выражения, Шара постаралась донести до мальчишки нехитрую истину, но тот только прищурился лукаво:

— Если ты посылаешь меня за вещами, значит, оружия у тебя с собой нет, — заявил он. — Так что оставить тебя одну здесь нельзя. Или пойдем вместе, или харт'ана Рагхулуна дождемся.

Шара восхищенно покрутила головой: о как вывел! Хм… не, ждать харт’ана Рагхулуна мы, пожалуй, не будем. Псу хвост не кусками рубят — а сразу и наверняка. Тем более, в пещере хар-ману показываться сейчас опасно, там дол-гулдурцы. Ждать нельзя, и идти месте — тоже, а этому дурачку докажи попробуй… Что-то ткнулось в голень, мешаясь под шнуровкой сапога… хм.

— Ну, серьезного оружия, конечно, нету, — кисть лучницы ловко перехватила отобранный у шамана ритуальный кинжал. — Но кое-что все-таки найти можно, даже когда совсем ничего нету, — и она хихикнула, наблюдая, как глаза Ругбара округлились от удивления. А девушка улыбнулась еще шире, и в черных зрачках заплясали знакомые озорные искорки.

— Кстати, а знаешь, почему у нурненских стрелков при себе храги? — и, уловив отрицательный кивок, с удовольствием сообщила продолжение заплесневелой шутки. — Это чтобы стрелы тесать и спину чесать. А в остальном нурненские стрелки — такие страшные зверюги, что им даже й'танги выдавать боятся!

И рассмеялась сама: звонко, заливисто, как когда-то давно, в учебке. Потрясенный малец недоверчиво окинул взглядом щуплую фигуру анхур-ману, кивнул и скачками помчался выполнять просьбу.

Тишину подземелья не нарушал ни единый звук. Даже легкий ветер — вечный скиталец пустых тоннелей — и тот не холодил больше лица. На то он и тупик. Словно бы народ Дарина, давным-давно покинувший подгорные чертоги, продолжал тихо мстить непрошенным гостям за беспорядок, учиненный в их бывшем жилище: единственный коридор, позволявший перебраться в обход рухнувшего моста на северную сторону Морийского рва, окончился полукруглой нишей слепого отростка. Дальше пути не было.

Бывшая лучница Третьей Нурненской стрелковой дивизии, несостоявшаяся иргит-ману клана Ледяной Волчицы, посланница Мелх-хара, а ныне — самая обычная беглянка — Шара, дочь Йарвхи-Злой Травы — коротко выдохнула, отступила на шаг. Мда-а… стена. Самая настоящая. Вот же угораздило, пхут-тха… а ведь она сдуру обрадовалась этому тоннелю. Ладно, намек понят. Привал.

Сбросив набитый припасами (спасибо Ругбару!) вещмешок, Шара плюхнулась на пол, с наслаждением вытягивая ноги. Иногда предписанное этикетом сидение на собственных пятках очень достает, и хочется выпрямить колени. Хорошо, что сейчас никто не видит: развалилась словно какая-нибудь западная дикарка. Вытянула из-за пазухи кисет, набила трубку. Вот и ладно, ах-ха…

Сизый табачный дым разворачивал в воздухе призрачные свои кольца, нехотя поднимался вверх к потолку, собираясь там в слоистые облака, и столь же лениво таял, смешиваясь с темнотой. Шара бессмысленно наблюдала за его превращениями. Думать не хотелось, но мысли упрямо возвращались к священному очагу клана… к потерянному дому. К Рагхулуну. Удивительно просто, сколько всего оставлено по ту сторону Морийского рва! Что-то все тяжелее становится уходить; помнится, родной Кундуз будущая лучница покидала чуть ли не с радостью. С Хаграром и Ранхуром расставаться было грустно, но не слишком. Из Кирит-Унгола бежать в неведомые земли оказалось не только грустно, но и страшно. А теперь вот снова в путь, и опять это очень похоже на бегство. И что самое гадкое — податься больше некуда! Если даже ей и удастся, выйдя на поверхность, выдать себя за сухну и поселиться в какой-нибудь деревне, то от Назгулов все равно не спрячешься. Равно как и от дара чужой памяти. Шара выпустила в потолок три ровных дымных колечка… во-во, замкнутый круг. Назг. Затянулась еще… Кстати, о памяти и предках. Помнится, в свое время нелегкая тропа занесла сильно сомневающуюся и совершенно растерянную хранительницу в Туманные горы вовсе не затем, чтобы учить мирных иртха-отщепенцев делать анхуры и воевать с урук-тха'ай. Душа чуяла истину, как заблудившийся в пустыне чует воду, но упрямый рассудок требовал доказательств. Именно поэтому она оказалась здесь. Сказать по совести, слепой шаман не смог бы убедить девушку в правдивости ее воспоминаний, и очень удачно, что нашелся настоящий свидетель Начала времен, Эрэнно. Именно он ответил девушке на самый главный, самый первый вопрос. Жаль, что им так недолго удалось побеседовать… А вслед за первым вопросом бурным потоком хлынули и другие. О том, что в Унсухуштане неладно, девушка начала догадываться очень давно, просто до армии ей ни разу не приходилось покидать пределов стойбища. Следовательно, видела она очень немногое, ибо в каждом племени своя власть, а государь — он где-то очень далеко. «Мы говорим — Унсухуштан, подразумеваем — Харт’ан Гортхар», хм. Величественная фигура Отца Ночного народа вечно и незримо присутствовала на горизонте, в этой стране о нем напоминало все… и тем не менее, что-то было не так. После поражения в битве последнего союза он сильно сдал по сравнению с годами основания Унсухуштана. К смертному созданию подошло бы определение «постарел», а к бессмертному? Само собой такое не происходит, и повторное изгнание Черного Валы за пределы мира — это лишь одна из причин. Нет, снова не так…

Шара стиснула виски. Шаман подгорного клана говорил о Черном Майя как о предателе и самозванце, но это само собой, ему по должности положено. А вот Эрэнно, напротив, отзывался весьма тепло, но главное: оба подтвердили, что по сравнению с Первой Эпохой ученик Мелх-хара изменился до неузнаваемости. Какая жалость, что она может видеть будущего правителя Страны Восходящего Солнца только глазами девочки из затерянного эльфийского народа! Если бы можно было только глянуть на него, ну, скажем, в середине Второй Эпохи… очень большой разрыв во времени — поди теперь разберись, когда все это началось и чем закончится. Бред… Шара сделала еще одну затяжку. Хм… странное дело. Скорее всего, простое совпадение, но очень уж похоже на то, как из видения битвы Союза Эльфов и Людей неожиданно исчез ее предок Элронд. Или еще одна родственница, за судьбой которой также не удается проследить. Будто стена, тупик.

Девушка скосила глаза влево. Ахха, в точности такой. Очень жаль. Что воспоминания этих двоих недоступны: пожалуй. Элронд и Галадриэль — наиболее ценные из предков по отцовской линии в плане сведений о Черном Майя. Не зря ведь он столько веков был первейшим врагом эльфов, с успехом заменив на этом ответственном посту прежнего Врага… хе! Элронд — ближе по линии предков, к тому же участвовал в битве Последнего Союза, но Галадриэль — более древнее существо. А что, если…

Глава 26

— Какая мерзость! — промолвила Владычица, отведя, наконец, взгляд от Зеркала.

Она брезгливо повела рукой над водной гладью, и всё исчезло. В ответ на это гостья чуть улыбнулась уголками губ.

— Поверь мне, Владычица Золотого Леса, я тоже считаю историю моего, хм…, рождения отвратительной, но я думаю — не мне объяснять тебе, что Песнь Творения изменить невозможно…

Тут Галадриэль вздрогнула.

— …как и не повернуть вспять всего, что было после Неё.

Эти странные слова Галадриэль меньше всего ожидала услышать от нежданной гостьи. Несвойственная оркам манера речи, спокойный взгляд, уверенный тон больше напоминали эльфийских владык древности. Но несоответствие внешности и слов пришелицы вызвало у Владычицы только приступ раздражения.

— Не берись рассуждать о том, что тебе неведомо! Что ты можешь знать о Песни Творения, жалкое Искажение Замысла? — её презрению не было предела.

Спокойствие орчихи сменилось иронично-недоумённым выражением лица:

— Искажение? Ты говоришь — Искажение, Владычица? Я не буду сейчас предлагать тебе найти сотню отличий между нашими народами, просто задумайся: возможно ли, чтобы живое существо, настолько подвергнутое искажению, продолжало после этого существовать? Легенда о чародейском изменении облика и сути эльфов Морготом — это всего лишь игра на противоположностях. Как всё просто, светлейшая: красота — безобразие, доброта — жестокость, чистота — подлость… И лишь у Бессмертия нет противоположности, оба наших народа живут вечно.

— Что ты хочешь этим сказать, создание Тьмы? — нахмурилась Галадриэль.

— А то, светлая княжна, что никакого Искажения не было. Разве ты не видишь, что полной противоположностью прекрасного, мудрого, доброго и вечно живого существа будет уродливое, злобное и тупое мёртвое? — победно улыбаясь, девица развела руками, словно приглашая собеседницу посмеяться вместе с ней. Но та не разделяла такого веселья.

— Твоими устами говорит ложь Врага. Мне ведомы многие Его козни, и любимейшая среди них уловка — игра слов, зарождающая сомнения в душах внимающих Ему. Но не трудись понапрасну: меня не так легко запутать, у меня хватит сил бороться с чёрной волей Врага и насланными им наваждениями.

— Я — не его глашатай, и не говорю от Его имени! — красные огоньки зажглись в непрглядно-чёрных орочьх глазах. — С тобой, о Артанис Нэрвэндэ, дочь Финарфина, говорит всего лишь Шара, дочь Амрода! Прошу: не ищи подвоха там, где его нет.

Галадриэль пожала плечами.

— Допустим. Но тогда твои слова — всего лишь пустые домыслы. — Владычица изо всех сил старалась сохранять маску безразличного спокойствия, но пальцы сплетённых рук непроизвольно коснулись Нэина. И тут же ощутила лёгкий укол беспокойства, вспомнив, кто стоит перед ней. Конечно, кольцо Воздуха, одно их трёх эльфийских, невидимо для чужих глаз, но странное существо будто усмехнулось. Видит? Тревога Галадриэли усилилась. Зачем она здесь? Отгоняя эти мысли прочь, эльфийка продолжила: — В любом случае, я не желаю слушать твои глупости, создание Тьмы!

— Если ты так уверена, что всё это — глупости, почему же тогда волнуешься?

Галадриэль предпочла промолчать, и орчиха заговорила вновь:

— Нет, Артанис! — каждое упоминание настоящего имени неприятно тревожило Владычицу. — Это не глупости, и ты это понимаешь не хуже моего. Мы — такие же Дети Эру, как и Квэнди. Как и вы…

— Ложь! — вскричала Галадриэль, сжимая кулаки. — В Замысле этого не было! Не могло быть!

— Отчего же? Тебе ведомы замыслы Единого? Ты присутствовала при Сотворении Эа? — после этих слов гостьи ярость Владичицы Лориэна несколько улеглась. На такой вопрос ей нечего было ответить. В молчании слушала она неспешно падающие слова Шары.

— Я не стану говорить с тобой о Песни Творения, хоть и помню то время, ибо среди моих предков, как тебе известно, есть одна из Младших Айнур, Майя Мелиан… Побеседуем лучше о другом. Итак, ты не допускаешь мысли, что племя иртха появилось на Арте подобно Квенди и Атани. Тебе кажется, что Единый не мог создать такое уродство. Мы кажемся тебе безобразными, но открою тайну: многие черты вашего народа нам тоже кажутся странными и даже отвратительными. Но так ли уж важно, что мы не нравимся друг другу внешностью, обычаями и поступками? У Эллери и иртха изначально разные пути, не зависящие от нашего желания. Хочешь ты того или нет, но существование тёмного народа никоим образом не зависит от вас и наоборот. Нас вообще ничто не связывает… — тут Шара улыбнулась. — Кроме меня…

Последние слова орчихи вновь вернули мысли Галадриэли к той мерзости, что ей довелось увидеть в Зеркале. Почему-то эта картина глубоко впечаталась в память, засела занозой. И прокручивая видение снова и снова, Галадриэль постепенно убеждалась: это невероятное, невозможное существо — не только плод извращённого противоестественного союза орчихи и пленного эльфа, а и вправду потомок древних и славных домов Валинора и Дориата. А значит, было всё: и Майя Мелиан, и один из сынов буйного Феанора, да и сама она, Артанис Нэрвэндэ — дальняя родня…

— Я понимаю, что теперь, когда Средиземье охвачено войной, этот разговор неуместен, но подумай: не было ли ваше отвращение к иртха в прежние, давно минувшие времена единственной причиной их истребления? Тогда, в самом начале, когда вы только-только пришли в Сирые Земли? Когда нашим народам ещё нечего было делить? Впрочем, наверное, более всего этот счёт надлежит выставить для оплаты Оромэ и его своре… Вас-то тогда ещё не было.

— А теперь послушай меня, — тихо и грозно заговорила прекрасная Владычица Квэтлориэна, сцепив пальцы, точно сдерживая ярость: — Я ещё помню, что такое орочьи набеги. Точно звери, бросались они на нас, немногочисленных пришельцев с Запада. Их были сотни, тысячи… им было чуждо не только благородство, но и даже обыкновенная жалость, знакомая каждому живому существу… Ты говоришь: мы просто по-разному смотрим на мир… Но мы сражались с созданиями Тьмы не потому, что считали их отвратительными, а потому, что иначе мы бы просто не выжили! Поверь — на моих руках нет крови, пролитой для забавы!

— В эти земли, — голос Галадриэли сделался печален, — меня привела не ненависть к Морготу и его тварям, а любовь к своим братьям. Они дали опрометчивую клятву, вторя Феанору и его сыновьям… Тогда я уже знала, что их коснётся проклятье Валар, но я… я всё равно пошла вслед за ними, добровольно приняв жребий нольдор, думая о них, а не о себе… — тут Владычица невесело усмехнулась.

— Мне и ныне нет дороги на Запад, я связана с этой землёй и успела полюбить её за долгие века. Я потеряла здесь моего любимого брата: он погиб оттого, что сдержал данную им клятву помощи, отправившись за Звёздным Камнем. Я последняя из пришедших с Запада, кто остался в живых. И лишь теперь, наверное, я понимаю, что виной всем нашим горестям был не столько Моргот, сколько Камни Феанора… — Шаре показалось, что Галадриэль сама испугалась только что произнесённых ею слов: она метнула в сторону орчихи быстрый взгляд и тут же отвела глаза. Казалось, странная гостья ничего не заметила.

— Я вижу, светлая княжна, что ты не стремишься любой ценой оправдать свой народ. Что ж, тогда я отвечу тебе: я тоже не в восторге от своего племени, есть много такого, что мне трудно им простить. Может быть, после этого тебе станет проще говорить со мной. Я не стремлюсь к признанию моего родства с тобой, но ведь и во мне течёт кровь нольдор, даже более того — кровь неистового Феанаро. Немного забавно — проклятая дважды: с одной стороны — жребий нольдор, а с другой — ненависть Квенди.

Шара старалась говорить это в шутку, но Галадриэль, к её огромному удивлению, всерьёз задумалась.

— Насчёт жребия нольдор можешь быть спокойна: мне кажется, что на тебя он не пал. Мой народ никогда не вступал в браки с другими расами, поэтому точнее сказать не могу, но… Думаю, что распространяется он лишь на чистокровных нольдор…

— Кого ты считаешь «чистокровным», Владычица? Себя и Финрода — наполовину тэлери? Или несчастного Феанаро, что был рождён от государя Финвэ и Тайли Мириэль?

— Что означает «Тайли»? — игнорируя едкое замечание орчихи, Владычица удивлённо вскинула брови, услышав незнакомое слово.

— Тайли — это первое имя прекрасной Мириэль Сэриндэ, похитившей сердце светлого короля нольдор. Это имя она носила до того, как попала в Валинор, ибо была из тех детей, что Валар забрали из Утумно и опоили напитком забвения в садах Ирмо…

— Замолчи! — светло-зелёные рукава одеяния Владычицы Лориэна плеснули точно крылья. — Этого не было! Там не было никаких детей!

— Были. — неожиданно жёстко бросила Шара. — И знаешь: они были там счастливы. Я знаю, что ты ответишь: «Враг обманул их, извратил их души…» Ты ведь всегда отвечаешь так в тех случаях, когда возразить больше нечего? Но эти дети были такими же, как и все другие дети Арты. Они считали Мелькора своим Учителем, верили ему и… любили. Заставить полюбить нельзя даже взрослого, а уж ребёнка — тем более…

— Откуда тебе ведомо это? — только и смогла вымолвить поражённая Галадриэль.

— Я помню. Ведь у меня — часть их крови, помнишь? И я точно так же потомок народа Отступника — Эллери Ахэ, как и рода Финвэ. Нелепая игра судьбы… Но прошу: не считай это лишь плодом моего воображения! Да будет тебе ведомо: вначале у меня были серьёзные причины сомневаться в правдивости своих видений. И тогда я решила расспросить того, кто видел или хотя бы мог видеть этих… существ своими глазами.

— Как можно видеть то, чего никогда не было? — насмешливо фыркнула Галадриэль. — Да и кто из ныне живущих мог поведать тебе о событиях Предначальной Эпохи? О временах Пробуждения эльфов?

Странный взгляд… Пустота и горькая насмешка. Такой реакции она не ожидала… что? Что там на уме у этой орчихи, да поглотит её Тьма!?

— Об этом ты могла бы спросить мага Митрандира… — негромко ответила Шара.

Владычица напряглась, побелели сплетённые пальцы.

— Ты… — больше она не могла вымолвить ни слова, лишь глаза пылали светом Дерев Валинора, точно хотели испепелить на месте странное, непонятное, невозможное существо, пришедшее из Тьмы.

— …но сделать это, увы, невозможно. Я слышала, как друзья оплакивали его гибель в Морийских копях. Но сейчас — не о том… Так вот, Митрандир мог бы рассказать тебе о Том, кто старше всех ныне живущих под звёздами…

Белый шёлк лица меж двух потоков золотых волос. От бесстрастного спокойствия Перворождённой не осталось и следа. Гнев и страх, запоздалое понимание… Память услужливо подкидывает образ: столб тёмного пламени, недолгий бой… Неестественно медленно падающее тело Феанора, пронзённое огненным клинком… Багровый отсвет на побелевших от горя и ненависти лицах сыновей… На мгновение Владычица опустила веки, гоня прочь кошмар бессчетных веков. Орчиха… Да… она что-то говорит, кажется…

— …Я была у Него… — доносится, наконец, до слуха Галадриэли. — Он говорил мне о прошлых временах. О тех далёких веках, когда ещё стояло под солнцем и звёздами первое обиталище Первых из пробудившихся… О долине, полной тумана… о деревянном городе. Городе без стен, который вы называете почему-то Твердыней. О народе Эллери Ахэ, не знавшем злобы и войн, об их ясных глазах, в которых ни разу не отражался блеск стали… О добром и мудром Учителе Мелькоре и двух его Сотворённых: Артано и Курумо… Как они мечтали, как пели… Грустили и радовались, как они жили…

Пропасть под ногами… Нет! Этого не было… не могло быть! Зацепиться хоть за что-нибудь! Ведь всё это — всего лишь ложь…

— Всё это — всего лишь ложь! — спокойно произносит вслух Владычица. Ни следа, ни отголоска прежней мысли на прекрасном лице. Свет и покой. Насмешка. Где-то в глубине — тлеющий огонёк раздражения — и всё.

— Курумо — Майяр Ауле-Кователя, — с нажимом произносит Галадриэль. Точно удар.

Но гостья лишь с интересом щурится, чуть склонив голову набок, и почти незаметная улыбка трогает губы.

— Ты хотела бы поспорить с Барлогом, Владычица? Я бы рада отвести тебя к нему, но… — Выражение лица орчихи вновь меняется: открытый, прямой взгляд без малейшего намёка на иронию. Печаль в голосе… — …его больше нет. Я не знаю, способно ли пламя стать мёртвым, перестать жить — но, так или иначе, он покинул пределы Арты… И я — последняя, с кем он говорил. Может статься, что и вовсе единственная… Он подтвердил, что во мне течёт кровь Эллери Ахэ… А значит, то, что я помню и вижу — правда…

Шара пожимает плечами с виноватым видом. Словно извиняется…

— Я помню всё… Я могу назвать любое имя и описать любое место, известные хоть кому-то из моих предков. Что-то вроде памяти крови… А насчёт рассказа Барлога… У тебя, Артанис, есть прекрасный шанс испытать меня. Для этого тебе всего лишь нужно спросить о чём-то, что ты знаешь, и то, чего я, орк из Мордора, знать просто не могу. Хочешь проверить мой дар, Владычица Квэтлориэна?

— Да, хочу! — с неожиданным пылом восклицает Галадриэль, и её прекрасное лицо кривится в презрительной торжествующей улыбке. Сейчас… сейчас я задам тебе вопрос, на который Враг не мог нашептать тебе ответа! Тебе конец, тварь из Тьмы…

— Ты говоришь, что помнишь то же, что и я?

Утвердительный кивок, точно поклон.

— И Валинор?

Тот же ответ. Какая глупость! Я поставлю тебя на место, вражье отродье… Можно не трудиться придумывать сложные вопросы, всё равно: ты даже на простой ответить не сможешь…

— Что ж… Если твой дар действительно существует, тогда… Тогда ответь мне: какие глаза были у моего брата Финрода… или нет, лучше не так: в какой из битв Средиземья погиб мой отец? — торжеству нольдорской княжны нет предела. Лёгкая полуулыбка, пальцы довольно поглаживают сияющую ткань рукавов.

— Глаза твоего брата Финрода, или лучше сказать, Инголдо — были такие же, как у тебя, но более тёмного серого цвета, будто бы с серебряным ободком по краю зрачка… — орчиха отвечает, даже не задумываясь. Замешательство отражается на лице Владычицы, стирая тень предвкушения близкой победы. Инголдо… Имя, которое знали лишь самые близкие… Как? Откуда…

— А что касается твоего второго вопроса, — как ни в чём не бывало продолжает Шара, — то тут вынуждена огорчить. Твой отец, Финарфин, сын Финвэ, никогда не покидал Валинора, а, следовательно, не мог пасть ни в одной из битв в Сумрачных Землях. Вы расстались в гавани Альквалондэ, где он, устрашившись гнева Валар, повернул назад; ты же последовала за сыновьями Финголфина по льду Хэлкарэссэ. Более с тех пор вы не видели друг друга. Я знаю лишь прошлое, настоящее же — увы — мне неведомо. Надеюсь, что он и ныне живёт и здравствует в благословенной земле. Достаточно ли тебе сказанного мной, Владычица?

Галадриэль молчала, потрясённая ответом орчихи. Этого не может быть, ведь угадать такое невозможно. Угадать всё…

— Нет! — неожиданное упорство сквозит в голосе эльфийской княжны, словно ещё один вопрос и ещё один ответ могут что-то изменить. Слова рвутся с губ, но Шара останавливает её:

— Не забывай: я — твоя память, Владычица. Я не могу рассказать тебе о дальнейших судьбах тех, чьи пути некогда разошлись с твоим собственным. Поэтому можешь не спрашивать о гибели твоего брата Финрода Фелагунда: я могу лишь описать момент вашей последней встречи. С ним у меня нет прямого родства…

— К-как ты… — поражённо выдохнула Галадриэль.

— Не тревожься, Владычица, — поспешно заверила орчиха, не дожидаясь окончания вопроса. — Я не умею читать мысли, мой дар — иной… Я угадала случайно, поверь…

Тонкие пальцы эльфийской государыни нервно коснулись лба, отбрасывая прочь золотую прядь, выбившуюся из-под венца. Вздохнув, Шара встряхнула головой, отправляя за спину свои прямые угольно-чёрные волосы. Они стояли друг напротив друга: прекрасная эльфийская княжна в тонком серебряном венце и переливающихся весенней зеленью одеждах и безродная орчиха в простой длинной чёрной рубахе под клёпаным поясом, поперёк лба — широкая кожаная полоска, стягивающая волосы. Свет и Тьма. Золото и уголь. Несмерть и нежить. Враги. Родня.

— Ты убедилась, что я не лгу, — промолвила, наконец, Шара. — Убедилась ещё раз, Артанис Нэрвэндэ. Может быть, ты хоть теперь поверишь мне… «…Поверишь созданию Тьмы… Разговор с канувшим в небытие Духом Огня… забытый народ Отступника… сам Отступник, умеющий любить и творить… и те двое Майя: дети его духа и помыслов — Таирни… Порывистый Артано… Старательный Курумо… Таирэн Ортхэннэр и Сэйор Морхэллен… — незнакомые, чуждые слуху имена всплывают отголосками прекраснейшей из песен, тонкой, едва различимой нитью вплетая новые образы в гобелены Вайрэ… — Всё это было. Всё…»

Почему-то она зацепилась именно за имена Майяр Отступника. В том, что это — его Майяр, она уже не сомневалась. Пусть… пусть даже и так. Сгинувший народ — неважно. Отступник… Всё это — потом… Артано… Курумо… братья. Пламя — один, лёд — другой. Вечный противовес друг друга… Чёрный и Белый…

— Что-то по твоим рассказам, — прищурилась на собеседницу Галадриэль, — точнее, по словам Огненного Бича все были такими добрыми — просто чудо! Ты только погляди на того, кто ныне сидит в Мордоре! Его доброта безгранична, вне всякого сомнения! — слова сочились таким ядом, что, казалось, должны убивать на месте.

— Он и вправду достойный ученик своего… Учителя! — последнее слово Галадриэль точно выплюнула, заставив орчиху вздрогнуть. — Он хорошо усвоил его уроки… Его чёрная воля разрушает всё, к чему Он прикасается, Его орды уничтожают на своём пути всё живое! Смерть и тлен поселились в захваченной Им башне, носившей некогда имя крепости Восходящего Солнца. Чёрные тучи застилают небо, и нет спасения этой истерзанной земле, зияющей ранами, что Он нанёс ей! Тьма, пришедшая с Востока, уже накрыла ненавидимый Им Гондор, край наследников Анариона. Всюду — вражьи шпионы, сеющие страх и недоверие… Знаешь, мне непонятно такое добро! — Глаза Владычицы Лориэна сверкали от гнева. Налетевший ветерок развевал её прекрасные волосы, а лицо сияло светом Амана. Грозен был её облик: Артанис Нэрвэндэ, светлой княжны нольдор, достойной наследницы дома Финвэ. И Шара отступила на шаг перед светлой мощью, вскидывая руки, чтобы защитить глаза от слепящего сияния.

— Мне тоже… — голос лучницы звучал по-прежнему на удивление спокойно, даже когда Артанис-Галадриэль приняла свой истинный облик. — Я понимаю твой гнев, о, дочь Финарфина! Но мне ведомо то, что сокрыто от тебя. Я видела того, кто сейчас сидит в Барад-Дуре и шлёт на битву неисчислимые рати; того, кто затопил тьмой и кровью всё Средиземье… Нет, я не имею в виду то, каков он теперь — я помню его совсем другим, поверь… — в голосе Шары явственно звенело отчаянье. — …то, каким он был тогда, во времена, называемые вами Эпохой Пробуждения. Он умел радоваться и любить, он смеялся и пел, творил и рассказывал чудесные истории. Да, он потерял всё, что было дорого его сердцу: Учителя, дом, Эллери Ахэ — всё то, чем жил. И ни ты, Владычица, ни я — хвала Тьме — не знаем, каково это для Майя, но… Боль всегда остаётся болью, что для Айнур, что для Старших, что для Младших — она знакома любому существу, имеющему сердце, но она не способна была сделать его таким… Я могла бы понять жажду мести, ненависть к Могуществам Арты, и любой связанный с этими чувствами отчаянный шаг. По крайней мере, поиск виноватых — это естественно. Но… я не знаю, как это объяснить… Он изменился целиком и полностью, до неузнаваемости. Тот, кого я помню, и тот, кому я присягала: это два разных существа, не имеющих друг с другом ничего общего! В нем самом нет ничего от прежнего Таирэна Ортхэннэра. Ты слышишь — ничего! А значит, кроме отчаянья, скорби и боли было что-то ещё; то, что ввергло в пучину злобы, алчности и бессердечия некогда юного и прекрасного Майа Гортхауэра. Как он стал тем, что он теперь? Что превратило его в Чёрный ужас Средиземья? В Саурона? Барлог не смог дать мне ответа…

Шара в изнеможении уронила голову на грудь. Бессильно повисли руки.

Молчала Галадриэль. Лишь лёгкий ветер шуршал золотыми листьями над её головой. Да и что бы могла сказать Дева Нольдор, Владычица Золотого Леса стоящей перед ней девчонке-орку, хранящей память бессчётных веков. Артанис стояла неподвижно, будто мраморная статуя искусной работы, но сомнения терзали её душу: слишком много знает эта орчиха, и многое из того можно знать, только увидев. Неужели было: и неведомый народ, и «добрый» Мелькор — заклятый Враг, Моргот; и тот, иной — ещё не Саурон, не Некромант, а просто — юный, счастливый, по-детски очарованный звёздами, цветами, звуками и запахами юного новорождённого мира? Но тотчас же поднялась в сердце волна застарелой боли: это Он заточил в подземелье и убил её брата… это Его Учитель отправил дух её деда в Чертоги Мандоса… и в битве с Ним пал Гил-Гэлад, последний из рода Финголфина! Нет ему прощения! Ни прощения, ни оправдания… У Бессмертных долгая память, и раны, нанесённые душе, у них не зарастают никогда…

Кажется, Шара поняла, какая буря бушевала сейчас в душе прекрасной эльфийской княжны, дочери Финарфина. Показное спокойствие не могло обмануть этих глаз, пронизывающих глубь времён. И девушка со вздохом опустила голову.

— Я чем-то ранила тебя? Прости, Владычица Артанис. Прости, что напомнила тебе о прошлом и сокрытой в нём боли. Будь моя воля, я бы искренне желала, чтобы всего этого никогда не было! Чтобы вновь возвратившись в Заморье, ты нашла бы там то, что потеряла под неприветливым солнцем Сумрачных Земель! Чтобы проклятие вашего рода больше не властно было над тобой и теми, кого ты любила… Прости… Я… я сейчас уйду. Я не стану тревожить твой покой…

Слёзы, навернувшиеся было на глаза Галадриэли, мгновенно высохли при последних словах Шары.

— Далеко ли? — иронично спросила она, видя, как орчиха поправляет плащ, собираясь уходить. — Ты что: всерьёз думаешь, что я позволю тебе уйти после того, как ты побывала в самом сердце Золотого Леса?

Присутствие духа полностью возвратилось к Владычице.

— Ты вправду считаешь, что тебя кто-то выпустит отсюда? Чтобы ты смогла передать Врагу всё, увиденное здесь? Видимо, ты недооцениваешь меня…

На по-орочьи смуглом лице Шары испуг сменился сначала удивлением, а под конец тирады — и вовсе досадливым равнодушием. Позабыв о самом существовании каких бы то ни было правил этикета, она уселась прямо на траву, скрестив ноги. Галадриэль без малейших признаков дружелюбия наблюдала за ней и никак не могла понять, что удерживает её подать знак стрелкам. А странная орчиха тем временем заговорила медленно и негромко, как говорят с непонятливыми детьми.

— Так, ладно. Нарушение законов гостеприимства я ещё могу понять: война и всё такое… Кроме того, моё присутствие тебя крайне раздражает и наводит на некоторые несвойственные тебе мысли, в основном, из разряда сомнений. Это ясно. Но почему бы тебе попросту не вышвырнуть меня вон?

— Гостеприимства? Не льсти себе! Да ни один орк никогда не будет гостем этих заповедных чертогов! — голос Галадриэли возвысился и зазвенел, подобно стали. — Да будет тебе известно: прошедшего тайными тропами Лориэна ждёт скорая и неотвратимая смерть. Ты правильно сказала — сейчас война. Даже друзья могут попасть сюда лишь с завязанными глазами, а уж враги… Как сама думаешь?

Короткий смешок орчихи заставил Владычицу опешить. Она смерила взглядом непочтительную гостью, и поняла: Шара тряслась от еле сдерживаемого смеха. Поймав на себе удивлённо-брезгливый взгляд Галадриэли, она поспешила объяснить причину веселья:

— Но… но ведь ты сама-то знаешь все эти ваши тайные тропы! — взмолилась Шара, глядя снизу вверх. Для этого ей пришлось запрокинуть голову: разница в росте между стоящей эльфийкой и сидящей на земле орчихой была более чем существенна. Заметив, что выражение лица хозяйки не изменилось ни на йоту, девушка быстро продолжила:

— Послушай, Владычица! Хочешь ты того или нет, но я прекрасно найду сюда дорогу даже с завязанными, как ты говоришь, глазами, ибо я владею твоей памятью; памятью королевы, прекрасно ориентирующейся в своих владениях. Это просто есть и было бы в любом случае. Неважно, побывала бы я в Лориэне или нет — ведь твоя память всегда со мной…

— Я знаю, в каком случае этого бы не было, — грубо оборвала её Галадриэль, скрестив руки на груди. — Пара стрел моей стражи была вполне способна избавить меня от твоего общества, а Лориэн — от потенциального шпиона. Жаль, было бы намного лучше, если б это произошло у Южных Врат.

— А теперь? — негромко спросила Шара, склонив голову набок, точно оценивала смысл слов Галадриэли. — Что теперь, Владычица? Позовёшь стражу и прикажешь стрелкам спустить тетиву? Ты ещё не устала проливать кровь сородичей, Артанис Нэрвэндэ, мать матери моего отца?

Вместо ответа Галадриэль резко выдохнула, и, бросив полный ненависти взгляд на орчиху, направилась к Чаше. В тусклом серебре водной глади тотчас же проступило её собственное отражение. Больше ничего. Молчала древняя эльфийская магия, запутавшись в хитром переплетении судеб созданий Арды. Молчала Шара, ожидавшая повелительного взмаха узкой ладони и неотвратимо точного выстрела. Молчала Галадриэль, в нерешительности застывшая над пустым Зеркалом, не в силах понять, что удерживает её отдать приказ лучникам.

И Шара медленно поднялась с земли и тихо преодолела пять шагов, отделявших её от собеседницы. Пять шагов тишины…

— Конечно, ты можешь убить меня, Владычица… — шёпот лучницы невольно заставил эльфийку прислушаться. — Но я должна сказать тебе две вещи. Первое: мне очень бы не хотелось умирать от руки собственной прабабки — это пошло. И второе: Врагу очень пригодился бы мой дар, будь ему о нём известно. Однако моей матери, Злой Траве, удалось скрыть его от Всевидящего Ока. Когда началась война, мне было всё труднее скрывать свои странные способности, но я слишком хорошо знала, какая судьба ждёт меня в случае раскрытия тайны. И в какой-то момент я просто ушла. Я слишком презираю соглядатаев, и надо ли говорить, что ни за какие блага я не согласилась бы стать одной из них.

О том, что ее ищут Назгулы, Шара упоминать не стала: зачем? Сочувствия у Владычицы это все равно не вызовет, а вот подозрения усилит. Равно как и желание прибить непрошеную гостью до того, как та успеет попасть в лапы к Зрачкам Всевидящего Ока. Не нужно… не нужно об этом говорить, тебя это не касается, Владычица. Ты… веришь мне?

— Уходи… — не оборачиваясь, хрипло бросила Галадриэль.

— Спасибо, Высокая! — низко поклонилась Шара.

— Уходи!!! — от прорвавшегося наружу крика, казалось, содрогнулись золотые кроны мэллорнов, и через сонный лес пронёсся лёгкий морской ветер.

Глава 27

— А, пхут-тха! — в сердцах выругался Гуфхат и с размаху пнул окоченевший труп очередного «принявшего силу». Еще двое ребят с нашивками дол-гулдурских погранцов отвлеклись от тормошения падали и посмотрели на товарища по несчастью с пониманием, но промолчали. Зато не стал молчать десятник Рагхат.

— Чего орем? — хмуро поинтересовался он. От вони полуразложившихся трупов его тошнило, что, естественно, добродушия не прибавляет.

— Дык это… — от возмущения погранец подпрыгнул на месте. — Дзарт-кхан, тут же ни одного нормального жмурика нет, гнилье одно!

— Вижу, не слепой… — скривился Рагхат.

— А чего же… — осмелел еще один. — Зря, что ли сюда тащились, а, дзарт-кхан? Нас же в Дол-Гулдуре ждут с этими дохлыми, а мы что? На хрена такая экспедиция, что с нее толку, а, дзарт-кхан?

Десятник оглядел всех неприязненным больным взглядом сквозь нарт-харуму.

— А еще на одном доспехов нет! — радостно сообщил третий боец, самый дотошный и наблюдательный. Рагхат насторожился было, но тут же устало отмахнулся:

— Ну, значит, кто-то чужой прибрал, либо свои утащили… — буркнул он. — А один, потому что остальные хорошо стрелами приколочены, либо загажены — чего тут особенного?

— Вот зверье… — сплюнул Гуфхат, тот самый парень, что пинал останки урук-тха’ай. — Гляди, железку они прихватили, а мертвых здесь бросили, даже шарух остригать не стали… уроды.

— Точно! — с негодованием поддержал его второй, — это же насколько скотиной быть надо, чтобы последней чести мертвым не оказать! Побросали словно дерьмо, и ушли… Как будто сами никогда не подохнут!

— Во-во! — снова подключился третий. — Эти твари вообще хуже тарков, хуже йерри: даже вороны ими брезгуют…

— Тихо! — поморщился Рагхат. — Разорались тут… На Назгула орите, раз такие смелые. А ты, Гуфхат, завязывал бы уже гнилье пинать, сапоги пожалей — новых не дадут.

Чересчур далеко зашедший в праведном гневе погранец внезапно остановился и с непередаваемым отвращением посмотрел на носки своих сапог. Схватил пригоршню снега и принялся яростно протирать обувь. Двое его товарищей переглянулись, и, не сговариваясь, дружно последовали его примеру. Десятник удовлетворенно ухмыльнулся — это был его шанс слинять. Экспедиция к Полуденным Вратам окончилась неудачей, это стало ясно еще полчаса назад, так что займитесь пока чем-нибудь, ребята, а батька Рагхат думать будет.

«Батька Рагхат» на самом деле по возрасту на эту должность не совсем годился, было ему от силы восемьдесят шесть, поэтому называл себя так исключительно сам и исключительно про себя. Это всегда помогало сохранить лицо в ситуациях, подобных сегодняшней.

Стремясь оказаться подальше от застоявшегося смрада гниющих тел, Рагхат неспешным шагом пересек плато, обошел навал камней — память недавнего обвала, устроенного воинами клана ледяной Волчицы, и вскоре уже взбирался по одному из горных отрогов. Выходило у него ловко, несмотря на то, что камни были припорошены снегом и металлические набойки скользили по ним словно масло — по сковородке. Впрочем, подобные таланты в Мордоре не редкость — если только вы не степняк, конечно.

На высоте локтей тридцати десятник остановился, с наслаждением втягивая морозный зимний воздух, и оглядел окрестности. Невдалеке, сразу за злосчастным плато, лежала черная щетка леса, а еще чуть подальше на юго-юго-запад возвышался окруженный кольцом стен скальный бастион Ортханка. Нет, ну до чего же на главную башню Луугбурза похоже: меж четырех клыков вершины только Кургузу не хватает! При воспоминании о священном символе родины в голову немедленно полезли и мысли о Девятке Уллах-тхар’ай, и молодой десятник ощутил нечто вроде зубной боли — в конце концов, не кому-то левому, а именно ему, Рагхату, придется отчитываться перед Назгулами о неудачной экспедиции, ибо мстительный и трусоватый Уфтхак непременно переведет стрелки. А Назгулу, в общем-то, все равно, кто на самом деле виноват, поэтому он начнет злиться: он и спокойный-то не подарок, а взбешенный — и вовсе пакость. Словом, если прямо сейчас не произойдет чудо…

И тут чудо произошло. Духи предков услышали ворчливую мольбу своего непутевого сына: по дороге мимо леса быстрым шагом, почти что бегом, ходко двигались… урук-тха’ай. В первое мгновение десятник старательно протер глаза, но видение не исчезало. Дураком Рагхат не был, поэтому при виде бегущего на ловца зверя испытал смешанные чувства: облегчение оттого, что не нужно будет тащить в Дол-Гулдур никуда не годные вонючие трупы и сожаление по поводу того, что три десятка урук-тха’ай экспедиционному отряду погранцов явно не по зубам. Рагхат невесело хмыкнул: сострадание у духов, разумеется, наличествует, но и чувство юмора, видимо, тоже, и весьма своеобразное притом. Кажется, выхода нет…

Перед тем, как спуститься назад в долину, Рагхат сделал еще одну вещь, а именно: извлек на свет продолговатый сосуд легкого металла, и, направив его строго вверх, основанием ладони сбил запаянную оловом крышку.

* * *

Теплый южный ветерок, преодолевая сотни лиг вверх по Андуину, шевелил нависающие над водой заросли сухого камыша, но сил у него оставалось совсем немного, а тепла — и того меньше. Длинные полые стебли терлись один о другой с крайне неприятным звуком, напоминающим шипение змеи. Или…

Торчащий на берегу дозорный без особенного удовольствия обернулся назад, туда, где в прибрежной низине, надежно укрытой наволоком тумана, чернело огромное чешуйчатое тело крылатого звероящера. Во влажном воздухе железистый запах твари распространялся особенно сильно, так, что невольно казалось, что она совсем рядом. Впрочем, звероящер-то как раз испугать мог если только размерами, и опасность представлял тысячекратно меньшую, нежели ее седок. Вот любопытно: а что на задании делает Назгул? На юге война идет, между прочим… нет, что они сами в битве участвуют если только в качестве поддержки с воздуха — это и троллю понятно, но все равно: этот-то что в Дол-Гулдуре забыл? Хм, если уж на то пошло, то мог бы вообще-то на своей зверюшке и сам за драгоценными жмуриками слетать, если так уж нужны. Воодушевленный этой дерзкой мыслью, дозорный еще раз высунулся из кустов, дабы зрительно оценить расстояние отсюда до Ортханка, равно как и с целью убедиться, что звероящеру потребовалось бы не более часа лету в оба конца, но тут заметил в невообразимой дали струйку черного с проседью дыма. Вот дрянь! — и дозорный стремительно исчез в заиндевелых кустах.

— Дзаннарт-кхан! Дзаннарт-кхан! Вижу дымовой сигнал на том берегу Бугзугая! Направление юго-западное, расстояние порядка двух десятков лиг…

В этот момент торопыга с разгону налетел на что-то живое и уже приготовился извиняться, но получил сильный толчок в грудь и с размаху уселся в припорошенную снегом траву.

— Тихо! — прошипел на него ушибленный, поднося палец к губами. — Слышишь или нет? Там, на реке?

Обиженный боец начал подниматься с земли, но тут действительно различил в близком шуме реки посторонний звук: что-то ритмично шлепало о поверхность воды.

— Что это? — знаками спросил он.

— Весла, — последовал столь же беззвучный ответ.

Стараясь не шуметь, оба иртха протиснулись сквозь трескучий промерзший ивняк и оказались на береговой круче.

Над черной речной гладью стелился низкий свинцовый туман. С высоты берега он казался особенно плотным и зловеще вязким, и где-то за этой пеленой раздавался уже знакомый плеск. Звук во влажном ночном воздухе распространяется отлично, теперь было совершенно ясно, что неведомые гребцы приближаются к тому самому месту, где засели иртха. Путников уже ждали: едва лишь в редеющих клочьях тумана показались очертания трех странных птицеподобных лодок, с кручи засвистели стрелы. Аккурат напротив этого места Бурзугай делал изгиб, так что течение неумолимо прижимало легкие суденышки к скальному левому берегу. Короткие, не имеющие уключин весла, будучи закреплены в высоких бортах, размах имели ограниченный и меньше всего подходили для маневров на бурном участке реки. Казалось, что у путешественников нет ни единого шанса: их либо разобьет о скальный выступ, либо найдет смерть от черной стрелы. Но тут произошло необъяснимое: фигуры гребцов, только что отлично видимые на фоне светлого дерева, попросту исчезли! Не веря глазам, дол-гулдурец дал отмашку на второй залп. Стрелы застучали по палубе, но если даже в лодках кто-то и был, то ничем не выдал своего присутствия. Очень мешал туман. Пока дзаннарт-кхан озадаченно соображал, к чему и откуда посередине реки ночью появились три пустых лодки, и почему стих плеск весел, течение снесло суденышки под берег, туда, где вода за сотни сезонов весеннего половодья успела выточить ложбину в скале. Одна за другой, поймавшие прижим лодки скрылись под защитой нависающего берега. Командир засевших в кустах стрелков выругался и поднял над головой скрещенные запястья. Туман над Бурзугаем стоял такой, что даже этот жест с расстояния в несколько локтей увидели не все, но пустые лодки под обрывом выцеливать перестали. В конце концов, пустые посудины могли нарочно пустить для отвода глаз, а тем временем живой и настоящий враг спокойно проскользнет в тумане незамеченным.

Отряд еще довольно долго просидел не берегу в ожидании — не проплывет ли еще кто-нибудь? — но даже зорким лучникам не удалось рассмотреть ничего, кроме тумана. Плеск весел больше не повторялся, все казалось вымершим — даже вынесенные из промоины пустые лодки-обманки, стукаясь друг о друга, чинным гуськом благополучно ушли на стремнину и вскоре затерялись вдали. Тишину нарушал лишь шум воды на перекате да свист ветра в кустах и жухлом разнотравье. Теперь уже многие сообразили, что виной всему оказался, по-видимому, «белый шум» — именно он заставил услышать плеск весел в ночи. Но не успел раздосадованный сотник отдать долгожданную команду «отбой», как в вышине раздался до омерзения знакомый свистяще-воющий звук, хлопанье кожистых крыльев, а вслед за этим огромная черная тень спикировала вниз, заслоняя редкие звезды. Железистая вонь сделалась нестерпимо резкой, глухой удар приземлившейся твари сотряс обледенелые кусты. Дзаннарт-кхан очнулся от столбняка первым и, придерживая й’танг, побежал к месту посадки.

Крылатый звероящер находился явно не в духе: когтистые лапы загребали мерзлую землю, выдирая клочки каких-то корешков, а зубчатый хвост неистово хлестал из стороны в сторону, расшвыривая стебли камыша. Видя это, дол-гулдурец поспешно отступил на безопасное расстояние, и лишь после этого вскинул руку:

— Хасса, уллах-тхар!

В ответ послышалось пронизывающее сопение, голову охватило кольцо давящего холода. Стараясь ничем не выдать своего недовольства по поводу принятого у уллах-тхар’ай общения с подчиненными, сотник глубоко вдохнул и постарался расслабиться. В конце концов, умение Назгула копаться в мозгах отчасти полезно в ситуациях, подобных сегодняшней — можно ничего не говорить, дух-смерть сам прояснит все необходимые детали.

Так произошло на этот раз. Выцепив в открытом сознании образ пустых лодок, Назгул прошипел нечто вроде проклятия. Мозг иртха пронзила резкая боль, он схватился за виски и, не удержавшись, рухнул на колени.

— Болван!!! — прогремело в голове. — Ты посмел упустить их!

Собравшись с силами, орк выстроил в мозгу более-менее связный ответ:

— Лодки были пусты, господин. Ни единой живой души! Их засыпали стрелами, но крови я не видел, равно как убитых или раненых. В лодках никого не было!

— Тварь ранена, — возразил голос мертвеца. — И подстрелили ее с воды, с одной из этих лодок. Будешь утверждать, что никого не видел?!

Словно бы в подтверждение этих слов затихший было звероящер снова принялся расшвыривать кусты ударами тяжкого хвоста.

— Никого, господин Назгул, клянусь памятью предков! Может быть, это был особенный враг, которого не могут увидеть живые глаза? Я всего лишь обычный воин-иртха, а не могучий шаман… Возможно, это чары йерри…

Хватка немного ослабла: это разгневанный Назгул начал успокаиваться.

— Избавь меня от своих домыслов, болван… — устало прошелестел голос. Как показалось сотнику, в нем звучала досада. Некоторое время уллах-тхар стоял, не шевелясь и не издавая звуков: мертвец и мертвец — очевидно, погрузился в размышления. Воспользовавшись наступившей передышкой, дол-гулдурец поднялся с заснеженной земли и торопливо отряхнул колени. Несмотря на все неприятности, ему очень не хотелось думать, что безмолвный диалог и позорное падение видел кто-то из ребят. Особенно этот глазастый, как бишь его? — ну, неважно. Тот, который сегодня что-то про дымовой сигнал кричал… а, пхут-тха!

Лицо сотника скривилось. Ай, уллах-тагор, вот ведь еще напасть с этим дымом. Означать это может только то, что у экспедиционного отряда, о котором писал Уфтхак, произошли серьезные неприятности… Вот ведь уроды — этого придурка Рагхата за дерьмом и то нельзя послать! Нда-а, ситуация отвратительная, но Назгулу лучше сообщить о ней прямо сейчас: в конце концов, это была его идея с трупами урук-тха’ай. Коготь большого пальца скользнул за ворот, привычно запутался в тесемке амулета: ну, уллаг’ин шабух’ай нартагуз…

Зазвучавший в голове голос до глубины души потряс сотника своим безразличием.

— Забудь про тварей Кхуру, — отмахнулся Назгул. — Сейчас самая главная задача — это изловить невидимок на эльфийских лодках. Скажи своим баранам, что мы отправляемся по следу. А если точнее, то не мы, а вы… у меня есть другие дела. Понял?

— А… да, конечно, уллах-тхар-сама.

* * *

Беглецов удалось настигнуть лишь на третьи нах-харума пути, да и то благодаря наличию водопада. Скорость лодок неизмеримо выше скорости передвижения по берегу, но сколь бы умело не управлялись невидимки с веслами на шиверах, но оскаленная пасть Рэроса, его мощный слив и семнадцать локтей свободного падения не преодолеть ни одному судну. Так что выход у путешественников один: сняться с реки, обнести водопад, а уж за ним снова встать на свободную воду. При этом гребцы провозятся достаточно долгое время, вполне достаточное для того, чтобы погоне удалось сократить проигранное расстояние вниз по течению Бурзугая.

Дол-Гулдур был единственной крепостью иртха, расположенной за пределами Унсухуштана. Так уж вышло, что именно бывшая резиденция Гортхара-Изгнанника в Чернолесье оказалась последним из оплотов его былой власти над Эрегионом и Северным Арнором, которому не суждено было пасть ни во время Дневной Войны, ни после ее окончания. Четыре с лишним тысячи лет лесная застава отражала и редкие набеги героев-одиночек, и удары объединенных сил йерри и сухну, умудряясь не просто существовать в непролазных чащах, но и весьма успешно пощипывала перья своим остроухим соседям. Именно по этой причине Дол-Гулдур очень сильно отличался от любой другой заставы, как численностью гарнизона, так и его качественным распределением: из полутора тысяч погранцов треть составляли лучники — неслыханная роскошь для бедного деревом Унсухуштана! Впрочем, назвать дол-гулдурцев погранцами не поворачивался язык: не привыкшие ждать помощи из Страны Восходящего Солнца, практически изолированные от нее и установленных Харт'аном Гортхаром порядков, вдали от пристального взгляда Зрачков Всевидящего Ока, иртха Чернолесья оказались предоставлены сами себе и постепенно превратили древние развалины в город-государство. Рубежи при этом они охраняли исключительно свои, главным из которых, без сомнения, являлась необозначенная по сю пору граница с владениями эльфийского короля Трандуила. Древнему владыке такое соседство не давало покоя уже на протяжении тех же четырех тысяч лет, и он нет-нет, да и вспоминал о торжественном обещании раздавить гнездо нечисти. И хотя подданных у Трандуила после Дневной войны осталось с горстью кукиш, лесные стрелки то и дело уничтожали дозорные отряды иртха. Дол-гулдурцы платили остроухим той же монетой, во прочем же жили уединенно, из чащи дальше опушек не совались — благо что и гости из-за дурной славы здешних лесов в Чернолесье забредали нечасто. Но при всей этой вольности да независимости подразумевалось, что Дол-Гулдур признаёт власть Харт’ана Гортхара и по первому же зову обязан оказать помощь войскам Унсухуштана. Впрочем, до недавнего времени все это было не более чем неписанным уговором: давним, а потому всерьез ни к чему не обязывающим. А лет пятьдесят-семьдесят тому назад жизнь в Лесной твердыне коренным образом переменилась: Отец Ночного народа вспомнил-таки о забытом духами городе-государстве как о части своих земель. Из-за Черных гор, из-за Рунного моря потекли в тихое Чернолесье воины со щитами и стягами, украшенными изображением Рассветного Ока, да не простые, а сплошь большое начальство. Говорили о грядущей войне, о едином кулаке, что надлежит собрать Ночному народу для нанесения удара по ослабленному безвластием Арнору… Потом Назгул в эти края зачастил, потом была экспедиция в Туманные горы и еще несколько вылазок. А вот теперь, на седьмой месяц от захвата цитадели Осгилиат и начала войны с Гондором, и для Дол-Гулдура нашлась работа.

Жалкий экспедиционный отряд под началом надоевшего всем сотника Уфтхака, так напугавший две седмицы назад аборигенов в Туманных горах, составлял около трети того войска, что ныне двигалось к Рэросу по левому берегу Бурзугая. Впрочем, и задание оказалось на сей раз посложнее, не предыдущему чета: перехватить на Андуине возможную помощь из Лориэна. Причем, сказано это было так, что слово «возможная» не грех бы вовсе опустить: очевидно, что численность отряда и время его появления были известны Назгулу с самого начала, просто по каким-то своим причинам мертвец выдавал бойцам ценные сведения неохотно и маленькими порциями. Именно поэтому подоспевшие к обносу ладей дол-гулдурцы вначале не поверили своим глазам и принялись грешить на усталость и кривое плетение нарт-харумы: вместо полусотни эльфийских лучников на берегу копошились восемь каких-то оборванцев — в равном количестве взрослых и детишек, и даже один остроухий среди них затесался!

Пока народ остолбенело молчал, отходя от двенадцатичасового марш-броска, и тупо созерцал «грозное воинство лориэнское», Назгул, не мудрствуя лукаво, устроил, что называлось, «единовременную прочистку мозгов». Из его безмолвной, но содержательной речи сделалось ясно, что разношерстная компания — и есть те самые невидимки, что столь ловко проскочили под носом бдительных дол-гулдурцев на повороте Бурзугая три нах-харума назад. Четыре мелкорослых существа, вначале принятые иртха за человеческих детишек, по словам Назгула оказались наиболее ценными членами маленького отряда — именно их необходимо было взять живыми. Многим подобная постановка вопроса показалась странной, но спорить со Зрачком Всевидящего Ока, понятное дело, никто не стал: после того, как под кольценосным мертвецом подстрелили верного звероящера, тот сделался совершенно невыносим.

Меж тем маленький отряд лориэнских шпионов суетился, перетаскивая вещи и лодки. Лучшего момента для нападения и не сыскать — все заняты нудной работой, и вряд ли окажут серьезное сопротивление. И Уфтхак отдал приказ — вперед. Лучники заняли позицию на склоне. Десять дол-гулдурских погранцов быстро заскользили вниз по травянистому склону к реке, намереваясь в буквальном смысле свалиться как снег на голову. Но прежде чем они успели сцепиться с беглецами, на арене появились новые действующие лица — огромные длиннорукие воины в стальных доспехах и с огромными тяжелыми тесаками.

— Твари Кхуру! — застонал Уфтхак. — Пхут-тха-а-а, как не вовремя-то!

Урук-тха’ай действовали быстро: двое из них схватили по недомерку и отбежали подальше. Еще двое сцепились с высоким черноволосым сухну, но тот был ловок: одному снес голову, второго рассек ударом снизу. Впрочем, это ему не помогло, тварей кхуру было явно больше, чем тот смог бы изрубить за один раз. Но для дол-гулдурцев ситуация складывалась скверно: легкая добыча превратилась в трудную, теперь эльфийских детишек — или кто они там? — предстояло отобрать не только у самих лориэнцев, но еще и у урук-тха’ай. Сотник подал знак лучникам. Три стрелы сразу впились в сухну, еще одна сразила в глаз тварь Кхуру. А тут уже и десяток дол-гулдурцев достиг берега и принялся рубить незваных гостей.

— Мелких, мелких хватай! — орал Уфтхак, но его никто не слышал. Вернее, слышать-то слышали, а вот выполнить пока что не могли: бешено извивающиеся пленники находились в руках урук-тха’ ай, и подобраться к ним можно было бы, только перебив весь отряд. А тут еще утыканный стрелами сухну продолжал яростно отбиваться, разя всех без разбора.

— Заговоренный он, что ли, а, дзаннарт-кхан? — жалобно протянул парнишка-стрелок, снова натягивая тетиву анхура. — На ежа уже похож стал, а чего-то все не падает никак! Чего делать, а?

— Продолжать стрельбу по тварям Кхуру, — распорядился Уфтхак, жадно следя за ходом боя. — Хрен с ним, с сухну, все едино подохнет. А этих надо всех под корень.

Дол-гулдурцы несли пугающие потери: из десяти первых бойцов уже никого не осталось в живых, все они нашли смерть под клинками Принявших Силу. Из самих же тварей Кхуру погибло всего пять. Израненный, еле живой сухну получил еще одну стрелу от упорного дол-гулдурского парнишки и, зашатавшись, сполз, наконец, по стволу дерева на землю. Но облегченно вздохнуть над этим событием Уфтхак не успел, ибо урук-тха’ай, которым теперь никто не мешал забрать эльфят-пленников, топотливой рысью побежали прочь. Сотник пограничной стражи понял, что происходит, подпрыгнул на месте, и, рявкнув «За мной!», бросился в погоню первым. За ним с храгами наголо неслись стрелки.

— Догнать, отобрать мелких! — орал Уфтхак на бегу. — Не стрелять, они живыми нужны!

Ноги у Принявших Силу были длиннее, да и отряд Уфтхака не успел отдохнуть от долгого пешего перехода. Догнать их в чистом поле не удавалось, стрелы бы как раз решили проблему, но сотник был прав: мелкий живой груз замыкающие из отряда Кхуру взгромоздили себе на спины наподобие заплечных мешков, прикрыв ими все возможно уязвимые места. Сотник был готов землю грызть от досады, глядя, как стремительно увеличивается расстояние между ним и похитителями. Ничего, все равно догоним — не могут же они бежать без передыха до самого их поганого Ортханка? Вот на передыхе-то мы их и сцапаем… А пока имеет смысл остановиться и самим дух перевести.

— Дзаннарт-кхан, слышите? — пискнул ему в ухо бегущий по левую руку юный стрелок. — Вы слышите? Это оттуда, где мы видели лодки…

— Что? — отдуваясь, выдохнул Уфтхак. — Что еще там такое?

— Пхут-тха… — скривился сотник. — Подмога к лориэнцам идет, похоже… Вперед, за уродами, быстрее!

Над рекой низким надтреснутым голосом пел боевой рог.

Глава 28

Мимо… и снова — мимо. Так промахнуться несколько раз подряд — позор для стрелка! Шара угрюмо хихикнула в отворот капюшона. Ну, и чего ради нужно было приходить в Лориэн? С Владычицей поругаться всласть? Обе, конечно, хороши — сейчас, по здравому размышлению, девушка понимала, что надо было вести себя умнее. Но куда больше стыда за собственную резкость мучило то, что ни на шаг не удалось продвинуться в разгадке тайны Черного Властелина. А ведь было так близко — рукой подать… Хм… рукой подать. Неожиданно четко перед взглядом снова предстали аристократически белоснежные кисти рук эльфийской правительницы. Тонкие изящно очерченные пальцы без украшений… только какой-то размытый сгусток застывшего воздуха, ветер, прикорнувший в холоде шелковых костяшек. Что-то похожее уже было… вот только где? Странное чувство холода в затылке… чушь. Или нет?

В любом случае, надо было определиться с дальнейшим маршрутом. Пути назад все равно нет, но каждая захлопнувшаяся за спиной дверь неплохо дает под зад, сообщая ускорение в нужном направлении дальнейшего пути. Раз остались вопросы, значит, есть и те, кому можно их задать. Только на этот раз надо поискать собеседника поспокойнее, чем царственная прабабка.

В кустах послышался шорох. Сидящая у костра орчиха мгновенно подняла голову, и её рука неуловимо быстрым движением перехватила лежащий чуть поодаль лук. Стрела смотрела в сторону подозрительных тёмных кустов. Но напрасно: больше не было ни звука — лишь потрескивали в костре еловые поленья. От тугого натяга и тягостного ожидания начали затекать пальцы. Первой тишину нарушила Шара.

— Послушай меня, живая тварь! Ты — у меня в прицеле, а у этого лука — двойная кручёная тетива. Выходи, если хочешь жить и, клянусь Оком, я не трону тебя, кем бы ты ни был.

Шаг был довольно рискованный, как и упоминание Ока — неизвестно, кто мог стоять по ту сторону света. Тёмный вереск расступился с треском, пропуская на поляну высокого седобородого человека в остроконечной шляпе и длинном одеянии неопределённого цвета. Пришелец сделал шаг вперёд, и Шара, расслабившись, отложила оружие в сторону.

— С-серый Странник? — неуверенно произнесла она, протирая уставшие от напряженного вглядывания в ночь глаза. — Митрандир? Ты… жив?

Две ясные искры блеснули из-под косматых седых бровей названного Митрандиром.

— Что ж, ты узнала меня… — удовлетворённо произнёс он, опираясь на длинный резной посох. — Значит, и я не ошибся, Шара, дочь Амрода…

Растерянная орчиха не сразу вспомнила о вежливости, а когда всё же сообразила, то сделала широкий приглашающий жест в сторону костра. Нежданный гость ничуть не обиделся, неторопливо прошествовал к огню и, шелестя полами мантии, уселся напротив. Шара понимающе улыбнулась, сверкнув клыками:

— Владычица? — прищурилась она.

Маг пожал плечами, устраиваясь на стволе поваленного дерева и протягивая руки к пламени.

— Думаю, что она рассказала тебе… — задумчиво протянула Шара, глядя в огонь. — Иначе ты убил бы меня, лишь только заметив…

— Неужели всё Искажённое племя обладает теперь таким умом? — Гэндальф приподнял брови в весёлом удивлении.

Шара одарила мага усталым взглядом:

— Не бывает «искажённых» племен… — без тени улыбки ответила она, глядя в нечеловеческие глаза собеседника, и показалось, что различие возраста вдруг поменяло знак. — Или тогда уж все они Искажённые. Так о котором из них сейчас речь?

Слушавший до того с улыбкой собеседник глубокомысленно хмыкнул, явно довольный ответом:

— Все, понял. Свой народ ты в обиду не дашь. Причем ни один из них.

Лучница оценила изящный намек последней фразы, согласно кивнула:

— Ну да. Я, в общем-то… не совсем орк…

— И это мне известно, — в голосе мага вновь послышалась ирония. — Иначе события развивались бы именно так, как ты недавно предположила. Но не затем проделал я долгий путь из Квэтлориэна по твоим следам, — голос Гэндальфа стал суров. — Я хочу предостеречь тебя от поспешных выводов и необдуманных решений.

Шара подняла усталые глаза, глядя сквозь пляску огненных языков на морщинистое лицо собеседника, утопающее в густой седой бороде.

— От каких решений, мудрый? Мой дар странен, и порою кажется проклятием знать всё, что было, но не иметь возможности изменить хоть что-то… Или ты тоже не веришь?

— Дар можно использовать для достижения самых разных и противоречивых друг другу целей, — напомнил маг. — Ты, например, слишком много знаешь о прошлом, и ничего — о настоящем. Это опасно. Беспокойные воспоминания рано или поздно заставят тебя принять решение. Впрочем, — он поймал взгляд орчихи, — я вижу: ты уже приняла его. Ответь мне: куда ты идёшь?

Шара помолчала.

— Нет нужды предостерегать от неосторожных шагов того, кто лишён возможности влиять на ход событий, — она усмехнулась невесело. — Пожалуй, это действительно проклятие — дар послевидения, способность видеть далёкое прошлое. Быть прорицателем будущего, должно быть, не так страшно — оно ещё не существует, и любое малейшее изменение способно в корне переломить ход событий. А вот прошлое — оно одно. И изменить в нём что-то — невозможно…

В раскосых орочьих глазах стояли слёзы. Шара встряхнула головой, и, чтобы отвлечься, поворошила веткой поленья и подкинула пару толстых сучьев. Пламя с радостным треском взвилось к ночному небу, осыпая искрами кожаную рубаху лучницы.

— Ты не ответила на мой вопрос, — повторил Гэндальф с лёгким нажимом.

— Ты спросил, куда иду я? Навстречу ответам на свои вопросы, Митрандир! У Крылатого было два… сына. Кто лучше братьев знает правду друг о друге? Один из них сидит сейчас в Чёрной Башне… Я иду ко второму…

К удивлению Шары, Гэндальф никак не показал своей реакции на её последние слова. Ни испуга, ни одобрения, ни ярости — ничего… Как ни в чём не бывало, он раскуривал от уголька свою длинную изогнутую трубку.

— Не советую… — наконец, негромко произнёс старый волшебник, выпуская сизое кольцо табачного дыма. — Тот, кто смог предать однажды, непременно сделает это ещё раз…

Орчиха непонимающе смотрела во все глаза на устало-равнодушное лицо, на исчезающий в усах отполированный чубук трубки.

— Да так оно и произошло. Саруман предал Свет, точно также как некогда предал своего… ну, не стоит сейчас об этом. Так или иначе, Врагу удалось лишить Светлый Совет верховного мага. Нет-нет, — он насмешливо покачал головой, видя, как напряглась орчиха. — Рановато радуешься… Никаких заверений и клятв в вечной верности меж ними не было, да и быть не могло. Эти двое ненавидят друг друга настолько, что об объединении сил не может быть и речи. А Саруман, к тому же, смертельно боится. Так что никакие сентиментальные воспоминания о совместно проведённых деньках Предначальной Эпохи его не тревожат… — орчиха вздрогнула: уж слишком цинично прозвучала последняя фраза —…он ничуть не разрывается перед выбором между долгом и чувствами, а просто ведёт двойную игру… во всяком случае, вёл её до недавнего времени. Как Глава Светлого Совета он прекрасно знал обо всех наших планах и попутно лелеял мысли о грядущем господстве вместо теперешнего Властелина… Это обстоятельство стало известно мне совершенно случайно, и не стоит об этом…

— Да нет, отчего же? — Шара усмехнулась, — в неравной битве света и тьмы все средства хороши, как говорят у нас: «каждый й’танг в цене». Отчего бы не попытаться внушениями переманить на свою сторону чуждое всем существо? Любую вещь, поступок, цвет можно показать с той стороны, которая нужна для формирования той или иной точки зрения, да?

— За обвинение во лжи я обычно убиваю на месте, — холодно отозвался волшебник. — На первый раз, так уж и быть, прощаю, ибо не станет верить чужому слову тот, кто всегда имел возможность увидеть сам. Но впредь постарайся держать на привязи свой язык, о, Шара, дочь Амрода!

«Дочь Амрода» виновато опустила глаза, а Гэндальф продолжил:

— Даже последнему из слуг Врага я не стал бы лгать, а уж тем более тебе, той, что носит в себе память Майя. Сейчас мы беседуем как равные, без утайки. Ответь же мне, что за способ достижения своей цели ты избрала?

— Н-да-а, хорош из меня Майяр, конечно… — фыркнула Шара. — А что: «беседа двух Майя у походного костра» — звучит очень даже величественно…

На этом месте она умолкла, неуверенно глядя в огонь, вздохнула, и, не отводя взгляда от углей, медленно произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Где четвертое Кольцо, хотела бы я знать…

— Что ты сказала? — насторожился Гэндальф.

— Кольцо, — терпеливо пояснила Шара. — Начать придется издалека… Ты ведь знаешь, что во мне — память всех моих предков, я могу видеть их глазами события минувшего. Однажды совершенно случайно в видении мне явилась золотоволосая женщина народа Эльдар. Это была Владычица, хотя тогда я еще не знала о нашем родстве. Когда же я попыталась проникнуть в ее память, то ощутило нечто вроде стены. Будто огромный кусок прошлого оказался выброшен как ненужный сор, нет, лучше даже подойдет сравнение с поземкой, что стирает следы на снегу… Словно Владычица никогда не существовала. Точно такая же история постигла меня, когда я попыталась увидеть последнюю битву Союза Эльфов и Людей глазами Элронда Полуэльфа, также приходящегося мне сородичем. Я успела увидеть поединок Исилдура и… ну, в общем, ясно — чей… видела, как осыпались пустые доспехи побежденного Врага, видела, как Элронд окликал друга, любующегося доставшимся ему трофеем… А потом снова все пропало. Точно стена, как в случае с Владычицей. Для меня Элронд исчез, его память стерта, будто он никогда не жил на свете. Единственное объяснение этой странности я вижу лишь в том, что оба моих предка: и Элронд, и Галадриэль — владеют магическими кольцами стихий. Так вот… Странно выходит: я видела Кольцо Огня и Воздуха, Владычица сказала, что есть еще одно — Кольцо Воды. А где кольцо четвертой стихии? Почему их всего три?

Маг надолго умолк, он сидел, поглаживая длинную седую бороду, и, казалось, напряженно размышлял, периодически бросая полные сомнения взгляды на странную орчиху с всезнающими глазами Сотворенной. Видимо, он собирался задать еще какой-то вопрос, но вместо этого лишь сокрушенно покачал головой, и вновь углубился в тяжкие размышления. Наконец, он все же решился:

— Хорошо… — медленно проговорил, наконец, Гэндальф, растягивая слова. — Четвертое кольцо действительно существует, но только это не совсем то, что ты думаешь. Оно олицетворяет собой землю… Нет, не стихию земли — всю землю. Арду.

— Вот как? — прищурилась лучница. — Я не стану спрашивать, где это кольцо сейчас и кому оно принадлежит, но отчего-то мне кажется, что, в отличие от предыдущих, создали его вовсе не эльфы. Спрошу иначе: кто-нибудь видел его?

— Я, — просто ответил Гэндальф. — И не только видел, но и даже держал в руках, представь себе…

— И как оно? — хмыкнула орчиха с невинным любопытством.

— Тяжело, — признался Гэндальф. — Очень тяжело. И это притом, что я — Майя. Ты права, создание такой вещи не под силу никому из Детей Эру. Дрянь получилась почище Феаноровых Сильмариллов — тебе-то, я думаю, объяснять не надо, что это были за камешки…

— Дрянь? — улыбнулась Шара, приподняв бровь углом.

— Ну так кто создавал! — парировал старый волшебник. Шара осуждающе покосилась на него, но все же не смогла сдержать смешка. Двоякая вышла шутка: не то о создателе ужасного Кольца, не то — о великом древнем мастере-Нолдо. Даже как-то неловко…

— Ну, хорошо… — Шара вновь придала своему не по-орочьи подвижному лицу серьезное выражение. — А откуда вообще взялись все эти Кольца, ты не знаешь? Для чего они? Повелевать миром, его стихиями и живыми созданиями? Но это же бред… тому, кто способен творить подобные предметы, власть над миром — просто условность, он и так могуч. А вот те ничтожества, которых вечно заботит господство над Вселенной, к счастью для остальных, не обладают ничем, кроме болезненно развитого самомнения и далеко идущих планов.

Гэндальф только головой покачал, в несказанном изумлении созерцая собеседницу. Ого! Кажется, он недооценил эту клыкастую остроухую девицу в забрызганном форменном плаще и стоптанных сапогах.

— Что ж… В таком случае, я просто вынужден ответить правду, Шара, дочь Амрода, — вздохнул волшебник. — Правду, которую скрываю, и буду скрывать впредь даже от немногочисленных друзей, ибо такое знание им ни к чему. Я много изучал свойства этих колец: точно так же, как и тебе, мне не давало покоя то, что стремиться обрести власть над миром при помощи такой магии — нелепо и бессмысленно. Ты знаешь, сколько всего существует этих колец в Средиземье?

— Ну, мы говорили о четырех, — задумчиво начала Шара. — Насколько я поняла, существуют и другие, просто именно эти четыре наиболее могущественны… Вернее, три и Одно…а еще, хм-м… знаешь, в Черном наречии слова «девять» и «кольцо» созвучны — «н’азг» и «назг»… Это имеет какой-то смысл?

Волшебник едва уловимо кивнул: «продолжай». Девушка обхватила колени и замерла, слегка покачиваясь на бревне. Но больше никаких ценных выводов ей сделать не удалось.

— Значит, девять, три и одно… Тринадцать колец. Многовато что-то… уже цепочку впору плести! — попыталась пошутить дочь Амрода, но Гэндальф охладил порыв на взлете.

— Нет, не многовато. В самый раз, даже больше скажу — на самом деле их некогда было ровно два десятка. А насчет цепочки… хм… я назвал бы это уравновешенной системой. Семь колец Подгорного народа уравновешивают Девять мертвецких, Три эльфийских же являются противовесом Единого, все это довольно просто. Но, к сожалению, сейчас это равновесие нарушено, ибо семь гномьих бесследно исчезли, что привело к небывалому усилению мощи Назгульих колец…

— А Единое? — перебила Шара. — Его роль в этой э-э… системе какая-то особенная?

— Единое… Оно вообще особенное. Если свойства всех прочих я приблизительно представляю, то насчет этого можно только догадываться. Что вложил в него его создатель — ума не приложу, но сила у этого Кольца страшная.

— Что невольно приводит нас к мысли о том, что создателем подобной вещи может быть только… — Шара замялась, подбирая имя, которое не оскорбило бы слух собеседника, но тот опередил лучницу:

— … Майя Таирэн Ортхэннэр, совершенно верно. Хотя от прежнего Таирэна Ортхэннера, ну или Гортхауэра, в этом существе осталось всего ничего.

При звуках истинного имени Черного Майя Шара вытаращила глаза. Так он тоже… знает? Ее удивление не укрылось от взора Гэндальфа, маг усмехнулся в густые усы и прикрыл на мгновение веки, будто кивнул.

— Вначале я сомневалась в правдивости воспоминаний своих предков… — призналась девушка, не сводя глаз с Истари. — И решила расспросить Владычицу… ну, и еще кое-кого. Так вот… все они: и заклятые враги, и давние союзники, помнившие прежнего Гортхауэра — в один голос подтвердили, что он очень сильно изменился. Очень сильно. И я пытаюсь понять — отчего.

Гэндальф потер лоб.

— Ну, на этот вопрос я отвечу тебе с легкостью. Магические кольца сильно меняют своих хозяев, об этом ты знаешь даже больше моего — вспомни, ты говорила о непонятном барьере или стене, скрывающей от тебя память той же Владычицы. То же самое произошло и с другим твоим предком: видение последней битвы Союза Эльфов и Людей оборвалось для тебя в тот самый миг, когда Элронд, надеясь переубедить Исилдура при помощи чар, надел свое кольцо.

Шара кивнула, и Гэндальф продолжил:

— Так вот. Эльфийские кольца были изготовлены самими эльфами, их сила в точности соответствует силе своих носителей, поэтому это не столь опасно. А вот с Единым все иначе: не думаю, что в Арде найдется существо, способное вынести тяжесть его мощи.

— Зачем же он тогда дал своему творению такую Силу? — спросила окончательно сбитая с толку лучница. — И тем более, зачем носил его, не снимая в течение столетий?

— Предполагаю, он вообще не собирался его надевать, — пожал плечами маг. — Видишь ли, та уравновешенная система, о которой мы говорили в самом начале беседы, является своего рода ключом, способным открыть или напротив, запечатать любые двери. О дверях я упомянул в образном, разумеется, смысле, — на всякий случай уточнил он. — Ну, например, нечто похожее применили Валар при сокрытии Прямого Пути… знаешь, что это?

Девушка досадливо поморщилась: при чем тут Прямой Путь? К чему он клонит?

— Хорошо, выражусь яснее, — смилостивился Гэндальф. — Замкнув цепь, Единое Кольцо даст своему владельцу неслыханные возможности. К примеру, отворить Двери Ночи…

— Что? — задохнулась Шара, не веря своим ушам. — Но ведь… Но…

Она искала слова и не находила их. Выходит, он ничего не забыл, он все так же по-прежнему любит своего Учителя и поэтому ищет способ всеми правдами и неправдами освободить его… не останавливаясь ни перед чем. Или нет…

— Не спеши с выводами, Шара, дочь Амрода, — вздохнул Гэндальф, словно мысли прочел. — Эта идея с ключом могла бы принадлежать прежнему Гортхауэру. Но вот беда: стоило ему приблизиться к цели, создав это проклятое Кольцо, как оно подчинило его себе. Впрочем, «подчинило» — не слишком подходящее определение, говорю же — всех свойств этого Кольца мы не знаем. Я предполагаю, что в величайшее и самое могущественное из Колец он вложил свою память. Да-да, именно память! А когда Кольцо покинуло его в той последней битве, то…

— То одновременно он утратил часть себя, так? — перебив собеседника, воскликнула лучница. — Но однако не рассыпался прахом, не исчез, и слабее при этом не стал… А что исчезает незаметней всего?

— Это уже твои собственные предположения… — поправил маг, но загоревшаяся внезапной идеей девушка не обратила на то ни малейшего внимания.

— А если он получит назад свое Кольцо? — выпалила Шара. — Он станет прежним, отворит Двери Ночи и выпустит на свободу Учителя. Я понимаю, что Валар решительно против такого варианта, но и ты согласись, мудрейший, они тоже могут ошибаться. К слову, Вала-Отступник не был тем чудовищем, каким его стремятся представить. Если он обретет свободу, то думаю, предпочтет тихо и незаметно поселиться где-то в Арде, никому не причиняя вреда…

Гэндальф закатил глаза, прошептав что-то вроде «так я и знал!», а после обрушился с криком:

— Дура ты, анхур-ману! Всесильная и всезнающая дура!!! Ты вообще способна видеть хоть на ладонь дальше собственного носа? Отдать бедному мальчику Кольцо, чтобы он отворил Двери Ночи и освободил Того, кто в свое время едва не уничтожил всю Арду! Того, кто…

— А может, хватит уже взаиморасчетов?! — рявкнула лучница в ответ, стискивая кулаки. — Неужели за столько веков Он все еще не заслужил прощения?

— Следи за тоном! — осадил ее Гэндальф, а когда вскочившая было девушка со вздохом опустилась на место, устало произнес: — Я вообще не о том сейчас, если ты до сих пор не поняла. Совершенно не о том. Я не могу допустить, чтобы Он вернулся… Вовсе не из-за того, что я несу волю Могуществ Арды или так уж защищаю Свет. Просто тогда Миру, в котором мы живем, действительно придет конец. Попробую объяснить, почему… Представим себе, что Двери Ночи открыты и узник может, наконец, покинуть ненавистную темницу. Допустим даже, что это по-прежнему тот добрый, мудрый и всепонимающий Тано, каким он был для того же Гортхауэра и каким считаешь его ты. В таком случае, оказавшись на воле, он не станет мстить своим судьям. Но куда ему идти? Он потерял все, что имел, он одинок и несчастен, он чужой в этом мире — ведь облик Арды так изменился за время его изгнания. Окажись в таком положении Эдайн или Эльдар, они бы действительно, как ты и говоришь, тихо поселились бы где-то в уединении, никому не причиняя вреда и никого не упрекая, а лишь баюкая свою скорбь и тоску по тому безвозвратно ушедшему времени, когда они были молоды, дерзки и безнаказанно счастливы…

Шара всхлипнула и вытерла нос рукавом.

— Печальная, но все же идиллическая картина, не так ли? Этакая светлая грусть о несбыточной мечте повернуть прошлое вспять и начать все сначала… И вот именно здесь, о, Шара, дочь Амрода, я напомню тебе, что Он — Вала, и, что бы там ни говорили иные, самый могущественный из всех. А что самый отчаянный и порывистый — это уж точно! Что произойдет дальше? Некогда он уже пытался изменять Арду по своему разумению и прихоти, и, поверь, ему это удавалось. В Предначальную Эпоху все было не столь страшно: ну, образовались на месте прежнего моря высокие скалы, ну, изрыгнули огонь недра земные, разверзлась пара трещин — что с того? Ведь живых созданий в ту пору еще не существовало! А теперь представь себе, что произойдет с нами, если томимый тоской по дням своей юности, Он решит вернуть Арде ее изначальный облик — шар, пылающий в пустоте. Он это может, не забывай!

Девушка растерянно молчала. Ей и вправду нечем было возразить. Как бы ни было жаль, но мысль вернуть Кольцо хозяину оказалась неудачной с самого начала. «Тьма отомстит Свету и это будет справедливо…» — передразнила она сама себя. Ну и что с того? Будет ли это иметь значение после гибели мира… да и не при чем здесь месть, просто если время начнет новый отсчет, то никакой Дагор Дагоррат не нужно. И все же. Как он там назвал Харт’ана Гортхара? «Бедный мальчик»? В свое время, год назад, она бы, может, тоже посмеялась над таким определением. Это правитель и создатель Унсухуштана, великий вождь Ночного народа, повелитель ужасных Уллах-тхар и гроза врагов — бедный мальчик?! Сейчас же лучнице просто было безумно жаль осиротевшего ученика. Что стоит Сила Майя и бессмертие, когда его не с кем разделить?

— О чем думаешь? — окликнул ее Гэндальф. Шара в ответ пожала плечами.

— Да вот, отгадать пытаюсь, что теперь с Кольцом этим делать… — хмыкнула она. — Спрятать его надо, что ли, куда? А то и вовсе… Нет, нельзя! В Кольце его память, как же он без нее?

Маг внимательно посмотрел на лучницу, но промолчал, ожидая продолжения.

— И Кольцо — нельзя, и без Кольца — нельзя…

Она яростно потёрла лоб под кожаным шнурком, перехватывающим волосы. — Да спасет ли Кольцо? Если ты говоришь, оно его уже себе подчинило, а уж если оно ещё и попадёт к Нему в руки… Тогда… тот Гортхауэр, которого я помню, исчезнет навсегда… Ну, кроме того, что вдобавок уничтожит весь мир, — добавила она специально для собеседника. Тот тяжело вздохнул, на всякий случай кивнув.

— Правильно поняла…

— Что же делать?! — орчиха беспомощно смотрела на мага, точно прося совета или защиты. Гэндальф молчал, яростно выколачивая трубку о край бревна. Недоверие в его душе боролось с иными чувствами. Безмолвие продолжалось минут пять, всё это время Шара с надеждой смотрела, не отрываясь, на выражение лица Серого Странника.

— Светлый Совет принял решение уничтожить Кольцо, — произнес он, наконец. — Это единственный ход, который сможет прекратить эту жестокую и бессмысленную бойню. И когда лава Ородруина поглотит Кольцо, вместе с ним исчезнет вражья власть и рухнет возведённая Им твердыня боли, смерти и страха… Вот и всё. Большего мы сделать не в силах…

— И… Он погибнет вместе с Кольцом? — обречённо догадалась Шара. Это был даже не вопрос — ведь ответ известен заранее.

Но Гэндальф пожал плечами:

— Тот Гортхауэр, которого помнишь ты, погиб давно. Он растворился в злобе и мести Чёрного Властелина, слившись с помыслами Кольца в единую безжалостную мощь. Гибель Кольца уничтожит теперешнего Властелина. Саурона. Но… — волшебник сделал паузу.

— Ты хочешь сказать, что… — начала Шара.

— Память не знает смерти… — едва заметно улыбнулся Гэндальф, перебивая. — Это тебе так, на досуге подумать. А что касается твоего желания помочь, то с этим посложнее… Видишь ли, с Детьми Эру все просто и ясно: чертоги Мандоса, Эльдар — к новому перерождению, Эдайн — на неведомые пути за Пределы мира. О Ночном народе, иртха — не ведаю, но отчего-то мне кажется, что их судьба так или иначе связана с Ардой. А вот Майя… Понимаешь, нет такого места, где собирались бы сущности развоплощенных Айнур, потому что для нас наличие тела вообще не является обязательным условием жизни. Иными словами, мы неспособны погибнуть, потому что сами и есть жизнь. Лишенный телесной оболочки Майя рано или поздно вновь соберет достаточно сил, чтобы создать себе новую. По своему опыту помню, это очень трудно и неприятно, но все-таки возможно.

— Почему ты говоришь мне это? — негромко спросила девушка. — Разве ты не на стороне Света? Для тебя Он — Враг, ты собираешься сражаться с ним и победить. Победить любой ценой — такова цель — что для светлых, что для тёмных. Тогда я не понимаю: отчего же тебе не всё равно, что станется с побеждённым противником? Отчего эти слова о том, что памяти неведома смерть? Зачем тебе Его свобода? Какую цель в этом преследуешь ты? — Шара окончательно запуталась и умолкла. И эхом прозвучал голос старого мага:

— Всякий, кто бы он ни был и сколько бы зла не сотворил в своей жизни, заслужил прощение. Это говорю я: один из Младших Айнур, Майяр Ниэнны-Плакальщицы, сестры Отступника… — устало ответил он. — Это она научила меня сочувствию, ибо в своей бесконечной скорби простила она и своего непокорного брата, и верных учеников, разделивших с Ним чёрный путь в Пустоту. Она простила и других: тех, что в Круге Судеб вынес приговор Отступнику и предал смерти его народ…

— Н-да-а, а я-то, дура, ещё спрашивала: верит ли он мне… — растерянно пробормотала лучница, стараясь, чтобы маг не услышал.

— Долго помнящего обиды называют злопамятным, ибо он не хочет простить тех, кто причинил ему боль, копя в душе злобу. Это неверно: обиды можно простить, а можно и забыть. Забыть проще. Но лишь только тот, кто помнит всё, способен на настоящее прощение. В этом твой невероятный дар, Шара, дочь Амрода, дитя шести народов Арды, их скорби и боли, побед и поражений, надежды; наследница их памяти. И не говори, что ты ничего не можешь, ибо твоя встреча с Владычицей Золотого Леса доказала обратное…

Заметив, что орчиха смотрит с полным непониманием, Гэндальф произнёс всего два слова: «жребий Нольдор».

— Так кому же ты помогаешь? — воскликнула Шара, потерявшись в потоке фраз. — Тьме или Свету, ответь!

— Мне, Майяру Скорбящей, не под стать носить белое. Некогда серыми были мои одежды, как и всё в этом мире, ведь он не делится на чёрное и белое, а существует лишь в их слиянии.

— Серый… Чёрный и Белый одновременно… — понимающе улыбнулась орчиха. — Да?

И маг кивнул, улыбаясь в ответ:

— Серое носят те, кто служит Ниэнне.

Шара ожесточённо ковыряла прутиком в золе. От малейшего движения вверх поднималось облако удушливого пепла, но орчиха этого не замечала.

— Жребий Нольдор, говоришь?… н-ну, это произошло случайно… просто, в какой то момент мне показалось, что я понимаю эту чопорную эльфийку, находящую своё единственное утешение в правлении игрушечным королевством посреди непролазных чащ. В тот миг, когда она пригрозила мне смертью за моё нежданное появление, у меня было только одно желание — чтобы эта королева трёх сосен исчезла куда-нибудь подальше, и наша первая встреча стала бы последней… Вот, собственно, и всё… — Шара хмыкнула. — А вот Эрэнно, тот, кого мне всерьёз было жаль… Хотя, нет, всё верно! — удивлёно воскликнула она и посмотрела на Гэндальфа.

— Ведь ты же убил его, Митрандир? Барлога?

Старый волшебник вздрогнул от нахлынувших воспоминаний. Кивнул.

— Ну… да, — протянула она. — Нет, я понимаю, что у тебя не было иного выхода. Да и его бесполезно было останавливать. Видишь ли, помимо мучительного вечного желания отомстить, у него была ещё одна причина для поединка. Это был его единственный способ умереть. Я знаю, он давно ждал тебя… «Горячий и мёртвый»…

— Он мёртв, — подтвердил Гэндальф. — Вместе с ним я низвергся с заоблачных высей, и багровое пламя Удуна погасло навеки…

Шара посмотрела на мага долгим немигающим взглядом.

— Хорошо. Это хорошо… Он хотел уйти… Я благодарю тебя за него, — шепнула она, не отводя глаз. — И ещё: ты убедил меня.

При этих словах Гэндальф поднялся с бревна и встал в полный рост, как и прежде опираясь на посох.

— Эта ночь пройдёт, как все предыдущие и последующие, — негромко заговорил он, медленно роняя слова. — Здесь, у этого костра, ты в последний раз видишь меня Серым, Майяром Валы Скорби и Прощения. С рассветом я приму иной приличествующий мне облик — Гэндальфа Белого, главы Светлого Совета, служителя вечного пламени Анора и беспощадного врага наступающей тьмы. Никогда впредь не повторится разговор, подобный этому… И потому постарайся запомнить и понять: ты — Память, тебе ведомо всё… Тысячи жизней лежат пред тобой как на ладони. Я уже говорил: своим даром ты можешь распорядиться как угодно.

Ты можешь судить, сочувствуя одним и обвиняя других; ты можешь признать абсолютную правоту одной из сторон: Света или Тьмы, объявив другую воплощённым злом; ну и напоследок, ты можешь, зная всё это, простить всех, даже тех, чья вина неизмерима. Ибо даже тот, кто недостоин оправдания, прощение всё равно заслужил. Ты сетовала на невозможность ничего изменить? Напрасно. Ты можешь исправить не так уж мало чужих ошибок, ведь не случайно слова: «Нет тебе прощения!» — одни из самых страшных слов на земле…

Глава 29

Длинные зубчатые тени крепостных стен ложились на землю при свете умирающего дня. Сверху близкий Бурзугай напоминал полосу отполированного обсидиана — ни всплеска, ни бурунчика на шиверах, серо-черная гладь казалась неподвижной. Мир утопал в тишине. Даже солнце садилось нехотя, словно преодолевая сопротивление стоячего теплого воздуха, как бы вдавливая себя за хребтину далеких гор, за черные кроны леса.

Ранхур-маленький сидел, прислонившись спиной к нагретому парапету, провожая дневное светило, смотрел сквозь нарт-харуму и бесстрастно ожидал окончания своей смены. После очередной дурацкой выходки Хаграра, более известного как «бляха номер 12/74 саш-нир», в напарники степняку определили смурного парня лет на пятьдесят постарше его самого, о котором Ранхур ровным счетом ничего не знал, несмотря на то, что в занятом Осгилиате они оказались одновременно — три седмицы назад. Единственное, что можно было предположить с высокой долей вероятности, так это то, что родом этот самый парень был из столицы: отчасти по растянутому произношению гласных, отчасти по высокомерным замашкам, истребить которые оказалась бессильна даже армия.

Спать хотелось ужасно. Непривычная для жителя Мордора жара превращала любой недосып в мучительное существование на грани нормальной жизни и тупого безразличия вареной рыбины, которую кто-то жалостливый выпустил обратно в озеро. Вывод напрашивался сам собой, и притом весьма неутешительный: привычный к холоду, скудной пище и отсутствию воды, малочувствительный к боли и ядам Ночной народ оказался полностью не готов к условиям жизни по другую сторону гор. Привыкшие выживать редко обнаруживают в себе умение просто жить, как бы удивительно это не звучало: стоит опасностям и тяготам исчезнуть с горизонта, как сразу же наваливается равнодушие и лень. Привыкание к сытому и безопасному существованию чем-то сродни болезни, притупляющей рассудок и отнимающей волю. Эта внезапная мысль настолько поразила маленького степняка, что он вскочил и прошелся взад-вперед. Но раздался долгожданный удар гонга, и Ранхур, сдав пост следующему бедолаге, побрел в бывшие казармы осгилиатского гарнизона, продолжавшие после захвата цитадели служить в том же качестве новым хозяевам. Ранхур искренне надеялся, что до завтрака удастся поспать.

Далеко не все мечты сбываются. Летние ночи коротки, поэтому возвестивший вечернюю зарю гонг оказался ни чем иным как сигналом к подъему. Узкие коридорчики и переходы немедля наполнились восставшим ото сна народом, а переть против движения потока — дело крайне неприятное. Пришлось притормозить.

— О, рагух-учкуну!!! — заорал из толпы знакомый голос. — Глядите все: он живой и глазами лупит!

Подвижное лицо южанина ухмылялось до ушей, в левой мочке залихватски торчал наконечник стрелы, а белизна клыков слепила даже в темноте коридора.

— Привет, Хаграр.

Осознавая, что про сон в ближайшее время придется забыть, Ранхур присоединился к спешащим.

— Слушай, ну ты прикинь только, какие эти тарки засранцы, а? — возмущался Хаграр, не то продолжая начатый разговор, не то жалуясь степняку. — Вчера ночью мы с Лугдушем Длинным ходили котлы драить, то да се, ну а если честно — дядька Сатхак на нас наорал и послал кашу из котла вытряхивать…

— А чего ее вытряхивать? — удивился шагавший рядом парень из столицы. Рассказчик немедля обернулся в его сторону.

— Да он сказал, что горькая вышла, жрать нельзя совсем, — с удовольствием поделился Хаграр, — я тоже удивился, чего, думаю, она горькая-то, ежели не подгорела? Лугдуш Длинный почесался и говорит, это, мол, из-за воды все. Ну, короче, пошли мы с ним, свалили это добро в выгребную яму, потом до колодца — ну, знаете, во дворе который напротив караулки? Во-от…

Здесь высшие силы заставили рассказчика прерваться, ибо разношерстная компания наконец-то ввалилась в трапезную. Высшие силы здесь представлял уже упоминавшийся дядька Сатхак, местный хаш-кхан, под началом которого Хаграр еще продолжал отбывать свое наказание на кухне. Вооружившись черпаком, бывший подмастерье гончара встал на раздаче и принялся с чудовищной скоростью шлепать дымящееся варево в подставленные миски. Народу было много, и пока вереница тарелок иссякла, прошло добрых полчаса. Наконец, с ненавистной обязанностью было покончено, и Хаграр, отшвырнув черпак в опустевший котел, схватил свою порцию и подсел к временно оставленным без внимания слушателям. При его появлении прожорливый Лугдуш Длиннный вздохнул и с сожалением отставил миску. Ранхур недоуменно хмыкнул, когда парень из Луугбурза потребовал продолжения истории с котлами. Любопытство его ощутимо болезненно пробивалось сквозь корку высокомерия, что не могло не польстить рассказчику:

— Ну вот, — с удовольствием произнес Хаграр, выдержав драматическую паузу. — Котлы на самом деле — это хрень. Вытряхнули, пошли мыть — нарочно к колодцу ближе. Лугдуш ведро вытянул, и тут я вспоминаю, что для завтрака тоже отсюда воду брали. Попробовал… и правда горькая вода, да и воняет еще к тому же.

Сидящие поблизости заоборачивались, кое-кто даже с подозрением обнюхал еду. В трапезной сделалось ощутимо тише, вполне достаточно для того, чтобы окончание истории услышало как можно больше народу.

— Ну вот, — продолжал Хаграр, постукивая палочками по краю миски. — Словом, стало нам любопытно, откуда этот привкус взялся. Сняли мы бадью, я цепью обвязался и вниз. Вдруг гляжу, а в колодце дохлый тарк плавает. Ни рожи, не кожи, почернел и надулся весь, ровно бычий пузырь, ну за три-то седмицы оно и понятно — его, видать, уже дохлого в колодец скинули нам назло, когда поняли, что города не удержать. А вот теперь, гляди-ка, всплыл… вонища такая — аж глаза лопаются…

Бам-м! Чья-то плошка с лязгом покатилась по каменному полу. Парень из столицы посерел лицом, и, зажимая рот, опрометью бросился вон. Его примеру последовали еще десять неосторожных любителей «погреть уши». Сидевший в дальнем углу дзарт-кхан Шанхур ничего не слышал, поэтому убегающих проводил непонимающим взором. Мужик он был подозрительный, не то, что некоторые, поэтому быстренько взялся составлять из обрывочных реплик цельную картину. Правда, к тому моменту, как он ее составил, призывать к порядку оказалось уже некого: зал опустел. О недавнем завтраке напоминали лишь полторы сотни нетронутых и частично съеденных порций каши, живописно расставленных и разбросанных по полу. Не теряя лица, десятник по-хозяйски оглядел бардак, сурово зыркнул на притихшую троицу, оправил ремень и строевым шагом направился на кухню, дабы всерьез побеседовать с дядькой Сатхаком о качестве его стряпни. Едва дверь за ним закрылась, Лугдуш протянул длинную повышенной когтистости лапу, сгреб несколько ближайших мисок и неторопливо принялся за уничтожение их содержимого. На его фоне стремительно орудующий палочками Хаграр напоминал беспокойную муху, жужжащую над сонным нхаром.

— Это правда? — поинтересовался степняк.

Хаграр довольно оскалил белоснежные клыки, и по примеру Лугдуша Длинного, принялся за вторую порцию завтрака.

— Ну… — не прекращая жевать, отвечал он, — насчет дохлых тарков, нет, конечно. А хотя может, и правда, я ж не дурак по колодцам лазить. А вот вода и вправду горькая и пованивает, кстати…

Лугдуш Длинный хохотнул.

— Хаграр, хорош уже, а? Я ж тебе говорил про воду. Она с самого начала такая была, если че…

— Нет там ничего, — после недолгих размышлений сообщил степняк. — Дохлятину заметили бы давно. А что вода горчит, так это ты вспомни, как город брали…

И Ранхур как ни в чем ни бывало продолжил есть.

Так называемый «штурм Осгилиата» с точки зрения тактики был, действительно, довольно странным. Штурмовые сотни день и ночь изводили защитников города непродолжительными приступами, которые прекращались, стоило появиться на стенах котлам с кипящим маслом. Самозабвенно трудились лишь лучники с обоих сторон — стрелы носились в воздухе роем смертоносных ос — однако лишь понапрасну растратили боезапас. Безотказные дальнобойные анхуры страшны в чистом поле, против стен они бесполезны. А слабенькие луки тарков так и вовсе не доплевывали стрелы до орочьих позиций. Казалось, что дело приняло идиотский оборот и идея обречена на провал. День за днем повторялось одно и то же: перестрелка, попытка штурма — отбито… И лишь когда на двенадцатый день на стенах не показалось ни единого защитника, когда ворота без малейших усилий были снесены тараном, когда иртха, наконец, оказались в городе, до конца стала ясна причина непривычной тишины.

Город был мертв. Спали вечным сном воины, стражники и простые горожане — мужчины, женщины и дети — хозяева и прислуга, собаки, овцы, гуси… Лишь одни довольные жизнью крысы шныряли в оставленных домах да кружились над телами зеленые неунывающие мухи. Вот тогда-то и вспомнились два бочонка с темно-красной жидкостью, вылитые в раскоп подземной речки в четверти лиги от крепостных стен. Долго потом полковой лекарь разъяснял бойцам куму… куля… одним словом, свойства этого яда постепенно накапливаться в крови и убивать лишь по истечении нескольких нах-харума. Одновременно с этим все тот же лекарь втолковывал в дурьи, ошалевшие от жуткого зрелища головы, что для иртха яд не опасен и воду из городских колодцев можно пить без опаски. Для пущей убедительности он самолично отхлебнул прямо из принесенной бадьи. Вода горчила и издавала неприятный запах, но вреда, по-видимому, действительно, не причиняла. Тем не менее, мнительные штурмовики трое нах-харума героически держались на сухом пайке и, памятуя о куму… куля… свойствах отравы, еженощно справлялись о самочувствии господина лекаря. Светило медицины устало огрызалось, проклиная свой длинный язык и желание донести мудрость в массы. На четвертый день после разыгранного одним из стрелков представления судорог и предсмертных корчей, лекарь разразился отборной бранью, высадил кулаком стекло и направился к назначенному комендантом крепости полутысячнику Ругбару. Мнимого больного он при этом волок за шиворот форменной куртки. Дун-дзаннарт-арк-кхан выслушал на удивление спокойно, внимательнейшим образом осмотрел возмутителя спокойствия со всех сторон, и, после недолгих раздумий, сослал его на кухню. Дальнейшая история бархут-нуртского шутника известна всем и пересказ ее не имеет смысла.

— Одного только не пойму, — Ранхур отставил посуду в общую кучу. — Объясни: на хрена ты все это затеял?

— В жопе иголки, ни дня без подколки? — лениво предположил Лугдуш, милостиво озирая стопку из пяти пустых тарелок.

Услышав знакомое присловье, Хаграр поперхнулся, и выпучив глаза, принялся кашлять.

— Нет, если серьезно, — продолжал невозмутимый как камень степняк. — Неужели для того, чтобы без помех брюхо набить? Ты же на кухне все это время обретался, там еды полно. В вечно голодных поварят не верю, ты уж извини.

— Зато… — Хаграр наконец-то прокашлялся и смог свободно вдохнуть —… они в тебя верят, рагух-учкуну! Если бы поварят, ага, щаз! Эта сука Сатхак к жратве меня на взмах вытянутой руки не подпускал! Я и пол в кухне тер, и котлы чистил, и посуду мыл как проклятый, а он еще и ржет в голос: давай, мол, хорошо справляешься — видать, дело привычное. Вот ща ему Шанхур вставит, ему оно тоже привычно!

И Хаграр с чувством глубокого мстительного удовлетворения оглядел трапезную. На лице степняка не дрогнул ни единый мускул.

— Я не о том, — возразил Ранхур, — я имею в виду, на хрена ты это сделал в первый раз?

Ответить смеющимся товарищам Хаграр не успел: в открытое окно трапезной влетел гул тревожного гонга. Звук плыл над взятым без боя ночным городом, плотной нарт-харумой облегая виски победителей.

— О! Это нас осаждать идут, — удовлетворенно заметил Лугдуш Длинный, убирая палочки для еды в голенище сапога.

— Похоже на то, — невозмутимо кивнул Ранхур-маленький и направился к выходу. За ним следовали Хаграр и Лугдуш Длинный. Дядька Сатхак, подпинывая помощников, спешно тащил на спине свой самый большой котел с остатками так возмутившей всех каши — на стене, обильно приправленная кипятком, она придется по вкусу этим привередам, а таркам — или кто там еще приперся? — уж точно встанет поперек глотки!

На стене уже собрались основные силы защитников. Дзарт-кхан Шанхур что-то говорил коменданту Ругбару, то и дело указывая на движущийся к крепости большой отряд тарков. Четверки коней волокли две платформы с разобранными стенобитными орудиями, тянулись крытые повозки с боеприпасами. Сухну явно вознамерились вернуть Осгилиат себе и хорошо подготовилась.

— Я вообще если что — стрелок, сам свой котел тащи! — бурчал из-под своей тяжкой и скользкой ноши возмущенный Хаграр. — Мне надо руки беречь, а то из анхура мимо мазать начну, Сатхак-аба! Поимей совесть, а?

— Тащи знай! — отмахнулся от него хаш-кхан. — Ишь, стрелок он какой нашелся!

Лугдуш Длинный противно ржал.

На счастье умирающей от невыносимого позора бархут-нуртской знаменитости, эту перепалку слышал сам комендант крепости, лично руководивший установкой бурз-та’ин хатур на стенах. Обычно эту тяжелую работу выполняют тролли, но у размещенной в Осгилиате резервной полутысячи такого богатства не было. Троллям не нравилось сидеть в каменном мешке крепостных стен, изредка выбираясь на вольный воздух, им вообще не нравились города — будь они орочьи или человечьи. Троллю простор подавай!

Вот и пришлось ученым артиллеристам, обычно отвечавшим только за наводку и корректировку стрельб, ломать хребет простым грубым трудом безо всяких удобств и послаблений.

— Куда, куда ты ее прешь! Приподними передок, а то близко к стене снаряды лягут! Вот. А вот ту наоборот, подведи вплотную, эта будет для ближней стрельбы. Шанхур! Вот вам еще один котел, на свободную жаровню на нижней площадке поставьте.

Ругбар-сама сопровождал свои слова направляющими жестами, выдающими близкое знание дела. Отослав повара с котлом, он заметил перекошенную от натуги рожу Хаграра, мрачно сереющую из-под чугунного панциря.

— О, отравленный! Ты живой, значит? — иронично поинтересовался гхул-кхан Ругбар, на мгновение отвлекшись.

— Так точно, дун-дзаннарт-арк-кхан, — пропыхтел Хаграр. — Все осознал, вину искупил, готов приступить к прямым обязанностям.

— Вали-вали, — милостиво согласился комендант, к которому уже подбежал с каким-то вопросом десятник из расчета катапульты. Счастливый Хаграр показал Сатхаку язык, сгрузил наземь котел и умчался к стрелкам.

Тарки подошли близко, Ранхур-маленький, несмотря на темноту, со стены мог рассмотреть их лица. А значит, и стрелой с такого расстояния уже можно угостить. Маленький степняк покосился на десятника, ожидая команды. Чего тот, спрашивается, ждет? Не доверяет лучникам начать бой? Но зачем нужно подпускать врага ближе, это ведь бой, а не охота!

Войско тарков двигалось медленно, увязая в сиропе летней ночи. Интересно, на что они рассчитывали, решив напасть на иртха ночью, а не днем? Сами оказались в невыгодных условиях, а засевшему в хорошо укрепленной крепости врагу создали наилучшие условия для ведения боя.

— Будут ждать рассвета, — уверенно заявил дзарт-кхан, проверяя, прочно ли застегнут ремешок шлема. — Они ж в темноте как кроты слепошарые.

— Таран в ворота вогнать им слепота не помешает, — резонно заметил голос справа. К нему тотчас же присоединилось еще голосов пять с предложениями немедленно «взять да ахнуть из катапульты», и в этом хоре громче всех усердствовал ставший жертвой хаграровой шутки про кашу парень из Луугбурза. Десятник немедленно принялся наводить порядок среди подчиненных, и Ранхур перестал прислушиваться к бессмысленной болтовне. На другой же стороне от ворот крепости, словно бы в противовес его молчанию, на стене включили Хаграра, который после возвращения в статус стрелка воспарил мелким орликом и без перебоя вслух выдал несколько вариантов успешного отражения штурма, пока его не заткнули угрозой вернуть обратно под начало хаш-кхана.

Гарнизон Осгилиата насчитывал почти полтысячи бойцов, что по меркам столь большого города-крепости было скромным количеством. А армия, расположившаяся под стенами снаружи, численностью превосходила иртха в три раза и настроена крайне серьезно. В недоступном для выстрела катапульты отдалении быстро росли сборные опоры двух больших таранов, на земле чернели клеточки лежащих приставных лестниц. Горели костры и сновали фигурки тарков, по которым ужасно хотелось садануть со стены огромным камнем, уже заряженным в ковш орудия, раскидывая в стороны тучи пыли и каменной крошки вперемешку с оторванными руками-ногами, но так далеко бурз-та’ин-хатур, к великому огорчению ее расчета, не добивала. Оставалось тупо стоять на стене и ждать начала светового дня, когда враги пойдут на приступ.

— Так может, сделать вылазку да попортить им планы, а, гхул-кхан? — прозвучал над ухом дун-дзаннарт-арк-кхана Ругбара вкрадчивый голос. Тот обернулся и узнал сотника Чакдуша, пузатого как глиняный бочонок-куштухал. Несмотря на такую особенность фигуры, рубака тот был редкостный, и всем тактическим ухищрениям предпочитал атаку лоб в лоб. Предложение было вполне в его духе: налететь, смять, покрошить й’тангами в кашу — и быстро назад. Полутысячник даже представил, как лихо и гордо будет выглядеть победа горстки безумцев над превосходящим врагом, но вовремя вспомнил о приказе Уллах-Тхар’ай — оттянуть как можно больше гондорских войск из столицы, заставить их надолго завязнуть под стенами Осгилиата — как раз на то время, которое понадобится объединенным войскам Унсухуштана, Харада и Кханда на взятие Минас Тирита и захват Гондора. Назгул дал понять, что ради этой цели допускает даже сдачу крепости таркам — с последующим возвращением, естественно.

— Что, Чакдуш, клинком помахать невтерпеж? — повернулся к нему Ругбар. — Щас погоди, белокожие на стены полезут — и так намашешься еще за троих. Больно мало нас тут против них.

— Так и надо тарков тогда тоже уполовинить, об этом я и говорю! — просиял Чакдуш, довольный тем, что его поняли правильно. — Разрешите, я полсотни бойцов возьму да навстречу к нашим гостям выйду!

— Сиди здесь, пхут-тха! — отмахнулся гхул-кхан. — Полсотни он возьмет, смотри-ка! Стены оголять не дам, понял? Ждать наступления.

Чакдуш в великой досаде скрипнул зубами, но промолчал.

Время шло. Ночь становилась все светлее и прозрачнее, тьма серела, точно вылинявшая черная тряпка. Нестерпимо резко, до головокружени и першения в горле, пахли луговые травы. С Бурзугая на берег наползал туман, жирный и густой как молоко самки нхара. Белесые клочья скрыли отряд тарков, и теперь об их местонахождении говорили только два или три незатушенных костра, превратившиеся в бледно-розовые пятна света. А потом в молочно-белом слое раздались звуки шагов и лязг металла, короткие команды.

— Пхут-тха… — зло выдохнул дзарт-кхан Шанхур. — Выждали, сволочи! Знают же, что сквозь туман мы их не увидим!

Ранхур-маленький не ответил ничего. Он опустил на глаза нарт-харуму, хотя нужды в ней не было никакой, ибо солнце еще не выглянуло из-за горизонта, втянул воздух, задержал дыхание и прислушался. Через два десятка ударов сердца степняк беззвучно поднял анхур, натянул тетиву и выстрелил куда-то в туман. Прислушался снова, удовлетворенно кивнул и потянулся к колчану за следующей стрелой. Дзарт-кхан Шанхур посмоторел на него с суеверным ужасом, потом все же собрался и шепотом велел продолжать в том же духе, а сам рысцой побежал по стене туда, где на площадке над самыми воротами были установлены бурз-та’ин-хатур.

Разворачивать катапульты без помощи троллей тяжело, но возможно — что с успехом доказали оба расчета. Сбивая с таким трудом наведенный прицел, защитники провернули зубчатые колеса, соединяющие орудие с платформой так, чтобы снаряды ложились не прямо перед воротами, а в обе стороны под углом к линии стены. А вот наводить дальность броска помогал уже Шанхур, запомнивший, куда именно в тумане мечет на звук свои стрелы степняк. Тарки очень торопились подобраться к стенам до того, как спасительная пелена растает в свете солнца, так что первый же брошенный камень нашел довольно крупную цель. Судя по воплям — накрыло человек двадцать. Пока катапульту снова заряжали подходящим куском стенной кладки, вниз полился кипяток. Снова вопли невидимых в тумане врагов, и новый выстрел катапульты. К сожалению, на этот раз дзарт-кхан Шанхур, этот самозванный корректировщик, ошибся, и снаряд ушел в молоко в буквальном смысле слова. Означало это только одно — уцелевшие тарки уже собрались под самыми стенами, и бурз-та’ин-хатур против них теперь бесполезны. Из-за дальних гор показался алый краешек солнца, возвещая день. Пока что света и тепла от него не было никакого, и туман с реки по-прежнему скрывал происходящее под стенами Осгилиата, но скоро жар лучей сожрет последние влажные клочья, и тарков станет видно. Скверно то, что при солнечном свете для иртха воевать станет намного тяжелее.

Дун-дзаннарт-кхан Ругбар бранился монотонно и непрерывно, поминая Наркунгура, остроухих йерри-ящероедов, дерьмовую силу и каких-то лично им изобретенных духов, обитающих под хвостом у паршивых овец в брачный период, и снова старину Наркунгура с сородичами. В ворота глухо ударил таран. Радовался один только Чакдуш, предвкушая бой. Защитники крепости наугад опрокинули котел, и поток кипятка хлынул на головы штурмующих. Увы, это не возымело желаемого действия, ибо башня стенобитного орудия имела подобие крыши, которая и защитила сухну от ожогов. Таран ударил в ворота снова, и створки угрожающе затрещали.

— Чакдуш, две сотни вниз, к воротам!!! — заорал Ругбар. — Держать ворота!!! Ворота держать!

Довольный сотник-забияка загрохотал сапогами по ступеням лестницы. За ним во двор посыпались и другие бойцы, в частности — Лугдуш Длинный. Солнце поднялось над горизонтом полностью, теперь его лучи стали не в пример ярче. Туман истаял, но теперь глаза защитников слепил ненавистный свет. Повсюду — на стене, у орудий и возле ворот крепости — одно за другим лица перечеркивали черные полоски нарт-харум. Хаграр одним из первых поднял на глаза болтавшуюся на шее защитную повязку и, высунув от усердия язык меж клыков, потянул когтями из колчана охвостье стрелы.

Ворота подперли бревнами, наискось воткнутыми в землю — это должно было удержать створки. Стрелки со стен били метко, укладывая тарков одного за другим, но тех все равно было слишком много. И тут со стороны дальней стены донесся странный звук: с таким в горах падает в пропасть обломок расколовшейся скалы. Увлекшись защитой ворот, Ругбар упустил из виду второй таран, который воспользовавшиеся своей временной невидимостью тарки подкатили к городской стене с севера. Кусок каменной кладки вспух грибом, отделился от стены, на удар сердца завис в воздухе, будто не до конца веря в происходящее, а после ухнул вниз в облаке пыли. К образовавшемуся пролому рванулись было защитники крепости, но тарки оказались быстрее. Они лезли снаружи деловито и неостановимо, точно муравьи из потревоженного муравейника, всасываясь в улочки древнего города, растворялись там, как масло в каше.

— Всем вниз! Всем, я сказал! На стенах остаются только стрелки! — скомандовал дун-дзаннарт-арк-кхан Ругбар, спешно опуская на обожженные глаза нарт-харуму и сбегая по лестнице. В этот момент рухнула левая половинка ворот.

Глава 30

Ранним утром 29 числа последнего зимнего месяца нирбугаз[77], через час после того, как гонг возвестил отбой, в горную крепость Кирит-Унгол пожаловали нежданные гости. Отряд, общим числом восемьдесят иртха, возглавляемый противного вида типом с исключительно длинными руками, остановился перед восточными воротами, окованными шипастой бронзой. Было видно, что гости проделали долгий путь: плащи и кожаные шлемы с эмблемой на забрале покрывала тонкая пыль. Дежурный боец, любуясь рассветом, не сразу понял, что по воротам кто-то колотит снаружи: свои пользовались потайными ходами вокруг логова Шелоб, а гостей на заставе на его памяти не бывало ни разу. Это настолько его озадачило, что он некоторое время просто разглядывал в окошечко запыленное воинство, и только потом поинтересовался — кто они и откуда.

— Пополнение! Открывай давай! — отвечал тот самый тип с противной мордой. А стоящий за его правым плечом здоровенный детина сделал неприличный жест в сторону ворот.

Дежурный потребовал представиться по форме. Предводитель пришельцев и ухом не повел, зато остальные загоготали так, точно услышали самую смешную в жизни шутку.

Это оскорбительное веселье вернуло бойца от красот рассвета обратно в реальность, к своим прямым обязанностям. Не обращая больше внимания на град ударов по оковке ворот, он открыл дверку в стене, где под уходящей в потолок трубой висел на перекладине тревожный гонг, и, размахнувшись колотушкой, трижды ударил в него. Звук, усиленный стальным горлом трубы, распространился по всем коридорам и этажам башни до самого верха.

Комендант Кирит-Унгольской погранзаставы дзанннарт-кхан Шаграт открыл глаза с первым ударом гонга и прислушался. Второй удар… третий. Ого! Боевая тревога, кого это принесло на день глядя? Что ж, кажется, он выспался — тренированное тело взвилось в воздух и приземлилось на ноги. Шаграт обулся, в два щелчка размял шею, схватил перевязь с й’тангом и побежал вниз по лестнице.

На площадке верхнего яруса, на которой располагался выход на наружную крепостную стену, комендант столкнулся с предводителем стрелков Лугдушем.

— Хасса!

— Хасса, Лугдуш, что видать? — спросил Шаграт, кивая в сторону выхода на стену. Снулое лицо того выражало растерянность.

— А вот ничего не видать, дзаннарт-кхан! — ответствовал Лугдуш, пожимая сутулыми плечами. — Не поверишь — ни-че-го. На стене у меня сейчас дневная стража, как обычно двое — так те говорят, что все чисто. Это точно со стороны ворот что-то приключилось.

Вместе они поспешили туда, где башню сменяли вырубленные в толще скалы жилые этажи. В коридорах было полно встревоженного народу, с оружием в руках все поспешно спускались вниз. Казалось, что гарнизон — сорок душ — намерен собраться в зале у ворот в полном составе. Завидев Шаграта, толпа расступилась, пропуская гхул-кхана вперед и ловя каждое его слово. А тот прошествовал по образовавшемуся проходу и завернул в караулку, где его дожидался дежурный, несколько минут назад поднявший заставу на уши. За воротами стояла тишина.

— Хасса, гхул-кхан! — вскинул руку тот. — К воротам подошла неизвестная сотня, ее командир отказался представиться. Ломятся в ворота, на вопросы не отвечают, ведут себя нагло — тут парня передернуло от возмущения. — Знаков отличия не разобрал — доспех и плащи в пыли были у них. Я и…

— Все верно сделал, — ободряюще кивнул ему Шаграт, и, выглянув в оконце, подошел к воротам, и, приложив ладони воронкою ко рту, рявкнул в щель между створками:

— Кто такие? Отвечать, или щас у меня прямо тут ляжете все!

Владел ли молодой сотник каким-то особенным даром убеждения или же воинственный пыл пришельцев поумерили топот нескольких десятков пар ног и лязг оружия внутри башни, но только на этот раз ответствовали с той стороны ворот самым уставным порядком.

— Дзаннарт-кхан Горбаг из Минас Моргула с сотней подкрепления. Приказ уллах-тхар’ай.

— Ого, щербатые приперлись, — присвистнул кто-то из бойцов.

Шаграт быстро обернулся, глянул на командира стрелков. На его одутловатой, будто бы вареной физиономии, обычно ничего не выражавшей, на этот раз читалось удивление. Война войной, но после того, как год назад стараниями дзаннарт-кхана Шаграта Кирит-Унгол приобрел право самостоятельно вести допрос пойманных нарушителей границы, Моргул больше в дела заставы не лез. И вдруг на тебе!

— Разверни свиток и поднеси к окошку, — спокойным голосом потребовал комендант и нырнул в караулку. Через несколько минут он вышел, потер шрам на брови и махнул рукой: «Открывай!»

Заскрипел в кованых петлях огромный засов, пополз в сторону. Разбухшее от долгого неиспользования дерево подавалось неохотно, и для того, чтобы открыть ворота, пришлось навалиться вдесятером. Наконец, тяжкие створки впустили внутрь тепло зимнего утра и сотню моргульцев.

— Че, не ждали? Пергаментов требуете? — ухмыльнулся Горбаг, демонстрируя отбитый верхний клык. — Сидите у себя в норке, а там война идет, может, слыхали?

Здоровенный иртха за спиной его хохотнул.

— Слыхали-слыхали, — кивнул Шаграт, глядя прямо в глаза пришельцу. — Уже не первый год воюем, шпионов в горах ловим. Поэтому пергаментов и требуем, чтоб понять: стоит ли возиться — сразу Шелоб скормить али выслушать для начала.

Теперь хрюкнул от смеха дежурный, с первого удара сердца невзлюбивший «щербатых» до степени боевой тревоги.

— Ладно, шутки в сторону, гхул-кхан, — поморщился Горбаг, скидывая запыленный плащ. — Ты у нас, небось, вообразил, что ты здесь — сам себе голова, и никому отчетом не обязан? Разочарую тебя — в Минас Моргуле считают иначе. И именно поэтому я здесь, ясно?

Разглядывая ввалившееся в крепость «подкрепление», Лугдуш моргнул несколько раз подряд — невиданное для старого стрелка событие — и было чему удивиться. Форма у моргульцев была обычная, со знаком дун-Хуфа, да и столбики на стальном жетоне Горбага сияли полировкой, но рожи! Рядом с сотником, против которого Лугдуш, кстати, как раз-таки ничего не имел, маячил громила с такой тупой и злобной мордой, что изображение хотелось сморгнуть как морок и дать зарок больше никогда не курить сушеного мха. Ах, не было здесь маленького картографа Рагдуфа из Туманных гор! Тот бы вмиг опознал и сотника, и его подпевалу. Но сгинул картограф без вести в круговерти войны, а из гарнизона Паучьего Жала никто лично не был знаком с бывшим штрафником из разведгруппы.

— Мне все ясно, вас к нам прислали взамен моего тролля, — усмешка Шаграта получилась иронично-многообещающей, слово он вспомнил некую важную подробность о собеседнике — проходите, располагайтесь, будьте как дома, но не забывайте, что вы в гостях. Дзарт-кхан Маухур, проводите!

В общем, ночь выдалась беспокойная. То кастелян, оглашая воздух криками про «мать-овцу» всех шляющихся днем, объяснял Шаграту, почему у него на складе внезапно не найдется лишней сотни тюфяков. То хаш-кхан, которому было поручено накормить новоприбывших, привыкнув за много лет к помощи тролля Гуфа, не мог самостоятельно водрузить на огонь самый большой котел с водой. То громила из моргульцев, которого, как выяснилось, звали Радбугом, вознамерился проучить-таки дежурного, заставившего их так долго ждать у ворот крепости, но в результате неудачного замаха был заперт ловким пареньком в помещении караулки, откуда его вопли, усиленные шахтой голосовой трубы, мог послушать каждый желающий и неравнодушный. Лишь ближе к вечеру, когда по-зимнему неяркий диск Сухуш склонился к закату, Кирит-Унгол затих в сонном безмолвии, нарушаемом лишь свистом ветра в камнях крепостной стены и унылой грызней замерзших стрелков.

* * *

Над черной крепостью Минас Моргула ночь распахнула плащ. На остром шпиле главной башни, пронзающем низкое закопченое небо, на высоте двухсот шестидесяти локтей полоскалось черное знамя с серебряной запятой дун-Хуфу — символом Лунной крепости. А на горных склонах стояла армия — многотысячная армия Унсухуштана и его южных союзников, и была она столь велика, что вместить такое количество народа стены древней крепости оказались просто не в состоянии. Здесь были харадрим — темнокожие уроженцы песчаных пустынь, и кханду — жители чайной страны. Внешность их, одежда и оружие поневоле заставляли иртха принять тот факт, что сухн’ай порой отличаются друг от друга едва ли не сильнее, чем сами иртха.

Десять тысяч вооруженных копьями и кривыми мечами воинов и восемьдесят боевых мумаков отправил на эту войну старый-престарый харадский султан, которому полвека назад солдаты Мордора помогли занять престол по приказу Черного Властелина. Теперь настало время возвращать долг крови, пролитой при штурме дворца в жаркой Бакхархаре, и султан, несмотря на всю хитрость и изворотливость государственного ума знал — такой договор ему нарушить не удастся, слишком многим он лично и вся его нынешняя власть обязаны великому Мордору. Не ведающие страха и усталости чернокожие воины, в золоченых доспехах, украшенные бусами и мехами невиданных зверей, почему-то не пожелали в свое время драться со свирепыми умбарскими пиратами за собственную жаркую родину и обожаемого повелителя, пятьдесят лет назад эту работу иршим пришлось сделать за них. Теперь же судьба с любопытством следила за тем, как харадрим, непривычные к холодному климату, отдавая долг, будут сражаться на землях Гондора под знаменами Властелина страны иршим.

Пять тысяч желтолицых худощавых воинов- кханду из страны риса и чая стояли в строю на склоне Эфель-Дуатской каменной чаши. Правитель Кханда хоть и улыбался грозному соседу и беспрестанно кланялся сто раз по каждому поводу при личной встрече, но на самом деле связан с Мордором был лишь узами троговли. Меняя чай, табак и рис на таингур, он привык к существующему на протяжении трех веков положению дел, и, чтобы не ссориться с Черным Властелином, откупился от всеобщего призыва малой кровью. Узкоглазые кханду в своих стеганых кожаных доспехах выглядели совершенно одинаковыми и бесстрастными, будто горбатые нхары харадрим, в равной степени легко перенося холод и жару. Причудливой формы клинки они носили в ножнах на спине.

Тяжелая, закованная в латы гон’нарт’ай-хун застыла на буром склоне подобно брошенной на землю стальной ленте. Было их немного, всего пять тысяч, но пластинчатые стальные панцири делали их неуязвимыми со всех сторон, а в сочетании с длинными двуручными мечами превращали клин таких воинов в подобие топора, рассекающего вражий строй на части. Животные везли повозки, груженые провиантом, стрелами и деталями разобранных на время марша осадных машин. Погруженные на платформы бурз-та’ин-хатур тянули уже не нхары, а могучие тролли: здесь требовалась какая-никакая смекалка. Артиллерия Унсухуштана издавна была оружием победы, для ее нужд не жалели ничего. Катапульт под стены Минас Тирита планировалось доставить две сотни, под эту задачу на горных заставах Моргул конфисковал всех приписанных троллей. Особенно, говорят, упирался и скандалил комендант Кирит-Унгола, у которого тролль имел имя и ходил в домашних любимцах, но и тот в итоге уступил. Теперь тролль по кличке Гуф вместе с безымянным собратом по несчастью стоял возле вверенной ему катапульты, готовый в любой момент поднять ее над землей за специальные захваты. Тролли с опаской косились на огромных волков, на спинах которых восседали всадники с длинными бичами. Пятном гари в общем строю чернели ларханы стрелков, скрывая под глубоким капюшоном зоркие ястребиные глаза, за их спинами возвышались рога дальнобойных анхуров.

Сотня тысяч глаз поблескивала во тьме, выпукло и маслянисто отражая пламя факелов. Человеческие существа, ослепленные яркостью огней, ничего не видели дальше руки, держащей факел, но не нуждавшиеся в источниках света глаза иртха различали в небе над башней крылатые силуэты огромных ящеров: то Девятка Уллах-Тхар' ай, кружа над Минас Моргулом, провожала на великую битву войска Унсухуштана. Ровные ряды непобедимой армии, замерев, будто на параде, внимали гремевшему в голове бесплотному голосу Главного Назгула.

Многие морщились: выносить речь коронованного мертвеца было до тошноты мерзко и болезненно, будто какие-то ледяные щупальца, протискиваясь через глаза и уши, проникают в голову и в желудок, а потом шевелятся, ощупывают, шарят там, пачкая мертвенной слизью. И это еще при условии того, что в настоящий момент Назгул не имел своей целью намеренное причинение боли, а всего лишь произносил напутственное слово!

— Благословен тот, кто идет в бой, чтобы забрать своё назад! С ним сила и победа, с ним слава и память!

Кожистые крылья рассекали дымный воздух, гнали над головой потоки ветра, едко пахнущего потом звероящера. Черные одеяния Назгулов, закладывающих круги над ущельем, плескались, будто лохмотья мертвой плоти.

— Каждый из вас — малая частица, но вместе вы единый разящий клинок Мордора, который наш Владыка занес над нашим заклятым врагом для последнего смертельного удара. Как воин доверяет своему мечу, так и Харт’ан Гортхар верит вам, ожидая от вас верности, доблести и победы!

Верховный Назгул эффектно спикировал перед строем, вызвав дружный вопль ужаса в передних рядах, но приземляться не стал, а снова по дуге взмыл вверх. Голос его завизжал в мозгах с новой яростной силой, несколько десятков бойцов — иртха и сухн’ай — бросились на землю, воя и царапая пальцами виски.

— «Бейте врага без промаха и усталости», — говорит вам наш Владыка, Харт’ан Гортхар, наш великий государь, чье Око неустанно следит за каждым из нас. Уничтожьте вражье гнездо, раздавите Минас Тирит как гнилой орех! Убейте всех, отплатите за долгие века притеснения и унижения ваших народов. Государь щедро дарит вам земли и богатства побежденных, самому ему нужна только лишь победа!

— Вперед на Минас Тирит! — завизжали в ушах голоса остальных Назгулов. Их твари хлестали хвостами воздух. — Око Харт’ана Гортхара смотрит на вас!

— Харт’ан Бурзу! — в запале крикнул на чистейшем иртха’ин кхур какой-то военачальник-харадрим, потрясая копьем, словно целился насадить на него кого-нибудь из Девятки.

— Харт’ан Бурзу!!! — воодушевленно подхватили воины-иртха, скаля клыки в едином порыве порвать любого врага по первому слову обожаемого Государя. Черные знамена с изображением Кургузу-хирг, набирая горный ветер, развернулись, поднимаясь еще выше над головами. А потом над ущельем грянули священные слова самой главной песни, и духи гор своими гортанными языками подхватили слова бурзу’ин лун Унсухуштана, сея эхо среди скальных стен:

Хай, Унсухуштан,

Шарук шабух'ай ин глор,

Кара уф'ай бан

Голуг хургатул хаг'ин гор.

Сухушхар гузу

Бузук каатул нгур'ин хирг

Хай, Харт’ан бурзу,

Га анар анарух' сун ирк!

Голуг глоратул

Кара лууг'ай гхаш хирг’ат

Гонкхануф'у — гхул

Ран'ин кхур'ай урукагат.

Хай, Тагор-ману,

Й'танг тонгатул уг та'ин нгур

Сулху'ар-бану

Сатун'кхан дустун лун'ай уг.

Глор'ин лун уллах

Уг сухуш-науру узгун!

Мурхаруш'ин нах

Шарук шабух'ай наартун![78]

В рокоте пения, сопровождаемого трубным голосом рогов и барабанным боем, войско двинулось через узкое горло ворот Минас Моргула. Подобно безжалостному селю, что сбегая с гор, крушит все на своем пути, оно выплеснулось на склоны Эфель-Дуата и покатилось в долину Итилиэна, чтобы через четыре нах-харума быть под стенами Минас Тирита.

Глава 31

В это же самое время в тысячах лиг полета на север от Назгульей башни, в черноте непролазной лесной чащи, называемой Лихолесьем, готовилось большое наступление. Древняя постройка, служившая во времена Первой Эпохи убежищем Отцу Ночного народа Харт’ану Гортхару, а в конце Второй Эпохи — девятке Уллах-тхар’ай, в нынешние времена сильно изменила свой облик благодаря стараниям иртха, превративших ее в мощную крепость. Единственная из крепостей-застав крепость Дол-Гулдура была не черного, а серо-зеленого цвета — таков был камень, слагающий ее стены и башни. Кладка давно поросла мохнатым зеленым мхом, маскируя очертания стен. Этот мох поражал воображение воинов, прибывших из страны Восходящего Солнца, которые, как всякий иртха, хоть и не различали зеленый, синий и фиолетовый цвета, но все равно восхищались обильной растительностью, никогда ими прежде не виданной на родине, продуваемой ядовитыми злыми ветрами. На их родине женщины для красоты сажали в глиняные куштухалы тонкие веточки гонха’ран и усердно поливали скудную землю кровью, стекающей с разделанного мяса. А тут в лесу много ручьев, и все само растет, даже драгоценная древесина, не то что мох! Впрочем, лес недолго радовал вновь прибывших на заставу: в первые две-три седмицы черная чаща сводила с ума чуткие уши иртха обилием незнакомых звуков — пением птиц, скипом стволов и цокотом белок. Как только бедный новобранец худо-бедно привыкал засыпать в этом гвалте, иногда — только лишь благодаря питью из навевавшей дремоту воде из лесных ручьев, выяснялось, что совсем рядом в том же лесу обитают… йерри! Остроухие, вождь которых носил непроизносимое для иртха имя Тху-ранху-хил, на саму крепость нападать не рисковали, но удалившиеся от нее хотя бы на поллиги орочьи патрули резали до последней души. Погранцы-северяне в долгу не оставались и развешивали пойманных йерри на чернолиственных деревьях, порой — в сильно ободранном или вовсе разделанном виде. Не всегда, правда, внешний вид повешенных ложился на совесть иртха — в лесу кроме них жила куча неразумного, но голодного зверья, не брезговавшего похрустеть хрящиками или полакомиться внутренностями. Молодежь, чаще других мотавшаяся в рейды на вражескую территорию, страдала ерундой, собирая коллекцию ушных раковин. Срезанные трофеи полагалось тщательно высушивать и хранить в коробочке, нанизав их на нитку, этот интерес к сбору ушей сходил на нет только лет через пять-десять, но к тому моменту коллекции везунчиков уже становилось неудобно хранить из-за чрезмерно разросшегося объема, оставляли из них только самые необычные по форме или размеру. В свою очередь, враждующая сторона гонялась за кисточками шарух с темени иртха, собирая их на кожаный ремешок вроде бахромы. Это было сложнее, ибо для иртха шарух умершего собрата имел огромный ритуальный смысл, и его всегда старались отбить либо выкрасть, чтобы отправить с биркой на родину погибшего, где Говорящий-с-духами и хар-ману торжественно сожгут его в очаге рода и таким образом отпустят дух героя на Поляну Предков. Йерри же, как ни странно, за ушами своих покойников никогда не приходили. Поэтому старая крепость, чьи стены не знали штурмов, годы напролет все так же невозмутимо куталась в моховое покрывало. И остроухие правильно делали, что не совались — полностью гарнизон Лесной заставы насчитывал пять сотен воинов, поэтому и во главе стоял не сотник, как обычно, а полутысячник. Имя ему было Багнур. Может, он и не был отчаянным рубакой, подобно небезызвестному Шаграту из Кирит-Унгола, но тот факт, что свой пост он занимал уже без малого четыре сотни лет, говорил в его пользу.

Как ни метил на его место прожженный карьерист дзарт-кхан Уфтхак, наконец-то произведенный в сотники после задания с пещерами Мории и добычей трупов тварей Кхуру, он моргульское начальство не устроил. Вместо назначения этого Уфтхака по приказу Девятки отправили на охоту за эльфийскими шпионами вниз по течению Бурзугая, и с тех пор никаких вестей от отряда Багнур не получал. Чутье подсказывало осторожному и внимательному начальнику гарнизона, что дело нечисто. Так, например, с собой на операцию Уфтхак увел из Дол-Гулдура сотню воинов, а на следующую ночь прилетел Назгул и сообщил, что скоро прибудет пополнение из Унсухуштана. Про то, жива ли сотня Уфтхака и поймали ли эльфийских шпионов — ни слова, а вот приказ про пополнение примите и распишитесь, хотя куда его девать прикажете, это пополнение, когда свои с Бурзугая вернутся? А вот если заранее известно, что они не вернутся — тогда да, спасибо за поддержку! Так дун-дзаннарт-арк-кхан Багнур понял, что Уфтхака в плане подсиживания ему можно больше не опасаться. Вспомнились ему и таинственные пергаменты на лапках нетопырей, которые тот несколько раз получал лично в руки от неизвестного отправителя. А пополнение прибыло еще через два нах-харума, то есть на тот момент, когда Уфтхак отправился ловить эльфийских шпионов, мордорская сотня находилась уже почти что на опушке Лихолесья. Жалко Багнуру во всей этой истории было только двух-трех хороших бойцов, без вести сгинувших под началом этого выскочки.

После прибытия новобранцев без малого две седмицы прошли в усиленной подготовке. Уллах-тхар, сопровождая свой бесплотный голос настойчивым шипением, назвал дату наступления на Лориэн — тридцатое нирбугаза. Полутысячник Багнур, обладавший в отличие от исчезнувшего Уфтхака критическим мышлением и представлявший, как йерри охраняют свои владения в Золотом лесу, только хмыкнул недоверчиво. За что, к собственному удивлению, получил от Назгула не воспитательную «мозгокрутку», а еще одну сотню для усиления, причем на этот раз Багнур видел перед собой не новобранцев-снага после учебки, а бывалых рубак в шрамах, и с ними — какого-то странного дзарт-кхана Дублука, чей узун-маулусский акцент то появлялся, то исчезал. На фоне порубанных мордорцев этот Дублук выглядел каким-то чересчур чистеньким, но Багнур явственно различал за его плечами огромный опыт и сразу предположил, что серая форма с закрытым Оком тайной разведки на рукаве еще совсем недавно смотрелась на узун-маулусце вполне естественно. Командовал новой сотней некто дзаннарт-кхан Маухур, зверского вида субьект с неполным комплектом пальцев на правой руке, да к тому же еще и с лицом, обезображенным ударом ахгурт[79]. Вдобавок ко всему вышесказанному, языком Маухур владел столь же погано, сколь превосходно владел й’тангом, поэтому перед отбоем на рассвете на плацу перед собравшимися бойцами выступил не он, а Дублук. Это еще раз подтвердило соображения коменданта о принадлежности узун-маулусца к тайной разведке. А его слова только усилили уверенность Багнура: разведчик так подробно рассказывал бойцам, с чем им предстоит столкнуться, что сомнений в его личном знакомстве с внутренним устройством эльфийского города не оставалось вовсе.

— Итак, помимо стрел, составляющих основное оружие, йерри Золотолесья в ближнем бою используют одноручные прямые мечи и кинжалы…

Дол-гулдурские старожилы, имевшие в коллекции по пять-шесть дюжин сушеных эльфийских ушей, поначалу лишь презрительно морщились в строю: дескать, нашел кому про повадки остроухих рассказывать, мелочь копченая!

— …Кроме того, для защиты или нападения наши враги способны применять маскирующие чары. Показать себя или другие предметы не в тех местах, в которых они на самом деле находятся, внушить ложные образы, звуки, даже запахи — вот чем они владеют в совершенстве. Добавьте к этому имеющееся у каждого йерри умение сращивать почти любые раны, которым у нас владеют лишь самые мудрые из шаманов…

Тут притихли даже раскрашенные хвастливыми татуировками «шарку», переваривая полученные сведения. Кажется, что-то такое и вправду было: к примеру, в йерри очень трудно попасть стрелой, но до сих пор этот факт объяснялся повышенной шустростью оных. Старожилы Дол-Гулдурской заставы давно знали про невосприимчивость остроухих к ядам, и перестали смазывать им наконечники стрел: возни много, а толку никакого. А про залечивание ран: неужели любые раны? А как же тогда удавалось убить бывших владельцев трофейных ушей? Или, может, эти чары остроухие творят и могут поддерживать только в пределах своего поселения?

— Противопоставить чарам наших врагов нам нечего, все-таки магии у нас с вами нет, но бороться с наваждениями все-таки можно. Ваша задача — как можно скорее усвоить главные моменты, потому что от этого будет зависеть успех операции.

Тишина над Лесной заставой повисла такая, что в двух лигах отсюда можно было расслышать как цокает белка. Дун-дзаннарт-арк-кхан Багнур, незаметно присоединившийся к слушателям, испытал укол ревности: самого его, родного батьку-командира, собственные бойцы никогда не слушали с таким вниманием и интересом, а какого-то «щербатого» засланца — пожалуйста. А «щербатый засланец» меж тем, взяв доверительный тон, перешел к наставлениям:

— Первое, что вам нужно запомнить: для наведения чар йерри необходимо сосредоточиться. Одновременно вести бой и колдовать они не могут, поэтому высматривайте тех, кто не участвует в бою, но тем не менее, находится поблизости: их снимать стрелами в первую очередь, даже первее, чем вражеских мергенов! Второе: йерри очень боятся Уллах-тхар’ай. В Лориэн с вами вместе отправятся двое из них, будут поддерживать с воздуха. Сами Уллах-тхар’ай, как вам известно, неуязвимы, но вот их птицеящеры кроме, собственно, высоты полета не имеют никакой защиты ни от стрел, ни от мечей. Вам предстоит страховать Назгулов во время опасных для них снижений.

— Вопрос можно? — говоривший явно принадлежал к той породе «шарку», что не признают уже ни уставных обращений, ни каких-то там особенных авторитетов, порой в открытую хамят начальству, но успешно избегают наказания. — Чего делать с той белобрысой йерри-мани, которая правит остроухими? Пленники из стойбища Тху-ранху-хила рассказывали — она страшная колдунья. У нее есть котел с зельем, в котором она видит все, что вокруг творится, и может одним взглядом убить, плюнет в котел и готово! Какие против нее будут наши средствия, а, дзарт-кхан?

В строю одобрительно зашумели: видно, говоривший был или большим балагуром, или же на зависть опытным воином. Дублук промолчал, хотя горячая узун-маулусская кровь его кипела, требуя немедленно врезать болтуну в челюсть. Но вместо этого он только потянулся рукой к горлу, по привычке пытаясь оттянуть форменный ворот. В любом случае, оставить реплику без ответа было нельзя: слишком уж много ушей ее услышало. Перед такой важной операцией лишние страхи и сомнения бойцам ни к чему.

— Ваших пленников-йерри я лично не допрашивал, — мягко произнес моргулец, разведя руками. — Поэтому проверить историю с колдуньей и котлом не могу. Но зная, как обычно допрашиваете их вы, я на вашем месте не очень-то верил бы в правдивость подобных показаний. — Тут Дублук улыбнулся, слегка приоткрывая верхние клыки. — Такими методами и мать родную за дырявый горшок сторговать можно.

По рядам дол-гулдурцев снова пронесся одобрительный гул, а дун-дзаннарт-арк-кхан Багнур смущенно крякнул: в конце концов, в отношении обращения с пленными его личный состав изрядно перегибал палку. Причем увещевания на них не действовали — парни по-настоящему годились своей беспощадностью, и предложи им кто-либо обращаться с пленными бережно — удивление было бы безмерным, как это можно остроухих да жалеть?

— Вы, орлы, каких йерри ловили-то до этого? — возвысив голос, вопросил гхул-кхан Багнур. И тут же сам себе ответил: — Верно, шпионов Тху-ранху-хила! А что они вообще могут знать про Золотолесье, которое от них за три горы?

— Короче! — рявкнул доселе молчавший Маухур, чувствуя, что пришел его час. — Самый лучший способ узнать правду — это пойти и посмотреть самому, а не россказни эльфячьи слушать! Завтра выступаем. Еще тупые вопросы есть? Нет? Отлично! Ишику-ун… хаган!!![80]

Плац потихоньку опустел. Дол-гулдурские старожилы расползались медленно, вразвалочку, на ходу они закуривали трубочки и оживленно обсуждали услышанное.

Дублук посмотрел вверх, где со шпиля башни бессильно свисало черное знамя с Оком и дубовым листом. Ни ветерка. Ничего удивительного — высота башни вровень с кронами деревьев, а густой плотный лес глушит любые потоки воздуха. Гляди-ка: даже табачный дым не сразу рассеивается на открытом воздухе, а висит плотными сизыми облачками. Некурящий Дублук брезгливо сморщил нос, отмахнувшись от дымного колечка. Пхут-тха, да это даже не табак, а какой-то мох мерзкий либо грибы! При слове «грибы» ему ужасно захотелось назад в Минас Моргул.

* * *

Эльфийские сапоги бесшумно ступали по переплетению серых корней. Самый чуткий слух не смог бы уловить ни единого звука, не понял бы, что навстречу движется двойка хорошо вооруженных воинов — ровно до того мгновения, пока не увидел бы их нос к носу. Впрочем, увидеть их было тоже непросто: поверх плотно пригнанных кольчуг, тонких и легких, надевались рубашки из ткани с рисунком, изображающим траву и золотые листья мэллорна. Человек — будь он хоть великий колдун или непревзойденный следопыт — даже ясным солнечным днем прошел бы мимо, не заметив присутствия стража Квэтлориэна, и так никогда и не узнал бы — от чьей руки настигла его быстрая смерть. Бесшумные, невидимые, лишенные запаха и порой, кажется, даже неосязаемые, воины Золотого леса не оставляли противнику шансов на победу. Они имели лишь одно слабое место: подобно телам всех живых существ, их тела излучали тепло. Разумеется, в Средиземье не так много существ, обладающих способностью отличать по цвету холодное от горячего, но Ночной народ — злейший враг народа Звездного — относится к их числу. Именно эта способность делала многовековое противостояние столь яростным, стремящимся к полному истреблению врага. Но так уж вышло, что два народа, испытывавшие сильнейшую взаимную ненависть и считавшие омерзительными и обычаи, и сам облик друг друга, имели равные силы, и это не позволяло ни одной из сторон одержать окончательную победу над другой.

Эльф-дозорный, держась рукой за шершавый древесный ствол, шагнул с ветки на ветку так невесомо, что не потревожил колебанием золотую листву. Шагнул, сделал несколько шагов по толстой горизонтальной ветви древнего дерева и замер, прислушиваясь к сумеркам, вглядываясь в них, сливаясь с ними. Его напарник в точно такой же стойке застыл недвижим в двадцать локтях от него на ветке соседнего дерева. Позавчера разведка сообщила, что большое войско ирчи движется к границам Квэтлориэна. А вот сейчас он готовился воочию увидеть врагов: темнота эльфийскому зрению не помеха.

«Внимание!» — просигналила поднятая вверх ладонь разведчика: в тепловом зрении она выглядела ярко-красной. Указательный палец ее когтем прочертил в воздухе направление на два розоватых пятнышка в далеких кронах золотых деревьев — «Цель!» Двое мергенов послушно подняли анхуры в ожидании команды к выстрелу. Йерри, которые и были этими розоватыми сгустками тепла, не видели всех этих приготовлений из-за буйной растительности. Будь вокруг открытая местность — разумеется, у орков не было бы возможности подойти настолько близко. А так — дальнобойность анхуров и густота листвы решили дело. Дозорных не спасли доспехи — мергены иртха считают особым знаком качества бить стрелой в глаз. Наступление орков началось одновременно со всех сторон границ лесного города-государства эльфов. За какие-то пару сотен ударов сердца внешнее кольцо стражи Квэтлориэна перестало существовать. Гигантские мэллорны, используемые эльфами в качестве дозорных вышек, теперь стояли безжизненные и пустые. Трех упавших с веток пограничных стражей Квэтлориэна орки подобрали ранеными, но живыми, и сразу же оттащили на самую опушку: пригодятся еще. Ободренные первыми успехами, шестьсот иртха двинулись меж их стволов к сердцу лесного королевства. Внутри наружного кольца деревья сходили на нет, и примерно двести локтей дальнейшего пути пролегали по толстым мхам, мягким как пух, в которые ноги проваливались едва ли не по колено. В моховой подушке прятались выпирающие корни мэллорнов, и тот, кому сразу повезло нащупать их твердые петли под слоем мха, смог передвигаться относительно быстро. Таких везунчиков было много, но большинство бойцов все-таки завязли и поползли со скоростью улитки, оставляя за собой борозды развороченных пластов древнего мха. Послышались первые приглушенные ругательства, в основном обличающие неприглядно происхождение Наркунгура в красках и подробностях. И тут из глубины леса полетели стрелы: это проснулось внутреннее кольцо лориэнской стражи. Били остроухие без промаха, и вскоре лежать бы маухуровым ребятам всем до единого на сырой земле, но тут у йерри возникла проблема посерьезнее, чем расстрел застрявших во мху орков: над кронами мэллорнов, над дощатыми дэлонями пронесся жуткий, раздирающий уши звук. Этот звук был почти осязаем физически: от него закачались ветви деревьев и тревожно зашумела золотая листва. А затем три черных крылатых вихря на бешеной скорости пронеслись над головами защитников, тугим потоком срывая за собой листья и сбивая с ног эльфийских воинов, что укрывались в изрядно поредевших древесных кронах. Сам дзаннарт-кхан Маухур, пригнувшись средь мха и закрыв голову руками, даже пустил сентиментальную слезу: Уллах-Тхар’ай держат слово, они пришли на помощь!

Назгулы посеяли панику в рядах защитников Квэтлориэна и начисто отвлекли их от завязнувших во мху орков: теперь каждый эльфийский лучник сверлил взглядом темное небо в ожидании следующего налета и желая поразить стрелой крылатую тварь, а если получится — то и ее седока. Это дало уцелевшим после обстрела иртха немного времени на то, чтобы снять закрепленные на спинах щиты и выставить их перед собой. За щитами тут же засели стрелки, черноперые стрелы дол-гулдурцев засвистели, вспарывая кроны мэллорнов в поисках врагов. Волнение, испуг и азарт боя сделали тепловое свечение тел йерри еще ярче, теперь промахнуться было просто невозможно. С дэлоней посыпались раненые и убитые эльфы. Попутно нападавшие предприняли еще одну попытку вырваться из мягких объятий проклятого мха и продвинуться дальше. Проваливаясь по грудь, они краем щита продавливали перед собой пласты дерна и по образовавшемуся уплотнению взбегали наверх. Пока дун-дзаннарт-кхан Багнур сидел в образовавшейся под собственным весом норе, Дублук, каким-то шестым чувством видевший сквозь мох, прыжками с корня на корень неспешно двигался вперед, не проваливаясь. Ай да «щербатый»! Быстро смекнув, что к чему, за ним увязались пятнадцать бойцов, ступая, а вернее, прыгая по корням след-в-след за Дублуком. Быстро и уверенно преодолев три десятка локтей, горстка смельчаков первой встретилась со строем эльфийской пехоты, уже вполне оправившейся после атаки Назгулов. Фигур в мифрильных кольчугах было много, раза в три больше, чем фигур в коричневых плащах, к тому же эльфы, будучи значительно легче и гибче орков, не проваливались во мху. Двоих нападающих йерри зарубили в первые же мгновения боя. Но почуявшие близость эльфийской крови дол-гулдурские рубаки не обратили на это внимания. Впавшие в состояние боевого бешенства, они не чувствовали боли, не замечали нанесенных быстрыми противниками ран, и перли вперед. Не ожидавшие такого поворота остроухие, привыкшие выигрывать за счет множества молниеносных ударов, попросту разлетались с их дороги, как тряпичные куклы в сверкающих самоцветами кольчугах. За отчаянным моргульцем потянулись иртха и с других направлений, командующий дол-гулдурцами полутысячник Багнур остался где-то позади. Да он, собственно, ничего и не предпринимал сам, глядя, как наступление его воинов само собой успешно сминает войска йерри. Он так и бездействовал до момента, пока Дублук не получил рану в живот и не осел в мох, клыками закусив губу до крови. Лишь тогда он заорал стрелкам, чтобы работали по вражеской пехоте. Мергены подключились к бою с удовольствием, и остроухие, разом лишившись дюжины душ, отступили в чащу. Разрисованные татуировками и увешанные ожерельями сушеных ушей «шарку» с воинственным кличем рванули за ними с полным ощущением близкой победы, но… наткнулись на незримую стену. Совершенно неосязаемая и прозрачная, стена эта беспрепятственно пропустила отступающих йерри, но ощутимо толкнула в грудь преследующих иртха. Отличнейшая, яростная, мощная атака захлебнулась на пике: так мощная волна, налетая, разбивается о твердь прибрежной скалы. Раненый Дублук, скрючившийся на земле с коленями, подтянутыми к подбородку, только сплюнул, видя, как бойцы, которых он поднял в атаку, глупо отскакивают от непонятной преграды, точно стрелы от щита. Ни й’танг, ни кулак не могли пробить эту преграду с внешней стороны, как и стрелы иртха. А вот эльфийские стрелы, летевшие изнутри, преграда не останавливала, а напротив: в тех местах, где наконечники проходили сквозь стену, воздух как бы размывался от скорости их полета, увеличившейся в несколько раз. Стена усиливала мощь выстрелов, теперь от эльфийских стрел орков не спасали даже пластины доспеха. Это казалось невероятным, но легкие ивовые стрелы пробивали стальные пластины, вонзаясь в тело. Нападавшие падали в мох один за другим, с воем или сразу замертво, серые волны мха мгновенно впитывали ярко-алую в тепловом зрении кровь, и казалось, что хищные мхи высасывают саму жизнь.

— Дзарт-кхан, да что же это творится? — беспомощно посмотрел на него грохнувшийся неподалеку дол-гулдурец со пробитым стрелой коленом, немолодой, уже плешивый иртха. — Что за дрянь такая?

— Магия эльфов, Наркунгур ее задери! — с жутким узун-маулусским акцентом простонал Дублук, приподнимаясь на локте, а второй рукой зажимая рану куском мха. — Всем назад!

— А вот хрен тебе, щербатый! — внезапно ощерился вскочивший из своего схрона Багнур, раздувая ноздри приплюснутого носа. — Пока что я тут командую, понял?! Вперед, за остроухими! Бей гадов!!!!!! Вперед!

Горячий узун-маулусский уроженец даже про рану забыл, собираясь популярно объяснить Багнуру что-то важное, но не успел. Над лесом снова послышался уже знакомый жуткий вой, и оставшиеся в живых попадали на землю. Правда, теперь это были исключительно иртха: эльфов же защищал магический кокон. Тройка Уллах-тхар’ай пронеслась над вершинами, огибая очерченное преградой кольцо, и взмыла вверх, бессильная пробить возведенный магией барьер.

— Назад всем!!! — проорал оглушенный назгульим визгом Дублук, но его никто не услышал: половина войска Лесной заставы лежала ничком на моховой поляне, а те, что стояли на ногах, имели примерно те же проблемы со слухом, что и сам моргулец. Что-то, разевая пасть, орал дун-дзаннарт-кхан Багнур, указывая пальцем в направлении прежнего наступления, но что именно — разобрать было нельзя. Сейчас в ушах у Дублука мелодично шумели волны, и ему казалось, что это он слышит перекаты в верховьях далекой Удулхэ, бурной и своенравной реки, на берегах которой он родился и вырос в славном Городе Длинных Теней[81]. А потом он увидел, как незримая преграда задрожала и пошла рябью, ее кольцо стало расширяться, захватывая поляну. Словно круговая волна от брошенного в воду камня, она распространялась от центра Золотого леса к его окраинам, и там, где живые или неживые тела иртха оказались втянуты внутрь нее, происходило необъяснимое и ужасное: они попросту исчезали, переставая существовать. Дублук видел, как растворился в воздухе его недавний собеседник и дернулся было отползти от надвигающейся смерти, но рана не позволила даже приподняться. Удулхэ пела все громче, ее упругие пенные струи охватывали сапоги разведчика, били в подкованные подошвы, пытались перевернуть ставшее легким, как пустая скорлупка, тело. Дзарт-кхан Дублук улыбнулся, забыв про боль, и откинулся на спину в мягкое покрывало мха, позволяя ласковым волнам поглотить себя без остатка.

В сторожевой башне Дол-Гулдурской заставы свистал промозглый зимний ветер. Каморка под крышей находилась уже выше лесных крон, поэтому в лишенные ставень окна хлестал мокрый снег. Он падал на каменный пол и не таял — так холодно было внутри. Впрочем, тем, кто собрался в башне сейчас, любые капризы погоды были безразличны: черные истлевшие плащи скрывали лишь видимость тел, в действительности обнимая мертвенную пустоту. Словно три обугленных в огне скальных обломка, заостренные к капюшонам фигуры Уллах-Тхар’ай неподвижно стояли посреди круглой, продуваемой ветром, площадки. Далеко внизу, во дворе крепости, бесновались черные крылатые твари: птицеящеров, в отличие от их седоков, мокрый снег раздражал. Они мечтали заползти и спрятаться под крышу, но гхул-кхан Багнур, не вполне еще пришедший в себя после золотолесской мясорубки и безвозвратной потери девяти десятых личного состава, заперся у себя в покоях и лечил нервы курением сушеного мха му, так что ему было совершенно не до птицеящеров. А шестьдесят оставшихся в живых бойцов гарнизона Дол-Гулдура — в основном, стрелки — к летающим тварям Назгулов не приближались из вредности.

— Славная была битва, что и говорить, — ехидно произнес бесплотный голос. — Для эльфов, разумеется. А нам бы, будь мы живы, самое время броситься на меч от позора.

— Да, не так-то просто побывать в Лориэне, господа! — вздохнул второй голос. — Даже будучи Зрачком всевидящего Ока.

— Зрачком Ока! Зато она была в Лориэне совсем недавно!

— Кто именно?

— Девка! Та самая орочья девка, которую мы ищем уже полгода! Она все время идет на шаг впереди нас.

— Минуточку, во-первых — не мы, а наш свихнувшийся старина Аргор ее ищет. А во-вторых — с чего вы вообще взяли насчет Лориэна? Видели, какая у эльфийской ведьмы защита? Даже наши кольца оказались полностью бессильны против ее Нэина. Вы же сами убедились в этом, разве нет?

— Да уж… Кольцо Воздуха, Сила которого способна управлять плотностью стихии на таком расстоянии — это артефакт посерьезнее наших безделушек. Но я еще раз подтверждаю — та девка была в Лориэне, и Кольцо ее пропустило. Пленный эльф из внешнего периметра стражи видел ее идущей через лес к дворцу Галадриэли, но получил приказ не стрелять. Как она вышла — он не видел, так как сменился с караула, но уверен, что в Лориэне ее нет. Значит, покинула она его столь же беспрепятственно, как и вошла. Это еще раз говорит о том, что Аргор ничуть не свихнулся и роет в правильном направлении.

— Кольцо, девка, опять кольцо… — наконец, вступил в разговор третий голос, более густой и мясистый, чем предыдущие два. — Вы оба лучше скажите мне: какой тогда вообще смысл кидаться на Лориэн, пока Нэин на руке у Галадриэль, а Галадриэль — в Лориэне? Опять очередной бредовый приказ Тху? Вроде штурма Минас Тирита?

— Он просто уверен, что Единое спрятано в Минас Тирите, отсюда и его баранье упрямство, понимаешь, Малыш? Он похож на курильщика опиума, который страдает без любимого зелья, и эта жажда совершенно лишила его разума. Ты же понимаешь, Малыш, о чем я? Ты ведь любил опиум, правда? До того, как променял все маковые поля мира на один ма-аленький кусочек золота?

— Заткнись!

— Хватит дразнить Малыша, мы все не безгрешны. Но прошлых наших жизней больше нет, есть только вот эта наша вечность. Теперь наша задача — эту вечность не потерять, а для этого надо выиграть войну и найти Единое. Которое, кстати, с успехом может быть и в Лориэне: мало ли что эльфийская ведьма прячет у себя под юбкой?

— Но мы не можем туда заглянуть, а орочья девка почему-то может. Ее Нэин пропустил. А также она довольно мило играла в гляделки со стариной Аргором, великим и ужасным. Мне сдается, что Кольца на нее просто не действуют: ни эльфийские, ни наши. Значит, орочья девка способна проникнуть туда, куда не удается нам. Аргор вовсе не дурак, господа, он нашел универсальный ключ.

— Это девка-то универсальный ключ?

— Да, Малыш, именно! До следующей атаки на Лориэн ее необходимо разыскать.

— И что? Мы отправим ее искать Единое?

— Зачем Единое? Можно заставить ее вынести те Кольца, о местоположении которых мы знаем. Например, без Нэина Галадриэль ничего не сможет сделать против армии Дол-Гулдура.

— «Бывшей армии Дол-Гулдура», вы хотели сказать? Из тех шести сотен уцелело примерно пятьдесят бойцов.

— Все это ерунда… Уж что-что, а орки в Мордоре никогда не кончаются. Даже непонятно, зачем наш доктор выводит еще одну их породу, их и так в Средиземье полно, как блох на собаке.

— То есть следующий одновременный удар по Трандуилу и Лориэну пока откладывается? До поимки девки? По-моему, бред.

— Нам надо как-то нейтрализовать Нэин, понимаешь? И сделать это нужно до следующего удара, иначе мы опять ничего не добьемся. Наступление назначено на пятнадцатое июля, не забывайте: наш успех — в одновременности и стремительности. Подмоги не будет — четырнадцатого планируется штурм Минас Тирита, так что Аргор и остальные нужны на южном фронте, а втроем против эльфийского Кольца мы уже попробовали повоевать.

— Кирит-Унгольская застава, Мория, Лориэн — пока что ее маршрут таков. Куда она дальше направится, как вы считаете?

— Я за Минас Тирит.

— Я за Раздол и Элронда. А у него тоже Кольцо, к тому же это недалеко от Лориэна.

— Плохо, что мы не понимаем принципа ее путешествия. Она как-то бессистемно перемещается. Картограф рассказал только про Морию, а тот эльф-страж, которого Багнуровы молодцы притащили раненым, ничего не знает дальше границ Лориэна. Короче: можно рвать и метать сколько угодно, но если Аргор сам не нашел свою горгоротскую подружку за полгода, то за пару-тройку дней мы с такими сведениями вряд ли…

— Думайте, думайте же, господа!

Три бесплотных голоса стихли.

Один из Уллах-Тхар’ай подошел к узкому окну и прошипел странную мелодию. Повинуясь этой команде, птицеящер тяжело взмахнул набрякшими от сырости кожаными крыльями, и неуклюже взлетел. За ним тут же потянулись двое оставшихся, и вот тройка мордорских тварей, обогнув стены, поднялась на высоту окошек сторожевой башни, подставляя седокам черные чешуйчатые спины.

Глава 32

Над Паучьей Заставой стояла ночь. Зимний ветер наконец-то перестал трепать ларханы лучников, мёрзнущих на крепостной стене, и ушел отдыхать на восточный склон Эфель-Дуатских гор. Звезд не было видно из-за низких темных облаков, закрывших все небо. Судя по едкому першению в горле — облака снова напитаны вулканическим пеплом. Чудит Гора-кузнец, чудит в последнее время, ворочается на своем каменном ложе, словно лихорадочный больной, и тяжко дышит жаром в холодное небо. Нет-нет и выплюнет фонтанчик ядовитого дыма — и опять слезятся глаза, похуже даже чем ярким солнечным днем. Вон оно, пробивается сквозь серую пелену туч бледно-оранжевое пятно на востоке — это светится лава в кратере.

Хузгат вспомнил, что по времени первая пепельная буря пришлась как раз на тот злосчастный день, когда на заставу занесло горбагово воинство. Какая тогда стояла вонь — не продохнуть. Ну не знак ли это? Пхут-тха! За те два нах-харума новые жильцы на заставе успели всем надоесть настолько, что заставили каждого аборигена изобретать законные способы скормить их одного за другим старушке Шелоб.

Сейчас на стене ввиду ночного времени было много народу — все пять положенных по уставу стрелков. Внизу в двух сотнях локтей расстилалась Ущелина, темная и неприветливая. Где-то там за каменной дверью ход в логово гигантской паучихи: лучшего в мире пограничного стража, охраняющего подступы к заставе. Обычно Шелоб наружу не выползала, зная про отделяющую ее от орков каменную дверь и довольствуясь неосторожно забредшими в ее владения зверьками, да редкими нарушителями границ, которых у нее отбирали спеленатыми в кокон и находящихся под действием сонного яда, но всегда возвращали на место после допроса. Паучиха привыкла к вкусу человеческого мяса и уже не пыталась нападать на своих соседей и кормильцев: каковы они на вкус — Шелоб давно забыла, а вот обжигающий глаза противный яркий огонь и острые стрелы ее примитивный мозг помнил отменно.

Хузгат порылся в кисете и выяснил неутешительную новость: запасы табака приказали долго жить. Выругавшись в адрес интендантской службы, которая уже вторую неделю отправляла караван на заставу, он поправил на спине колчан с анхуром и стрелами и двинулся к жизнерадостно пускавшему колечки Удруку — в очередной раз клянчить корм для собственной трубки. Поравнявшись с опасным проломом в стене, которым Лугдуш-аба меланхолично пугал новичков-снага, Хузгат невольно глянул вниз и увидел нечто странное: возле самой каменной двери, ведущей во владения Шелоб, лежал паутинный сверток, очертаниями напоминавший человека или иртха.

— Удрук! Хэй, Удрук! Слышь меня? — позвал он, не отрывая взгляда от свертка.

— Слышать-то слышу, — ворчливо отозвался Удрук. — А курева все ж не дам, имей в виду. Ишь разлакомился, мне самому мало!

Хузгат с досады скрипнул зубами, курить хотелось ужасно. Но сейчас жажду дыма пересилило любопытство.

— Да и Наркунгур с твоим куревом, — отмахнулся он. — Иди сюда, чего покажу.

Дождавшись, пока товарищ, осторожно ступая по скользкому базальту, подойдет к разлому, Хузгат указал ему на загадочный предмет.

— Непонятно, почему он здесь лежит, правда? Если Шелоб укусила его в своем логове и он без сознания, почему не оставила висеть там? А если он в сознании и сумел от Шелоб уйти — то почему не избавился от паутины?

— Или его кто-то принес сюда и положил, — задумчиво изрек Удрук, выпятив клыкастую нижнюю челюсть. — Так, ты стой здесь и следи за ним, а я вниз — ребятам скажу.

Со стены Хузгат и остальные стрелки наблюдали за тем, как разворачивались дальнейшие события: через четверть часа из ворот башни рысцой выбежали восемь бойцов в полом доспехе, с ними два стрелка. Двое отодвинули гранитную плиту, а еще двое, быстро зацепив паучий сверток прихваченными для этой цели баграми, втащили его во внутренний двор. Дверь хотели было завалить, но почему-то медлили. Хузгат, которому примерещился скрежет панциря в глубине пещер, хотел было крикнуть, но тут один из парней, кажется, Уфтхак — которого на памяти Хузгата паучиха кусала, по крайней мере, дважды — нырнул в проход и, держа й’танг наготове, двинулся к пещерам.

— Чего он творит, дурень… — сплюнул стрелок, стоявший по левую руку от Хузгата. — Щас вот Шелоб-то его за жопу ка-ак схватит!

Но удары сердца падали один за другим, а гигантская паучиха не спешила нападать. Более того — она вообще никак не среагировала на вторжение в ее владения потенциальной дичи, так и оставшись сидеть в своем каменном мешке. Совершенно невредимый Уфтхак пересек Ущелину, подошел к пещере и шагнул внутрь. Его не было видно с десяток дюжин ударов сердца, а потом в напряжении ждавшие товарищи увидели, как он быстрым шагом направляется обратно к воротам. Храбреца впустили, плиту спешно задвинули на место, и бойцы, взвалив на плечи сверток, поволокли ценный груз в башню.

В этот момент на стене материализовался Удрук, запыхавшийся после быстрого подъема по крутым ступенькам.

— Ну?

— Щас… — гонец перевел дух, — короче так: я прав был, этого жмура кто-то принес. А Шелоб, похоже, ранена — Уфтхак видел в пещерах ее кровь не кровь, ну, одним словом, плохо ей сейчас. А ее панцирь пробить — прикинь, какая силища нужна? Вот это-то силач и сверток подкинул. Видимо, это у него была наживка…

— А кто в свертке-то был? — перебил его Хузгат. — Тарк?

— Не знаю, не видал, — покачал головой Удрук. — Но и не до него сейчас, надо искать того, с длинным ножиком, который Шелоб отделал. Шаграт-сама отправил два патруля, те обшаривают Ущелину. Этот щербатый новый, который Горбаг, настоял, чтобы гонца послать в Моргул насчет пленника. Лугдуш сказал, наша задача — со стены следить, стрелять во все, что только шевельнется у ворот.

— А сам Лугдуш-то где?

— В патруле он, сам попросился. А мне велел передать, чтоб мы глаз не спускали с Ущелины, мало ли какая хрень?

— Ну ага, без тебя мы б не догадались, конечно! — пожал плечами собеседник, и направился на свое место у стены. — Лучше б табака принес.

Глава 33

Переправа казалась нескончаемым действом, в равной степени торжественным и бестолковым. Первые паромные переправы, наведенные напротив Осгилиата для переброса техники и войск, не просуществовали и нескольких часов: тарки расстреляли иртха с берега почти в упор, и так посекли стрелами канаты, что тяжелые плавучие платформы оборвали их жалкие лохмотья, и, подхваченные мощным течением, закружились в темной воде. Огромные сооружения из бревен, срубленных на восточном берегу Бурзугая разлившаяся в нижнем течении река ломала одним ударом. Так, переправа для объединенных войск Востока сразу началась с потерь: по меньшей мере сотня иртха нашла свою смерть от стрел тарков. Жертв, кстати, могло быть и больше, если бы не деревянные обломки в воде: многим из раненых удалось ухватиться за них и выплыть на плес. К тому же в первых рядах наступающих не случайно оказались иртха из восточных областей Мордора: те, кто воду раньше видел и плавать умел. Как, например, Хаграр и его бархут-нуртские земляки. Естественно, что самого Хаграра, бляхи номер 12/74 саш-нир, среди переправляющихся не было — после того, как резервная полусотня дун-дзаннарт-арк-кхана Ругбара без боя оставила Осгилиат, весь бывший гарнизон крепости остался на правом берегу реки ждать подхода основных сил и периодически забрасывая оставленный город снарядами из одной уцелевшей бурз-та’ин хатур. И дождался-таки на четвертый нах-харума.

Следующие паромы оказались удачливее: на них плыли стрелки. Те и дали залп из анхуров по таркам, причем хитро: не с берега, а лишь поравнявшись с серединой русла. На такое расстояние луки гондорцев не били, а вот убойная сила орочьих стрел, выпущенных дальнобойными анхурами, сохранялась в полном объеме. Защитники правобережья посыпались вниз с обрывистого гребня в воду, а вскоре первая партия высадившихся на берег орков отправила тем же путем и остальных любителей пострелять по переправе. Не без потерь, конечно: тарки дрались с мужеством отчаяния, к тому же в силу вступало их время — день. Со стороны Осгилиата подкрепление к людям так и не подошло, напротив: при виде «полчищ Мордора» гарнизон Звездной Цитадели явно растерялся. А уж когда над головами перепуганных сухну верхом на крылатой твари с воем пронесся Уллах-Тхар, то и вовсе начал спешно и беспорядочно покидать ее, унося ноги в сторону столицы. А Великая река кипела, ибо вся вода ее была покрыта плотами и паромами. На паромах переправляли самое ценное: продовольствие и боеприпасы, тех вьючных животных, что боятся воды, а на плотах плыли воины, готовые, едва выскочив на берег, ринуться в бой.

— Вот это да-а-а! — восхищенно протянул бывший мастер скважин Маграт, глядя сквозь плетение нарт-харумы на открывшийся пред ним пейзаж. Он так бы и остался стоять с открытым ртом по колено в ледяной воде, не чувствуя груза заплечного вещмешка, но сзади напирали остальные бойцы сотни Тхаруга, спрыгивающие с плотов на отмель. Кто-то сильно толкнул его в спину, непрозрачно намекая, что речной брод — не лучшее место для осмотра достопримечательностей. И Маграт заспешил к берегу, глядя под ноги, чтобы поскорее выбраться на сушу. А полюбоваться и вправду было на что. Вдалеке, закрывая полнеба, вознеслась громада Белых гор, и восточные отроги их сбегали в долину так круто, словно в этом месте переломилась, изменив наклон, сама земля. А на самом краю горной цепи, вырубленный в серых скалах, белел в лучах разгорающегося Сух город-крепость Минас Тирит. Город, уничтожение которого означало бы конец войны с тарками. И конец войны вообще.

Но перед тем, как закончиться, война входила в самую активную свою фазу, и это происходило именно сейчас. Больше не имело смысла ночью форсировать Андуин, тайком травить гарнизоны крепостей: все предыдущее было только подготовкой к сегодняшнему. Вот он и наступил, тот самый час. Уллах-Тхар’ ай, заложив над Осгилиатом пару виражей, визгом быстро выгнали из крепости последних перепуганных защитников, и те побежали прочь, мешаясь на дороге, что вела в сторону столицы, с ручейком первых беженцев. Жители деревень и хуторов окликали беженцев, расспрашивали, предлагали оборванным, запыленным в дороге людям помощь, воду и кров, делились пищей, заглядывали в глаза и отшатывались, видя там одну лишь тоску и безнадежность. Было много раненых, иные не могли передвигаться самостоятельно — их несли на плащах. Беженцы благодарили за отдых и уходили дальше, к белокаменным стенам Минас Тирита, а селяне смотрели им вослед, после чего хватали детей, скотину, а бывало — и повозки, и пристаивались в хвост процесии. Ночевали в кустах по обочинам дороги. А вослед им уже летел запах дыма: это горели их собственные дома, столь наивно и тщательно запертые ими перед уходом. И этот запах гнал вперед обезумевших от страха жителей окраин, не делая разницы между робким крестьянином и закаленным в битвах воином. Иртха не оставляют за собой иных следов, кроме пепелищ.

Вид тарков, в беспорядке бегущих из Осгилиата, будоражил воображение сотника Тхаруга. Ах, до чего же хотелось сейчас щелкнуть хлыстом, скомандовать «агай!» и бросить сотню в погоню за обделавшимися с перепугу сухн’ ай, чтоб прямо со спины порубать их й’тангами в крошево. Но непосредственный командир Тхаруга, дзаннарт-арк-кхан Шакхур, который должен был возглавить штурм и не желал без нужды изматывать войска бессмысленной беготней, первым же замечанием пригрозил ретивому подчиненному Музгарскими рудниками. И угроза эта неизменно сработала! Двигаясь скорым шагом позади своей сотни, дзаннарт-кхан Тхаруг проклинал того, кто разболтал о его самом большом страхе тысячнику, и, не жалея таингура, утешался дотошным исполнением приказа выжечь все на ширину лиги в обе стороны от дороги.

Ближе к городским воротам Минас Тирита ручеек беженцев превратился в настоящий поток. Для людей, которым на пятки наступала жестокая и неизбежная смерть, город и вправду оправдывал свое название Крепости Последней Надежды. Поначалу городская стража обрадовалась было: какое-никакое подкрепление идет. Однако, глядя на белесые от отчаяния и смертной тоски лица, засомневались: а можно ли этаких вообще на стены ставить? А если нет, то какой смысл пускать их в город вообще? С дозорных башен в свете умирающего дня уже виднелись блики на стали орочьих доспехов, и стелились в полнеба с северо-востока хвосты удушливого чадного дыма. Мордорские полчища приближались, и дежурные из городской стражи, понимая, что орки окажутся под стенами раньше, нежели за ними успеет укрыться медлительная процессия повозок с тяжелоранеными воинами и причитающими старухами, попросту закрыли ворота. Путь к спасению для четырех сотен беженцев в одночасье оказался отрезан, и те, не до конца еще веря в предательство, отчаянно молотили кулаками в крепкие створки, умоляя впустить их, не оставлять на растерзание оркам. Но Крепость Последней Надежды оставалась безмолвна.

Не встречая на своем пути преград, орки подошли под стены Минас Тирита. Первыми к делу приступили бойцы саперной сотни Харуфа, вооруженные по большей части своими острыми квадратными лопатками. Дальняя линия оборонительных рвов была готова уже через два часа, а за ней уже в кромешной тьме ставили палатки и разводили, не таясь, огонь — от кого прикажете скрываться под стенами штурмуемого города? С дровами на равнине перед Минас Тиритом было худо, пришлось всю ночь бегать за дровами в ближайший лесок. Постепенно, к рытью рвов присоединился еще народ, работа пошла веселее. Между двумя линиями глубоких ям тролли с натужным пыхтением проволокли и сгрузили наземь детали будущих осадных машин, вокруг них сразу же засуетились расчеты катапульт. Часть специально обученных троллей осталась помогать при сборке орудий, а остальные продолжили разгружать обозы с боеприпасами и продовольствием. Под присмотром иртха, конечно: при всей своей понятливости эти гиганты были чуть умнее собаки или коня, и при случае начали бы поедать припасы, не успев донести их до кухни.

Наконец, первые три десятка бурз-та’ин хатур были готовы. Темными громадами они возвышались теперь по ту сторону рва, словно бы вскинув в воинском приветствии руки своих огромных ковшей. Возле каждой катапульты замерли в ожидании команды расчеты — по четыре иртха в каждом. В коротких плащах, с храгами вместо й’тангов, они своей беззащитностью являли разительный контраст с мощью их машин. Едва постройка завершилась, ближний ров залили таингуром и подожгли. Неяркое чадное пламя земляной крови бросало отблески на полированное дерево и металлические детали механизмов, на огромные шестерни, служащие для поворота орудий на платформе. Дзаннарт-арк кхан Шакхур осмотрел готовность и остался доволен.

— Вот, Тхаруг, погляди на артиллеристов и возьми в пример! — выговаривал он, стоя у палатки, пехотному сотнику. — Без суеты, без вот этого вашего буйства бестолкового все подготовили и ждут приказа. А ты вечно увлечешься без меры, пхут-тха, и начинаешь дурь какую-то бессмысленную творить. То беженцев рубать рвался, то вместе с поселком чуть пол-леса не спалил!

Тхаруг нервно теребил на поясе свернутый в кольцо хлыст.

— Кстати, насчет беженцев, дун-дзаннарт-арк-кхан! — недовольно рыкнул Тхаруг, кивая на толпу людей возле городских ворот. — Что прикажете с ними делать?

Шакхур дернул углом рта и задумчиво облизнул клык.

— Я вообще-то хотел дождаться, пока им откроют, и вместе с ними запустить в город пару дюжин штурмовиков, чтоб облегчить занятие первого яруса. Но похоже, тарки своих пускать не собираются вообще.

— Тогда что — в расход их всех? — с надеждой спросил Тхаруг, следя за выражением лица командира. — Зря мы их, что ли, всю дорогу гнали как крыс?

Шакхур помолчал немного, прищурил один глаз, он явно что-то просчитывал.

— Да, действительно, давай в расход, чтоб под ногами не путались. Только поживее, не увлекайся там! И головы ихние отдельно сложи, пригодятся…

— Йах! — кивнул Тхаруг и почти бегом бросился между огненных рвов к воротам. Полутысячник проводил его взглядом и усмехнулся в стальной воротник.

К рассвету прибыли еще войска: шесть сотен гоннарт’ай хун и две сотни умбарских бердышников. Панцирная пехота Унсухуштана на поле боя появилась необычайно эффектно: закованные в стальной доспех здоровяки, средь которых особенно выделялся иртха с серой физиономией, словно несли на себе с востока рассветное солнце. Линия установки бурз-та’ин-хатур, выгнувшись по равнине, приобрела вид кольца. Продравших глаза горожан это зрелище настолько, по всей видимости, впечатлило, что со стен раздались выстрелы катапульт по метательным машинам осаждающих. Но расстояние до цели оказалось вдвое превышающим дальность полета камней из орудий тарков, так что унсухуштанские артиллеристы веселились вовсю, наблюдая как очередной булыжник, не нанеся никому ни малейшего урона, падает на землю, вздымая тучи пыли. Какой-то балагур, при помощи тролля взобрался на коромысло катапульты и оттуда в выразительны комментариях на Всеобщем языке корректировал огонь защитников города и, сетуя на мелкий размер камней, предлагал им разобрать на снаряды кладку крепостной стены. Его товарищи выражали одобрение хохотом и криками до тех пор, пока дун-дзаннарт-кхан Шакхур не распорядился собрать выпущеннные тарками камни и оттащить их поближе к собственным орудиям. Превратившиеся из зрителей в носильщиков, артиллеристы заметно поумерили громкость выкриков. Тем более, что стена Минас Тирита казалась монолитом, частью скалы.

Первый залп по городу был дан керамическими снарядами, начиненными таингуром. Жидкий огонь охватил катапульты на стенах и разлился по улицам города-крепости. Тарки бросились тушить пожары, и вот тогда дун-дзаннарт-арк-кхан Шакхур, завидев на горизонте приближающиеся черные точки, отдал приказ стрелять по суетящимся защитникам вчерашней добычей Тхаруговой сотни — отрезанными головами и кусками туловищ тех бедняг, перед носом которых столица закрыла ворота. Шакхур велел собрать все останки, даже те, что по размеру скорее годились для харадского пилава, нежели в качестве снарядов для бурз-та’ин-хатур. «Во-первых, вони будет меньше» — рассудил он, — «а во-вторых, интересно проследить, как тарки встретят таких назойливых гостей, что лезут в город даже по частям!». Мелкие обрубки для придания цельности «снаряду» приспособились обматывать проволокой либо нанизывать на прутья. По команде строй катапульт дружно обрушил эти страшные снаряды на улицы Минас Тирита. Возгласы ужаса и отчаяния защитников были слышны со стен даже на линии орудий. Идея полутысячника сработала: скорбные гостинцы недолго отвлекли тарков от борьбы с огнем, и городские амбары с хлебом равномерно превращались в уголь, разворачивая в весеннее небо жирные черные хвосты дыма. Точки на горизонте приблизились, теперь в них уже отчетливо можно было различить трех огромных птицеящеров.

Дун-дзаннарт-арк-кхан Шакхур прищурился под нарт-харумой и довольно оскалил клыки: в дело вступали Уллах-Тхар’ай!

Глава 34

— Дун-дзаннарт-арк-кхан…

Комендант Дол-Гулдурской крепости услышал пробившийся к нему голос настолько издалека, словно бы проникал тот не через клубы сизого дыма мха му, а через обернутое вокруг головы толстое стеганое одеяло. С трудом сфокусировав взгляд, Багнур воззрился на сотника Чакдуша, сидящего подле него на пятках и протягивающего ему кружку. Ощущая сухость во рту, первое лицо Дол-Гулдура потянулся к живительной влаге. Ему было очень скверно.

— А, баххаш’ай, что еще? Нас… — распухший, черный от курения язык плохо ворочался в комендантском рту, — осадили остроухие?

— Никак нет, гхул-кхан, — Чакдуш дождался, пока Багнур опустит глаза в кружку и украдкой сотворил охранный жест. — Напротив, южная группировка войск перешла в наступление и осадила Минас Тирит!

— А… — Багнур поставил кружку на пол, икнул и провел ладонью по физиономии, будто умывался песком. — Когда это?

— На рассвете вчера! — жизнерадостно сообщил сотник. — Самые свежие новости, можно сказать, со служебным нетопырем. Приказом Уллах-Тхар’ай нам надлежит сегодня ночью выступить против Лориэна.

— Как с-годня? — на коменданта Дол-Гулдура было жалко смотреть. — А…где армия-то? Где все? Вдвоем пойдем йерри зад драть, а?

— Гхул-кхан, тут пока вы… — Чакдуш замялся, подыскивая слово, — пока вам нездоровилось, пришло пополнение, всего с нашими уцелевшими я считал: тысяча душ. Я их встретил, разместил, всем необходимым обеспечил. А тут прилетел нетопырь с запиской от Уллах-Тхар’ай, чтобы 34-го нирбугаза мы атаковали остроухих. Казалось бы, все хорошо, но… Уллах-Тхар’ай подкрепление-то прислали, а сами помочь не смогут.

— Пхут-тха, так я и знал! — страдальчески скривился несчастный комендант. — Кинут они нас однажды, как знал, а! Визгуны вонючие…

— И тут я стал соображать, гхул-кхан, — Чакдуш, казалось, пропустил опасные слова в адрес Зрачков Всевидящего Ока мимо ушей, — чем бы нам остроухих одолеть. И вспомнил, как парни наши: кажется, то был кто-то из «шарку» — пленного эльфеныша мох курить учили. Помните, нет? Дело было в прошлый сулхумар[82]. Ну то есть как — учили? Трубку в рот сунули и нос зажали, хошь затянись, а хошь — задохнись, гы-гы-гы. Ну он и затянулся. Парни, видно, думали — он просто кашлять начнет до кровавых соплей, а его с одной затяжки та-ак повело, что он на пол осел ровно тряпка. И трубку забили-то вроде несильно, и зелье незлое, и скурил этот йерри всего ничего, но только он потом по камере кубарем катался и выл дурниной, пел по-своему, по-эльфячьи, хохотал. Вся застава, кто не в карауле да не в наряде, сбежалась посмотреть это представление. Парни рассказывали, что тот йерри на ушах ходил по потолку, а потом этими же ушами себя по щекам хлестал, так башкой крутил быстро туда-сюда. А потом упал, стал корчиться и издох с выпученными глазами.

— Почему издох? — тупо глядя на подчиненного, спросил Багнур, вновь прикладываясь к кружке.

— Да все потому что не переносят они наше курево, дун-дзаннарт-арк-кхан, — торжествующе взмахнул рукой Чакдуш. Он выглядел таким счастливым, словно сам был одним из накуривших пленника остряков. — Травятся и мрут в корчах! Вспомнил я эту историю и решил в бою применить. Отправил «старичков» мха надрать, потом велел его высушить, завернуть в промасленные тряпки и в большие корзинки набить. Много получилось, закидаем с расстояния прямо на деревья, где у остроухих посты, они от дыма передохнут. А мы сами — привычные, мы и через дым дальше пойдем в самую сердцевину их лесного города. Пусть попробует эта их ведьма свою магию применить, когда ее от мха скрутит!

Наверное, будь комендант Дол-Гулдура в лучшей форме, он бы настороженно отнесся к идее обкурить грозное воинство лориэнское сушеным мхом. Но его самого только-только начало отпускать. В голове Багнура прояснялось не настолько быстро, как того требовала ситуация, поэтому он лишь спросил, икнув:

— Слышь… Дзаннарт-кхан, ты когда это все успел обстряпать воообще?

Физиономия Чакдуша расплылась в самодовольной ухмылке.

— Да вы же долго были того… нездоровы, Багнур-сама, целых три нах-харума. За это время можно дракона подоить, не то что мох собрать!

То ли новый отряд иртха передвигался с большим шумом, нежели предыдущий, то ли йерри после недавнего вторжения удвоили бдительность, но только подойти близко к границе Лориэна не удалось. В ночной тьме чувствительные к теплу глаза иртха различили одну, две… десять… десятки фигур лучников, что замерли в ожидании меж ветвей мэллорнов. Внешнее кольцо золотолесской стражи на этот раз достойно встретило дол-гулдурцев, дав понять что внезапное нападение им не удастся.

Чакдуш подал знак, и стрелки расступились, пропуская вперед воинов, вооруженных связкой коротких копий, явно наспех выструганных из обычных палок, и с огромными, но легкими заплечными мешками на спине. Это и был его так называемый «особый отряд», предназначенный для забрасывания эльфийских погранцов дурман-мхом. По-кошачьи ловко взобравшись на деревья, эти воины распустили свои чудовищные вещмешки, извлекая наружу неровные шары, сплетенные из веток и набитые тряпками. Концы тряпок торчали меж прутьев, исполняя роль фитилей. Каждый такой шарик размером с голову взрослого иртха насаживался на копье, поджигался и мощным броском отправлялся в сторону постов йерри. Со стороны эти действия могли показаться какой-то бестолковой игрой с непонятными правилами, ведь ясно же, что с расстояния, преодолеть которое не под силу эльфийской стреле, даже самая могучая рука не сумеет попасть легким, набитым мхом мячиком во врага! Но иртха во врагов-то как раз и не метили. Им вполне хватало того, что их причудливые снаряды застревали в воздушных кронах мэллорнов, на добрую дюжину локтей возвышавшихся над темнохвойным ельником.

Открытого пламени снизу видно не было, соответственно, ни мэллорнам, ни их обитателям пожар не грозил. К чести золотолесской пограничной стражи, ни один из остроухих не полез сшибать с верхних веток дымную пакость, посчитав действия орков не то дурно спланированным отвлекающим маневром, не то — глупой шуткой отродий тьмы. Но вызов был принят, и десятки эльфийских стрел немедленно полетели в густую еловую чащу.

— Ну и что теперь? — скептически осведомился у Чакдуша иртха со столбиками сотника на бляхе. — Сколько ждать, пока они забалдеют-то?

— Не больше четверти часа, — ухмыльнулся Чакдуш, любезно назначивший себя командующим операцией. — Лишь бы дождь не пошел, а то вся балделка потухнет.

Собеседник только недоверчиво цыкнул зубом.

— Да ну, ерунда какая-то это все. Без Назгулов к йерри соваться — это самоубийство, будь они хоть веселые, хоть грустные. Сейчас бы хоть одного Уллах-Тхар в подмогу с его визгом, я б даже уши шишками согласился заткнуть. А то ближе чем на выстрел к ним не подберешься.

— Сильно в прошлый раз те назгулы помогли что ль? — издевательски бросил один из стрелков, переживших прошлый рейд в Лориэн. — Ну носились, ну выли что огонь в кузнечном горне, а в итоге что? Прошла волна колдовская и все смела: ни живых, ни раненых, ни мертвых. Шарух срезать не у кого — как в воздухе тела растворились.

— Эй ты, мерген хренов, ну-ка треп отставить! — рыкнул на говоруна тот самый иртха с планками сотника. На фоне того, что какой-то дол-гулдурский выскочка-сотник заставил на время этой идиотской операции подчиняться себе равных по званию, ему срочно требовалось хоть какое-то подтверждение собственной значимости. Но тут их обоих прервал Чакдуш, что указывал когтистым пальцем в кроны мэллорнов:

— Смотрите!

Тепловые пятна в темноте ночи пришли в беспорядочное движение. Десятки живых тел, источников свечения, падали с высоты на землю.

— Смотри-ка, подействовал дол-гулдурский табачок! — радостно загомонили бойцы, наблюдавшие за этим звездопадом.

— Что, не нравится наш гостинец, Наркунгур’ин муму[83]? — усмехнулся сотник, споривший с Чакдушем о методах штурма Лориэна.

Меж тем опавшие с деревьев тепловые фигурки йерри, словно гонимые ветром искры, покатились вперед на наблюдателей.

— Э-э, куда ты прешь-то! — взвизгнул стрелок, вскидывая анхур в боевое положение на уровень глаз, — Какого…

— Отстав… — немедленно среагировал сотник, но обоих их заткнул Чакдуш:

— Бей!!!

Ливень стрел из анхуров остановил одурманенных йерри, несущихся навстречу своей гибели. Они попадали на землю. Тепловые контуры их фигур стали тускнеть.

— Сработало! А теперь вперед! — прокричал Чакдуш. — Мох и кремень держать наготове!

За три нах-харума в Золотом лесу произошло даже больше изменений, чем в Дол-Гулдуре за время дурманных грез коменданта. К примеру, та роковая поляна, где произошло основное сражение, снова приобрела свой первозданный вид: ни вывороченных корней, ни грязи, ни крови, даже содранный в бою покров гигантского мха снова выглядел нетронутым, словно по нему никогда никто не ходил. То ли лес сам залечивал раны, то ли это сделала королева-колдунья при помощи своей непонятной эльфийской магии, но следы недавнего побоища исчезли. Это удивило и напугало выживших участников предыдущего штурма, но так как было их в общем массе немного, то на быстродействие армии Дол-Гулдура это никак не повлияло.

Копейщики подпалили фитили дурманных мячиков с мхом му, но швырять не стали — на две сотни локтей голой рукой не очень-то зашвырнешь! — а перебросили стрелкам. Те, насадив шарики на острия стрел, выпустили залп в небо. Описав дугу, эти снаряды затряли в кронах дальних мэллорнов и задымились там.

Чакдуш приказал дать еще один залп.

— Не жалей дурмана, пхут-тха! — зло рявкнул он, глядя, как неохотно копейщики расстаются с содержимым вещмешков. — Чтоб у них у всех глаза повылазили! Бей!!!

Дымные снаряды один за другим запутывались в ветвях мэллорнов. Запах тлеющего мха пополз над рубежами эльфийского королевства, дым был плотнее воздуха и оседал вниз, струясь по гладким стволам. Укрывшись щитами, дол-гулдурцы напряженно ожидали, отсчитывая время ударами сердца.

Никто не появлялся, лишь дым стелился в темных прогалинах меж серых колонн мэллорнов. Ни звука из чащи.

Иртха взволнованно переглядывались, в темноте ночи огромные зрачки их глаз лучились жаром, словно угли. Теперь, когда стало ясно, что план хитрого сотника действует, дол-гулдурским стрелкам не терпелось поквитаться с беспомощными врагами за прошлую неудачу, они ждали только сигнала. И вот, наконец, рука Чакдуша поднялась вверх и энергично опустившись, указала вперед. Поднявшись в полный рост, и, прикрывая щитами мергенов, дол-гулдурцы шаг за шагом нащупывали путь в непролазной мякоти колдовских мхов. Шаг, другой… расстояние до линии леса сокращалось медленно, но неумолимо. Из чащи не стреляли. Более того: глаза иртха не различали впереди ни единого теплового контура. Что это? Ловушка? Или убийственное действие дурмана?

Под пологом Золотого леса, куда вступили первые смельчаки из Дол-Гулдура, царил густой ядреный кумар. Причем настолько плотный, что в голове образовывалась приятная легкость. Стволы словно расступились, дав дорогу бесстрашным сынам Ночного Народа, посмевшим войти в самое вражеское логово. Едкий дым, спрессовавшись у земли, делал воздух вязким, как рисовый отвар, его можно было резать на кусочки и есть при помощи палочек-хаши. Многие, давясь кашлем, надвинули нарт-харумы на нос и рот, но отрава продолжала проникать в легкие с каждым вдохом. Чакдуш, одним из первых напяливший на лицо повязку, с неодобрением следил за лихорадочными, суетливыми движениями своих воинов. Необходимо было как можно скорее проскочить задымленный участок, пока вместо боеспособной армии он не оказался обладателем стада счастливо забалдевших кретинов. Отряд перешел на бег, благо теперь земля под ногами стала обычной твердой лесной почвой безо всяких покровов. Со всех сторон по тропинкам, ведущим к центру леса, слышался топот форменных сапог. А тем временем, на деревьях показались первые мирные жилища йерри, со свисавшими вниз плетеными лестницами. Это означало только одно: они прорвались на территорию Лориэна, и теперь лишь время отделяет их от конечной цели — дворца лориэнских владык. На этот раз остроухую ведьму не спасут ее чары: эльфы со свойственным им слюнтяйством никогда не рискнут пожертвовать соплеменниками, даже если это позволит уничтожить врага.

Снова полетели моховые шарики, на этот раз иртха старательно забрасывали их на жилые площадки. Была даже мысль не мелочиться, и вместо ядовитого дыма выкурить эльфов огнем, то есть попросту поджечь лес. Но как выяснилось, гореть колдовские деревья почему-то не хотели. То ли кора у них оказалась огнестойкая, то ли здесь замешана была некая магия остроухих, но устроить лесной пожар не вышло. В безветренном воздухе дым мха му быстро сгущался и оседал наземь, но и слабой тени его присутствия на высоте дэлоней хватило для того, чтобы йерри с дурными воплями начали падать на землю как перезревшие орехи. Здесь их было немного, в основном все в кольчугах и маскировочных плащах — скорее всего, то самое внутреннее кольцо пограничной стражи. Они даже не сопротивлялись, когда молодцы Чакдуша резали их как овец. Вообще-то, это было необязательно, наглотавшимся ядовитого дыма остроухим и так жить оставалось считанные удары сердца, но во-первых: надо же дать оружию напиться крови врага, иначе что это за битва? Ну а во-вторых: уши! Ох, уж эти уши, пхут-тха!

Му все сильнее брал власть над мозгами воинов лесной заставы. С дурацкими смешками победители срезали уши мертвых йерри, подносили к глазам, рассматривали, пробовали на зуб. Сбор трофеев так увлек бойцов, что Чакдушу пришлось пустить в ход хлыст, чтоб заставить их оторваться от обезображенных трупов и идти дальше. Дело все больше пахло безумием и бредом, с дозировкой мха явно перестарались.

Когда навстречу непрошеным гостям выскочили все-таки йерри со ярко светящимися клинками в руках, то тем уже было в общем-то все равно. Мергены, которым по правилам ведения боя надлежало взобраться на ветки и с безопасного расстояния поливать врагов стрелами, вместо этого завязли в рукопашной, используя храги и снятые ларханы против длинных мечей. Этот героический бой не мог продолжаться долго — йерри с обмотанными тканью физиономиями стали их рубить. К тому моменту, когда в дело вступила вооруженная й’тангами пехота, основной резерв стрелков оказался уничтожен. Тысяча накуренных иртха — это страшная сила, и мучительно кашляющие от дыма йерри это почувствовали на собственной шкуре. Они падали наземь под ударами меченых Оком клинков и пораженные ядом, но и дол-гулдурцы гибли от летящих сверху стрел эльфийских лучников. Несколько сохранивших рассудок и потому оставшихся в живых мергенов, отбежав к стволам, стреляли каждый за двоих, но эльфов было слишком много, и из глубины леса прибывали новые и новые.

Столь стремительно и благополучно развивавшаяся атака захлебнулась в крови.

Глава 35

Здесь, на берегу Великой реки было столь же тихо, как и в те времена, когда мир был безлюден и юн. Не долетал сюда ни металлический запах крови из чащи Лихолесья, ни тяжкие удары каменных снарядов о кладку Минас-Тирита, ни дым пожарищ из Роханских степей. Одна только белая река несла свои мощные воды, ярясь у порогов и выгрызая себе путь в камнях. Покрывало из мелких брызг висело над водой, и если бы сейчас его вдруг пронзили солнечные лучи, то лишенные светобоязни орочьи глаза смогли бы увидеть прекраснейшее зрелище живых красок, дрожащих прямо во влажном воздухе. Но солнце царствовало не здесь, а где-то над тяжелыми низкими тучами, и без него пейзаж стал сумрачен и дик. Безмятежности не было и не могло быть: война стягивалась в тугой жестокий узел на горле Средиземья. Стягивалась неотвратимо, до темноты в глазах пережимая дыхание и ломая позвонки. Шара чувствовала это кожей на лбу, кончиками ушей, холодком, сползающим вдоль хребта. Виноваты ли были способности, доставшиеся лучнице от рождения или ее же собственное разыгравшееся воображение, но только ощущение непоправимого усиливалось с каждым днем обратного пути в Мордор. Мир летит в бездну, и этой войне не суждено закончиться иначе, нежели как полным истреблением всего живого. Если, конечно, она не успеет…

В непонятном, тревожном сне сегодня к ней приходил Раглук, младший братишка. За месяцы своего путешествия в поисках истины Шара не особенно-то вспоминала о доме, картины собственного детства поблекли в памяти, оттесненные более яркими образами видений из чужого прошлого. Родственные узы истончались, постепенно теряли крепость и, казалось, что исчезли вовсе. Но сегодняшний сон возвратил остроту ощущения беды, случившейся с родной душой.

Шара окликнула братишку и помахала рукой. Тот стоял, не шевелясь, словно разом утратил и зрение, и слух. Девушка подавила первый порыв броситься ему навстречу и таким образом заявить о своем присутствии — вряд ли новобранец стал бы прохлаждаться, просто гуляя по лесу, он здесь явно по делу, и, как следствие, не один. А встречаться с однополчанами братца Шаре, как все еще находящемуся в розыске дезертиру, совсем не улыбалось. Даже во сне.

Во сне Раглук выглядел совершенно не так, как в жизни. И дело было даже не в том, что меховую куртку охотника теперь сменил меченый Оком доспех солдата, а кисточка шарух скрылась под шлемом. Взгляд старшего сына Йарвхи, обычно такой цепкий и внимательный, способный различать звериные следы даже на голых камнях, теперь не выражал ровным счетом ничего. Каждый глаз, лишенный радужки, состоял из одного только черного провала зрачка, и бездны, таившиеся в этих глазах, заставили вздрогнуть лучницу, однажды имевшую неосторожность заглянуть под капюшон Короля-Призрака. Но если та тьма была полной злобы и боли, но все же осмысленной и живой, то Раглук напоминал глиняную куклу-кшша, на которой шаманы лечат болезни и их же насылают, царапая корку-кожу острием ритуального ножа. У кшша на голове нет носа и рта, нет волос и ушей, а есть только ямочки глаз, выдавленные пальцем по еще мягкой глине. Так вот, глаза Раглука из сна были такими же ямочками на коричневом фоне обветренного лица.

Шара смотрела из кустов и не верила. Но вот мелкого подлеска вышли еще девять фигур в форме. Видимо, из того же десятка. И еще один неприятный губошлеп с планкой дзарт-кхана на стальной груди. Казалось бы, ничего особенного, но сердце сжалось от ужаса. И это не был страх быть пойманной и преданной суду, нет! Просто глаза у солдат были один-в-один как у маленькой куклы-кшша. Пустые, бессмысленные и немигающие… единственный, кто выглядел живым — так это десятник. По щелчку его пальцев бойцы, не меняя выражения физиономий, послушно развернулись к нему. Губошлеп, не утруждая себя словами команды, махнул рукой в сторону тропы, и десяток потопал прочь, скрываясь меж деревьев. С ними ушел и безучастный Раглук, а Шара проснулась в холодном поту и долго пыталась понять, сон ли это был, или очередное откровение.

Перебраться на тот берег Бурзугая по весне и в этом течении — задача почти невыполнимая. Шара помнила Великую Реку глубокой осенью, тогда она, вроде, перебиралась через нее в верховьях на самодельном плоту. В среднем течении, перед каменными изваяниями Исилдура и Анариона, за которыми масса воды обрушивается вниз шлейфом водопада, подобный номер повторить однозначно не удастся. А меж тем, правый берег Бурзугая покинуть хотелось просто до дрожи: лучница чуяла, что предел ее невероятного везения подчистую исчерпан, и впредь духи, несмотря на все охранные жесты, не станут больше беречь Шару от встречи с роханскими конниками или тварями Кхуру. Значит, как говорил Хаграр, приятель Шары по Нурненской учебке — перед важным делом удачу пока что нужно отпустить погулять. Пусть она словно барашек, попасется на свежей травке, поскачет вволю на просторе, порезвится на теплой речной отмели. А потом вернется к хозяину, лохматая и жирненькая — тут бархут-нуртский острослов обыкновенно расплывался в заразительной улыбке, сияя всеми клыками. Что ж, это правильный подход к делу — решила Шара. Остатки удачи понадобятся ей для последнего аккорда уже по ту сторону реки. Беги, удача, пасись! Возвращайся поскорее, большая и толстая!

И без того обрывистые скальные берега сделались непроходимыми из-за мощной растительности. Пришлось свернуть, сильно забирая на запад. К счастью, взгорье Привражья вознесло тропу на такую высоту, откуда Бурзугай отлично просматривался даже сквозь древесную чащу. Вот и остров, а за ним — водопад, белый язык слива и кипящая вода, с обиженным ревом падающая на камни. Отсюда все это совсем не выглядело величественным и вскоре перестало отвлекать внимание орчихи от взгляда под ноги — тропка попалась на редкость ноголомная.

Еще через три десятка локтей тропа вообще кончилась, упершись в беспорядочное нагромождение серых камней, вылезших на волю из-под травяного одеяла. Шара подняла глаза, оценивая наклон. Однако… Это, в конце концов, правый берег Бурзугая или окрестности родного Кундуза? Лазить при помощи рук ей уже давно не приходилось, примерно с момента памятной битвы в Морийских пещерах, когда внезапное появление Гхаш’ин шабух едва не стоило жизни вождю клана Ледяной луны и его воинам. Желания упражняться в скалолазании не было, но по-другому преодолеть этот участок пути можно было бы разве на крыльях. Их у лучницы не наблюдалось, поэтому, скрутив волосы в пучок и заправив лархан за ремень, она поползла вверх по крутому склону на всех четырех конечностях. Это было нетрудно, но утомительно — видеть перед собой только землю. А когда подъем закончился, и голова Шары вынырнула над поросшим травой краем, то обнаружился неприятный сюрприз: шагов с десяти ее особу с неприветливым интересом изучали черные нарт-харумы на лицах шести солдат Унсухуштана.

Несколько ударов сердца никто из участников сцены не двигался, оценивая происходящее. Шара оглянулась, прикидывая, не удастся ли быстро удрать, съехав по склону вниз. Потом потянулась было к нарт-харуме, чтобы повязать ее на глаза и сойти «за свою». Потом признала бессмысленность всех вышеупомянутых действий по причине несвоевременности: если кто и объявлял в розыск бледнокожую девку в лархане, которая не боится солнечного света, то сличить приметы и ее внешность ребята уже все равно успели.

Ну, конечно, это уже мы слышали. В лицо смотрела стрела.

Можно разглядеть каждый коготь на пальцах, что держат тетиву. Двойную, крученую. Очень близко. Кажется, отсюда видны даже блики света на роговице сквозь плотное плетение черных повязок.

— Когда ж эти дезертиры только кончатся, Наркунгур’ин — муму… — проворчал крупный иртха, сплевывая под ноги. — Только руки лишний раз об их кишки пачкать.

Вот и кончилась удача. Или…нет?

Шара вылезла из перевязи с колчаном, смотала ремешок на чехол анхура. Расстегнула пояс с храгом и медленно опустила тяжелый сверток в жухлую траву.

Шесть пар глаз следили из-под своих повязок за каждым ее движением. Стрелок дернулся, когда странная девица полезла за пазуху: скорее всего, ожидал метательного ножа или другой радости. Однако смог овладеть собой и удержать тетиву натянутой. А Шара вытянула на свет цепочку стальной бляхи и, выставив крошечный кусочек металла перед собой словно амулет, отважно моргнула и неожиданно для себя выдала:

— Хасса. Я — Шара из клана Желтой Совы. Третья Нурненская стрелковая, 28/16-«ка-арк». Мне очень срочно нужна личная встреча с главным из Уллах-Тхар’ай.

— Угу… — один из шести иртха издал неопределенный звук и нагнулся, запуская руку в голенище форменного сапога. — Проверь-ка давай!

Повинуясь приказу, еще один иртха медленно приблизился к Шаре и, не отрывая следящего взгляда, поднял с земли сверток с оружием. Его подбежавший товарищ поймал скатку и унес подальше. Шара не сопротивлялась, вытянув руки вперед и позволяя ощупать свои рукава и сапоги на предмет безоружности. Она смотрела исключительно на клочок пергамента, который командир отряда держал в руке, и, что-то сверяя, поглядывал то в написанное, то на лучницу. Неужели всем описание внешности разослали? — хихикнула про себя девушка. Надо же, какое усердие: а ведь могли бы просто на словах передать, что хватать надо бледнокожую уродину в форме — и вряд ли даже самый тупой исполнитель перепутал бы. Впрочем, как знать: может, в пергаменте именно такая формулировка и начертана? О чувстве юмора Зрачков Всевидящего Ока известно очень немногое.

— Чисто! — сообщил, наконец, тот иртха, что обыскивал Шару. — Больше ничего нет. Хотя вот…

Пальцы его прогладили рукава форменной рубашки пленницы и извлекли на свет мятый, грязный и обтрепанный пергамент. Развернули его. Даже через нарт-харуму стало видно, как широко раскрылись его глаза.

— …находится в отпуске… Гхул… Кирит-Унгола дзаннарт-кхан Шаграт. А…

— Точно так, — кивнула лучница, широко улыбаясь во все клыки. — В отпуске, совершенно законно. Возвращаюсь к месту несения службы.

Командир отряда принял пергамент из рук подчинённого, пробежал глазами.

— Так Кундуз-то в другой стороне, дорогая анхур-ману. А? Или заблудилась? — задушевно поинтересовался командир, убирая пергамент на место в сапог. Шара промолчала. — А номер точно 28/16? Ка-арк? — Окликнул он того, кто обыскивал Шару.

— Точно так! — еще более жизнерадостно ответил боец, встряхнув в пригоршне бляху лучницы. — Вяжем?

— Не надо, — задушевно попросила Шара, качая головой. — Я же сама пришла, значит, никуда не убегу, пока не поговорю с Уллах-Тхар.

— Хе! — боец обрадовался просьбе, как хорошей шутке. — А уж после-то — ты тем более не убежишь, знаешь, да?

Снова стало страшно. Очень страшно, как тогда, в моргульском карцере. И теперь не было больше рядом бедняги-картографа, и Шаграт-аба не придет на помощь, и вообще — она сама в здравом уме лезет в лапы Назгулов, которые будут безжалостно копаться в голове, словно пирующие хищники — в еще теплых внутренностях своей жертвы! Еще год назад в подобной ситуации она бы выбрала быструю смерть от стрелы.

— В курсе, — коротко кивнула девушка. — Готова следовать за вами.

И маленький отряд, только что пополнившийся еще на одну душу, двинулся вниз по течению вдоль берега Андуина.

Глава 36

Минас Тирит все еще горел. Чувствительные к теплу глаза Ночного народа различали тысячи оттенков красного в озаренной пожаром ночной тьме. Даже удивительно было: откуда огонь берет столько пищи для себя в каменном городе? А, может, дело было не только в пожаре, может, это таингуровые рвы, испещрившие равнину, давали такую сильную засветку?

Тарки со стен отчего-то не стреляли, ввергая осаждающих в недоверчивое недоумение: может, уже все сдохли там? Но приказа никто не отменял, и вот задумчивые харадские мумаки, впряженные по обе стороны, тащат к воротам огромный таран. Шедевр оружейников Унсухуштана, украшенный волчьей башкой, толщиной был в три локтя и в длину — более полутора десятков, а уж какой вес он имел при таких размерах — представить страшно. Именно поэтому орудовать этим чудовищем предстояло троллям: несложные повторяющиеся действия, требующие большой физической силы — это к ним.

Махина Гронда тяжко двигалась через огненные поля, блики пламени плясали на вороненой стали волчьих клыков, сбивая прицел защитникам городских стен. Двигалась неумолимо и размеренно, как сама смерть, вместе с поступью Великих Зверей Харада. Дзаннарт-арк-кхан Шакхур следил за перемещениями тарана каким-то завороженным взглядом, словно бы внезапно заснул с открытыми глазами, и словно бы не Тхаруг, с трудом поспевая за гиганскими мумачьими шагами, бегом гнал бойцов своей сотни параллельно Гронду — чтобы после падения Врат первым ринуться в брешь. Вероятно, виной оцепенения было присутствие в небе Зрачков Всевидящего Ока, круживших над непокоренным городом, а, может, и банальная усталость — поспать за последние двое нах-харума удалось только три с небольшим часа. В любом случае исход был ясен: ни одни ворота не устоят после удара Гронда.

Волчья голова тарана уже приблизилась к воротам Минас Тирита на расстояние размаха, уже тролли, натянув веревки, остановились, пропуская вперед животных, как вдруг тарки, внезапно осознав свой последний шанс, выпустили со стен целую тучу дротиков с горящей паклей. В ночи те прочерчивали длинные ярко светящиеся линии, подобно падающим звездам в месяце Рухбугаз, однако, оказались не столь безвредны. Закрывшаяся сверху щитами пехота даже не заметила такой жалкой попытки сопротивления, но вот мумакам жгучие жала не понравились совершенно. Кто же знал, что у этих гигантов столь чувствительная кожа? От ран и ожогов звери пришли в неистовство и, свернув в кольцо свои длинные змеевидные носы, с трубным воплем бросились в стороны. Кто знает, что случилось бы, оборви они канаты Гронда, но ничего подобного проверить не довелось, так как крепкая упряжь — поклон харадским шорникам — все же удержала животных. Тхаруг, рыча от бешенства, орудовал хлыстом направо и налево, пытаясь отогнать обезумевших зверей от своих бойцов, но это удавалось ему с переменным успехом — очень многие уже лежали раздавленными в каше грязи и внутренностей. Тем не менее, порядок восстановить удалось, и нацеленный в стык створок Гронд снова начал свой смертоносный замах под предсмертные стоны и хрипы растоптанных пехотинцев. Стремясь хоть как-то выплеснуть гнев от непредвиденных потерь, дзаннарт-кхан огрел хлыстом еще и ни в чем не повинных троллей. Тролль — существо толстокожее, поранить всерьез его трудно, но простодушные твари среагировали на знакомый свист и отпустили таран чуть раньше нужного момента. Сокрушительный удар по воротам оказался слабее чем нужно, створки выдержали, и этот факт донельзя воодушевил защитников крепости: поток зажигательных стрел и дротиков сделался таким плотным, что нечего было и думать о том, чтоб подобраться к стенам еще раз. Израненные мумаки вставали на задние ноги и рвались из упряжи вон, разворачивая Гронд под совершенно невообразимыми углами. Тхаруг охрип от команд, но тщетно — второго удара тарки им нанести не позволят. И в этот момент…

За перемещениями Уллах-Тхар’ай на поле боя никто особенно не следил — благо, что они военачальникам иртха не подчинялись вовсе. Как-то само подразумевалось, что они носятся на своих звероящерах, пугая тарков истошным воем с небес. Поэтому когда к Вратам приблизилась конная фигура в черном плаще с глухим капюшоном, в общей суматохе никто даже не заметил этого явления. И лишь когда в голову каждому забрались знакомые ледяные щупальца чужой воли, и зазвучал жалящий бесплотный голос, присутствие Назгула сделалось очевидным.

Несмотря на жестокость методов воздействия, Зрачку Всевидящего Ока удалось снова собрать перепуганных животных, троллей и иртха в тот слаженно действующий организм, каким они являлись изначально. Снова натянулись веревки в лапах троллей, снова поползла назад волчья голова, украшающая носовую часть тарана. Тхаруг и его воины замерли в напряжении — счет времени пошел на удары сердца.

— Бей!!!

Команду Назгул нарочно провыл вслух, чтобы слышали защитники Минас Тирита. Тролли, низко склонив головы, отпустили канаты, и Гронд, набирая скорость, влетел в створку Врат, снося ее вместе с петлями и попутно еще — часть стены. Вопль ужаса тарков, наблюдавших работу тарана, смешался с воинственным ревом Тхаруга и свистом хлыста. Остатки сотни рванули вперед в пустое полукружье проема. Но они напрасно искали врага — из-за пожара первый ярус опустел, только обугленные и размозженные головы-снаряды темнели на брусчатке.

Оставив позади Гронд, мумаков и троллей, вороной конь Назгула медленно переступал копытами по лежащей створке когда-то несокрушимых Врат крепости Последней Надежды, по раздавленным черепам. Орки давно уже рванули вперед, ища врага на верхних ярусах, так что Первому Назгулу не с кем было разделить триумф победителя. Но он и не собирался ни с кем его делить — даже со своим Хозяином — тем, что подарил ему бесконечную власть и проклятое бессмертие. Хозяин был далеко, а вожделенный город, за стенами которого спрятано Великое Кольцо — вот он! Маленькая золотая мерзость, основное звено в цепи. То, ради чего перетекали друг в друга войны и тайные поиски. Лишь то, что отняло свободу, может ее возвратить! Он уже давно все продумал… зачем нужно собирать остальные кольца, если прямо сейчас можно завладеть Главным? Да, победитель в этой войне может быть только один…

И все бы было славно, но ощущение близкого присутствия Кольца никак не приходило к королю-чародею. Навек застряв на границе миров живых и мертвых, каждый из Кольценосцев владел умением чувствовать эмоции живых существ, и, само собой — эмоции того, кто решится примерить Единое. Сейчас Первый Назгул чувствовал волны страха и гнева, исходящие от защитников Минас Тирита. Чувствовал запах безумия и смерти с самого верхнего яруса, где находились покой Наместника. Чувствовал отчаяние и скорбь женщин, плачущих по погибшим воинам. И только Кольцо никак не проявляло себя. Не то, чтобы гондорцы не пытались Им воспользоваться, а просто укрыли за каменными стенами от Черного Властелина. Первый Назгул замер, не веря: Кольца в крепости не было вообще! И, словно в подтверждении этой страшной догадки, навстречу ему на пустынную площадь выехал старик с посохом верхом на белоснежном коне — явно не принадлежащий к роду людей. Кольценосец без труда видел, кем на самом деле был его противник. Да еще и с эльфийским Кольцом Огня на пальце.

— Убирайся! — властно взмахнул посохом Майя Ниэнны, скорбящей Валы.

Силы оказались явно неравны. И Первому Назгулу ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Единое упущено! На фоне этого открытия неожиданно подоспевшая к Минас Тириту добрососедская помощь роханских лошадников казалась просто досадной мелочью. Какой провал! Сам в своих больных фантазиях настолько уверовал в то, что Кольцо спрячут в Минас Тирите, что смог убедить в этом Зрачков Всевидящего Ока! И момент взятия первого яруса крепости — самый неудачный момент для того, чтобы признать, что не такое уж это Око и Всевидящее. Первый Назгул несся над полем битвы на своем крылатом звероящере, высматривая новую опасность с севера. С высоты в двадцать пять локтей все видно как на ладони: вот роханцы выскочили на территорию лагеря, путяются в палатках и шатрах, снося их на скаку. Вот, выгнувшись полумесяцем на переднем крае, конница гонит орков и троллей в сторону огненных рвов с земляным маслом. Вот горят новые, недавно подвезенные катапульты, так и не успевшие доползти до городской стены. А вот дивное зрелище: незваных и наглых гостей с севера встрачают гости с юга — харадская конница против роханской. Первый Назгул даже спустился пониже, чтобы лучше видеть происходящее.

Харадрим ловко отрезали от основного войска вырвавшийся вперед головной отряд роханцев и принялись неторопливо его кромсать. Шансов у белоголовых не было ни малейших. Беспокоиться было не о чем, но после разочарования в поисках Единого, Первому Назгулу было просто необходимо снова приобрести власть над происходящим. И он направил крылатую тварь прямо в самую гущу битвы: туда, где рядом с харадским черным змеем на знамени плескался ярко-зеленый штандарт, украшенный белым жеребцом.

Глава 37

— Общее истощение, мелкие ушибы и порезы, действие яда закончится примерно через четыре часа. Словом, жить будет! — подвел итог осмотра пленника дядька Пильхак. — Правда, плохо и недолго, — дежурно пошутил он, щеря желтые клыки и распространяя едкий запах оригхаша.

— Спасибо, Пильхак, — кивнул дзаннарт-кхан Шаграт, что скрестив на груди мощные руки, наблюдал за действиями лекаря. — А насчет того, долго или недолго он будет жить, это уже, видимо, будем решать не мы, а Уллах-Тхар’ай. Я получил от них указания сберечь пленника и в целости и сохранности переправить его как можно скорее в Минас Моргул.

Шаграт выразительно посмотрел на Горбага, который при этих словах помрачнел и нахохлился что твой ворон. Это было странно, но явившийся якобы для того, чтобы пресечь самоуправство кирит-унгольского коменданта и снова подчинить его Минас Моргулу, сотник «щербатых» не скрывал своего разочарования тем фактом, что рекомый комендант намерен всецело подчиниться приказу Назгулов беречь пленника.

Шаграт перехватил взгляд Горбага, направленный на лежащее на тюфяке прозрачное тельце с мохнатыми ногами и кудрявой головой. Сотнику показалось, что тот сглатывает слюну, словно голодный зверь — перед добрым куском свежего мяса. Судя по тому, как у дядьки Пильхака отвисла челюсть — он тоже наблюдал за изменениями в лице командира моргульцев. Заметив, что выдает себя, Горбаг примирительно развел руками.

— Я-то ничего, но вот с ребятами моими как быть? Они уж настроились на забаву, а тут такой облом. Представь, как они не обрадуются?

При этом он не сводил с хрупкого тельца глаз.

На «забаву»? Шаграт посмотрел на собеседника с брезгливым любопытством, будто на какое-то мерзкое, но редко встречающееся насекомое.

— Пытки — не забава, а необходимый инструмент ведения допроса, сотник, — сухо заметил Шаграт. — это раз. Приказы Уллах-Тхар’ай не обсуждаются — это два. А в-третьих… Пильхак! Пленного вместе с постелью из лазарета нужно перенести в комнату на самом верху башни, что прямо над моим кабинетом. Изъятые у него вещи — в мой кабинет. А на лестницу — охрану.

— Дык я ж туда-сюда к нему бегать замотаюсь! — возмутился было лекарь, но проследив выразительный взгляд начальства и утух, буркнув уставное «Йах».

— Да-да, комната на верху башни — это отличная мысль, — поддержал Горбаг. — Там мои до него точно не доберутся.

У Бронзовых Ворот Шаграт дождался возвращения патрулей.

— Посторонних не обнаружено, дзаннарт-кхан — бодро отрапортовал носатый боец — западный склон чист, даже все ходы в пещерах проверили. Никого.

Комендант озадаченно вскинул изуродованную тройным шрамом бровь. Потер подбородок когтистой лапой.

— Следов больше нет?

— Нет, дзаннарт-кхан, только одни, от мохнатых ног. И обрываются именно там, где нашли кокон. Видимо, произошла стычка, Шелоб укусила мелкого, тот ударил ее клинком и успел еще выбежать из пещеры. А там она его настигла и запеленала.

— Ладно, я понял, возвращайтесь в крепость, — махнул рукой Шаграт. Дождавшись, пока мимо него протопают две дюжины пар ног, сотник выцепил за рукав командира стрелков Лугдуша: — На пару слов.

Меланхоличный Лугдуш кивнул, снял колчан с анхуром и стрелами, присел на ступеньках и достал кисет с табаком. Шаграт хмыкнул, и полез за своим. Вскоре едкий горький дым из его трубки возвестил, что курит ветеран харадского конфликта по-прежнему любимое умбарское зелье, от которого у все нормальных иртха после первой же затяжки легкие вылетают через рот вместе с мучительным кашлем.

— Не сходится что-то, — цыкнул зубом Шаграт. — Если следов нет, так получается, что этот недомерок своим крошечным мечом пробил броню нашей старушки? Видел я и его меч и кольчужную рубашку с самоцветами — это, конечно, работа йерри, но к хорошему клинку неплохо бы еще и руки умелые иметь, а у него таковых нету — кожа да кости.

— Ну, а допустим, таких недомерков было много, напали скопом, но остальные разбежались? Следы-то одинаковые были у них — предположил Лугдуш. — ты вот одного сухну от другого сможешь отличить по босому следу? Я — нет. Ну, если это, конечно, не мужик и баба, и не взрослый и ребенок, тогда вопросов нет. А в остальном ноги сухну для меня делятся только на левые и правые.

Шаграт хохотнул. Несмотря на унылую внешность снулого карпа, командир стрелков мог порою и случайно пошутить.

— Меня, дзаннарт-кхан, больше беспокоит Моргул, — Лугдуш скосил на него свой невыразительный рыбий глаз. — Что там у них творится, если они сюда таких проверяющих прислали? — на слове «таких» он скривил рот и высунул промеж клыков кончик языка, словно намеревался расстаться с недавно съеденным сухпайком.

— Я не знаю, что у них там творилось седмицу назад, когда они к нам эту кодлу отправляли, — мрачно сплюнул под ноги Шаргат, после чего тщательно растер плевок сапогом — но вот сегодняшний гонец из Моргула сообщил, что Главный Уллах-Тхар погиб.

— В каком смысле — «погиб»? Они вроде и до этого не сильно живые были.

— Ну, значит, Он стал еще менее живым, — нетерпеливо пояснил молодой сотник старшему товарищу, — причем настолько, что с дымком растворился над полем боя. Раз — и нету. Такие вот свежие новости с западных фронтов.

— Пхут-тха, Шаргат, ты в это веришь? Какому-то бегуну угорелому? — с сомнением протянул стрелок, постукивая когтями по коже колчана. — Война-то нормально идет, вон, 29-го нирбугаза еще семь тысяч мимо к Воротам прошли. Тарки в кольце, йерри на востоке тоже еле отбиваются от дол-гулдурской армии. Дальше на запад — там Кхуру со своими тварями дает прикурить бледнокожим. С юга Харад, с моря — Умбар. Все!

— Приходится верить, Лугдуш. — Шаграт выпустил струю дыма, и яростно потер бритую макушку. — У меня вообще такое подозрение, что это Гуфхат-Будуха проделки — он меня все хочет извести под корень, вот и наговорил Назгулам на необходимость взять под контроль Кирит-Унгол, я, мол, плохо справляюсь. А для того чтоб показать — насколько плохо я справляюсь, забрал у меня тролля и заслал мне под крышу сотню недоделанных зверьков…

— … и мохноногого тоже он подсунул в пещеру, да? И Шелоб он брюхо поцарапал? Лично причем, левым мизинцем правой ноги — иронично перебил его Лугдуш. — Уймись, Шаграт, я знаю, что ты на Железного Орешка зол из-за девчонки своей, но сейчас твои слова уже бредом попахивают. Сходи к Пильхаку, глотни огненной водички, пока «щербатые» ее еще не всю высосали.

Упоминание о племяннице сделало взгляд уроженца Кундуза совсем больным. Эх, где ж ты сейчас, Шара, сестрина дочь? Сбежала с заставы прошлой осенью, ну и правильно, неженское это дело воевать. И до сих пор ни слуху, ни духу… а уж сколько он в Минас Моргуле через гонцов разнюхивал, не попалась ли к Назгулам? Но уллах-тагор’ин глор, пока не попалась, умница девка! Не то что мать ее в тех же летах была…

От тревожных раздумий о судьбе сородичей его отвлек Лугдуш.

— Шаграт, у нас, кажется, проблема, — стрелок подобрался, и, неуловимо быстрым движением дернул из колчана анхур. Крутнувшись в кончиках пальцев, стрела как живая вспрыгнула на натянутую тетиву.

— Где? — Шаграт вскочил на ноги, схватился за эфес й’танга. И тотчас же ему стало ясно, где именно проблема: непосредственно за спиной, в башне.

— Вали отсюда, чучело! — рявкнул кто-то.

— Пусти, сука!!! — взвыл дурниной за дверью пьяный голос, — Все равно же ему хана, а тебе охота подыхать из-за тупого приказа? Аааа!!!

В ответ послышалась придушенная ругань, потом — истошный крик и бульканье, потом — звон стали о сталь и глухие удары.

— Ого, никак бунт? — оскалился сотник, и в глазах его запрыгали искорки веселого безумия. — Долго ж они терпели, бедняги, седмицу почти!

Распахнув створку Бронзовых Ворот, Шаграт встал в проеме аки скала. За его спиной в лицо проблеме целился Лугдуш из анхура. Представшее их взорам зрелище казалось чьим-то ожившим бредом: на полу в луже крови лицом вниз лежал мертвый иртха со знаком Ока на так и не спасшем его доспехе, возле двери в углу отдыхал один из «щербатых» со свернутой набок шеей. Здоровяк в доспехе с оскаленной Луной отмахивался окровавленным й’тангом от Уфтхака и десятника Мулуга. Вдвоем они довольно быстро сумели разоружить громилу, но тот заметил Шаграта и с ревом прыгнул на него. Шаграт увернулся, сгреб нападающего за горло левой стальной рукой, а правой надавил на глазные яблоки. От заверещавшего как заяц громилы сильно пахло оригхашем. Шаграт отшвырнул его как мокрую тряпку, и двинулся дальше. Запах крови бил по мозгам не хуже умбарского табака.

Лугдуш выстрелил в моргульца, замахнувшегося метательным ножом, и тот упал на спину со стрелой в горле. Зато второй носитель ущербной Луны зарубил кирит-унгольского воина, преградившего ему путь наверх. Дядька Пильхак забаррикадировался в своей каморке опрокинутым набок столом и метко кидался во взбесившихся «щербатых» лекарским инструментом. Особенно хорошо втыкались обсидиановые ножи: двух моргульцев, посягавших на его запасы оригхаша, он срезал прямым попаданием в глаз. Видимо, во времена войн с йерри, в обязанности лекаря входило не только промывание ран и сбор целебных травок…

В башне царило безумие. Видимо, перепившиеся «щербатые» настолько возжелали развлечься с пленником, что готовы были рискнуть для этого собственным здоровьем. К несчастью, их оказалось вдвое больше, чем весь гарнизон Паучьего Жала. Проход на самый верх, к заветной каморке над комендантскими покоями, то и дело проверялся на прочность обезумевшими воинами Горбага, а выставленная Шагратом охрана оказалась попросту отрезана от остального гарнизона. На помощь своим примчались со стены оказавшиеся ближе всех дежурные стрелки, но в ближнем бою их анхуры были бессмысленны, а храги — вдвое короче моргульских й’тангов. К тому моменту, когда к кирит-унгольцам добралась помощь, четверо из пяти мергенов были мертвы, а последний тяжело ранен — его правая рука с клинком лежала на несколько ступеней ниже своего корчащегося хозяина.

Тем временем, побоище выплеснулось во внутренний двор и сразу же превратилось в свалку. Оставшись без верного Радбуга, дзаннарт-кхан Горбаг оценил собственные шансы уцелеть в затеянной его же подопечными бойне как небольшие. Поэтому он не стал лезть как остальные, на верную смерть в башню к пленнику, а, спихнув в сторону труп воина со свернутой шеей, перепрыгнул через порог и рванул в сторону пещер Шелоб, надеясь переждать основную драку в тишине за гранитным забором. Это ему почти удалось, но тут его заметил Лугдуш. Хлопнула двойная крученая тетива анхура, и стрела вошла в спину беглеца меж пластинами доспеха.

Сбросив мешающий в драке плащ, дзаннарт-кхан Шаграт рубился с моргульцем в опасной близости от ограждения крепостной стены. Дождавшись, пока тот сделает длинный замах й’тангом, Шаграт пригнулся ниже, чем следовало, и неожиданно ударил его кулаком левой в выставленное колено. Этот, казалось бы, малоэффективный прием, подействовал пугающе — ногу словно топором подрубили, и моргулец стал заваливаться вперед. Перехватив за проймы нагрудника, Шаграт отправил его в увлекательный полет со стены.

На смену выбывшему уже неслись двое новых врагов, и сотник, потерявший голову от запаха крови, встретил их жизнерадостным оскалом. Окажись на месте воинов Горбага умбарские пираты, те бы уже давно удирали прочь от одного только вида его улыбки на сожженной харадским солнцем физиономии. Однако у моргульцев не было такого бесценного жизненного опыта, и они попробовали расправиться с одиноким защитником Паучьей Крепости. Зря! Все, что удалось одному из них — это задеть лезвием правое плечо Шаграта ниже наплечника, а тушей второго бывший иршим пробил ограждение стены и запустил вниз.

Отскочив в сторону от падающего сверху тела, Лугдуш неодобрительно стряхнул с лархана крошки мозга. Опять гхул-кхан всякой дрянью кидается со стен, словно это непременное условие усмирения всех бунтов! Впрочем, в Кирит-Унголе это раньше всегда срабатывало, значит, сработает и сейчас. Вот только что же так много этих «щербатых», а? И стрелы, как назло, кончились. Лугдуш затянул на себе перевязь с анхуром в походное положение, вытащил из ножен храг и вдоль башни по стеночке медленно двинулся к ее открытым воротам. Ввязываться в рукопашную во дворе не имело смысла, лучше попытаться пробиться на помощь Шаграту: судя по тому, что тот начал кидать моргульцев со стены — у его стрелков дела обстоят совсем скверно.

В нижнем зале на него сослепу налетел Радбуг, который ничего не видя вокруг себя и считая лучшей защитой нападение, просто крестил й’тангом воздух. О калеку стрелок мараться не стал, но помимо него путь наверх преграждали два моргульца, только что скатившихся с лестницы. За ними на две ступеньки выше маячил суровый Маухур, явно придавший им дополнительное ускорение. Вскочив на ноги, эти двое кинулись на Лугдуша. Первый удар он отбил храгом, и нырнул под руку, но второй, увы, отделил голову стрелка от сутулых плеч.

Рана все-таки оказалась серьезнее, чем Шаграту показалось изначально. Оскальзываясь на покрытых кровью ступенях, он сбегал вниз, преследуя мелкого моргульца, решившего в общей неразберихе поживиться кольчугой недомерка. Теперь воришка удирал от праведного гнева хозяина кабинета. Других «щербатых» в башне не осталось. Погранцов, впрочем, тоже. Й’танг он потерял, уронив со стены, а чей-то подобранный храг теперь сжимал в левой руке. С правой дела обстояли неважно: она плетью повисла вдоль тела. И хоть пока боли не было, она обещала нагрянуть в гости сразу же после окончания боевого бешенства.

Вороватый моргулец меж тем сообразил, что добыча обходится ему слишком дорого, и, швырнув назад драгоценный сверток, попал преследователю в лицо. Воспользовавшись заминкой, он припустил вниз вдвое быстрее, хоть кажется, больше ускоряться было некуда. Шаграт потер лоб, поднял снаряд и продолжил преследование.

Внизу лестницы его окликнул по уши заляпанный кровью Маухур, но комендант Кирит-Унгола даже не заметил этого: со ступеней на него глядела снулыми глазами отрубленная голова Лугдуша. Шаграт взвыл, и ринулся во двор: добить последнего врага.

Под ногами громоздились тела, и Шаграт, понимая, что мелкого ему не догнать, остановился и стал тормошить своих ребят, тех, кто показался ему живым. Когда он наклонился в очередной раз, за его спиной зашевелился Горбаг. С трудом приподнявшись на локтях, он подполз к Шаграту и как змея — жало, выбросил руку с засапожным ножом, целя в бок. На таком расстоянии нельзя было промахнуться, но, видно, духи хранили блудного сына клана Желтой Совы: он успел отпрянуть на два чамата влево.

— Ах так ты не сдох еще, Горбаг? А я ж тебе помогу! — резко обернулся к нему сотник, и со своей жуткой кривой улыбкой вогнал храг в грудь бывшего моргульского штрафника. Выдернул дымящееся лезвие, приподнял горбагову голову за шарух и, глядя в гаснущие глаза, как-то очень уж задушевно сообщил:

— Знаю я этот твой удар. Это тебе за Дагхура, сука. А это, — храг еще раз вошел в тело умирающего врага промеж ребер — за Лугдуша. И за Шару.

Глава 38

В этот самый момент на другом берегу Бурзугая Шара грызла кончики когтей, напряженно соображая, как повернуть ситуацию себе на пользу. Хрен с ним, с отобранным оружием, если разобраться. Но попасть на тот берег просто необходимо, а они все идут и идут вниз по течению неизвестно куда. Командир отряда, арестовавшего лучницу-дезертира на вопросы не отвечал не то из принципа, не то следуя указаниям. Но больше всего Шару удивляло то, что никакие Назгулы по ее душу не явились. Вообще ни один из девяти! Хотя и дымовой сигнал предводитель отряда сразу же после поимки беглянки в небо запустил, и самим Зрачкам Всевидящего Ока на крылатых тварях лететь из-под стен Минас Тирита меньше часа. Поначалу Шара даже жалела, что никто из них не посадит ее верхом на ящера рядом с собой и не перенесет на историческую родину. Потом, правда, при здравом осмыслении анхур-ману призналась себе, что в таком разе попала бы она прямехонько в гнездо Девятки — жуткий Минас Моргул, а уж оттуда сбежать шансов ни у кого нет.

Поприставав с расспросами к конвою, Шара добилась немногого. Нет, ее никто не бил, не угрожал даже. Кормили, поили, позволяли спать и даже не особо пристально следили при умывании и отправлении иных естественных нужд, но разговаривать отказывались. Причем, даже между собой. А девушка так надеялась на болтливость того бойца, что ее обыскивал! Вроде поначалу он даже шутил, пусть и жестоко, а тут все как песка в рот набрали. Хоть что-то узнать бы с такими резкими переменами настроения!

К концу первой ночи плена Шара поняла, что парни и сами не очень представляют, что делать дальше. На третьи нах-харума пути паек сделался настолько скудным, что бойца, принесшего пленнице поесть, даже прорвало на извинения:

— Вот, — протянул он Шаре полоску сушеного мяса толщиной в палец и такой же сухарь, — тут только брюхо подразнить, но хоть что-то. У нас все порции посчитаны, а тут ты еще… и так надолго!

— А почему надолго-то, кстати? — оживилась лучница, радуясь возможности хоть немного поговорить. — Сплавили бы меня Уллах-Тхар’ай и снова б досыта жрали всем отрядом, а?

— Да где они теперь, эти… — тут боец допетрил, что и так чересчур разоткровенничался. Потому умолк на полуслове, нарочито громко бросил «Жри че дали!», нацепил на себя непроницаемый вид и отошел на пару шагов.

Итак, все ясно. Назгулы просто не явились за долгожданной добычей. Что их так отвлекло, можно было бы гадать бесконечно. Но приказ взять ее живой все еще действует, иначе эти милые ребята давно бы пустили пленницу в расход вместо того, чтобы кормить и следить, как бы не сбежала. Но куда же ее в таком случае ведут?

Ранним утром уставший и запыленный отряд, сопровождавший беглянку, соединился с большой группой душ около ста. Эти иртха выглядели совсем измученными и побитыми жизнью, от них шел сильный запах таингуровой гари, железа и крови, неясно уже: своей или чужой. А потом, далеко впереди стала видна чудовищная сутолока на берегу реки, и сама вода, казалось, кипела от шестов и весел, вздымающихся по краям огромных плотов. Остатки армии Унсухуштана отступали назад за реку, уже не надеясь отнять ни клочка вражеской земли. Стремясь хотя бы удержать свое и потому спеша даже на пределе сил. Один за другим отваливали от берега плоты с побитыми катапультами, облепленные цветными фигурками иртха. Лодки с ранеными и обожженными. Тролли, шагающие в воду на стоих колонноподобных ногах, с навьюченным на спины грузом.

Во всей этой суете было бы очень просто затеряться, и Шара уже прикидывала, как бы ей незаметно отползти и забиться в основание катапульты, прикинувшись забытым мешком, но тут ее все-таки связали и, перекинув через плечо, словно скатку лархана, погрузили на очередной плот.

Она так и не увидела, как всего в паре десятков локтей переправлялась на плоту группа стрелков, с ними Хаграр и Ранхур-маленький.

А вот двое бывших товарищей по Нурненской учебке заметили лучницу, и не веря глазам своим, принялись махать руками, орать, перекрывая рев бурной воды. Шутка ли? После штурма Осгилиата, после разгрома под стенами Минас Тирита, спустя столько времени снова увидеть анхур-ману живой и здоровой! Но все их попытки пропали зря: уж слишком шумно было вокруг. А когда шесты измученных долгой борьбой с водной стихией плотогонов, наконец, ткнулись в прибрежную отмель левого берега, их ждало новое испытание: с высокого берега посыпался град стрел. Тарки итилиэнские, пхут-тха! Только здесь вас не хватало!

Грязно-зеленое, сливавшееся по цвету с ранней листвой облачение врагов не обмануло бы иртха, обладающих умением видеть исходящее от тел тепло, но это и не понадобилось — оказалось достаточно простой внезапности. Стрелки-иртха сориентировались быстро, несмотря на ужасную качку уходящего из-под ног плота, и вот уже гаснет тепловое свечение от нескольких нападающих, навек уткнувшихся своими пятнистыми масками в сырой мох. Встретив сопротивление, тарки отступили, и это дало возможность причалить тем лодкам, на которых везли раненых. Но едва они успели зайти под защиту обрывистого склона, грянул следующий залп. Бурлящая вода вокруг плотов окрасилась темно-красным от паадающих тел, воздух наполнился воплями и проклятиями, неразборчивыми, но отчаянными. Две лодки перевернулись и их быстро понесло течением прочь.

Шара не сразу поняла, что это такое холодное и гладкое тычется ей в плечо. Еще пара ударов сердца понадобилась лучнице, чтобы оценить ситуацию: над нею склонялся один из конвойных молчунов. В руках у него был анхур и колчан со стрелами, и этот анхур он настойчиво протягивал пленнице, очевидно, предлагая поучаствовать в сражении. В ответ та только иронично ухмыльнулась, демонстративно передернув обмотанными веревкой плечами. Мол, рада бы помочь, да нечем! На лице бойца обозначилось мучительное умственное усилие, он беспомощно оглянулся на их собственного мергена, выпускающего стрелу за стрелой по прибрежным зарослям. На дзарт-кхана, наряду с подчиненными бешено орудующего шестом в попытке прижать плот к берегу. И все так же молча перерезал на пленнице веревки.

Глава 39

Караван шел через Горгорот. Покачиваясь меж горбов на спине нхара, Шаграт поймал себя на мысли, что не смог бы определить, какое сейчас время суток: черные тучи вулканического пепла скрывали небо плотным одеялом. Вьючные животные двигались медленно, вслепую: морды у них были заботливо замотаны тряпками. Иртха же натянули нарт-харумы так, чтобы ткань закрывала все лицо, а не только глаза. Отравленный воздух старались не глотать, не говоря уже о том, чтобы пить воду из фляг. Караванщик видел землю перед собой на несколько жалких локтей впереди морды переднего нхара, так что же говорить об определении расстояния до Лууг-Бурза! По времени, впрочем, оставалось уже недалеко.

Дзаннарт-кхан Шаграт уже бывал раньше в столице Унсухуштана, правда, тогда он еще не был дзарт-кханом и комендантом Кирит-Унгола, а лишь готовился им стать. Вернее — заранее не готовился, конечно, ведь Харт’ан Гортхар обожал делать сюрпризы. Встреча Шаграта из клана Желтой Совы, ветерана харадского конфликта, с Отцом Ночного народа сыграла в судьбе первого неоценимую роль. Иначе как бы еще парень из провинциального южного городка Кундуза, где правит молодой и не слишком влиятельный клан Хуркулхубу, минуя назначения Минас Моргула, в одночасье занял пост коменданта одной из ключевых пограничных крепостей страны?

Сам Шаграт никогда не рассказывал об этой встрече, но в памяти хранил все ее мельчайшие подробности. Особенно запомнилась ему та невероятная смесь ужаса и благоговения, охватившая его перед лицом Черного Властелина. И это несмотря на то, что разговор в тот раз был исключительно дружелюбным. Нынешние обстоятельства встречи с Гортхаром-сама не в пример печальнее, и Шаграт не взялся бы предсказать, как теперь пройдет подобный разговор.

Дорога, до этого плавно поднимавшаяся в гору, вдруг приобрела сильную крутизну. Животные с трудом карабкались вверх по почти отвесной тропе, их ноги оскальзывались на гладком базальте. Груженые поклажей нхары приседали до земли, а потом, найдя опору для передних конечностей, взбрыкивали, резко подтягивая к ним задние. Тропа становилась все круче и сложнее. Шаграт здоровой рукой прижал к себе драгоценный груз, чтобы не выронить в тряске — подниматься предстояло еще около часа — и прижался к мохнатой шее животного. Столица не зря носила имя Лууг Бурз — Высокие Стены, и эта дорога еще считалась самой лучшей!

Караван остановился на постоялом дворе на окраине города. В полустершейся вязи вывески наверняка говорилось что-то о вишне гонха’ран, во всяком случае, куски слова еще можно было прочесть, а слева от входа в кольце белых камней росло несколько черных веточек, звездообразно украшенных шипами длиной в палец взрослого иртха. Более того — хитроумный хозяин или хозяйка заведения сделал свою гонха’ран еще и вечноцветущей: на закопченной стене, служившей для растения фоном, краской были изображены цветы, весьма похожие на настоящие. В остальном же постоялый двор, как и остальной город, имел темные тона вулканического пепла. Вулкан же являлся и природным скульптором: мелкие острые частички пепла, приносимые ветром, шлифовали углы зданий до обсидианового блеска, а едкие испарения, напротив, выедали камень, делая его ноздреватым. В этом извечном противоборстве за много веков и сложился неповторимый облик столицы Унсухуштана.

По никому не известной причине по ту сторону гор считалось, что в этом месте посреди отрогов Изгарных гор торчит унылой кочергой черная-пречерная башня под названием Барад-Дур или Бастион Тьмы, а в ней в полном одиночестве восседает самый главный Враг. Узнав точный перевод названия с языка йерри, иртха веселились вовсю и даже сочинили шутку о том, что «Лууг Бурз — это не только Бастион Тьмы, но и три-четыре тысячи городских жителей». Башня, в городе, разумеется, была — ее четырехрогая вершина устремлялась ввысь к облакам на многие сотни локтей, а меж остриями сиял всеми оттенками оранжевого, алого, багрового и карминного цветов огромный Кургузу-хирг, священный символ страны. Окружала резиденцию Гортхара-сама вымощенная обсидиановыми плитами площадь Ока, столь огромная, что могла бы вместить при необходимости всех жителей Лууг-Бурза и военный парад в придачу, а вокруг, напоминая потеки застывшей лавы, ярусами каменных построек странной и завораживающей формы расстилался сам город.

Несмотря на войну, Лууг Бурз был все так же суетлив и беспечен — многочисленные курильни и чайханы исходили всеми возможными ароматами дыма и вкусного пара, дверей в этих заведениях просто не задумывалось изначально, так что запахи свободно гуляли меж стен, разбавляя дымный и едкий как перец столичный воздух. У въезда в город, совсем недалеко от постоялого двора с нарисованной гонха’ран, шумел рынок — второй в стране по размаху после Бархут-Нуртского Привоза. Здесь можно было встретить не только иртха: ничуть не соответствующие внешне своему названию сухн’ай[84] из соседних Харада и Кханда громогласно расхваливали свой товар. Мелькали, впрочем, среди продавцов и покупателей белые лица, но очень мало: тарки и их сородичи все на войне, если только совсем северяне пожалуют. Рядом с рынком, на той же высоте городского холма располагались многочисленные мастерские оружейников, гончаров, кожевенные. Здесь пахло совершенно иначе: кислотой, мокрой кожей, раскаленным металлом и пылью, но дух близкого вулкана все равно чувствовался в этой мешанине.

Коричневолицый молодой иртха в грязной рубахе и намотанной на голову тряпке, равномерно качая ногой педаль, лепил на быстро вертящемся круге большую крынку. Глина была того же цвета, что и его руки, и казалось, что крынка лепится сама по себе, а парень просто так сидит, болтает ногой и глазеет на результат процесса. Шагающий по улочке ремесленной слободки Шаграт на несколько ударов сердца задержал взгляд на сосредоточенном лице мастера и из чисто профессионального интереса взялся определить: почему этот здоровый молодой лоб до сих пор не в армии? Ровно еще один удар сердца понадобился сотнику для того, чтобы понять — перед ним ирк-мани. Молодая еще, лет двести-двести пятьдесят. А рубаха грязная — чтобы не жалко было глиной пачкать.

Женщина работала, ничего не замечая вокруг, уверенными движениями ладоней придавая форму изделию. Мягкая глина, повинуясь ее желанию, то тянулась вверх, а то снова опадала вниз, образуя кайму по горлышку будущей крынки. Скорость вращения замедлилась: теперь мастер оглядывала свое творение на предмет качества. Удовлетворившись осмотром, она обтерла пальцы тряпкой и, примерившись к проплывающим перед ней бокам крынки, быстро начала наносить на них по кругу узор острием когтя. Шаргат стоял, не шевелясь, но, видимо, взгляд женщины случайно упал на землю и встретился с его тенью. Рука дернулась, длинный коготь проколол мягкую глину насквозь, и ирк-мани зашипела от досады. Ее гневный взор уперся Шаграту в изуродованную бровь, и отчаянного рубаку-сотника бросило в жар. Поспешно вспоминая о вежливости, он опустил взгляд в землю и даже, подняв с перевязи забинтованную руку, прикрыл ладонью глаза.

— Виноват, почтенная, кабы не я, славная бы вышла посудина, хоть Гортхару-сама в подарок. Я все равно иду сегодня к Нему, так что готов купить, не дожидаясь высыхания.

Услышав в ответ смешок, молодой сотник понял, что гроза пронеслась мимо, и, отняв руку ото лба, прямо взглянул в лицо женщины. Она, действительно, улыбалась и разглядывала его самого с интересом, подпирая когтем верхнюю губу.

— Купить, говоришь, готов? — сверкнула она белоснежными клыками. — А что дашь?

— А что ты хочешь? — улыбнулся он в ответ. — Сколько монет?

— Монеты — это скучно, воин, — покачала она головой. Потянула за уголок тряпки, защищавшей волосы от глиняных брызг, размотала ее, открывая многочисленные косицы, унизанные блестящими бусинами да волнистую челку. У Шаграта перехватило дыхание, а сердце, кажется, пробило-таки грудную клетку и теперь изнутри колотилось о кирасу. Даже боль в разрубленной руке куда-то исчезла, когда орчиха приблизилась вплотную, глядя снизу вверх черными, лишенными белков глазищами.

— Просто так в Башню ведь не заходят, а, воин? Это, в конце концов, не курильня, не чайхана, — вкрадчиво шепнула она, коснувшись его наплечника. — Твой плащ в пыли, ты пришел издалека и спешишь, но сам знаешь, что еще пару часов тебя готовы подождать. Пойдем в дом, я заварю чай, а ты расскажешь мне свою историю, идет?

Пару часов? Да конечно, ради всех духов Унсухуштана! Вслед за женщиной Шаграт нырнул в темноту дверного проема. Ее теплый запах пьянил бывшего участника харадского конфликта в сотни раз сильнее, чем пьянит в бою запах крови. Дырявая крынка так и осталась одиноко стоять на улице в центре замершего гончарного круга.

Они лежали в подобии гнезда из стеганных одеял возле маленькой жаровни в центре комнаты, где тлел пропитанный таингуром кусок пемзы. Тепла от жаровни было немного, то ли дело настоящий очаг и священная медвежья шкура возле него! Впрочем, им двоим и без очага было жарко. Мунуш — так звали орчиху — умялась на груди Шаграта, подложив под подбородок скрещенные пальцы, и вдобавок по-хозяйски забросила на его бедра свое колено. Перебинтованную руку Шаграт от греха подальше убрал за голову, а здоровой рассеянно поглаживал Мунуш вдоль хребта как настоящую кошку[85].

— Вот так я осталась одна из своего племени, — закончила орчиха свой рассказ. — К соседям идти не захотела. Не люблю быть второй. От моего стойбища до Лууг Бурза около двух нах-харума пути. Вот я и пошла потихоньку. Я так не могу, я хочу сама себе выбрать мужчину, и не на год — до следующего Сулху ар бана, а на всю жизнь! Чтобы к нему единственному привыкнуть и все.

— Нуу… — насмешливо протянул Шаграт. — А если он погибнет, такой единственный, тогда что станешь делать? Одна останешься от горя седеть?

— И останусь! — с вызовом откликнулась глиняных дел мастерица. — Все ж лучше, чем кого попало тащить к очагу, просто потому что он турнир выиграл…

— И если каждая женщина так станет делать, то мы очень быстро вымрем, — заключил сотник. — Потому что иметь семью и продолжить род повезет только кому-то одному из десяти мужчин. А остальное племя как же? Мы ведь не сухну, у которых на каждого мужика по бабе приходится!

— Это их жизнь, мне все равно, — надулась Мунуш. — Но у моих детей будет только один отец. А еще я буду по улицам без охраны ходить, работать себе в радость и торговать своими горшками на базаре тоже буду сама!

— Одна? — нахмурился Шаграт.

— Как видишь, — усмехнулась орчиха, откидывая с лица косицы. — Я не очень-то люблю следовать правилам.

— Да это я уж понял! — хохотнул Шаграт, кивая на сброшенный в углу ворох собственной одежды, поверх которого одиноко посверкивал сталью наплечник. — Когда увидел, как ты за железо-то спокойно хватаешься. Я в определенном смысле, тоже изгой, хотя мой клан жив и, уллах-тагор’ин глор, здоров. Но я не смог оправдать доверие Харт’ана Гортхара, я допустил ошибку, которую смыть можно только кровью…

— Опять кровью… — поморщилась Мунуш, касаясь его наколки под правой ключицей в виде Ока, что встает над морской волной — Как у вас все-таки все странно, у мужчин.

— … но сначала я решил обо всем сообщить лично Харт’ану Гортхару, — продолжал молодой сотник, не обратив внимания на ее реплику. — Именно лично, в конце концов, если он прикажет мне броситься на меч — я это сделаю, не сходя с места…

Он помолчал, свел и вновь расправил плечи, расслабляя криво сросшуюся спину:

— Кстати, скорее всего именно такой приказ от Него я и получу.

Комендант Кирит-Унгола говорил это без страха или сожаления. Отправляясь в Лууг Бурз после побоища в крепости и таинственного исчезновения ценного пленника, он с самого начала был готов смыть кровью позорное пятно на чести безупречного воина. И только желание еще раз послужить, еще хоть чем-то перед смертью пригодиться Отцу Ночного народа удержало от последнего в жизни удара его руку, не знающую ни промаха, ни жалости.

Орчиха нетерпеливо отмахнулась. Какая-то мысль заставила ее вскочить, покинув уютную живую лежанку.

— Когда-нибудь однажды я сама стану хар-ману, — Мунуш посмотрела в черные глаза своего любовника. — У меня будет свое собственное племя, свой клан. Ты… ты согласен будешь… ты согласишься принять копье вождя этого племени? Моего племени?

— Хм… хорошая же из тебя выйдет хар-ману с твоим отношением к правилам! — улыбнулся Шаграт, обнимая ее и касаясь носом волнистой челки. Мунуш в шутку зашипела, как рассерженная кошка и несильно укусила его за подбородок.

Кувшин он пообещал забрать на обратном пути. Мунуш заверила Шаграта, что к его возвращению дырка в посудине будет замазана, а сама посудина — как и полагается, расписана цветной глиной и обожжена в печи. Странно, но женщина была отчего-то твердо уверена, что из Башни ее любовник вернется живым.

— Ты меня еще переживешь! — со смехом крикнула будущая хар-ману вослед Шаграту, поднимающемуся вверх по узкой улочке ремесленного квартала туда, где над нагромождениями волнистых и ноздреватых, словно бы оплавленных огнем крыш, царила черная остророгая пирамида Башни с пылающим Оком. Сотник цыкнул зубом, не слишком веря в подобное предсказание, и прибавил шаг. Ему хотелось поскорее покончить с неизвестностью.

Вот и Площадь Ока, огромный девятиугольник, сверкающий драгоценным обсидианом, привезенным со склонов Огнедышащей Горы и стоивший жизни не одной сотне рудокопов. Девятиугольные плиты были пригнаны друг к другу так плотно, что между ними нельзя было бы просунуть даже кошачью шерстинку. Черная поверхность вулканического стекла отражала небо и парящее в нем алое Око, бросая тревожные красные блики на лица и доспехи солдат почетного караула у входа в Башню. Все точно так же, как и много лет назад — подумалось Шаграту, даже караульные, кажется, с тех пор не поменялись. Впрочем, разглядеть черты их лиц в прорезях украшенных волчьими хвостами шлемов не представлялось возможным. Знал Шаграт точно одно: почетная обязанность охраны покоев Отца Ночного народа с незапамятных времен войн с Великими Уллах и по сию пору возложена на старейший из ныне живущих кланов иртха: клан Красного Волка. В свете Ока мех хвостов на шлемах стражи, действительно, казался ярко-красным как закатное небо.

По внешней стороне площадь кольцом окружала вороненая стальная цепь, натянутая меж девятью каменными столбами. Цепь эта на первый взгляд не была неприступной преградой: в середине меж двух соседних столбов она провисала почти до земли, и через нее без труда перешагнул бы даже ребенок. Но желающих перелезть через ограду и, к примеру, покататься вокруг Башни на полированном камне как на льду отчего-то не находилось, и дело было совсем не в молчаливой страже у ее стен. Просто никому в здравом уме не пришло бы в голову без нужды или из озорства приблизиться к острорёброй громаде Башни. У Шаграта такая нужда была, и он, спокойно перешагнув через цепь, двинулся по направлению к стражникам.

Подкованные сталью форменные сапоги сотника с уверенным цоканьем ступали по плитам площади. Самому Шаграту этот звук внезапно показался возмутительно громким, и он как-то внутренне сжался от неприятного ощущения в загривке. С каждым шагом это ощущение возрастало, мозг отзывался на него волнами смутной тревоги и чувства вины. К стенам Башни никогда и никого не боявшийся дзаннарт-кхан приблизился медленно, ощущая себя уже полнейшим ни к чему не годным ничтожеством.

Башня была древней, намного древнее опоясывающих площадь каменных столбов. Казалось, ее никогда не касались руки строителей, а вся она в своем теперешнем виде, рассекая острыми ребрами скалу, сразу вышла из горных недр как младенец из материнского чрева, как клинок из ножен. Над слагавшим ее материалом не имели власти могучие силы вулкана: за сотни лет ни единой поры или раковины не появилось на ее теле, ни единый скол не нарушал бритвенную остроту стыков ее безупречных граней. Ни резьбы, ни украшений, и… ни единого намека на окна или двери. Шаграт помнил об этом еще со времен прошлого посещения и ничему не удивлялся. Поэтому он просто поприветствовал жестом почетный караул, зубами стянул со здоровой руки перчатку и приложил ладонь к стене на уровне глаз. Сверток с кольчугой и мечом, конфискованными у пленного недомерка, он сунул подмышку.

Черный камень был на ощупь совершенно ледяным, его не смогло бы нагреть никакое пламя в мире. Эти стены поглощали любое тепло, любой звук, мертвый камень будто пил жизнь из любого мельчайшего ее источника. Но вот стена под ладонью слабо запульсировала, словно бы отвечая на биение крови в жилах того, кто коснулся ее, а затем темнота сгустилась вокруг Шаграта плотным коконом, заставляя сделать еще один шаг вперед.

Молодой сотник понятия не имел, как это проникновение выглядело со стороны, но понял — он находится уже внутри Башни.

— Хасса, Харт’ан Гортхар! — вскинул он руку в воинском приветствии. — Дзаннарт-кхан Шаграт из клана Желтой Совы, пограничная стража, Кирит-Унгол, бляха номер «10/53-шан-кхарт».

— Приветствую, гхул-кхан Шаграт, — прозвучал в голове его самый невероятный и удивительный голос на свете. От звуков этого голоса нестерпимо захотелось почесать бритый череп изнутри, будто там забегали, щекоча лапками, маленькие паучки. Примерно то же самое он ощущал при общении с Назгулами, но только тогда это было мерзко и болезненно. Здесь же было, скорее, чувство странной пустоты, словно сознание существовало отдельно от тела, а голова и позвоночник — это полая флейта, в ней гуляет любопытный ветер и читает мысли и воспоминания, которые больше не доставляют сожалений.

— Ты славный воин, Шаграт, ты верно служил мне, — произнес голос в голове. — Твои предки гордятся тобой.

Очень отстраненно Шаграт понял, что вот именно сейчас бы самое время Харт’ану Гортхару приказать ему броситься на меч, и даже прикинул, как именно он выполнит этот приказ с перебинтованной рукой.

— Харт’ан Гортхар, — поднял голову Шаграт, и посмотрел в темноту прямо перед собой. — Я оказался недостоин твоего доверия, я не смог в собственной крепости уследить за ценным пленником, у меня весь гарнизон погиб в нелепой стычке. Я больше не вправе занимать свой пост и прошу освободить меня от него и назначить на мое место…

Тут он осекся, ибо голос зазвучал вновь:

— Возвращайся в Кирит-Унгол, гхул-кхан Шаграт. Я не освобождаю тебя от должности, ты нужен там на своем посту. Наша война продолжается. У тебя снова будут воины, столько, сколько нужно. Отдай мне то, что принес с собой и ступай.

Щекотка в голове прекратилась, сознание вновь воссоединилось с телом. В ушах звенело, а перед глазами по-прежнему стола только тьма. Очень медленно, чтобы сохранить равновесие, Шаграт нагнулся и положил на пол злополучный сверток с вещами сбежавшего пленника. Ничего не произошло, перетянутая кожаным ремнем скатка не растворилась в воздухе, не вознеслась ввысь, не растеклась по полу, а так и осталась лежать возле носков форменных сапог сотника.

— Я могу идти? — крикнул он в пустоту, но не услышал ответа. Аудиенция была окончена.

Глава 40

Ледяной северный ветер провожал воинов Унсухуштана в этот решающий бой, налетал порывами со стороны Ворот, перед которыми на двух холмах замерло вражье войско. Холмы эти за долгие десятилетия были сложены из кокса и отработанной породы, что остаются после добычи руд и выплавки стали. Негодный шлам, пустой мусор успел обрасти густой, но поникшей от холода травой, превратив кучи в настоящие холмы. Так или иначе, теперь на этих высоких точках красовались знамена неприятеля, явившегося на самый порог. Ну что же, самое время их встретить.

Мощная стена разделяла две армии, Черные Врата были закрыты. Подойти ближе тарки бы не смогли из-за мелкого таингурового болотца, появившегося аккурат перед Вратами луну назад. По неизвестной причине, кровь земли начала проступать в этом месте сквозь поры земли точно пот — на коже больного лихорадкой. Шаманы видели в этом страшный знак, дурное предзнаменование: земля тяжко больна, огонь гложет ее изнутри, заставляя вздрагивать и стонать в муках. И скоро болезнь эта разрешится: тихим выздоровлением или бурным приступом безумия и огня, уничтожающего все на своем пути. И как ни затыкали глотки говорящим-с-духами посланцы Харт’ана Гортхара, но шепотки ползли и ползли, находя уши, заползая ледяными змейками в сердца заставляли в ужасе творить охранные жесты и опасливо касаться земли ладонью, будто успокаивая ее как встревоженное животное — авось пронесет!

Войско ждало лишь сигнала. Но первым из Ворот выехал совсем небольшой конный отряд: комендант Лууг Бурза с охраной. Створки тяжко повернувшись на гигантских петлях, сомкнулись за ними и снова потекли томительные часы ожидания. Не совсем ясно было, к чему вообще нужны переговоры: раскатать эти несчастные несколько тысяч тарков по склонам мусорных куч как рыбьи потроха — и дело с концом! Но у командования были свои планы. Самые внимательные и зоркие из бойцов могли бы заметить, что поперек седла одного из сопровождающих безоружного гхул-кхана солдат лежит, придерживаемый рукою, продолговатый темный сверток. Но что же это? Неужели нечто настолько ценное, ради чего тарки согласятся отвести войска? Но додуматься ни до чего путного даже самые сообразительные не успели, так как морозный воздух рванул долгожданный сигнал к наступлению.

Загремели барабаны, взвились к небу языки пламени. Все двери и ворота Мораннона распахнулись. Как волна через открытые шлюзы, хлынули из них вооруженные отряды.

Пыль клубами взвилась из-под ног солдат, которые вышли по сигналу из-за отрогов Пепельных Гор, вздымающихся за дальней башней. Бесчисленные отряды спускались с гор по обе стороны от Мораннона. Гондорское войско оказалось в мешке: вокруг серых бугров, на которых оно стояло, смыкалось кольцо врагов, вдесятеро превосходящих числом. Саурон сжал свои стальные клещи.[86]

Над движущимися отрядами со стороны Моргула пронеслись Назгулы на своих крылатых тварях: теперь, правда, уже не Девятка, но разницы особой не было. Первая волна мерзкого, выворачивающего наизнанку воя обрушилась с небес. Но тарки держались молодцом — ушей не зажимали, на колени не падали. Привыкли, видать, под Минас Тиритом!

Перед таингуровым болотом расположились стрелки и дали залп из анхуров по навесной. Пока тарки, пораженные стрелами, падали, внося смятение в ряды своих товарищей, болото напролом пересек большой отряд троллей, вооруженных тяжелыми молотами. Огромные, в шесть локтей ростом толстокожие гиганты быстро добежали до врага и обрушились на сомкнутые ряды, разбивая шлемы и головы, дробя щиты и плечи, как кузнецы куют мягкое горячее железо. Растерянные сухн’ай пытались рубить их мечами, но прежде чем хотя бы сколь-нибудь серьезно пострадать, каждый тролль успевал оставить на своем пути дорожку из хорошо отбитого мяса с обломками костей и фрагментов доспеха. Сообразив, что в ближнем бою от этих тварей спасения нет, тарки карабкались на вершины холмов, откуда их методично снимали лучники. Единственной проблемой было нормально прицелиться в такой гуще. Но анхур-кханы знаменитой Третьей Нурненской никогда не боялись проблем! Особенно у двух неразлучных приятелей: Хаграра и Ранхура-маленького. Благополучно пережившие и осаду Осгилиата, и бойню под Минас Тиритом, друзья снова стояли плечом к плечу, на этот раз на самой границе своей пропахшей железом и таингуром родины.

Внезапные крики указывающих в небо сухн'ай заставили иртха отвлечься от истребления войска союзников и взглянуть вверх. А посмотреть там было на что! Огромные птицы, похожие очертаниями на орлов, бросились на крылатых тварей Зрачков Всевидящего Ока. Теперь бой кипел не только на земле, но и в небе. Острыми когтями гигантские птицы рвали тонкие перепонки кожистых крыльев звероящеров, вынуждая их уворачиваться. Вой оборвался, седоки тварей тоже активно принимали участие в бою с птицами, которые нападали группами из двух-трех особей, одновременно вцепляясь в жертву с разных сторон, вырывая загнутыми клювами куски плоти из тел. Так как жертв было всего восемь, а орлов — много больше, то исход воздушного боя оказался вполне предсказуем. Исклеванные, с выбитыми глазами и разодранными крыльями, едва способные держаться в воздухе, звероящеры Назгулов развернулись и устремились вглубь страны, обратно в Моргул. И в этот миг равнину сотряс первый подземный толчок.

Многотысячное войско замерло перед Моранноном. Союзники против полчищ Мордора. В небе над черной башней пылало безжалостное Око. Но вовсе не оно притягивало взгляды закаленных в боях воинов. Тысячи пар глаз были устремлены сейчас на далекий-далекий призрачный огонек над Горгоротом: туда, где светилась красным вершина Роковой горы.

Алое сияние над Ородруином разрасталось и становилось ярче, под ногами заворочалась, загудела набатным гонгом земля. А потом жерло огнедышащей горы вскипело, брызнуло лавой будто перерубленное горло — кровью, исторгло в небо острые камни. Треснули высокие скальные стенки, и пылающие ручейки покатились по склонам вниз, увлекая за собой камни и чахлую растительность, прочерчивая в пепельной черноте злые и прекрасные тонкие письмена. Это было началом конца, уготованного земле Ночного народа. Земле, на которой несколько поколений иртха все-таки успели прожить в покое без гонений и войн. Именно сейчас защитники этой самой земли с ужасом осознали, что защищать вскоре будет нечего. Что все напрасно. А подземный гул нарастал, камни под ногами пустились в бешеный смертельный пляс, зазмеились широкие трещины, в которые проваливались орки, люди, тролли, ездовые животные — проваливались, чтобы сгинуть там навсегда. Небо тоже будто содрогалось от ударов раскаленных камней, черный горячий пепел наполнил воздух, неся смерть от удушья и яда всем, кто был в тот миг на Горгороте. В закрывших свет тучах тут и там вспыхивали молнии, добавляя ужаса в общую картину стихийного бедствия, поразившего Унсухуштан. А потом конус вулкана треснул, расколовшись на несколько частей, и потоки лавы устремились в вызванные землетрясением разломы. Несколько тяжких глубинных взрывов стали подтверждением самого худшего из возможных сценариев: лава все-таки зацепила таингуровые пласты. Не нужно было быть мастером скважин, чтобы понять — это конец. И иртха понимали.

Многие падали на колени, словно бы им подрубили ноги. Иные рванулись назад к рушащимся воротам, словно пытаясь предупредить или спасти своих родных, оставшихся по ту сторону Изгарных гор в смертельном неведении. Были и те, кто с безумным ревом бросались на пики и мечи врага, уже не видя смысла ни беречь свою жизнь, ни пытаться отнять чужую. И этим замешательством и ужасом не преминули воспользоваться союзные войска Рохана и Гондора.

Глава 41

Тьма… тьма… Она, казалось, затопила всё окружающее пространство, и даже бесцветья здесь не было — только чернота. И в этой черноте склубился страх, не обычный, пусть даже очень сильный испуг, а безумный обессиливающий ужас, расходящийся волнами по телу и проникающий во все поры чьим-то цепким, обшаривающим взглядом. Она знала — чьим… Знала, что не дойти, не выдержать… И всё равно — шла.

Ноги чувствовали твёрдые плиты пола, но Шара ничего не видела вокруг: ни камня под собой, ни стен, ни потолка. Их не было в том мире, воспринимаемом с помощью зрения. Ничего материального, ощутимого, осязаемого — несмотря на то, что снаружи Башня выглядела неприступной и даже более чем реальной.

Реальной настолько, чтобы выстоять в любую осаду, если бы конечно, какому-нибудь безумцу пришла в голову мысль штурмовать Барад-Дур, Бастион Тьмы. Нет, не мощь, а страх был основным его оружием.

Шаг, ещё шаг… вперёд — наверное? — здесь не было направлений, но заблудиться невозможно. Чужая могучая воля вела, словно на поводке, не сорваться: ни случайно, ни намеренно. Никуда не деться от неё. Здесь — уже нéкуда, как рыбе — с крючка… Никуда… Нéкуда.

Но она знала, куда шла и зачем. Она и не думала срываться, позволив крючку зацепить себя, чтобы невидимая сила была единственной путеводной нитью в мире мрака.

Что-то изменилось… Внезапно Шара каким-то шестым чувством поняла, что если бы могла узреть невидимое, то стояла бы в огромном зале с потолком, уходящим в пустую высь. Чёрные стены колыхались, призрачно-бесплотные, но орчиха знала, что нет материала прочнее, чем тот, из которого высечены стены Обители Мрака. Ни кхазад, ни сухну, ни даже йерри никаким умением или чародейством не смог бы сотворить подобного. Зал пульсировал всеми стенами, казалось, замок живёт и дышит, бьётся в такт с сердцем своего хозяина, тяжкими и полными муки ударами отмеривая вечность.

Здесь объединялись два мира: тварный и призрачный, сменяли друг друга с частотой биения стен и пола. Зал существовал в них обоих, но представлялся по-разному. В одном виделась пустота, абсолютная и чёрная, но скрывающая в себе ужас. В другом — пустота наполнялась смыслом, это была уже не безграничная, а просто очень большая комната. Вероятно, её следовало бы назвать тронным залом, ибо в глубине на возвышении покоилась чернокаменная глыба трона, который…о, ужас — не был пуст!

А потом Шара увидела Его. Не увидела даже, а почувствовала, поняла, что это — Он. И взгляд застыл, прикованный к чёрной фигуре — уплотнению мрака. И, наверное, тогда орчиха впервые поняла то, о чём никогда прежде не задумывалась: легенды бессильны описать такую встречу. Для того чтобы вообразить, необходимо перестать быть телесным существом, перестать думать и видеть так, как они. По найденной в одной из человеческих книг летописи великий воин Исилдур бился с Врагом лицом к лицу и отсёк тому палец с Кольцом… Людская выдумка! Врага они представляют в виде человека — пусть чудовищного, огромного, чёрного — но всё же имеющего материальное тело существа. Руки, способные держать меч; плоть, которую можно ранить… а разве бывает иначе? Бывает…

И то, что видела сейчас Шара, противоречило природе, уму и пониманию. И ещё она знала, что даже если выберется отсюда живой, то никому не сможет рассказать и объяснить того, что открылось ей пред ликом Саурона, Чёрного Властелина Мордора.

Она стояла посреди зала, маленькая и растерянная. Знала, что не спрятать своих мыслей… да это и ни к чему… Читай. А я… я просто открою на нужной странице…

— Хасса, Харт’ан Гортхар! — звонкий голос разорвал тишину просто и бесхитростно. Вздрогнули, сбиваясь с ритма, стены, никогда прежде не слышавшие голоса живого существа. А орчиха глядела прямо на сидящего, приветствуя его почтительным поклоном, как любого вельможу или правителя. Но прежде, чем растаял последний отзвук её собственного голоса, она уже догадалась, что здесь не говорят словами. Он не нуждается в этом…

— Пришла… Ну и чего ты хотела?

Маленькая тощая фигурка в чёрной кожаной рубахе до колен и чёрно-багровом плаще лучника с полустёртым знаком Ока пробирается через болота… Лезет, цепляясь за отвесные скалы… Идёт по выжженной равнине Горгорота…

…ни насмешки, ни ярости, ни любопытства… Презрение…

— Ну и зачем?

Шара поклонилась, не произнеся ни слова.

— Ты — Майя. Разве нужны ответы тому, кто читает в душах?

…Рябь на поверхности…

— Хочешь, чтобы я прочёл сам?

…Кивок..

Чуждый разум запустил щупальца в мозг. Шару охватил страх, точно в наглухо запертой комнате вода подползает к ногам, поднимаясь всё выше… Наверх…скорее наверх. Всплыть… Но не спастись — вверху потолок, а вода заливает всё, заполнят комнату, не оставляя для воздуха места. Страх безнадёжности и отчаянья: последний пузырёк воздуха… их больше нет, потолок сливается с равнодушной водной гладью… И как никуда не деться от воды, заполняющей комнату, так и не ускользнуть, не прикрыть ничего от этого равнодушного обшаривания памяти. Пусть… Листай! ищи умысел, цели и задачи в ворохе бессмысленных лет… Третья Нурненская стрелковая дивизия… сотня Тхаруга, номер бляхи — «28/16-ка-арк»… Можно подумать, что вся эта чушь — и есть настоящая жизнь, что слова могут выразить настоящую суть. Неужели она и сама когда-то так считала? Ах, не там, не там ты ищешь… Смотри же… А я сделаю так, чтобы ты не пропустил ничего, чтобы прочёл всё в нужной последовательности… Как там было? «Шести народов старших кровь вспять повернет кольцо веков, и станут равны пред судьбой Творец, Хранитель и Изгой». От имени шести народов она стояла сейчас здесь, от имени всех тех, чья кровь бежала по жилам, повинуясь ударам перепуганного сердца. Ее собственного… и еще одного, совсем маленького, чье биение еще не слышно было в утробе, но которое уже невольно хранило историю затерянного клана Ледяной Луны, замыкая круг.

Она подставляла свою память под Его ищущий взгляд — ткала видения? Или это делал Он сам, вызывая к жизни созданные и накрепко засевшие в памяти образы?…Образы того, что было ещё до рождения тысяч и тысяч ныне живущих, до её собственного появления на свет…

…Долина, озарённая мягким сумеречным светом, ласковым, точно материнские ладони…Серо-жемчужный блеск: туманное свечение вечернего неба, отражённое в реке…Стройные золотистые сосны на всхолмье, лёгкое кружево мостов переброшено через потемневшие воды…Последнее солнце освещает деревянные дома, вырисовывая мельчайшие подробности резьбы ставней, коньков и наличников…Ивы, склонившиеся к воде, листья — узкие и длинные — шелестят с лёгким звоном, точно тончайшие серебряные пластинки и отзывается им далёкий звонкий смех…

…Гэлломэ… Лаан Гэлломэ…Серебристый туман, наполняющий до краёв чашу долины…

— Кто ты?!

…яростная острая боль пронзает мозг… Выдержать.

— Я — твоя память, Гортхауэр…

…Двое. На фоне закатного неба- облака цвета пламени… Двое. Темная высокая фигура: волосы — ночь, за спиной крылья. Перед ним, опустившись на колени — второй, тонкий как свеча и юный как ветер… сияние глаз. И руки соприкасаются, ладонь к ладони…Едва различимый голос, полный тихого счастья:

— Тано…кори’м о анти-этэ…

Улыбка озаряет лицо стоящего…

— Кор-эмэ о анти-этэ… — тихий выдох. Лица не видно, но голос…

Не забыть никогда…

— Учитель… Тано…

— Да, Гортхауэр. Память зовёт тебя…Вспомни!

— Нет. Больно.

…в воздухе тугой спиралью клубится гнев, словно видение напомнило о пережитом бессчётные века назад…

— Больно… Его… больше нет.

…Точно соль — в открытую рану… Рану, которой не зарасти никогда…

Его больше нет…

Они отняли его у меня… Всё что было…

Моя боль — моя месть…

Месть за Тебя…

— Нет, Гортхауэр. В нём не было зла. Твоя месть ему не нужна.

…Молнии во взгляде…

— Меня — нет. Я — Саурон.

Моя месть — моё оружие. Моя сила.

Кольцо станет моим вновь, и Сила возрастёт стократно…

…Кольцо…

Да, конечно! Металл, впитавший Силу и боль потерь… Вещь, чей создатель мечтал лишь об одном — о мести… Тьма Изначальная!

Что же эта проклятая безделушка с тобой сделала, мальчик…

…что ты сделал с собой!

«…ибо оно поработит волю, погасит все желания… Чем сильнее могущество того, в чьи руки попало проклятое Кольцо Врага, тем скорее оно подчинит его себе, сделает своим рабом…» Да! да, тысячу раз прав был Митрандир… Месть не отпустит истерзанную душу до тех пор, пока не исчезнет Кольцо…

Она не сама поняла это: просто вспомнила разговор с Гэндальфом, а теперь ещё и прочла мысли Гортхауэра… нет, Саурона — Гортхауэру не освободиться, пока не сгинет всё созданное его теперешней ипостасью.

— Твоя сила — это не Кольцо, Владыка… — грустно улыбнулась Шара. — Неужели ты и вправду думаешь, что Силу можно заточить в кусок золота, спрятать, потерять или отдать по своей воле? Нет, Гортхауэр… Твоя Сила была с тобой неотлучно все века скорби и боли, не покидая ни на миг… ибо это — любовь к Тано… Но ты обратил её во зло, сделал дружбу клинком, а боль утрат — местью…

…Ведь ты же давно не видел его лица. Злоба, объявшая тебя, не даёт тебе увидеть, как прежде, родные черты. Даже сейчас…

…Кольцо, твоя Сила — обернулась проклятием — для тебя…

…Освободись. Вспомни. Вспомни всё!..

Тьма на троне начала менять очертания, по непроглядной поверхности пробегали волны. Будто сомнение терзало Чёрного Властелина.

Шара напряглась и увидела то, что происходило сейчас за много-много лиг отсюда, за равниной Горгорота — на вершине Роковой Горы…

Расселина полыхала пламенем, клокочущим и ревущим в горных недрах. На скалистом уступе лежат ничком две маленькие, оборванные полуживые фигурки. А тощее, невероятное в своём уродстве существо плясало на краю кратера, безостановочно выкрикивая в охватившем его экстазе одно лишь слово: «Прелесть! Моя прелесть!..»

…В воздетой к небесам когтистой лапе существа пылал окровавленный ободок яростно кипящего золота… «Прелесть!..»

…Падали на каменный пол алые капли… «Прелесть!.. Она моя!!!»

…безумная пляска на грани абсолютной власти и бездны небытия…

Но вдруг…

Мир стал виден глазами Горлума, нового Властелина Кольца…

Вот оно, нашлось сокровище! Моё! Только моё…

Земля ушла из-под ног, сменившись предательской пустотой…Зацепиться! Хоть за что-нибудь! Нет! Нельзя, чтобы Прелесть погибла…

Пальцы в отчаянной попытке скользят по отвесным стенкам кратера, но тщетно — ни единой трещинки на отполированном лавой камне…Жар обдаёт жестокой волной, обжигает сворачивающуюся кожу… в лёгких не воздух — огонь. Кипящая внизу лава…Боль затопляет всё, каждую клеточку…и уже не крик, а безмолвный стон, последний зов —

Прелесть…

Пре-е-елесть!!!

После огненного кратера чернота зала кажется непроглядной. Щуря ослеплённые вспышкой лавы, поглотившей Горлума, глаза, Шара услышала звук, похожий на вздох… Покачиваясь от навалившейся после напряжения усталости, она прочистила горло…

— Свершилось… — голос зазвучал тускло, но внезапно окреп, наливаясь силой. — Хранитель Кольца исполнил поручение.

Кольца больше нет, ты — свободен!

Ты свободен, Гортхауэр!

Гортхауэр…

Ортхэннэр…

Сгусток тьмы на каменном троне… мантия мрака рассеялась. Перед Шарой стоял Он в своём истинном обличье…

…рождённый в пламени клинок… яростный восторг творения…

Молодое и прекрасное лицо — навеки застывшая скорбь…

Таирэн Ортхэннэр… Ученик, переживший Учителя…

Пол дрожал под ногами, ходил ходуном. От глухих подземных толчков содрогались стены. Глубокая трещина подобно удару гигантского меча, рассекла каменные плиты пола. Грохот гибнущей твердыни стал единственным звуком в застывшем мгновении изломанного пространства…

Шаг вперёд, надежда в широко распахнутой черноте глаз…

— Ты?… Как ты это сделала?

Красноватые искорки тают в глубине орочьих зрачков…Получилось… Пламя бушует, пол встаёт на дыбы… Голос тщетно пытается перекрыть рёв стихии…

— Его не вернуть, Гортхауэр. Вам не суждено встретиться здесь…Но любовь к Учителю — сила твоя! Слышишь?! Эта Сила — твоя…

Посреди круговерти чёрного смерча, ежесекундных обвалов и свистящих в воздухе камней появилась картина — полотно видения:

Далеко, за пределами Сущего… За Вратами Ночи — одинокая фигура во мраке… Склонённая голова, бессильно опущенные руки в оковах.

— Тано!

…И стоящий, точно услышав этот отчаянный зов, медленно поднимает голову. Два серебряных потока седых волос… в их ореоле — лицо…

Страшные застарелые шрамы, избороздившие щёки…Черные провалы на месте глаз…

Прекраснейшее из всех лиц — дорогое лицо Тано…

— Ты свободен, Ортхэннэр… Так как может быть свободен только Ученик в своём желании следовать за Учителем… Он ждёт тебя…

Шаг ввысь, в пустоту — лишь белеют вскинутые вверх руки, протянутые к видению: в отчаянно-исступлённом жесте соприкосновения — ладонь к ладони…

Тано!

Я иду к тебе!!!

Кори’м о анти-этэ, Тано…

…И Стоящий-во-Мраке улыбается…

Глава 42

Войска союзников победили, враг был полностью разбит, уничтожен морально и почти что физически. Единственное, чего до сих пор никак не могли сделать победители — это ступить на землю побежденных: перемолотое недавним извержением и покрытое потеками раскаленной, медленно остывающей лавы, запорошенное острыми камнями и горьким пеплом плато Горгорота не пропускало ни своих, ни чужих, словно бы храня неприкосновенность земли Ночного Народа даже после того, как все ее защитники пали у ворот Мораннона. Вернее, может, кто-то и спасся: разглядывать было некогда, а преследовать бегущих оказалось и вовсе невозможно. Это стало ясно сразу же после того, как несколько всадников погубили коней по ту сторону Черных врат — животные просто насмерть отравились испарениями горящего под землей таингура. Людей ожидала та же участь.

На месте Барад-Дура красовалась мощная воронка, Минас Моргул стоял пустым как мертвая кость. И только Кирит-Унгол, единственная из всех пограничных крепостей, продолжала сопротивление. Гхул-кхан Шаграт принимал под свою руку всех уцелевших в побоище у Врат, так что новый гарнизон скоро разросся до размеров предыдущего, погибшего в стычке со «щербатыми». Что ж, Гортхар-сама держал обещание даже после смерти: у Шаграта снова появилось сколько нужно воинов. Теперь настал черед послужить если не Ему самому, то хотя б его памяти, выполнить посмертный наказ Властелина. Только сейчас молодой сотник понял, что означали слова Харт'ана Гортхара о том, что война не окончена и он, Шаграт из клана Желтой Совы по-прежнему нужен на своем месте: не имея возможности сплясать на руинах вражеской столицы, а также сорвать и сжечь ее знамя, тарки переключились на Паучью заставу, обрушив на горную крепость всю свою ярость и ненависть к Ночному народу, а также не меньше тысячи бойцов.

Шелоб так и не оправилась после ранения. Дохлой ее, правда, так и не видели, но на всякий случай Шаграт распорядился завалить проходы в ее логово. Как оказалось: поздно — первые отряды тарков успели пройти по тоннелю и на выходе просто сломали свежую сырую кладку, оказавшись во внутреннем дворе. Здесь их здорово потрепали мергены, но основная масса, прикрываясь сверху щитами, добралась до ворот и принялась их ломать.

Бой уже кипел на нижнем этаже башни.

— Дзаннарт-кхан! Дзаннарт-кхан!

Сгорбившийся у стены и зажимающий рану руками Шаграт с трудом поднял голову и увидел над собой лицо дядьки Пильхака, лекаря. Эх, до чего неудачно стрела пришлась — не в панцирь, а в незащищенное бедро. Не успела за две седмицы рука зажить после моргульского клинка, так теперь еще новое ранение. Стрелу Шаграт вырвал вместе с ярко-алым фонтаном, но оголовок ее застрял в мышцах и теперь причинял сильную боль. Отвоевался, похоже, на сегодня. А будет ли завтра — одним духам ведомо.

— Эх, ну что ж вы неудачно-то как… — причитал Пильхак, накладывая жгут и немилосердно дыша при этом оригхашем. — Артерия у вас задета. Теперь какая уж драка, только лежать остается. Дайте руку, я вас наверх оттащу, в башню.

— Что там происходит? — коротко спросил сотник. — Много раненых?

Виток за витком ложился бинт. Старый лекарь покачал головой.

— Раненых нет почти. Да и живых — тоже. Вас когда ранили — Уфтхак и дзарт-кхан Маухур оставались, проход наверх защищали, а остальные, кто внизу был, уже того… Не встанут. Тарки их всех — и здоровых, и раненых…

Стиснув зубы, чтобы не заорать от боли, Шаграт поднялся, цепляясь за неровности стены. Выпрямился.

— Стрелки… что?

— Видел Удрука живого и двух мальчишек из новеньких-то. Пойдемте, дзаннарт-кхан, наверх.

Шаграт сделал шаг, опираясь на раненную ногу и, посерев лицом, закусил губу до крови.

— Гохар есть? — задушевно прошипел он, часто дыша.

Пильхак сокрушенно покачал головой.

— Весь запас в лазарете извел вчера, а больше нету. Ни еды, ни зелий. Кто ж знал, что все это зазря… — внезапно, он оживился, полез за пазуху и извлек плоскую стальную флягу. — Вот это есть зато, хлебните, дзаннарт-кхан.

Фляга источала знакомый запах. «Жидкий огонь», хм, неплохо. Уж что-что, а свое любимое пойло старый пьянчуга прихватит с собой даже на Поляну Предков. Сотник сделал хороший глоток. Резко пахнущая, мучительно едкая жидкость обожгла язык и горло, вышибла из глаз слезы, но отчего-то придала бодрость. Боль немного отступила.

— Отведи меня на стену, Пильхак — попросил он.

Медленно, в четыре ноги, комендант Кирит-Унгола и тащивший его на себе лекарь, поднимались по вырубленным в скале ступенькам. Их было невыносимо много, этих ступенек — и как он раньше этого не замечал? Снизу доносились крики тарков и иртха, звон стали. Значит, держатся еще Маухур и Уфтхак…

На стене укрывшийся за базальтовыми глыбами Удрук методично посылал стрелу за стрелой в нападавших. Возле него на расстеленном лархане лежали все оставшиеся стрелы — что-то около трех десятков. У дальнего конца крепостной стены валялось двое мертвых сухну, очевидно, сумевших чудом влезть по скальному склону: большинство же было сбито стрелами при попытке забраться на стену и их тела теперь украшали внутренний двор разнообразием поз. Рядом с Удруком трудились трое мергенов из последнего набора, их стрелы разили врагов без промаха, но слишком уж мало было этих стрел. Счастье еще, что луки тарков уступали мордорским анхурам в дальнобойности, снизу до площадки стрелы просто не долетали. Но вечно это, как и любое счастье, продолжаться не могло: каждые два-три удара сердца стрел становилось на четыре штуки меньше, а тарки все не кончались.

— Багнур, вон того сбей, в шлеме с перьями — велел новичку Удрук, выцеливая своего врага. — И пока все, отдыхай, дальше я сам…

— Йах! — кивнул названный Багнуром и прилип взглядом к кончику стрелы поверх натянутой тетивы.

— Удрук!!! — окликнул стрелка знакомый голос. Тот обернулся и увидел окровавленного коменданта, повисшего на плече Пильхака.

— Гхул-кх..

— Молчать! Я говорю сейчас — рявкнул Шаграт, и Удрук поперхнулся собственными словами. — Бери ребят и уходи. Забирай остаток стрел, поделите на четверых поровну и ходу! По перевалу на восток, а дальше по горам к югу, уходите как можно дальше туда.

— Гхул-кхан, да я с тобой останусь! — вскочил на ноги возмущенный стрелок. — Зачем мне на юг?

Шаграт закусил губу еще сильнее, собрался с духом и заговорил снова, но начальственного рыка у него уже не получилось.

— Мы проиграли, Удрук. Лууг-Бурз разрушен, Харт’ан Гортхар мертв. Спасай парней, уводи их на юг. Там еще можно держать оборону. В горах. Это приказ, понял? Именем Гортхара!

— Й…йах, — кивнул тот, и опрометью кинулся собирать оставшиеся стрелы. Молодежь смотрела на них обоих с недоверчивым ужасом.

Ближе к площадке верхнего яруса, на котором находились покои коменданта, Пильхак остановился.

— Мочи больше нет, дзаннарт-кхан! Прости, что не уберег раненых-то…

— Пильхак, да не начинай еще ты тут… — зло перебил его серый от боли Шаграт, но старый лекарь, хоть взгляд его и походил на взгляд побитой собаки, был непреклонен.

— Вот, держите — он вынул флягу с оригхашем и с поклоном подал ее дзаннарт-кхану. Пока руки того были заняты — одна держалась за стену, а вторая — принимала дар, Пильхак ловко вытянул й’танг Шаграта из ножен и, дабы не попасть под горячую руку, отскочил вместе со своей добычей подальше к лестнице.

— Какого хрена… — опешил комендант.

— Вы свое на сегодня й’тангом уже отмахали, дзаннарт-кхан, это я вам как лекарь заявляю — широко ухмыльнулся дядька Пильхак, показывая съеденные желтые клыки. — А я еще нет. Я должен перед предками вину искупить за тех, кого в стенах лазарета не сумел от врагов спасти. Прощайте!

И с удивительной для его возраста резвостью старый пьянчужка с трофейным й’тангом побежал вниз по лестнице, навстречу врагам. А Шаграт так и остался стоять, здоровой рукой вцепившись в стену, а покалеченной сжимая прощальный подарок дядьки Пильхака — его флягу.

Топот шагов лекаря стих вдали, вернее — он утонул в шуме кипевшего внизу боя. Звуки битвы приближались — похоже, Маухура и Уфтхака больше нет среди живых. Значит, Пильхаку тоже недолго ждать искупления своей вины: тарки заняли башню, и теперь поднимаются вверх. Скоро они встретятся. Интересно, успели ли уйти стрелки или погибли смертью храбрых? Неважно. Важно другое: при любом раскладе он, Шаграт из клана Желтой Совы, остался последним живым воином в крепости Паучьего Жала. А это положение, как-никак, обязывает.

Шаграт отхлебнул из фляги, заглушая боль ран, и хромая, потащился дальше вверх по винтовой лестнице. Мимо каморки под крышей, в которой еще какие-то две седмицы назад содержался ценный пленник, так заинтересовавший Горбага. Еще выше. Жгут на бедре пришлось ослабить, иначе нога становилась чужой и отказывалась повиноваться. Лучше уж боль. Насыщенная оригхашем кровь незамедлительно пропитала повязку и закапала вниз, на ступени, сворачиваясь шариками в пыли. Здесь уже Наркунгур знает сколько лет не ступала ничья нога, и потому, в отличие от нижних ярусов, камень лестниц оставался здесь первозданно шершавым, давая дополнительное сцепление подошвам.

В состоянии пьяно-веселой злости Шаграт медленно поднимался по ступеням. Предсказание Мунуш-таки сбылось: он пережил ее, а вместе с нею — и всех жителей Лууг Бурза на целых два нах-харума. Боль и одеревенелость отступили, теперь можно было не морщиться и не хвататься за стену. Снизу поднимался гул, нарастая как морской прибой. Скоро тарки будут здесь. Еще немного, ну же! Ударом плеча сотник распахнул низкую дверцу, что вела на крышу башни. Яркий свет солнца обжег чувствительные глаза иртха, но Шаграт не обратил внимания на новую боль. Перед ним возвышался шпиль, на котором наполненный ядовитым пеплом ветер полоскал черное знамя Кирит-Унгола: Кургузу-хирг в обрамлении серебряной паутины. Сам же он стоял на крошечной площадке, предназначенной для подъема и спуска флага.

Снятое знамя он старательно полил остатками оригхаша, хотя и знал — это излишняя мера. Благо, погода стояла сухая, а выполосканная мордорскими ветрами ткань истончилась до состояния кисеи. Одновременно с каплями оригхаша на изображение Алого Ока Унсухуштана падали темно-красные капли, и с каждой из них уходили из тела силы.

Люк на крышу так и оставался открытым, из него, многократно усиленный эхом несся топот и гомон сухну, стремительно приближающихся к верхушке башни. Не успеете! Шаграт ухмыльнулся и ударил кресалом о кремень. Чадное, но яркое пламя с синеватыми краями в одно мгновение охватило ветхую ткань. Знамя Кирит-Унгола не достанется врагу, как не достанется и его последний защитник.

— Харт’ан бурзу!!! — крикнул он в небеса и, сжимая в руках пылающее знамя, сделал единственный шаг. Бездна раскрылась под комендантом Кирит-Унгольской заставы, и с высоты полутора сотен локтей он рухнул в заботливо подставленные ладони внутренней площади.

Глава 43. Эпилог

Стук копыт прервал недолгий тревожный сон. Командир пятого взвода Итилиэнской дивизии Халдар мгновенно открыл глаза. Несколько секунд он тупо созерцал потолок палатки, словно ища на темно-зеленой ткани ответ на вопрос: что готовит грядущий день? Не нашел… Ах, как скверно. Как же хреново! Великие Валар, когда же это кончится…

Нестройный гул голосов приближался и становился все громче. Слышалось ржание коней, стук топора свидетельствовал о том, что старина Фелегон приступил к исполнению своих обязанностей кашевара. Да, у нас, похоже, гости… Наскоро умывшись водой из жестяной плошки, Халдар надел доспех и сапоги… Кого там принесло? Старательно прислушался, но слов разобрать не удалось. Зато этот голос он узнал бы из тысячи… Проклятье! Только вас, господин наместник, здесь не хватало… Интересно, вернулся ли посланный в горы отряд? Скорее всего, нет, иначе бы разбудили…

* * *

Набросив поверх доспеха форменный плащ, Халдар откинул полого палатки и решительно шагнул навстречу приближающейся группе людей. Да, приятная встреча. Всех, кто знал государя Фарамира, неизменно привлекало в нем отсутствие какой бы то ни было надменности, за которой люди столь высокого положения скрывают презрение к окружающим. Такого рода надутых вельмож прямой как копейное древко Халдар не переносил на дух. Младший же сын наместника, несмотря на блестящее образование, исключительный ум и высокое происхождение, являл собою образчик подлинного демократизма еще со времен лесных дружин… Возможно, именно поэтому он был единственным, кто заслужил искреннее уважение как среди населения, так и в армии. Сын Дэнэтора всем сумел доказать, что для того чтобы быть великим полководцем, вовсе не обязательно уметь крутить над головой тяжелый двуручный меч со скоростью ветряной мельницы.

Халдар почтительным поклоном приветствовал командующего Итилиэнской дивизии. Широко расставленные серые глаза Фарамира рассеянно улыбнулись при виде старого друга.

— Господин наместник…

— Халдар… — Фарамир кивнул в ответ, старательно скрывая радость встречи. Сопровождение придворных явно было в тягость новоиспеченному князю. Ах, как не хотелось Халдару сейчас говорить о выполнении поставленных боевых задач, а точнее — чего уж греха таить! — о последовательности неудач и поражений. Но придется.… Вот сейчас спросит, и надо будет отвечать, причем правду. Вот сейчас…

— Ну что, Халдар? — молодой главнокомандующий остановился возле палатки с оружием. Досадливо переложил из руки парадный крылатый шлем и отдернул полог. С минуту изучал содержимое полевого арсенала, после чего вновь повернулся к сотнику. — Как успехи?

— Переменные, — вздохнул тот. — Задача не их легких, бойцы непривычны к войне в горах. Да это вы, господин Фарамир, лучше меня понимаете… На нашей стороне — численное превосходство плюс строгая организация, на стороне противника — отличное знание местности, да… впрочем, это единственное преимущество разрозненных и крайне деморализованных орочьих банд.

Халдар отчаянно тянул время, моля Единого и Великих об одном: пусть как можно скорее возвратится отряд, отправленный в горы на поиски пропавшей группы. Хоть какие-то новости… пусть даже плохие, но все же. Иначе как он будет смотреть в глаза господину Фарамиру?

Убаюкивающую речь Халдара прервал шум. Сотник резко обернулся, все его показное спокойствие точно ветром сдуло. Старый воин пожирал глазами процессию, движущуюся со стороны гор в направлении лагеря. Слава Эру! Так…впереди — Форлонг, бойца таких внушительных размеров спутать с кем-то другим попросту невозможно. Так… Вон тот, на гнедом — кажется, Линдир, еще… ага… кажется, все вернулись: пустых седел не видно. Правда, не на всех конях люди сидят в полный рост… похоже, есть раненые. Ну да ладно, поглядим, тем более что лекарь у нас свой. Главное, что все вернулись!

— А вот и группа с задания прибыла! — сообщил Халдар, старательно скрывая волнение, — да что я буду вам рассказывать, господин Фарамир! Пойдемте, встретим… Для ребят это будет огромная честь, а для вас — сведения из первых, так сказать, рук…

И пожилой сотник быстрым шагом, чуть ли не вприпрыжку, устремился навстречу приближающимся всадникам, да так, что молодой человек едва поспевал за ним.

— Халдар… — наместник, наконец, поравнялся с сотником. — Что происходит?

— А… Что, господин Фарамир? — взгляд Халдара отчаянно метался с лица собеседника на спешившихся всадников и обратно.

— На вас лица нет… — пояснил молодой главнокомандующий, отбрасывая со лба светло-русую прядь — Что-то случилось?

Халдар остановился как вкопанный. Не найдя ничего лучше, пригладил ладонью редеющую седую шевелюру, собираясь с силами.

— Да, господин Фарамир… Бывает, что и не все возвращаются. Война она и есть… — он набрал воздуха, точно собираясь нырнуть в ледяной омут, и выпалил: — Если честно…Отвратительно у нас дела! Плохо, понимаете?

Чуть прищуренные серые глаза сына Дэнэтора смотрят серьезно и сочувственно.

— Ох, Халдар… все ваши хитрости шиты белыми нитками… Я же вас не первый год знаю… Ну, что дело неладно, я сразу понял, едва вы начали излагать свои познания в военной науке… Это на вас непохоже.

— Ну вот… — казалось, сотник вздохнул с облегчением.

— Вопрос в том, насколько неладно… — Фарамир пристально взглянул в глаза Халдару. Тот нервно сглотнул, но ответить не успел. К ним подошел Форлонг.

— Мой командир… — дружинник отвесил короткий кивок, потом заметил стоящего рядом наместника и поклонился.

— Мой государь…

Молодой человек поморщился. Похоже, это обращение изрядно покоробило и смутило главнокомандующего Итилиэнской дивизии. У Халдара еще успела проскочить крамольная мысль о том, что, несмотря на недавние события и пышную коронацию Элессара Эльфинита, для многих государем продолжал оставаться именно этот высокий светловолосый человек с проницательным, чуть усталым взглядом серо-стальных глаз. Государь Фарамир… Да… видно, не судьба…

— Что с пропавшими стрелками? — выдохнул Халдар.

— Мы их нашли… — взгляд Форлонга уперся в землю.

Вознося мольбу Великим, Халдар шагнул в сторону расстеленных на земле плащей. Один… два… восемь…Эру Всемогущий! Девять…

— Вот, господин Халдар… — голос Форлонга звучал глухо, в нем звенели слезы. — Еще девять погибших… Семь — из пропавшего десятка, больше не было. И еще…

— Что? — Халдар рывком отбросил плащ с распростертого на земле тела. Ларнир… хороший был стрелок. Келедор… мальчишка. О, нет… Берегонд… предводитель отряда… — тут сотник почувствовал, что ему ужасно хочется завыть. Почище назгула.

— …Когда мы спустились в расселину, чтобы подобрать тела павших, то попали под обстрел… Мардил и Элидор…

Точно во сне, Халдар медленно потянул на себя уголок плаща, скрывающего тело. Проклятье… Дюжина смертей за две седмицы! И все те же проклятые горы…

Пальцы сотника с треском сломали охвостье стрелы, застрявшей в доспехе убитого воина. Ему не нужно было видеть оголовок, чтобы понять: кто стрелял…

— Засада? — коротко спросил Фарамир, принимая из рук Халдара оперенный обломок и внимательно его осматривая.

— Обсидиан… — глухо промолвил взводный. Стоящий невдалеке Форлонг грязно выругался, ему было уже плевать на присутствие высокопоставленного лица.

— «Обсидиан»? — прищурился Фарамир — Они, значит, до сих пор держатся? Но я думал, что после устроенного вами обвала орки понесли значительные потери…

Халдар с силой провел рукой по лицу.

— Я тоже так думал. Сначала… Но судя по интенсивности стрел, потери у них небольшие… Если вообще есть, ха!

— Есть у них потери, — пробасил Борондир, делая знак двум товарищам перенести тела убитых бойцов к палаткам. — Помните труп орка в ущелье, что в лиге ходьбы отсюда? В темных стеклах, колчан при нем… Точно из этих. Элидор с ребятами тогда ходили…

— Угу — буркнул Халдар. — Я эту историю от Элидора и слышал…

— Что за орк? — вскинул выгоревшие брови Фарамир.

Халдар только рукой махнул.

— Да…так, — сотник внезапно спохватился, с кем беседует, взял себя в руки и продолжил:

— Одному из отрядов десять дней тому назад удалось обнаружить в горах одинокого орка. Исполняя мой приказ: взять его живым, бойцы перекрыли выходы из ущелья. Орк, естественно, попытался бежать, но скальные стены плохо подходили для лазания. Ребята тогда уже знали, что за штука — орочий лук, и доспех имели соответствующий. В общем, хоть стрелял он неплохо, но меткость его не спасла: стрелы попросту отскакивали. Дождавшись, когда колчан опустеет, мои воины попытались схватить этого орка. Но в тот момент, когда кольцо людей вокруг него началось сжиматься, тот понял, что пути назад нет, сорвал с ворота рубахи какую-то крохотную скляницу и разгрыз ее зубами.

— Точно — прогудел Борондир. — Эти гады какую-то отраву на себе носят. Убивает мгновенно.

— Да-да… — рассеянно кивнул Халдар. — В общем, отряд вернулся с пустыми руками.

— Яд… — негромко произнес Фарамир, потирая в задумчивости переносицу. — Значит, твердо решили сражаться до последнего. Живыми они не сдадутся, это точно.

Воспользовавшись тем, что Борондир и Форлонг покинули их, дабы помочь перенести убитых и совершить прочие печальные ритуалы, Халдар и Фарамир переглянулись.

— Государь…что делать? Это какое-то безумие. Свой первый взвод я потерял в этих горах в первый же день. Это уже второй набор, новый состав. Государь, это были отличные воины, те, кто с мечом в руках прошел Пеленор вдоль и поперек… Те, кто сражался на Кормалленском поле. Те, кто отстоял Минас-Тирит. Государь!

Фарамир зажмурился как от пощечины.

— Какой я тебе, к Морготу, государь!? Вы, сотник, похоже, забываетесь: государь у нас один и сидит в Минас-Тирите. Вы и ваши воины присягали Элессару Эльфиниту! Потрудитесь помнить об этом.

Старый сотник склонил седую голову.

— Виноват, господин наместник.

Фарамир тряхнул русыми кудрями и виновато опустил глаза.

— Прости, Халдар. Просто так надо. Тем более, что я никогда не мечтал править Гондором. А Итилиэн… знаешь, я полтора года партизанил в здешних лесах… В общем, все по справедливости: теперь я правитель тех земель, которые в свое время защищал от орочьих набегов. Князь Итилиэнский, Фарамир, сын Дэнетора. Мне этого вполне хватает… Да и какая разница: князь — не князь, король — не король… Я ведь остался прежним! — и бывший предводитель лесной дружины тепло улыбнулся сотнику.

Тот тяжело вздохнул.

— Да. Вот только неспокойно в этих ваших землях, господин Фарамир. Просто отвратительно… «Обсидиан» этот, чтоб их камнем придавило! Что ни день — просыпаться страшно: донесения разведки я уж и слушать боюсь, в войну такого не бывало! Господин Фарамир… я способен сделать только один вывод: я не соответствую занимаемой мною должности и не в силах оправдать ваше доверие…

Сотник говорил скучными заученными фразами, а глаза его умоляюще впились в точеный профиль собеседника. Ну же… Фарамир, родной! Ну давай, умная твоя башка! Ты же всегда находил выход… Ну давай! Придумай что-нибудь, пожалуйста…

И Фарамир точно услышал. Или, может быть, все немудреные мысли Халдара читались в складках меж бровей? Но, так или иначе, он дослушал до конца траурную речь взводного, выдержал короткую паузу и, делая вид, что с интересом созерцает собственные ногти, как бы невзначай бросил:

— То есть я так понимаю, вы требуете, чтобы я поручил эту операцию кому-то другому? Вы можете назвать мне имя того, кто, по вашему мнению, способен принять командование и добиться результатов, а, Халдар?

Их глаза встретились. В сером взгляде Фарамира сотнику почудились озорные искорки. Он, ни слова не говоря, чуть заметно улыбнулся и опустил веки, точно кивнул в ответ.

— Вы — хороший командир, Халдар и будет жаль, если вы нас покинете. Скверно, что вы так и не смогли назвать ни одной кандидатуры на ваше место, ведь в армии Гондора и нашего государя Элессара много достойных… Что ж… В таком случае, командование операцией… принимаю я.

— Благодарю, господин наместник, — сухо поклонился Халдар но по лицу пожилого воина было заметно: он счастлив и наконец-то спокоен. Угадал, стало быть, бедовая голова! Эх, угадал…

— Доволен? — усмехнулся Фарамир, любуясь тем, как на лице старого друга разглаживаются морщины тревоги и отчаяния. — Ничего, повоюем еще. Тем более, — он прищурился, глядя вдаль, — есть у меня одна идея: как можно этим горным стрелкам хвост прищемить…

Молодой главнокомандующий погрузился в размышления. По опыту лесной дружины Халдар знал — в такие минуты парня лучше не тревожить, но удержаться не смог.

— А по поводу государя, господин Фарамир… — негромко произнес сотник — Знаете… Я, наверное, плохой воин, но, по крайней мере, человек честный. Я и мои люди служим на благо Гондора и государя Элессара, но… Дважды я не присягаю.

— Халдар… — укоризненно начал Фарамир, оглядываясь по сторонам: не слышит ли кто? Но взводный был непреклонен.

— Я с тобой, государь. Я сказал.

* * *

Отставить разговоры —

Вперед и вверх, а там…

Ведь это — наши горы,

Они помогут нам…

(В. Высоцкий)

Багровый диск восходящего солнца окрасил неприветливые склоны Эфель-Дуата. Изломы и скальные трещины обожженных, истерзанных войной гор наливались алым, точно на старых рубцах опять проступала кровь. Вот и снова восход… И еще один день.

Один из толстых, подбитых мехом свертков зашевелился, наружу высунулась голова орка. Раскосые глаза болезненно зажмурились от света разгорающегося дня. Орк нырнул обратно под плащ, заменявший ему постель и через мгновение показался вновь, правда, на этот раз его глаза были защищены темными стеклами очков. Встал, потянулся и, набросив плащ на плечи, двинулся к серым клыкам на краю утеса, туда, где в камнях замерла неподвижная согнутая фигура.

— Хасса… ну чё видать? — окликнул он дозорного.

— Ниче… — засевший в камнях невысокий щуплый орк встал, выпрямился, разминая затекшие от тетивы пальцы. — Оторвались, вроде… — И он несколько раз подряд моргнул красными опухшими веками.

— А-а… — протянул собеседник, отчаянно зевая. — Ты что: всю ночь глаз не сомкнул?

Дозорный криво усмехнулся:

— Да нет… Моргнул пару раз все-таки.

— Ну ты даешь… Жрать, пить, курить будешь?

— Не… — отрицательно покачал головой маленький. — Не сейчас..

Второй обреченно вздохнул. Год, проведенный в горах, научил понимать друг друга без слов.

— Ну что…тогда — подъем, что ли?

— Угу, — кивнул маленький, протирая очки рукавом. — Идти надо…

Особо сильно тормошить не пришлось никого: спавшие вполглаза бойцы просыпались от единственного тычка. Через пять минут маленький отряд был уже на ногах. Покачивающийся от многодневного недосыпа Ранхур оглядел своих ребят: помятые лица, черные полосы очков скрывают глаза. Заплечные мешки облегчены до предела: вещей — только те, что на себе плюс полупустая фляга с таингуром. Тяжелые дальнобойные анхуры бережно упакованы в чехлы из медвежьих шкур. Колчаны закреплены так, чтоб не мешали при крутом подъеме. Да, кстати…Колчан… Нехорошо, пхут…

— Ну что, Ранхур! Куда дальше? — поинтересовался Удрук, потуже затягивая ремешки на голенищах сапог.

Маленький степняк зачем-то поскреб ногтем оголовок стрелы.

— Вверх… — он поднял стрелу вертикально, держа ее за оперение так, что острие смотрело в розоватые облака. — Туда.

— Да ты че? Опять наверх? — возмущенно рявкнул Багнур, ощерив клыки. — тарки нас уже третий день по горам гонят, а мы драпаем как зайцы?! Ишь, выучились где-то по склонам ползать, сволочи бледнокожие… Какого хрена мы…

— Заткнись, — сумрачно посоветовал невысокий молчаливый Рагхар. — Стрелы на исходе. Вот и драпаем.

Багнур подпрыгнул от неожиданности, но продолжал зло сжимать кулаки.

— Да чё — «стрелы»? Вон внизу, в долине ивняка сколько… ломай — не хочу. Да я хоть счас схожу…

— Хватит… — невесело буркнул Ранхур. — Один сходил уже…

Степняк поморщился от тупой боли, внезапно сжавшей грудь. Хаграр… Нет, не бляха 12/74 «саш-нир», а тот веселый, порывистый, в чем-то глуповатый парень из Третьей Нурненской. Уже одиннадцать месяцев командовавший горными стрелками «Обсидиана» Ранхур так и не смог за это время научиться видеть одинаковые номерные жетоны вместо живых лиц. Вместо друзей. Пхут… Парень до хруста стиснул зубы.

— Ну и что ты предлагаешь? — хмуро поинтересовался Багнур, однако вместо прежнего раздражения в голосе слышалась одна только усталость. — Вообще вниз не спускаться? Этак все время вверх лезть — и горы когда-нибудь кончатся… А без стрел — много ты навоюешь.

— Не бойся, Багнур, — степняк убрал стрелу в колчан. — На наш век гор хватит… Тарки нынче может и горазды по склонам ползать, а по отвесной стене — кишка у них тонка. Выше полулиги в высоту их золотом не заменишь. А насчет стрел — будут тебе стрелы.

— Да откуда они возьмутся-то? Ранхур! — Удрук отчаянно взывал к рассудку командира. — Ну, чего страшного? Ну, не будем в одиночку спускаться… Дай мне десяток — я схожу… Ну че теперь, до конца жизни трястись, что ли?

— Я сказал: Никто. Никуда. Не. Пойдет — отчеканил Ранхур, глядя в непроглядно-обсидиановую черноту очков Удрука. — Отряду, который ты у меня просишь, придется выдать оружие. И все те же треклятые стрелы в том числе. Да, нашего боезапаса хватит на то, чтобы наполнить десять колчанов. Но это будет означать только одно — все прочие останутся без стрел.

— Ну… ну, мы же вернемся. — Удрук продолжал спорить из чистого упрямства. — Вот тогда и рассчитаемся.

— А если не вернетесь? — прищурился степняк. — Все, хватит! Поднимаемся насколько возможно и уходим через перевал на другую сторону… Какие-никакие, а леса там имеются. Пополним запас стрел и назад.

— А тарки — за нами! — едко добавил Багнур.

— Не потащатся они через перевал — уверенно возразил Рагхар. — Там и мы ноги наломаем, а уж тарки… Да и потом, мы же быстро: туда и обратно… Да, Ранхур-сама?

Степняк поморщился. «- сама»… Тоже мне, нашел учителя. Взгляд устремился вверх, туда, где в высоких тугих скатках облаков нестерпимой белизной сияли заснеженные вершины Эфель-Дуата. Отсюда, с высоты птичьего полета, они казались совсем близкими.

— Это наши горы… — выдохнул командир «Обсидиана», и облачко пара повисло в морозном воздухе. — И они помогут нам… Вперед.

И горные стрелки, молча построившись цепочкой, направились вверх по склону. Ветер немилосердно хлестал по щекам, обжигающе-ледяными ладонями заползал под одежду. Жалкая горстка… все, что осталось от огромной, непобедимой и самой боеспособной армии Средиземья. Последняя капелька яда на месте вырванных змеиных клыков Мордора. Но никто из бойцов «Обсидиана» не считал себя побежденным. Да, война проиграна… да, наполовину уничтоженная извержением страна лежит в руинах. Государь мертв…Да. Но в эту минуту каждый вспоминал лишь слова командира, что раскатами горного эха звенели в сердце: «Это наши горы… Они помогут нам».

Через сто шагов отряд остановился передохнуть на обледеневшем скальном уступе. Здесь уже не хватало воздуха, и бойцы, точно вытащенная из воды рыба, судорожно открывали рты; стараясь сделать вдох поглубже, кашляли от мириад вонзавшихся в легкие ледяных игл.

— Пло… плохо сделали… — с трудом переводящий дух Багнур повернул голову и посмотрел на командира. — Хаграр… он ведь там… внизу. Надо… было… хоть волосы срезать… Пхут.

— Да… — Удрук набрал в горсть снега и, сунув в рот, принялся жевать. — …он когда уходил, говорил — ненадолго… ни волоска не оставил…А теперь как… И не вернешься…

Ранхур тяжело вздохнул. Да… Хаграр — уроженец Нурненского побережья. Он, пожалуй, единственный из них, у кого еще остался дом. Кого еще ждут родные и очаг. Очаг…

— …как же дух-то его теперь с предками встретится? — долетело до слуха причитание Удрука. Степняк с трудом разлепил смерзшиеся губы.

— Парни… у нас с вами… так и вовсе один хрен — некуда возвращаться. На всех… одно большое пепелище вместо родных очагов. И тут уж ты хоть наголо побрейся… Так что не одному Хаграрову духу неупокоенным шляться…

Он заметил, как помрачнели лица товарищей. Что тут скажешь: ритуал погребения у иртха священен. И пусть даже не всегда есть возможность предать остывшее тело огню, или смерть застала тебя в пути за много лиг от родного дома, но память твоя — прядь волос с темени — должна стать пеплом в очаге родной пещеры. И тогда дух обретет покой и займет место у огня рядом с духами предков, будет вечно и незримо присутствовать возле живых, радоваться, охранять дом и давать советы тем, кто однажды придет следом. А судьба того, кто не смог принести этой немудреной жертвы — вечно скитаться вдали от родины, в тех местах, где настигла смерть. Кто захочет такой участи? Той, что страшит сердце сильнее самой гибели… Правильно, никто не хочет. Да вот только выбор невелик…

Черные пятна обсидиановых очков выжидательно обернулись к Ранхуру. Так стая смотрит на своего вожака. И тогда маленький степняк понял. Понял и улыбнулся. Лопнула корка обмороженных губ, в трещинах показалась кровь, но Ранхур не замечал этого.

— Выше нос, ребята! Нет у нас больше ни очагов, ни предков… ни хрена у нас нет. Мы у нас есть…горы эти да небо. Здесь наш дом… И родина тоже здесь. Так кому же ее беречь, как не нам? И пока живы, и когда подохнем — мы здесь навсегда. Ни шагу назад: ни сейчас, ни через тыщу лет… когда и костей-то наших следа не останется. Это судьба, ребята. Не станет нас… забудут войну… не вспомнят горных стрелков из «Обсидиана», а души наши, как и прежде, денно и нощно, века напролет будут вечно стоять на страже ледяных перевалов Эфель-Дуата…

Это судьба…

Подъем!

(Казань — Залесный — Челябинск — Екатеринбург — Сасово, 2006–2018)

Приложение

Чёрное наречие

Иртха'ин кхур — Чёрное наречие.

* * *

География

Нах — ночь

Харума — день

Нах-харума — сутки

Унгол — перевал

Дабан — кряж, хребет (горный)

Хараг — лес

Бархут — берег

Гай — река

Лукун — озеро (море)

Наур — 1. луч, 2. дорога

Гор — 1. небо, 2. высокий

Нурт — дом, убежище (часто встречается в названиях поселков)

Лууг — стена, отвесная скала (нпр., «Лууг Бурз» — «Великие стены», название Барад-Дура)

Гхаш — огонь

Хукум — дым

Луу — вода

Халгу — лед

Сулху — ветер

Дыз (дуз) — звезда (нпр., «Кундуз» — «звездный котел»)

Тагор — земля (в смысле местность — «та» — камень, «гор» — небо)

Сухуш — солнце

Хуфа — луна

Пишум — песок

Мелх — мир, вселенная

Стороны света

Хал — север (халук — на севере, халун — на север)

Тан — восток (танук — на востоке, танун — на восток)

Нар — запад (нарук — на западе, нарун — на запад)

Рад — юг (радук — на юге, радун — на юг)

Меры длины

Чамат — палец (1 см)

Шабагур — ладонь (20 см)

Кумай — локоть (50 см)

До — шаг (1 м)

Маулу — тень (5 м)

Ригу — лига (4,5 км) — заим. из вестрона

Меры объема и веса

Пимкуш — щепоть (10 грамм)

Макун — кулак (50 грамм)

Дун-хамак — горсть (150 грамм)

Хамак — полная горсть (300 грамм)

Сулму / пачах — полный / пустой

Народы и существа

Иртха — орк

Йерри — эльф

Нарку — эльф из Валинора (Нолдо?)

Тарк — гондорец

Сухну — человек вообще (букв. «белкожий»)

Ул, Уллах — дух, божество

Иргит — жрец, маг, шаман

Семья

Хар — род, племя. Также может быть использовано в значении «семья»

Ману — 1. женщина (также ирк-мани — женщина-орк, орчиха), 2. мать

Анар — мужчина вообще. Слово «отец» отсутствует, как и слово «муж», «супруг» и т. д., поскольку такого постоянного явления, как супружеские узы, у иртха нет. Есть слово «насум» — «спутник».

Шаку — сын

Шани — дочь

Сугуму — брат

Сурут — сестра

Сашим — близнецы

Сурут'ин шаку — племянник (сын сестры)

Сурут'ин шани — племянница (дочь сестры)

Шарку — старик (также «старый»: шарку/санай — старый/молодой. Кроме того, существует еще один вариант слова «молодой», в значении «новичок, неопытный, неумеха» — снага. Слово это достаточно оскорбительно, и, скорее всего, происходит из армейского жаргона, самый близкий перевод — это «дух»)

Ва — я (мест.) ваакх — меня (род. падеж), ваару — мне(дат. падеж)

Га — ты (мест.) гаакх — тебя (род. падеж), гаару — тебе(дат. падеж)

Ур — он (мест.) уракх — его (род. падеж), уару — ему(дат. падеж)

(?) — мы

(?) — вы

Унх — они (мест.) ук — их (род. падеж)

Учкун — детеныш, ребенок (от «учку» — маленький)

Шабух — предок

Числа

1. — аш

2. — нир

3. — са

4. — шан

5. — ка

6. — рух

7. — саш

8. — хаш

9. — кхарт (н’азг)

10. — дзарт

11. — дзарт-аш

12. — дзарт-нир

13. — дзарт- са

14. — дзарт-шан

15. — дзарт- ка

16. — дзарт-рух

17. — дзарт-саш

18. — дзарт-хаш

19. — дзарт-н’азг

20. — нир-дзарт

21. — нир-дзарт-аш, и т. д.

са-дзарт — 30

шан-дзарт — 40

ка-дзарт — 50

рух-дзарт — 60

саш-дзарт — 70

хаш-дзарт — 80

н’азг-дзарт — 90

дзаннар — 100

дзаннарт-арк — 1000

арк, бу — ноль (матем. и физ.)

Порядковые числительные образуются путем добавления приставки «да»:

да-аш — первый,

да-нир — второй,

да-са — третий и т. д.

хирг — число, знак, цифра

кхур — речь, слово (в т. ч. символьная переменная)

назг-ча-хирг — число «пи»

и-дзарт — дургу (и-нир — дургу) — десятеричная (двоичная) система исчисления.

Шняга — фигурная скобка (спорно. Возможно, студенческое арго)

Тагра — интеграл

И-нир-тагра — двойной интеграл

И-назг-тагра — круговой интеграл

Йах — да (в алгебре логики «Истина»)

Йирг — нет (в алгебре логики «Ложь»)

Пхут-хирг-дургу — машинный код

Летоисчисление, месяцы года

Год (круг, кольцо) состоит из 365 дней. Помимо лунного календаря в Мордоре принято так называемое «новое время», календарь, в соответствии с которым год (назг) разделен на девять периодов, продолжительностью 40 нах-харума. Число девять у иртха считается священным. Части эти носят название бугаз, кроме того, каждая из них имеет собственное название для отличия от остальных. Последний месяц года имеет продолжительность не 40, а 45 нах-харума и зовется кхартбугаз или узун-бугаз. Кроме того, бугаз приблизительно равен двум хуфа-сулму (полным лунам)

Назг — год

Бугаз — месяц

Илху — зима (кхартбугаз, ашбугаз, нирбугаз)

Сулхумар — Сезон ветров (сабугаз, шанбугаз)

Сай — лето (кабугаз, рухбугаз)

Луумар — Сезон дождей (сашбугаз)

Хефеш — Затишье (хашбугаз)

Ашбугаз (1 января — 9 февраля)

Нирбугаз (10 февраля — 22 марта)

Сабугаз (23 марта — 2 мая)

Шанбугаз (3 мая — 12 июня)

Кабугаз (13 июня — 22 июля)

Рухбугаз (23 июля — 1 сентября)

Сашбугаз (2 сентября — 12 октября)

Хашбугаз (13 октября — 22 ноября)

Кхартбугаз (23 ноября — 31 декабря)

Помимо общепринятого летоисчисления Средиземья, в Мордоре принято собственное летоисчисление, отсчет в котором ведется от основания Унсухуштана (1000 год Второй Эпохи). Таким образом, 1001 год Второй Эпохи = 1 год от основания Унсухуштана, а годы Третьей Эпохи легко получить путем прибавления 2441 лет к существующей дате по летоисчислению Средиземья (летоисчислению королей и наместников).

Например:

— Дневная война (битва Последнего Союза) — 2441 г. от основания Унсухуштана, или 3441 г. Второй Эпохи.

— Харадский конфликт — 5404–5412 гг. от основания Унсухуштана, или 2963–2971 гг. Третьей Эпохи.

Приставки к именам и не только

Вазг, вазг-кхур (высок.) — имя

Хур — крыло (Маухур, Ранхур)

Тха — сила (Гор-тха — сила, данная свыше)

Ха — трава (Йарвха)

Лун — песня

Ран — верность

Хаг — свобода

Шара — память (Шарук (шарух) — прядь волос с темени, участвующая в ритуале погребения, шарук’ ха-та — сам ритуал, состоящий в сожжении пряди покойного в очаге рода)

Душ — прямой, ровный (Лугдуш — букв. «прямая скала» — т. е. «утес»)

Иши — воля (желание)

Тхар — смерть

Гон — железо, сталь

Бан — праздник (Сулху’ ар-бан — праздник ветра)

Хазг — чужой

Лак — слеза

Тагхаш — обсидиан (вулканическое стекло, букв. «Камень огня»)

Глук — счастье (Таглук — букв. «камень счастья», оберег)

Нгур — кровь

Иитар — боль

Мугул — рана

Курунга — кисломолочный слабоалкогольный напиток

Чахир — очень крепко заваренный чай

Мур — последний

Харуш — очаг

Хаш — пища, еда

Гошул — добыча

Кул — мягкий, бесшумный

Дустун — гордость

Сафап — мир (покой)

Орох — гнев

Хазг’ин лаг’ай — ненависть (всегда множ. число, букв. перевод «Слёзы чужака»)

Айима — ярость (о берсерке)

Баххаш — объедок (ругательство)

Шунгуллах — пожар

Тушуб — страх

Забу — зов

Узун — длинный (название города Узун-Маулу — «Длинная Тень»)

До — шаг

Сагут — след, отпечаток

Животные Мордора

Рагух — волк (ж. р. «рагха»)

Бухуш — медведь

Корух — ворон (ворона)

Нхар — двугорбый верблюд

Дзах — коза

Тугун — баран, овца

Ихха — змея

Мурух — лошадь

Мунуш — кошка

Гама — собака

Ирбасу — снежный барс

Латах — заяц

Нух — мышь

Узукнух — тушканчик

Удра — ящерица

Изугу — варан

Узуктхарта — скорпион

Фу — рыба

Наку-наку — ракушки

Касу — птица

Хуркул — сова

Кача — ядовитый паук

Гамзур — гриф

Чаташ — ястреб

Посуда, кухонная утварь

Кулу — пиала

Хаши — палочки для еды

Хут — нож

Утгур — черпак, половник

Куштухал — бочка, кувшин

Сата — кружка

Око — фляга

Кун — котел, блюдо

Худас — столик типа дастархан, циновка

Еда

Хаш — пища, еда

Мах — мясо

Ух — сало

Сус — молоко, масло, сыр

Тоз — соль

Талх — хлеб, мука, тесто

Хушга — орехи, яйцо

Части тела

Бар — голова

Калук — ухо

Кур — глаз, нос

Подбородок

Лоб

щека

Скула

Губы

Муму — ухо

Волосы

Живот

Грудь

Спина

Шкулуд — зад

Пат — нога

Колено

Ступня

Икра

Бедро

Рука

Кумай — локоть

плечо

Шабагур — ладонь

Чамат — палец

Коготь

Узук — хвост

Цвета

Суху — белый

Кару — черный

Гузу — красный

Шунгу — багровый

Таку — алый

Канушу — карминный

Нгуруру — кровавый

Суму — теплый красный (имеется в виду IR-часть спектра)

Гару — оранжевый

Кзах-гару — пунцовый

Гхашуру — огненный

Ругу — охристый (рыжий)

Хубу — жёлтый

Кинну — золотистый

Пишумуру — песочный

Буугу — бежевый

Игубу — коричневый

Гонуру — серебристый (стальной)

Кзахлуу — прозрачный

Санку — серый, а также все прочие цвета, не вошедшие в список.

Сравнительные характеристики цвета:

Кзах/Будум — светлый/тёмный

Дузан/Гмут — яркий/блеклый

Некоторые священные понятия

Хар — род, племя

Харуш — очаг

Харт’ан — повелитель, вождь.

Тагор’ин-хар — государство

Тагор-ману — Родина

Тагор’ ин-хагу — суверенитет

Тха’ ин лууг — государственная граница

Дзарт-кхан — десятник

Дзаннарт-кхан — сотник

Дзаннарт-арк-кхан — тысячник

Дун-дзаннарт-арк-кхан — полутысячник

Гортха’ ин хирг — герб (знак высшей силы)

Бурзу’ ин лун — гимн (песнь величия)

Хирг’ ат — флаг, знамя

Уллах-ран’ ин кхур — священная присяга (слово верности, сказанное перед духами)

Тхакхур — приказ

Харт’ан бурзу! — государь велик!

Гхул — крепость, застава, рубеж. Позже — блокпост (нпр., «Моргул» или правильнее, «Мургхул» — «последний рубеж», т. е. самый западный пост)

Оружие и экипировка

Таингур — нефть (кровь камня)

Оригхаш — спирт (жидкий огонь)

Дунг — стрела

Иннлун — тетива

Анхур — тяжелый лук (длина в ненатянутом состоянии — 3 локтя, имеет стальную пружинящую вкладку и желоба с обеих сторон. Натяг облегчен за счет использования системы двойной тетивы)

Анхур-кхан — лучник

Пхунг — война, бой, битва

Гонтхар’ ай — оружие (холодное)

Гон’нарт’ай-хун — тяжелая пехота (панцирники)

Храг — кинжал (состоит на вооружении стрелков и артиллеристов: длина — 1 локоть, полуторная заточка лезвия, гарда отсутствует, на незаточенной части лезвия имеются зубцы для использования в качестве пилки, в комплекте с ножнами может быть использован как ножницы. Артиллерийский храг, помимо всего вышеперечисленного, имеет также нанесенные на лезвие деления единиц измерения длины)

Ахгурт — нечто вроде палицы

Ургун — меч

Ургун’ ай-хун — легкая пехота

Й’танг — тяжелая изогнутая сабля без эфеса с заточкой по вогнутой стороне лезвия. Длина — 1,5–2 локтя. Позже позаимствованное людьми название «й’танг» преобразовалось в «ятаган» и стало означать любое длинноклинковое оружие с обратным изгибом.

Гон’нарт — доспех (стальной)

Лархан — плащ лучника

Бурз-та’ин хатур — катапульта

Уллах-науру — компас

Та’ай-хирг — карта

Нарт’харума — повязка, защищающая глаза бойца от солнечного света, аналог банданы

Танга — денежная единица

Команды:

Лууг! — становись!

Пишакай! — равняйсь!

Удуд! — смирно!

Ишикун — вольно

Хаган — разойдись

Нарун — налево

Танун — направо

Нир-нарун — кругом

Басхут — шагом

Агай — бегом

Куфуд! — тревога!

Гонтхар’ай пхунг! — оружие к бою!

Дунг’ ай иннлун! — цельсь!

Знаки различия:

«Столбик», он же «горка» — знак различия, наносимый на личный нагрудный жетон.

Десятник — 1 столбик,

Сотник — 2 столбика,

Полутысячник — 2 столбика и сверху 1 горизонтальная полоса (так называемые «ворота»),

Тысячник — 2 столбика и 2 горизонтальных полосы, так называемая «башня» (к «воротам» добавляется еще одна горизонтальная полоска сверху.

Некоторые фразы

Агх — под (предлог)

Ар — на (предлог)

У — с (предлог)

Уг — в (предлог)

Ум — над (предлог)

Пар — как, словно, подобно (наречие)

Голуг — да, пусть (наречие)

Ша — у, возле, около (предлог)

Хо — и (союз)

Ай — постфикс, означающий множественное число

Ин — постфикс, означающий притяжательную форму существительного

Бур — суффикс, образующий существительное по образцу: «гу»(рог) + «бур» = «губур»(рогач)

Хасса — здравствуй (устаревшая форма приветствия, сохранившаяся главным образом в армии. Ср. наше «здрав буди» и «здравия желаю»)

Га бурук? — ты кто?

Басхубут лат! — стоять! (букв. «Не двинешься!»)

Гаару голуг Наркунгур'ин наур басхут! — да иди ты тропой Феанора! (проклятье страшное, за такое уже и фейсом о тейбл маловато будет!)

Гошул’дулу габагубуз лат — мы не враги (букв. «У нас нет общей добычи»)

Сафап ша-харуш! — присядь к огню (из уст матери рода: приглашение гостя к священному очагу рода. Без этого приглашения вошедший в пещеру матери рода не имеет права попасть внутрь и должен оставаться на пороге. Букв. перевод: «мир у <моего> очага» — напоминал гостю о том, что здесь у него нет врагов, поэтому свое оружие он должен оставить у входа)

Наур’ин дузу халук глокагат! — «Путеводная звезда сияет на полночи (то есть на севере)». Девиз Нового фронта.

Куршада — скоро свидимся! («шада» (наречие) — скоро)

Арук-наур! — счастливого пути! (букв. «ручьем дорога!»)

Нурт хо нарт кудасаган — «Прошу политического убежища».

Географические названия

Унсухуштан (самоназв.) — Мордор. Букв. — «Страна восходящего солнца»

Моргхул (самоназв.) — Минас-Моргул. Букв. «Последняя застава»

Горгор — равнина Горгорота, букв. «Высокое небо»

Гонкхануф (самоназв.) — Ородруин букв. «Гора-кузнец»

Удун (самоназв.) — кратерообразная низменность возле Черных Врат. Название отражает собой форму данного шедевра ветровой эрозии — букв. «разделенный на две половины», «распополамленный»)

Лугбурз (самоназв.) — Барад-Дур, столица Мордора (правильнее: «Луугбурз» — букв. «Великие стены»).

Бурзугай (самоназв.) — Андуин. Перевод тот же — «Великая река».

Кундуз — город на юго-востоке Мордора в предгорьях Чёрных гор, родина Шары.

Сакудук — букв. «Три колодца». Небольшой пастуший поселок на равнине Нурн, недалеко находится самое большое в Мордоре месторождение каменной соли. Родина Ранхура.

Музгар — поселок каторжников у восточных отрогов Изгарных гор, единственный урановый рудник.

Удулхэ — самая большая и полноводная река Мордора. Берет исток в отрогах Изгарных гор.

Узун-Маулу — крупный город в восточной части Мордора на берегах реки Удулхэ. Иногда его называют «восточной столицей». В отличие от официальной столицы — Луугбурза — славен относительно мягким климатом.

Моргай, Гузугай — реки

Бархут-Нурт — город на побережье Нурнена, аналог Одессы на Чёрном море: тот же юмор, тот же климат, и т. д. Родина Хаграра.

Глаголы

Асунгу — совершать (о поступке), воздвигать, строить (о здании)

Басхунгу — идти, двигаться

Бубхунгу — пить

Габунгу — иметь

Гимбунгу — находить

Глукунгу — радоваться, быть счастливым, удачливым. Имя «Углук» — «уг глук» означает «счастливчик», букв. «в счастье»

Глокунгу — сиять, светить

Гхулунгу — укреплять

Дурбунгу — собирать

Дургунгу — считать

Душунгу — стоять

Иитунгу — болеть

Ихамунгу — прощать

Ишингу — хотеть, желать

Йарунгу — злиться

Каангу — рисовать, писать (буквы и изображения)

Кахитунгу — слышать

Кримпунгу — объединять

Кхурунгу — говорить

Кудасунгу — просить

Кургутунгу — смотреть, видеть

Лакунгу — плакать

Лунгу — петь

Маангу — отдавать

Мугулунгу — ранить

Нартунгу — защищать

Нусунгу — делать

Пхунгу — воевать, биться, драться

Сатунгу — учить

Тонгунгу — ковать

Тракунгу — приводить, привести

Тхарунгу — умирать

Укхунгу — читать

Узгунгу — звенеть

Урукунгу — брать, принимать

Хадгалунгу — терять, тратить

Харунгу — рождаться

Хассурунгу — здравствовать

Хашкангу — есть

Хукумунгу — курить

Хурунгу — летать

Чадварунгу — мочь, уметь

Шаркунгу — стареть

Шарукунгу — помнить

Шафудунгу — дарить

Спряжение глаголов

1. Настоящее время. Окончания глагола в утвердительной и отрицательной формах (*/-):

1 ед. ч. — (-аган)/(-агун)

1 мн.ч. — (-бузук)/(-агубуз)

2 ед. ч. — (-агах)/(-агух)

2 мн.ч. — (-гузук)/(-агугуз)

3 ед. ч. — (-агат)/(-агут)

3 мн.ч. — (-агарт)/(-агурт)

2. Будущее время:

1 ед. ч. — (-ана)/(-унут)

1 мн.ч. — (-абуз)/(-убузут)

2 ед. ч. — (-аха)/(-ухут)

2 мн.ч. — (-агуз)/(-угузут)

3 ед. ч. — (-атул)/(-убут)

3 мн.ч. — (-артул)/(-урбут)

3. Прошедшее время:

1 ед. ч. — (-аран)/(-адрун)

1 мн.ч. — (-арабуз)/(-адрубуз)

2 ед. ч. — (-арах)/(-адрух)

2 мн.ч. — (-арагуз)/(-адругуз)

3 ед. ч. — (-арат)/(-адрут)

3 мн.ч. — (-арарт)/(-адрурт)

Если в корне глагола имеется «у», то у окончаний звук «а» становится беглым. Пример: «ва душ(а)ган» — «я стою», но: «ва басхаган» — «я иду»!

Понятие о деепричастном обороте:

Образование: Будущее время, 3 ед.ч. + «ук»

Пример: (инф.)дурбунгу — (3 ед.ч.)дурбатул; дурбатул+ук

Надпись на Кольце:

«Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул,

Аш назг тракатулук агх бурзум иши кримпатул», то есть:

«Одно кольцо, собирая, <ещё> одно кольцо найдёт,

Одно кольцо, приведя, под высшей волей объединит»

Понятие о причастии:

Образование: основа инфинитива + «губ».

Пример:

Кхурунгу — говорить

Кхур(унгу) + губ; кхургуб в

«Кхургуб у уллах’ай» — «Говорящий-с-духами» (титул шамана)

Примечание:

В Мордорском варианте иртха’ин-кхур широко применяется двойное отрицание. В отличие от категорической формы отрицания возможности совершения действия, данная конструкция имеет целью показать, что действие не совершается только в данный момент времени, а также в недавнем прошлом и непосредственном будущем.

Пример:

Хашкана — съем (буд. время),

Хашкунут лат — «не буду есть»(сейчас) — двойное отрицание,

Хашкана лат — «не буду есть» (вообще никогда) — обычное отрицание с помощью добавления частицы «не».

Указанные в спряжениях окончания двойного отрицания даны через дробь с окончаниями утвердительной формы. Окончания категорической отрицательной формы совпадают с окончаниями утвердительной формы, поэтому отдельно не приводятся.

В Мордорском диалекте существуют оба варианта отрицания. Это языковое новообразование появилось в связи с развитием техники, возникновением сложных устройств и механизмов, для управления которыми требуется четко формулировать порядок действий и их продолжительность во времени.

В архаичной версии иртха’ин-кхур, нпр., в той, что в ходу у иртха Туманных гор, существует лишь один способ отрицания — категорический. Связано это с тем, что первоначально устоявшиеся глагольные формы не подвергались изменению ввиду «долгой географической и дипломатической изоляции северных родов от официального Мордора. Взаимопроникновение этих двух диалектов началось только ближе к середине 4-ой Эпохи, приблизительно во времена Ангмарского кризиса. По этой причине любому уроженцу Унсухуштана времен режима Гортхара речь северного соплеменника показалась бы примитивной и недружелюбной, а сам говорящий — редкостного сорта хамом…»

(С. Накручинс, Х. Муфхар «Унсухуштан в кольце власти», Л.-Бз., «Наур», 349 г. 4-й Эпохи)

От автора

Результат 12 лет моей жизни, свидетель всех моих взлетов и падений.

Задуманный когда-то в незапамятные времена школьницей 11-го выпускного класса после прочтения Толкиена и «Черной Книги Арды». Мечтающей не столько о славе писателя, сколько — о том, чтобы донести почти христианскую идею о то, что даже тот, кто недостоин оправдания — прощения все же достоин. Наивно? Да, пожалуй, но это тот случай, когда из детского желания дописать в любимую книжку что-то от себя вырос большой текст с сюжетом.

Первые строки легли на бумагу в 2003 году в универе на паре по французскому языку. И это, кстати, был финал романа! Еще через некоторое время появились четыре ключевых диалога. А начало стало рождаться много позже, уже в кабинете отдела реализации электроэнергии управления «Татэнергосбыта». Язык. Словарь. Грамматика. Обычаи. Костюм. Герб и гимн)))

В 2009 году меня не стало. Подобно обезумевшему от боли булгаковскому Мастеру, я возненавидела этот роман, считая его виновником поразивших меня бед. На пять долгих лет он был заброшен и снова пошел только в 2014, после долгого молчания и реабилитации автора — среди бланков энергопотребления войсковых частей трех республик, в офисе «Оборонэнергосбыта». Продолжился в маленьком авиагородке в центральной России. И, наконец, подошел к концу. Честно? Я не верила в то, что этот день когда-нибудь настанет.

Кстати, в 2006 году он примерно в начале октября и «начал появляться». Ну, значит, от звонка до звонка — 12 лет.

Примечания

1

Вид двугорбых верблюдов, выведенных на территории Мордора из харадских бактрианов. Животные с густой и длинной шерстью серого цвета, по размеру значительно уступают своим южным предкам. Используются для дальней перевозки грузов.

2

Небольшой скотоводческий поселок на крайнем юго-востоке Горгорота, единственный населенный пункт в этом гиблом месте.

3

Букв. «трава верной стали» (черное наречие) — род карликовой кустовой вишни, произрастающей на востоке Мордора. Время цветения — конец мая, небольшие темно-фиолетовые соцветия. Серый ствол покрыт шипами, кора имеет характерный металлический блеск — отсюда название.

4

Букв. «крылья памяти» (черное наречие) — тоска по родным местам, ностальгия.

5

«Слава духам земли!» (черное наречиe).

6

«Мать рода» (черное наречие) — оставшийся с древности титул женщины — главы племени.

7

Букв. «Великие стены» (черное наречие) — название Барад-Дура, столицы Мордора (Унсухуштана).

8

Буквальный перевод самоназвания Мордора — «Унсухуштан». Символ солнца — стилизованное изображение багрового глаза — присутствует на знамени и государственном гербе этой восточной державы.

9

В буквальном переводе «кровь камня» (черное наречие) — нефть.

10

Прямой меч

11

Тяжелая сабля с обратным изгибом лезвия на конце, называемая на западе «ятаган» — искаж. от «й’танг».

12

Пустынный колодец (черное наречие).

13

Приветствие, принятое в армии. «Дун-дзаннар-арк-кхан» — полутысячник.

14

Букв. «жидкий огонь» (черное наречие) — исторически сложившееся название этанола.

15

Алкалоид, синтезируемый из отвара корневищ аконита. Сильнейший яд, но в малых дозах оказывает анальгетическое действие.

16

Каналы.

17

Картограф, топограф (черное наречие).

18

От «анхур» — полуторный боевой лук системы long bow, усиленный стальным сердечником, имеющий парные желоба и двойную тетиву.

19

Катапульта, стреляющая камнями.

20

Яркая красноватая звезда в северной части небосвода.

21

Созвездие в форме неровной чаши.

22

Наркунгур (черное наречие) — в букв. переводе «Кровь запада». Так орки называют Феанаро Ярое Пламя, и, возможно, его сыновей.

23

«Мама, вставай! Не оставляй меня одну, они — холодные как лед…» (ах’энн)

24

«Говорящая-с-духами» (черное наречие) — букв. шаманка, жрица.

25

Кургузу’хирг — «орден Багрового Ока» — высшая награда государства Унсухуштан.

26

Уллах-ран’ин-кхур (черное наречие) — присяга. Букв. «слово верности, сказанное перед духами».

27

«Речь иртха» — самоназвание Черного наречия.

28

«Столбик», он же «горка» — знак различия, наносимый на личный нагрудный жетон. У десятника — одна вертикальная полоса, у сотника — две, у полутысячника — две и сверху одна горизонтальная (так называемые «ворота»), у тысячника — четыре, так называемая «башня» (к «воротам» добавляется еще одна горизонтальная полоска сверху).

29

Всеобщий язык Средиземья. В Унсухуштане распространен мало.

30

«Старик», «старый» (черное наречие). В данном контексте «старослужащий» (арго).

31

Прядь волос на темени, особым образом перевязанная шнурком или тесьмой. По обычаю, после смерти шарух должен быть сострижен с головы покойного и сожжен в очаге рода, именно это позволяет душе обрести покой.

32

Букв. «скоро свидеться, бывай» (черное наречие).

33

«Желтая Сова»(черное наречие). «Хуркулхубухар» — клан (племя, народ) Желтой Совы, к которому принадлежит Шаграт.

34

Бархут-Нурт — город на южном побережье Нурнена. Славен огромным количеством рыбы и жителями с неуемным чувством юмора. Тягаться с ними могут разве лишь уроженцы восточной столицы — Узун-Маулу.

35

Иршим (харад.) — так харадрим называли своих Мордорских союзников-орков.

36

Комендант (черное наречие).

37

Букв. «ручьем дорога!» — «прощай!», «в добрый путь!» (черное наречие).

38

«Молодой», «неумеха», «новичок» (черное наречие). Антоним слова «шарку» (арго).

39

Солнце (черное наречие).

40

Худрук Великий (?-2013 г. 2-й Эпохи) — выдающийся художник. Широко известна серия его цветных фресок «Сто видов Огнедышащей горы», а также работы по истории костюма.

41

Струнный щипковый музыкальный инструмент, родственник лютни. Имеет грушевидную форму корпуса и увеличенный, по сравнению с лютней, голосник. Струн шесть.

42

«Пишакай!» (черное наречие) — «равняйсь!», «удуд!» — «смирно!».

43

Меткий стрелок, снайпер (первоначально — в применении к умелому охотнику).

44

Кхартбугаз (черное наречие) — девятый «месяц» Нового календаря Унсухуштана, в переводе на даты общепринятого календаря — 23 ноября.

45

У иртха нет понятия «брак», «супруги» и т. д., поэтому из родителей присутствует только мать, по ней и считается родство. Понятие «семья» означает весь клан.

46

«Гор-тха»(черное наречие) — букв. «Сила, данная свыше». Но «тхар» — смерть, «Харт’ан Гор-тхар» — «Вождь-Смерть».

47

Игра слов. Число девять у иртха считается священным, и эта цифра переводится словом «н’азг». В то же время созвучное ему слово «назг» означает «круг», «кольцо», а также «год».

48

Хуркул (черное наречие) — сова.

49

Клан Красного Волка (или Рагухгузухар) — по преданию, первый из кланов Ночного Народа, поступивший на службу к Гортхару (Саурону). Взамен на гостеприимство охотников, приютивших его после гибели Утумно, Гортхар даровал клану Красного Волка право жить на Тол-ин-Гаурхоте. Потомки этого клана считают себя самыми первыми воинами Гортхара, чем весьма гордятся.

50

Слово для обозначения серого цвета, а также цветов солнечного спектра, лежащих между зеленым и фиолетовым.

51

Ирбасу (черное наречие) — снежный барс (ирбис)

52

Сай (черное наречие) — лето.

53

Шани (черное наречие) — обращение к дочери.

54

«Басхаха лат» (черное наречие) — «да не двинешься», букв. «стоять!»

55

«Га бурук?» (черное наречие) — «ты кто?»

56

«Хасса» (черное наречие) — устаревшая форма слова «хассур» или приветствие, принятое в армии.

57

Орк женского пола.

58

Букв. «полуорк» (черное наречие). В большей степени является оскорблением, нежели названием народа.

59

Букв. «оружие (лук) на землю!»

60

«Мы не враги» (черное наречие). Букв. перевод «У нас нет общей добычи», т. е. «нам нечего делить».

61

Букв. «Путеводная звезда сияет на полночи» (черное наречие).

62

Букв. перевод с черного наречия «Ступай тропой Наркунгура!» (проклятие).

63

Букв. «Предок огней» (Черное наречие).

64

Букв. «мир у моего очага!» — приглашение войти.

65

Букв. «Род Желтой Совы» (Черное наречие)

66

Сулху’ар-бан — букв. «Праздник ветра» (Черное наречие). Праздник начала лета у иртха. В этот день проводится множество турниров и состязаний, самое веселое из которых — ловля пчел при помощи палочек для еды. Участники вымазывают себе лицо медом, смотритель выпускает из колоды три десятка диких пчел. Победителем считается тот, кто сможет палочками переловить пчел до того, как они успеют ужалить.

67

Букв. «девочка» (Черное наречие).

68

Глаз иртха различает небольшую часть инфракрасного спектра. «Суму» — букв. «теплый красный» — означает именно инфраизлучение.

69

Букв. «Род ледяного Волка» (Черное наречие).

70

Ташкулуд (черное наречие) — можно перевести как «камнезадый».

71

Хирг’ат (черное наречие) — флаг, знамя.

72

Куштухал (черное наречие) — бочка, мера объема, равная примерно 200 литрам.

73

Чамгат — разновидность кхандской игры пиксисо.

74

Кисломолочный напиток.

75

Имеются в вид два вида отрицания: обычный и категоричный. То есть «гошул дулу габагубуз лат»(букв.) — «у нас нет общей добычи», а «…габабузук лат» — «…вообще нет общей добычи». В диалекте северного клана существует только один способ отрицания — категоричный.

76

Жаба Бухшин (Бушин) — персонаж старинной сказки народа иртха. Особа эта была столь хвастлива и прожорлива, что однажды заявила, будто сможет съесть все на свете. Вначале она поспорила с огнем, что умеет пожирать дерево, об его добыче. Пока огонь пожирал сухие ветки, Бухшин съела целый лес. После — с ручьем, что грыз себе русло в камнях. Бухшин съела гору целиком. Но этого ей показалось мало, и, увидев, как наползающая туча закрывает в небе луну, Бухшин заявила, что добыча тучи принадлежит ей и попыталась проглотить луну, после чего, естественно, лопнула.

77

Нирбугаз (черное наречие) — второй «месяц» Нового календаря Унсухуштана, в переводе на даты общепринятого календаря — 10 марта.

78

Гимн Мордора. Перевод:

«Мой родной Мордор,

Славой предков в веках гордись.

Сердце чёрных гор

Быстрым соколом прянет ввысь.

Алая заря

Кровью неба начертит знак,

На щитах горя —

Восходящего солнца зрак.

Славься, исполин,

Полный пламенем горных недр.

О, Ородруин!

Будь свидетелем наших вер.

Кровь родной земли

Помогла отковать мечи,

Ветер из долин

Душу гордой песне научил.

Песнь хвалы богам,

В облаках над землёй звени!

Каменный курган,

Память предков в веках храни!»

79

Нечто вроде палицы.

80

Команды (черное наречие): «ишикун» — вольно, «хаган» — разойдись.

81

Название города «Узун-Маулу» в переводе с черного наречия как раз и означает «Длинная Тень».

82

Сулхумар — по календарю иртха «Сезон ветров», время года, объединяющее в себе месяцы сабугаз и шанбугаз (с конца мая по середину июня).

83

«Феанорово ухо!» (черное наречие) — ругательство.

84

Слово для обозначения человека в языке иртха в буквальном переводе означает «белокожий». Хотя харадрим и уроженцев Кханда трудно попрекнуть бледностью лица.

85

Женское имя «Мунуш» в буквальном переводе означает «кошка».

86

Цитата из Дж. Р.Р. Толкиена «Возвращение государя».

Content

Людмила
(Къелла)
Пельгасова
Тропой памяти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43. Эпилог

Приложение Чёрное наречие

От автора

Примечания