Юзеф Игнаций Крашевский

Мать королей

Том первый

I

В 1421 году Виленский замок, верхний и нижний, сам город и околица совсем иначе представали глазам путника, чем несколько десятилетий назад, прежде чем крест воцарился над этой столицей, а Литва соединилась с Польшей. С руки Ягайллы в Вильне сидел теперь Витовт, но он скорее правил Польшей и её королём, чем Ягайлло ими.

Сила духа и преобладание были на стороне Кейстутова сына. Стареющий король всё ещё страстно забавлялся охотой, любил долго сидеть за столом или, растянувшись на кровати, слушать весёлые беседы своего двора, который он одаривал по-монаршему, но правление наводило на него скуку. Он охотно убегал в лес, чтобы избавиться от его бремени и сдать его на сенаторов, светских и духовных.

Ему было кем заменить себя. В Вильне и в Литве заменял его Витовт, в Польше – Леливы и Топоры, среди которых выступал уже желающий захватить власть в сильные руки, превосходящий умом и характером, Збышек из Олесницы, тот, который под Грюнвальдом стоял еще рядом с Ягайллой в рыцарской броне и, защищая его от нападения Дыподла Кикерица, первый нанёс тому смертельный удар.

Потом быстро из того придворного писаря Збышка вырос великий Збигнев, один из тех мужей, что родятся для царствования и управления людьми. Его уже ждала краковская митра.

В течение последующих лет царствования Ягайллы между Витовтом и Збигневом разыгрывается историческая драма соединенной с Литвой Польши.

В сильной деснице литовского князя, как и всё, так и Вильно рос, укреплялся и быстро украшался. На месте старой языческой святыни возник кафедральный собор, нелепая башня Святороха служила ему звонницей. Несколько крестов над крестьянскими святынями возносились тут и там среди горизонтальных крыш деревянных домов.

Оба укреплённых замка могли теперь эффективно противостоять нападению крестоносцев, но мощь их была сломлена и здесь не нужно было бояться новой осады.

Верхний замок, укреплённый лучше, казался ещё более или менее похожим на бесформенную громаду стен, как много лет назад. Нижний значительно изменился.

Стены и башни, которые его окружали, уже переделали и украсили не простые каменщики, не знающие своего ремесла, из диких камней, а зодчие, привезённые из Германии и Италии, из красных кирпичей, по примеру крепостей крестоносцев.

Так же, как вокруг города, толстые стены с определёнными промежутками ёжились более высокими и более низкими башнями и башенками. Укреплённые ворота защищали выступы, с которых в случае осады доступа в осаждённый замок не допускали. Глубокие рвы приблизиться к ним не давали.

За городскими стенами находились предместья в садах, усеянные более бедными хатами. Внутри Вильно уже были обозначены улицы, рынки, ярмарки, близ которых быстро поднимались здания из кирпича и камня.

Там всё ещё преобладали деревянные дома, но и те уже, по польскому образцу, начали увеличиваться и подниматься вверх. В Витовтовом замке видны были порядок, зажиточность и суровая власть этого человека, что имел время на всё, вглядывался сам в каждую вещь и не допускал ничьего самоуправства.

Рядом с ним мы не видим никого, кто бы посмел и покусился выручить его и заменить. Не правит тут ни духовный, ни светский любимец, нет влияния жены, слуги не освобождаются, Витовт заменяет себя мелкими урядниками, которые сами собой ничего не могут.

Замок теперь не отличался слишком изысканным внешним видом, восхищающим глаза, но размеры его, крепкие стены, густая стража, молчаливые и дисциплинированные слуги и гарнизон, объявляли, что здесь была столица могущественного пана, перед которым все дрожали и должны были уважать.

Почти не было дня, когда в нижний замок, где постоянно пребывал князь, не приезжало какое-нибудь посольство. Верхний служил арсеналом, казной и тюрьмой.

Широко раскинулись княжеские здания, комнаты урядников, двора, челяди, бани, пекарни, комнаты для придворных ремесленников и конюшни, в которых всегда стояло в готовности несколько сотен лошадей.

За замком у реки, где раньше, вероятно, был лес, потому что он окружал город в Ольгердовы годы, при Гидеминовичах, стояли ещё старые деревья и заросли, представляющие вид сада, в котором во время летнего пекла можно было спрятаться.

Обычно тут старые урядники двора, иногда женщины, находящиеся под боком великой княгини, гуляли в разное время дня, слишком далеко от замка не отдаляясь, потому что у Витовта все и всегда должны были быть по первому знаку.

Итак, одним прекрасным, тёплым осенним утром под ветвистыми деревьями в замке проводила время сбежавшая из теремов княгини Юлианны, второй жены Витовта, группа женщин, по большей части молодых, которой главенствовала девушка чрезвычайной красоты, стройная, чернобровая, с глазами, горящими молодостью, пышащими жизнью.

Под деревьями слышны были смешки и отрывистые песенки, но туда, где были одни женщины, которых Юлианна держала строго, мужской двор приближаться не смел, только смотрел, жадно преследуя их глазами.

Среди этого весёлого круга девушек и старших дам, разнообразно одетых, на русский, польский и немецкий манер, фигурой, очарованием, смелым и приказывающим обхождением выделялась девушка в полном весеннем рассвете, весёлая, говорливая, легкомысленнная, чернобровая. Все шли за ней и её слушали.

Повседневное платье девушки было не особенно элегантным не был, хоть желания нарядиться было хоть отбавляй в легкомысленном ребёнке. По нему можно было судить, что больше хотела нарядиться, чем могла. А то, что было на ней, было умело подобрано, чтобы прикрыть то, чего не хватало.

Она вела весь двор, предводительствуя ему, подпрыгивая, белыми руками указывая на деревья, уже радуясь игре, в которую тянула их за собой.

Видно, она привыкла вести своих девушек и приказывать им, потому что её кивку все послушно подчинялись.

Под деревьями, на толстых их ветках видны были качели, простые, из крепких нитей, скрученных в верёвки, с доской, привязанной к ним.

К ним бегом, который был похожим на танец, иногда кружась и смеясь, направилась красивая чернобровка, а в дороге не закрывала рта, и каждое её слово весёлым хором раздавалось среди спутниц.

Зелёное платьице, обрамлённое золотом, но сильно потёртое, белые ободки, ленту на лбу, тонкое ожерелье со свисающими на грудь кольцами она так умела носить на себе, точно её покрывали драгоценные камни. На маленьких босых ножках были башмачки, такие же зелёные, как платье, но от использования выцветшие.

Приблизившись к качелям, девушка резко на них вскочила, схватила две толстые верёвки, на которых они висели, и, смеясь, выкрикнула:

– Хей! За работу! Хей! И подбросьте меня высоко, под самые облака! Над деревьями, над верхушками… аж до звёзд, под небеса…

Старая женщина, с бледным, вытянутым лицом, с потухшими глазами, с мягкой улыбкой, одетая в чёрное, с крестом на шее, стоявшая также рядом с качелями, тихо прервала:

– О, княгинюшка ты моя! Тебе хочется так высоко… а кто к облакам летает… должен упасть на землю… Лучше по ней ходить спокойно. От качелей голова кружится.

– Я люблю, чтобы у меня в голове кружилось, предпочитаю вихрь, чем мёртвую тишину. Хей! Хей! Хочется шума, гама, бега, полёта духа, а тут такая в этих стенах неволя!

И, глядя на замок, она сделала выразительную гримасу, точно упрекала его в ней.

Две служанки уже взялись было сзади за верёвки, которыми должны были раскачивать качели, но старая женщина, стоявшая рядом с ней, остановила. Разговор был неокончен. Княжна тоже уже не торопила.

– О, ты, ты, птичка, у которой выросли крылья, – говорила дальше старуха. – Летала бы себе, летала, пока где-нибудь соколу в когти…

– Пусть бы сокол схватил и разорвал, лучше, чем так гнить за прялками и слушать…

Тут вдруг она прервалась…

– Не пугай меня, Фемка, не пугай и не предсказывай так плохо.

– Я не предсказываю, потому что не ведунья, только предостерегаю, – грустно отвечала Фемка.

Княжна по-прежнему сидела на качелях.

– О! Я бы очень хотела, чтобы мне кто-нибудь когда-нибудь погадал, – добавила чернобровая. – В самом деле, Фемка. Ты не умеешь? Я так нетерпелива и мне так интересно узнать будущее.

– Оно только Богу ведомо, – ответила Фемка, – а придёт даже слишком скоро. Что предназначено, не минует. Затем одна из спутниц княжны приблизилась к качелям.

– Для гадания, – сказала она с серьёзной минкой, в которой рисовалась глубокая вера, – нет никого лучше, чем та старая Меха. Всё, что только она кому-либо предсказывала, сбылось.

– Меха! А где эту Меху искать? – вздохнула девушка. – Я с удовольствием дала бы ей подарок.

Она посмотрела на себя, подумала и горько усмехнулась, может, вспомнив, что мало что могла дать.

– Где её искать? – живо вставила девушка. – Меха теперь всегда сидит под костёлом. Все на неё наговаривают, что она язычница, и что не отходит от двери костёла только потому, что раньше там горел тот вечный огонь, которому она прислуживала. Язычница не язычница, она всё знает, читает в воде, из травы, с руки, как по писанному клеха.

На личике княжны даже румянец выступил.

– Зуба, дитя моё, тебе достанется колечко от меня, только приведи мне сюда Меху. Мне кажется, что как она напророчит, так скоро прилетит что-нибудь новое.

Фемка как-то отрицательно покрутила головой.

– Волшебница, язычница! – шепнула она. – Ещё какое-нибудь заклятье бросит.

– Я заклятья не боюсь, благословенный крестик ношу на груди, а так бы хотела знать то заклятое будущее!

– А если в нём что плохое сидит? – спросила Фемка.

– Ну, тогда буду ждать что-нибудь плохое! – добавила упрямо девушка.

Её спутницы шептались между собой. Княжна по-прежнему сидела на качелях. Она так бежала к ним, желая развлечения, а теперь полностью к ним остыла; думала о чём-то другом, о будущем.

Она соскочила с доски, на которой так удобно разместилась.

– Ну, – засмеялась Фемка, гладя её по плечам, – а тебе так хотелось полететь в облака!

– Зачем же лететь, когда не долечу! – печально вздохнула девушка. – Ноги прикованы к земле.

Фемка повернулась.

– Я бы уж качели предпочла, чем гадание. Нужно ими пользоваться, пока есть, потому что, кто знает? Вы знаете, что наш князь велел их тут повесить, когда к нам приезжал король Ягайлло.

– Ах! Что же? Старый дед велел раскачивать себя? – прыснула смехом княжна.

– Ну нет! Только так любит смотреть, когда девушки и юноши высоко раскачиваются. Сиживал тут часами, получая от этого большое удовольствие. Старик глаз с них не спускал. Князь Витовт специально повелел их для него повесить, а теперь, когда его не ожидают, или он, или княгиня приказывают отцепить их, чтобы не баловались. Наслаждайтесь, пока они есть.

Задумчивая княгиня снова вскочила на сидение, схватилась за верёвки, поглядела на своих слуг и, погружённая в какие-то думы, приказала раскачивать себя.

Но, несмотря на то, что она молча о чём-то мечтала, её красивое личико вовсе не приобрело грустного выражения, как если бы не умела, или не могла хмуриться. Была слишком молода, счастлива или опьянена жизнью.

Фемка молча на неё смотрела, а иногда как ребёнок хлопала в ладоши. Глаза княжны тем временем постоянно обращались в ту сторону, откуда должна была прийти обещанная Меха.

Ни посланной за ней Зули, ни её видно не было.

Затем Фемка на что-то указала вдалеке. Из-за стены сначала мелькнуло белое платье с красными поясами, потом серые тряпки женщины, которая издалека совсем не была похожа на нищенку.

Высокого роста, важной осанки, вся покрытая беловатой накидкой, которая спускалась по ней с головы до ног, шла смело немолодая женщина, мрачное, сморщенное лицо которой выражало страх и уважение.

Её некогда красивые черты возраст сделал грозными, так глубоко скорбь и боль на них вырылись. Седые, длинные, распущенные волосы спадали ей на плечи, а из-под полотна, которое покрывало её целиком, на голове виден был увядший венок из руты и дубовых листьев.

Был это знак девственности и священства старой Мехи.

Хотя её вели пред облик княжны, её вовсе это не тревожило, шла уверенным шагом, бросая взгляды тёмных глаз исподлобья, покрасневшими будто бы от плача.

Увидев её, княгиня дала знак служанкам и с нетерпением избалованного ребёнка, не дождавшись, пока остановятся раскачавшиеся качели, смело соскочила на землю. Близко стоявшая Фемка подхватила её в объятия.

Старая Меха стояла перед ней, с интересом глядя на неё и всё сильнее сжимая губы. Не испугавшись её угрожающего лица, девушка быстро к ней подошла.

– Добрая ты моя, – сказала она приятным, звучным голосом, – ты будешь мне предсказывать?

Вейдалотка молчала, качая головой.

– А тебе на что мои предсказания? – спросила она жалобно. – Разве судьба тебе не предсказала уже будущего? Ты родилась в старом замке кунигасов в Голшане, отцы твои правили людьми и ты будешь королевой.

Она покачала головой, всматриваясь в прекрасную княжну, которая уставила на неё горячие глаза.

– На что тебе мои предсказания, – добавила она, – когда кровь предсказывает и личико предсказывает?

Девушки, с любопытством прижимаясь, окружали Меху и свою пани, вытягивали головки, немного испуганные, пытаясь уловить малейший шёпот.

Меха упорно и с содроганием отвечала княжне. Та, сняв с пальца колечко, потому что ей больше нечего было подарить старухе, подала его ей с улыбкой, но Меха не приняла. Слегка оттолкнула её ручку, грустно бормоча:

– Оно тебе, красавица, вскоре больше понадобится.

Княжна зарумянилась.

– На что?

– А для чего девушкам колечки, если не на то, чтобы мужчинам давать?

Тихо было вокруг, слушали и ждали, что дальше скажет Меха, но та, опустив глаза, шептала что-то сама себе или невидимым духам, – и не скоро подняла голову. Её лицо полностью изменилось.

В неё вступила великая сила, так что девушки от её взгляда со страхом расступились.

– Тебе вскоре будут сватать мужа, – говорила она, вдохновлённая пророческим духом. – А будет сватать тебя тот, кто сам рад бы взять, если бы мог… Тебе наденут на голову корону и будешь править, а она вызовет у тебя слёзы. И сват врагом станет. Будешь несчастной и счастливой… Матерью королей, после королей сиротой, в кровавых слезах кушающей позолоченный хлеб женщиной.

Она уставила на княжну глаза, долго глядела и что-то неразборчиво сама себе бормотала.

– Зачем тебе было меня спрашивать и боль из меня вытягивать? Не могу я ничего дать, только то, что мне духи принесут… ничего своего у меня нет, не знаю сама ничего… Плывёт всё издалека…

Она закрыла свой рот худой ладонью, поклонилась, и, развернувшись, живо пошла к воротам.

Все девушки стояли как вкопанные, а княжна, лицо которой горело, тихо повторяла одно слово: «Корона!»

Это слово заглушило для неё другие.

Фемка заламывала руки.

– Что эта старая ведьма может знать! – шепнула она, приблизившись. – Хорошо, что она ушла, меня дрожь пронимает, глядя на неё. Она, наверное, язычница.

К качелям никто уже не имел охоты. Грусть повеяла на всех, даже весёлая княжна немного нахмурилась и оттянула Фемку в сторону.

– Плела несусветные вещи! – сказала она. – Корона! Я бы и короны не хотела, лишь бы могла отсюда выйти…

– Разве тебе тут плохо? – шепнула Фемка. – Ведь дядя сильно тебя любит.

– А Юлианна ненавидит и преследует меня за это! – прервала княжна. – Хорошо мне было при жизни родной тёти, а теперь меня Витовтова преследует за то, что сама увяла, и что её муж предпочитает смотреть на меня молодую, чем ссориться с этой бабой!!

Фемка ей погрозила.

– Тс! Не говорите! Разве я не знаю об этом, не слышу и не вижу…

– О, дядя очень меня любит, – добавила княжна, – иногда наперекор жене, – но и его любовь, и её ненависть уже мне наскучили. Рада бы отсюда, рада в свет… Ворожея всё-таки что-то скоро предсказывала…

– Слёзы! Слёзы! – сама себе пробормотала Фемка.

Шли они так вместе к замку медленным шагом. Солнце заходило за горы; был это час, в котором в замке давали ужин.

Князь Витовт, когда достойных гостей не принимал, обычно один садился к накрытому столу, потому что долго за ним, как Ягайлло, сидеть не любил, не пил ничего, ел немного, кроме воды, другого напитка не знал.

И это время за столом не было для него потеряно, потому что к обеду и ужину он звал обычно кого-нибудь из своих писарей. Цибульки или Лутке из Бжезия велел читать письма, ему принесённые, и диктовал ответы на них.

Он редко бывал так свободен, чтобы мог пировать вместе с княгиней, которая привыкла язвительно с ним спорить, гневаясь, что не руководствовался её волей, и с племянницей по первой красивице жене, Сонькой, которую мы видели при качелях.

Князь очень любил эту красивую Соньку, может, больше, чем хотела бы жена, которая к ней ревновала и хотела сбыть её из дома.

Но Витовт, который редко кому был послушен, не позволял жене себя к чему-нибудь принудить. Тем более неприятным ей было то, что Сонька одним словечком ломала его волю, улыбнувшись ему, поглядев на него горячими глазами. Порой он ей одной давал возобладать над собой…

Девушка хорошо знала, что много могла у того, у которого никто ничего не мог, потому что само противоречие вызывало в нём железное сопротивление. Она иногда нагло пользовалась этим наперекор княгине, но только в маленьких случаях. Витовт понимал эту игру и гневную жену высмеивал.

Неприязнь двух женщин росла, а Сонька в повседневной жизни должна была подчиняться злобной Юлианне.

Сонька входила с девушками в замок и хотела вернуться в свои комнаты, когда дорогу ей заступил Михно, Витовтов слуга, показал на дверь и сказал с поклоном:

– Князь и господин велел просить вас к себе! Я уже по всему замку вас искал.

– Он уже ужинал? Княгиня у него? – спросила она.

– Нет, – отвечал слуга, – он как раз сидит за столом, один ест, даже писарей не приказал позвать. Кроме челяди нет никого.

Сонька, дав знак Фемке и девушкам, одна смело вошла в столовую залу.

Это была большая комната, в которой и князь ел, когда был один, и множество гостей иногда принимал. По-старинке, над её стенами сводов не было, но огромные балки, просто вырезанные и разрисованный, покрывали её потолок.

Одну стену, по немецкому обычаю, занимали высоко поднимающиеся полки, на которых были расставлены напоказ красивые миски, жбаны и разные сосуды.

Несколько больших и маленьких тяжёлых столов, с застеленными лавками, вдоль перерезали комнату. Узкие окна, со стёклами, оправленными в свинец, скупо бросали свет. У одного из них Витовт ужинал в одиночестве.

Не превосходил он ростом плечистых и рослых рыцарей своего века, посредственный, но сильно сложенный, с хорошей фигурой, закалённый деятельной жизнью, он имел что-то в фигуре и лице, что делало его большим даже среди гигантов.

Продолговатое лицо всех литовских князей у него не было красивым, но значительным и отмеченным силой. На нём светилась гордость человека, который терпел много поражений, но всегда побеждал. Тёмные глаза смотрели быстро, категорично, умно, лоб над ними был полным, высоким, ясным, губы имели выражение вождя и пана.

Ни возраст, ни бои, ни заточения, ни неволя не оставили на нём угнетающих следов, не отняли у него силы, которую вынес из колыбели.

Теперь это был уже человек, который оставил за собой молодость, но старым не чувствовал себя, не казался.

Одетый в тёмный подпоясанный кафтан, по-домашнему, без всяких украшений, с длинными волосами, разбросанными по плечам, сидел он, держа в руке кусок жареного мяса и нож. Он нёс ко рту эту еду, когда на пороге показалась Сонька.

Он быстро на неё взглянул.

– Сонька! – воскликнул он. – Я приказал искать тебя по замку; в каких каморках ты скрываешься, непоседа? Я думал, что какой-нибудь влюблённый боярин понёс тебя уже на лошади, но я бы сам отправился за ним в погоню, может. Кто знает? Благословил бы я на дорогу?

– В самом деле? – отпарировала девушка смело. – Я для вас так мало стою, что не знаете.

– Но ты знаешь, злая сорока, что я люблю смотреть на тебя и твои глаза, только мне надоело уже присматривать за непоседой, которая в гнезде усидеть не может. Я предпочёл бы опеку отдать другому.

Тем временем, когда он это говорил, Сонька приблизилась к столу, опёрлась на него и смело смотрела ему в глаза.

– А зачем же вы приказали меня искать? – спросила она.

– Чтобы побранить, – сказал Витовт, но не слишком суровым голосом и полуулыбкой на устах. – У тебя выросли крылья, ты летаешь и рвёшься, особенно туда, где крутится молодёжь. Я бы с радостью избавился от тебя, потому что в конце концов не услежу, а любому злодею отдать бы тебя не хотел.

Сонька пожала плечами, поправила волосы. Витовт спокойно ел и медленно говорил:

– Если бы ты по крайней мере была благодарна за то, что я тебя тут как собственного ребёнка лелеял. Ну? Ты жаловаться на меня не должна.

– Разве я жалуюсь?

– Мы воспитывали тебя бережно, Анна на руках носила.

Он смотрел на неё, она, взяв со стола яблоко, задумчиво грызла во рту его веточку. О чём-то думала.

Затем Витовт, постепенно становясь серьёзным, сказал ей:

– Достаточно расспросов. Сонька! Слушай меня хорошо, хочу выдать тебя замуж.

Девушка крикнула, но трудно было определить по этому голосу, радость или страх вызвал этот крик. Кокетливыми и любопытными глазами Сонька, не говоря, казалось, спрашивает.

– За кого?

– Если бы у тебя был разум, ты бы должна мне в ноги была упасть; но ты наполовину ребёнок, наполовину ветреница.

Девушка топнула ногой.

– Говори же, за кого?

Витовт заставил долго ждать, что-то раздумывал.

– Ну, – сказал он, – как пристало, за старого…

Княжна вздрогнула.

– Не хочу.

– Потому что разума не имеешь, – ответил Витовт. – Нет лучшего мужа для женщины, чем старик; вы, молодые, обманываете их, предаёте безнаказанно, а они вам ноги целуют.

– Не так мне срочно идти замуж, – солгала девушка.

Витовт усмехнулся и поднял руку вверх. Сонька слегка рассмеялась, но затем состроила серьёзную минку.

– У тебя нет своей воли; я знаю, что для тебя нужно, – воскликнул он, – я отца твоего заменяю. Он мне над тобой власть сдал. Вот мне срочно выдать тебя замуж, чтобы сама кому не отдалась, когда у тебя голова закружится.

Сонька по-детски смеялась. Князь нетерпеливо отломил хлеба, выпил воды, снова подумал.

– Ты знаешь, что я хочу твоего счастья, – сказал он серьёзно. – Без меня ты великой судьбы не сделаешь. Отец за тебя приданого в земле не даст, потому что его не имеет, пожалуй, только рубашки и платья, и краса будет у тебя в приданое. Если возьмёт тебя маленький князь на Руси, это уже для тебя счастье. Кто знает, какой жребий потом тебя ждёт в маленьком гродке, из которого брат или сват не сегодня завтра выгонит! Вот твоя судьба, а будешь иметь разум, я тебе такого мужа дам, которому королев сватают, но… старый!

В эту минуту Соньке пришло на ум пророчество Мехи, и она побледнела; могло ли так скоро оправдаться пророчество с её короной и слезами?

Витовт растянулся на сидении, одной рукой ударяя о стол и глядя на скорее заинтригованную, чем испуганную девушку.

– Этому старику, у которого было уже три жены, – сказал он, – ещё четвёртую захотелось. На одной женился, которая была ангелом, на второй, простой женщине, третьей взял ведьму, родом из ада, а я ему тебя хочу дать четвёртой, чтобы ты была королевой. Ну, польскому Ягайлле тебя сватаю!!

Сонька на этот раз крикнула громче и закрыла глаза белыми руками. К глазам подступали слёзы.

Давно она не видела короля Ягайллы, но слышала о нём, что был уже очень старый, что ни с одной из жён высидеть не мог, потому что предпочитал с собаками по лесам ездить, а не следить за домом. Гораздо больше рассказывали о нём, как был ревнив, как подозревал жён и слушал любые доносы. Её охватила тревога.

– Старый! Правда! – добавил Витовт. – Но, Сонька, не лучше ли тебе, что любишь наряжаться, забавляться и смеяться, быть королевой, приказывать себе поклоны бить, падать перед тобой ниц, чем на Руси в пустом замке пропадать?

Задумчивая девушка медленно отняла руки от глаз, внимательно слушала.

– Ягайлло немолодой, – продолжал князь дальше, – если до него что-нибудь дойдёт, кто знает, тебе поляки могут молодого мужа сосватать, чтобы избавиться от Бранденбургского, которого предназначали Ядвиге.

Чтобы быть королевой, стоит что-нибудь за это заплатить. Драгоценностей и одежды, до которых ты жадна, будешь иметь сполна; и люди должны будут тебе кланяться.

Девушка, вытерев уже слёзы, пожимала только плечами и покачивала головой. Витовт пытался угадать, что она думала, и догадаться не мог.

– Я знаю, ты понимаешь, что такой доли отбросить нельзя, – говорил он снова, – но я тебя тоже так просто на трон не посажу; ты нужна мне там и будешь нашёптывать старику, что я тебе… Ты должна быть моя, Сонька, как была до сих пор, послушным ребёнком. Всем будешь обязана мне, и я от тебя имею право требовать верности.

Сказав это, Витовт встал, посмотрел на свою воспитанницу, стоявшую в задумчивости, и добавил:

– Иди. Подумай о том, что я тебе сказал… а потом упади мне в ноги и поблагодари, потому что, хоть со старым, тебя ждут великий почёт и счастье!

С поникшей головой, не сказав ни слова, Сонька медленно вышла из столовой, и, едва за ней закрылась одна дверь, когда нетерпеливо отворилась другая, из неё выглянула женская голова, и неспокойно вбежала княгиня Юлианна, которая подслушивала.

При виде её Витовт нахмурился, догадываясь, что разговор с Сонькой она, должно быть, подслушала.

Княгиня была высокого роста, не молодая, не старая, средних лет, некогда с довольно красивыми чертами, сейчас с увядшим лицом и злобным характером, объявляющим женщину. Хотела ещё быть красивой, и именно это усердие, слишком изысканный наряд, слишком девичье выражение, которое пыталась себе придать, делали её неприятной.

Она также пыталась делать невозможные вещи, а именно о командовать мужем, который, раздражённый после каждого столкновения с нею, обычно поступал наперекор ей. Это кончалось слезами и ожиданием.

Сонька, которую Витовт любил за её красоту и детскую весёлость, была ненавистна Юлианне.

Наверное, охотно за кого-нибудь выдать и удалить её из дома было самым горячим её желанием, но видеть её королевой, когда она сама была только великой княгиней, и быть вынужденной опускать перед ней чело, этой мысли она вынести не могла.

Резко, с возмущением, которое рисовалось на дрожащем от гнева лице, она подскочила к Витовту, который стоял холодный и неподвижный, как статуя.

– Ушам не верю, – крикнула она. – Я не знаю ничего, я недостойна, чтобы ты мне всё рассказал, а эту свою любимицу, дорогую племянницу, хочешь уже посадить на трон! – Хочу и посажу, – сказал князь коротко и выразительно.

– Её? Её? На моё унижение! – воскликнула Юлианна. – Чтобы издевалась надо мной!!

– Там, куда я её помещу, она будет служить мне, – добавил Витовт.

Юлианна рассмеялась.

– Ты думаешь? Ты так её знаешь? – крикнула она. – Она никому служить не захочет, кроме самой себя, а тебе, мне, нам мстить будет за благодеяния.

Княгиня заламывала руки, Витовт стоял холодный и равнодушный.

– Ты всегда с ней плохо обходилась, – сказал он, – потому что была до смешного завистлива, она может не иметь к тебе сердца, но у меня она с детства воспитывалась и мне должна быть послушна.

Минутку подумав, он гордо добросил княгине:

– А не будет слушать, то сумею стянуть её с трона так же, как на трон позвал.

Из глаз княгини потекли слёзы.

– Не лги, – воскликнула она. – Тебе хочется свою любимицу высоко видеть. О! Я знаю, что она тебе милее меня и всех, но Господь Бог тебя накажет, увидишь…

Витовт только презрительно усмехнулся. Какое-то время княгиня плакала от гнева.

– Ты делаешь это мне на зло, на унижение!

– Не из-за тебя, но для неё это делаю, – холодно вставил князь, – а то, что решил, должно исполниться. Но не плачь напрасно; что сказал, то и будет.

Сказав это, князь, который хотел положить конец неприятному спору с женой, хлопнул в ладоши, отворачиваясь от неё. Это был обычный знак вызова слуг или ожидающих писарей.

Услышав его, княгиня, не желая выдавать слёзы, побежала скрыть их в свои комнаты. Ожидающий в коридоре вызова Цебулька вошёл тихими шагами.

Был это шляхтич и поляк вместе с другим товарищем, Лутком из Бжезия, уже довольно давно служащие Витовту, так как он хотел, чтобы ему служили.

Он некогда готовился, бедный парень, к духовному сану, но, не будучи ещё рукоположен, нуждающийся только в учёбе, когда появилась возможность, он присоединился к великому князю, и теперь уже о сутане не думал.

Не такой щедрый, как Ягайлло, Витовт, однако, умел награждать, никогда не забывая услуг. Цебулька, человек хитрый, умный, лёгкой и быстрой смекалки, для своего сословия достаточно знающий, используя все эти дары на пользу пану, от собственной воли смог совсем отказаться.

Он угадывал князя, понимал его лучше и легче, чем другие, но никогда не действовал по собственному раземению и не давал советов. Был он удобным инструментом и стать чем-то больше не покушался. Когда Витовт им не управлял, он сам ни на что не решался.

Маленького роста, с землистым цветом лица, с незначительными чертами, человечек средних лет, невзрачный для тех, кто глубже не заглядывает в глаза, не позволяющий в них читать, Цебулька имел неограниченное доверие пана и никогда его даже неловкостью не предал.

Он молчал как могила, никто никогда ничего не добился от него; с чужими говорил неохотно и мало, никому ничего не рассказывал.

Когда нужно было уговорить, убедить, подойти, приобрести, он умел быть ловким и хитрым, но все эти качества выступали у него только по приказу и скрывались, как у улитки рога, по кивку пана.

От Цебульки Витовт тайн не имел, но слуга не добивался признаний, во всём вёл себя пассивно. Именно по этой причине он был приятен князю.

Писарь покорно стоял на пороге.

– Значит, Ягайлле захотелось жену, навяжут ли ему её Сигизмунд и Барбара? – сказал он, обращаясь к Цебульке.

– Он сам раньше совсем о ней не думал, – ответил Цебулька, – и не желал бы её, наверное, если бы Сигизмунд не сватал ему свою дочку, предатель, а поскольку та ребёнок, рекомендует ему чешскую королеву, вдову. За обеими приданое, за одной корона, за другой приданое с Силезией… Его уговорили, что ещё должен жениться! – добавил тише Цебулька, пожимая плечами.

– Всё-таки когда он Ядвигу, дочку свою, обручил с Бранденбургским, уже отказался от этой глупой мысли жениться. Ведь, когда он женился на Грановской, в Риме объявили, чтобы этим свадьбам он конец положил. Всё это Сигизмундовы дела, он тут нам мутит и хочет приманить старика на свою сторону, чтобы владеть им, зная, что он слабый. Боится меня… Нельзя допустить, чтобы Сигизмунд своё влияние заверил браком; предпочитаю сам женить Ягайллу.

Он поглядел на Цебульку, который спрашивать не смел. Витовт прошёлся по комнате и остановился перед ним.

– Я должен пожертвовать ему племянницу. Дам ему Соньку; что ты об этом думаешь?

– Наши паны, епископ Краковский и Збышко не хотят никакой жены для него.

– Именно поэтому я дам ему её, – сказал князь. – Через неё всегда буду уверен в Ягайлле и им смешаю планы. Она молода, красива, легко над ним воцарится, и должна быть мне послушна.

Цебулька, вызванный, чтобы что-то сказал, подтвердил мнение пана, или сделал замечание, промолчал. Он хорошо знал, что Витовт не изменит решения.

– Приготовь письмо от меня, – сказал через минуту князь. – Рекомендуй ему в нём Соньку, ты сам с ним поедешь в Краков. Ягайлло, наверное, будет тебя спрашивать; расхваливай ему девку, пусть старик воспламенится на красавицу. Наедине с ним, прежде, чем он доверит это Збышку и другим, забей хорошенько ему в голову, что другой такой на свете нет, а из моей руки её смело может взять. Понимаешь?

Цебулька поклонился.

– Приготовь сегодня письмо, утром мне его прочтёшь, а ехать нужно как можно скорее, чтобы Александра ему снова какую-нибудь другую Грановскую не дала. Как только узнают, что он собирается жениться, отовсюду начнут приезжать девушки и вдовы; а я должен там свою рядом с ним поставить.

Он ещё раз поглядел на Цебульку, которому было не нужно много слов от пана, чтобы его понять. Он собирался уже уходить, когда князь его задержал.

– Езжай с письмом, – сказал он, – старайся его расспросить не в Кракове, где за ним смотрят клехи, но где-нибудь на охоте. У тебя будет время и свобода хорошо ему Соньку описать?

Потому ксендзы уже не выбьют её из его головы. В этом нужна поспешность, как в любом деле; если нас опередят, мы много потеряем. Сейчас больше, чем когда-либо, следует там иметь помощника, потому что количество врагов от страха ежедневно растет!

II

Княгиня Юлианна не пришла в этот день на ужин, не хотела встречаться с Сонькой, ей нужно было выплакать свой гнев и думать над тем, как отвести мужа от раз принятого намерения.

Никогда в жизни ей это не удавалось, потому что Витовт никому не поддавался, ни женщине, ни мужчине, – однако она не отказалась от надежды и, несмотря на опыт, неосторожная женщина всегда выбирала самый худший способ справиться с мужем, лицом к лицу становясь с ним в открытой борьбе.

Сонька тоже ужинала без аппетита есть, бездумно ломая в руках хлеб и выпивая воду, а как только миски начали убирать, она выскользнула в свою комнату, в которую за ней пошла старая воспитательница Фемка.

С того недавнего времени, когда она так по-детски забавлялась на качелях, казалось, что Сонька стала на несколько лет взрослее и старше.

Этот Витовтов приговор, исполнения которого она знала, что не избежит, упал на неё, как остужающая струя воды. Всё теперь боролось в ней, волновало её. Она чувствовала, что была другой.

Когда остались одни, она бросилась в объятия Фемки и со слезами воскликнула:

– Моя старуха! Моя старуха! Как скоро предсказания сбываются!

Фемка, привязанная к ней, как к ребёнку, испуганно задрожала.

– Боже, что же стряслось?

От двери, за которой было легко их подслушать, Сонька отвела её к окну. Там она села на привычное, любимое кресло, устланное с убогой роскошью ребёнка, который всё, что его окружало, хотел нарядить, сделать красивым, а было нечем.

Как это кресло покрывало простое, но ярко вышитое для обмана зрения, сукно, так комнатка девушки была наряжена тем, что таким образом можно было использовать: цветочки, перья, обшитые и обрамлённые шторы из плохого полотна девушку веселили, она создавала себе роскошь, о которой мечтала.

Фемка ей в этом и пяльцами, и разными средствами помогала, но над обоими бдили завистливые глаза Юлианны, которая не допускала ни малейшей роскоши, чтобы докучать ненавистной девушке.

Старая няня прилегла на пол у её колен, начали потихоньку разговаривать. Не один раз они замечали, что за ними шпионили.

– Дядя меня сватает, – дрожащим голосом начала Сонька.

Фемка перекрестилась.

– Дай Боже в добрый час, – сказала она, складывая руки, – всё-таки мы бы избавились от этой.

Она указала пальцем на дверь.

– А ты бы вздохнула свободней…

– Но муж, – закрывая глаза, сказала Сонька, – старый дед! Отцом бы мне мог быть, или…

– Кто? – прервала няня.

Сонька наклонилась к её уху.

– Ягайлло!

Теперь Фемка закрыла дрожащими руками глаза и оставалась так долго молчаливой, словно молилась или плакала.

Тем временем к задумчивой девушке вернулось самообладание.

– Такая доля, – сказала она смелей, – старый, но король… и Сонька королева, а Юлианна должна была бы кланяться.

В её глазах блеснула гордость.

– Будучи королевой, я не ходила бы, как тут, в этих лохмотьях, – и она потрясла потёртым зелёным платьицем, – меня бы увешали драгоценностями!

Опиравшаяся на руку Фемка ничего ей не отвечала.

– О, из-за одной Юлианны я не буду отказываться, нет. Я знаю, что она съест себя от злости. Она – княгиня, а Сонька – королева!

И потрясла няню, взяв её за плечи, требуя ответа. Погружённая в себя Фемка думала.

– Ты видела Ягайллу? – спросила девушка.

– О, о, много раз, и раньше ещё, когда был помоложе, и теперь, – сказала Фемка, прибитая этой неожиданной новостью.

– Он страшный?

– А! Нет, – вздохнула воспитательница, – он добрый, послушный и щедрый… но…

Тут она покрутила головой.

– Трёх жён имел! – вырвалось у Соньки.

Обе молчали. Задумчивая княжна, снова ударяя няню по плечам, пыталась её разбудить.

– Расскажи мне о нём, – воскликнула она, – но правду, всё, потому что я должна знать, за кого меня выдадут и что меня ждёт.

Сначала Фемка отвечала вздохом.

– Боже мой милый, – сказала она, – всё это как сон ходит по моей бедной голове! Нужно тебе было предсказательницу вызывать! Вчера ещё мы сидели спокойно, а ныне.

Она боязливо перекрестилась и затем продолжала дальше:

– Он старый уже, но такой крепкий для охоты и в лесу, точно молодой. Только лицо у него огрубевшее, а волосы седые. Немногословный… набожный… недоверчивый… О! Не верит женщинам. Не верит.

Фемка немного колебалась.

– Первая жена у него была венгеркой, о которой, по-видимому, до сего дня жалеет, и её колечко с пальца не снимает, а дочке, которую имел от другой, дал её имя. Говорят, что она была красива, как ангел, но, наверное, не краше тебя, дитя моё, и такой же доброй, должно быть… но вышла за Ягайллу по принуждению; люди говорили, что была предназначена другому и любила его… принудили поляки… пошла за него. Такая доля наша; любишь или нет, выдадут тебя; напрасно плакать, когда слушать нужно..

Её потом обвинили перед Ягайллой, что с тем первым своим виделась… даже суд был и люди присягали, а клеветник лаял под лавкой, потому что лгал как пёс.

Сонька вздохнула, а ручка девушки, которая держала старуху за плечо, задрожала и личико, выражающее любопытство, побледнело.

– Они не долго с ней жили, – говорила дальше няня. – Умерла та первая королева… бедолага…

– Ну, и скоро взял другую? – спросила Сонька.

– Скоро, потому что боялся, как бы поляки прочь не выгнали, поэтому взял другую, с польской кровью, от их польского короля. Та уж не так ему была мила.

Фемка опустила голову.

– Так же, как с первой, с другой, – прибавила она, – не сидели никогда вместе, он был постоянно в лесу. В замке он гость, когда затрубят на охоту, убегал в бор. И как выезжал на зверя, так его часто месяцами не было. Не всюду же королеву с собой брать, должна была то тут, то там по замкам мотаться, ждать своего пана. И той люди не простили… говорили, что была ему неверна.

– А он? – спросила девушка.

– Он? Легко верит, – говорила Фемка.

– Сделал ей что-нибудь?

– И той свидетельствовали, что невинной была… Когда та умерла, он, по-видимому, не очень переживал. Сватала ему сестра третью…

Смеялись и кричали люди, когда на ней женился, потому что была старой и больной бабой, злой и сварливой; что хуже, что она ему, я слышала, крёстной матерью была, а на такой, как родственнице, жениться не годится, но чего королям не разрешено? Поэтому, что было делать? Сначала женился, потом у ксендза разрешения просил. Люди эту старуху не любили, потому что и простая шляхтинка была и, по-видимому, троих мужей имела, прежде чем королю досталась… когда ехали венчаться, кареты ломались и в короля молния била, что едва живым ушёл… Достаточно ему троих было, – закончила няня.

Сонька положила пальцы ей на уста. Обе долго так сидели задумчивые. Фемка с плачем начала обнимать её колени.

– Тебе другого было нужно, сокола белого, богатыря с золотыми доспехами, с солнечным личиком, как ты, красивого и молодого!

Сонька посмотрела в окно.

– С долей не воевать, стены головой не пробить, – сказала она, – что говорит Витовт, должно исполниться. Сделает меня королевой.

Она наклонилась к няне, шепнула ей на ухо:

– Но он сказал мне, что я слушать его должна и служить ему обязана. Королева? (Она покрутила головкой). Нет. Меня люди будут слушать… а не я других, даже дядю Витовта. Нет! Нет! Для того за старого иду, чтобы приказывать, ему и всем.

Эти слова Фемка услышала со страхом и перекрестилась, как всегда, когда хотела прогнать что-то плохое.

– Воюй ты с кем хочешь, – сказала она, – только не с ним. Он и с Ягайлло что хочет делает и с немецкими панами, и с королями, и с князьями, потому что сильный и умный. Тебе с ним не бороться, не сопротивляться ему! О! Нет!

Сонька ничего не отвечала.

Во время разговора наступила ночь, Фемка пошла постелить кроватку и зажечь подсвечник, а княжну застала у окна, уставившуюся в него, хотя сквозь него ничего уже видно не было, кроме кусочка тёмного неба, усыпанного звёздами. Назавтра Сонька встала мужественная, смирившаяся со своей судьбой, старый муж с короной на голове победил.

Они встретились с Юлианной, которая не сказала ей ни слова, только обнаружила над ней свою власть с самой большой суровостью, точно предчувствовала, что это недолго будет продолжаться.

Витовт при жене глазами смерил племянницу и не начинал разговора, пока не наступил вечер, когда одну её встретил:

– Я вижу, – сказал он с толикой насмешки, – что глаза себе не выплакала… ты умная. Помни, что я говорил вчера. Сделаю тебя королевой, но ты должна быть мне послушной, а старику класть в ухо то, что я скажу.

Сонька быстро на него взглянула, казалось, хотела что-то отвечать, но сдержалась… Князь ушёл.

Этого же дня Цебулька был тайно отправлен к королю, который был тогда в лесу у Лысой горы на охоте.

Ловкий посол уже по дороге, въезжая в гродки и местечки, старался достать информацию о Ягалле.

Указали ему место около Слупы, в которое он направился; но там уже Ягайллы не было. Он заехал дальше в лес, а Цебулька за ним, не отдыхая по дороге. Он хотел с ним обязательно поговорить, прежде чем вернётся в Краков.

Так блуждая, он едва его нагнал в Неполомицах.

К счастью для него, леса там, полные зверья, задерживали короля. Он не очень хотел возвращаться в свою столицу, где его слишком тревожили спорными делами, хоть он охотно их сдавал другим.

Цебулька так ловко рассчитал, что под ночь, когда ожидали в замке Ягайллу, он опередил его.

Из духовенства и панов, которых боялся Витовт, в то время никого при короле не было, только многочисленный двор ловчих и много разных людей, что рады были пользоваться неисчерпаемой щедростью добродушного пана.

В комнате для Ягайллы, приготовленной с такой простотой, к какой он привык, постель, уже была застелена шкурами, небольшой огонь был в камине и еда стояла приготовленная, чтобы изголодавшийся пан мог подкрепиться.

Несколько каморников из Кракова сидели с утра с письмами.

С ними вместе присел Цебулька, ожидая короля и прислушиваясь к разговорам. Сам он говорил мало. Давал им выговориться, вытягивал признания, а когда его спрашивали, всегда говорил, что ни о чём не знал.

Поздно ночью охотники вернулись, за ними телеги, полные зверя, и король в хорошем настроении и голодный, радовался огню в камине, жареному мясу в миске и Цебульке, который ему в ноги кланялся.

Увидев посла из Литвы, у него аж глаза под нахмуренными веками засмеялись, потому что и в Кракове и где бы ни был, по своей Литве всегда скучал, а что ею пахло, хоть бы врагом было, отдавало непередаваемым очарованием.

Тех братьев, с которыми не раз должен был вести кровавые бои, не хотел видеть притесняемыми, а мог подать им руку, готов был на это всегда…

Увидев Цебульку, он начал ему улыбаться и, садясь за стол, приказал ему стоять рядом. Он сразу начал спрашивать о Витовте, о Вильно, обо всём, даже такие примешивая мелочи, на которые Витовтов писарь ответить не мог или не смел. Очень рад ему был.

Пока их окружал двор, Цебулька не показывал государева письма, только поклон принёс. Ягайлло легко об этом догадался и, упав после ужина на постель, отправил двор и оставил при себе Цебульку.

– Мой пан послал меня с письмом к вашему королевскому величеству, но это письмо тайное, – сказал писарь.

– Говори же, что в нём, потому что ты его, наверное, писал сам, – усмехнулся король.

– Князь Витовт очень переживает, – молвил Цебулька, – что вашему величеству угрожает опасность.

Король поднялся, опираясь на локте, огляделся.

– Что? Какая?

– От Римского короля, – говорил писарь, – потому что это пан очень хитрый, лживый и лицемерный, а если что-нибудь делает, то только для себя, не для чьей-то милости.

– Витовт не любит его! – вставил задумчивый Ягайлло. – А всё-таки он подарил мне большие связи и пользу.

– Мы об этом всём знаем, – прервал с уважением Цебулька, – но его больше других следует опасаться, когда строит себя таким добрым. Князь и о том слышал, и знает точно, что Римский король хотел быть сватом.

Ягайлло рассмеялся.

– Витовт всё знает, – сказал он, – Сигизмунд из этого не делал тайны. Был готов отдать мне дочку, или вдову короля Чешского.

– А в обоих измена коренилась, – добавил Цебулька. – Его дочка ещё ребёнок, которого бы ваша милость не могли ждать, Чешская же королева – вдова.

– Витовт не хочет, чтобы я женился, – прервал король, – я это знаю. Ну, и епископ, и Збышек, все бы меня хотели отговорить. Мне говорят, что я старый, а я не чувствую себя таким дряхлым, чтобы не мог взять жёнку… Витовт…

– Князь Витовт как раз иного мнения, – живо воскликнул Цебулька, – и напротив, хочет и рад, чтобы ваша милость женились.

Король поглядел сильно удивлённый.

– Может ли это быть?

– Да, и с этим меня послал, – говорил писарь. – Только ни немки, ни венгерки, ни чешки он вам не советует, но, старым обычаем, русинку.

Король весь обратился к Цебульке и глаза его засмеялись. – Пусть мне такую даст, – рассмеялся он, – но не старую бабу, только милую красавицу… и весёлую птичку…

Писарь дал королю минуту подождать и сказал, понижая голос:

– Собственную племянницу, Соньку Голшанскую, князь Витовт сватает и рекомендует. Девка молодая и особенной красоты, весёлого нрава, добрая и красивая.

Ягайлло слушал с очень напряжённым вниманием.

– Говори, говори, – добавил он, – как она выглядит, потому что я её с детства не видел? Какое личико? А глаза? Цебулька не спеша начал описывать, зная, что король никогда не был равнодушен к женской красоте.

Ягайлло слушал по-прежнему весёлый, пока вдруг не нахмурился.

– Такой, как та первая, чей перстень ношу на пальце, – вздохнул он, – такой та не будет.

– Милостивый король, те, что её и ту видели, – сказал Цебулька, – говорили, что ей не уступает, и веселее, чего вам необходимо, чтобы после трудов было развлечение и отдохновение при ней.

– А изменит мне и эта! – вставил вдруг король, омрачённый каким-то воспоминанием. – Я старый, она молода, люди на красоту жадны.

Он покачал головой.

– Ваше величество, – сказал Цебулька, – вы знаете русинку, она этого не сделает. Воспитанные вдали от людей, запертые в теремах, они робкие и скромные…

Ягайлло немного помолчал.

– С этим Витовт послал вас? – спросил он.

– С одним этим, потому что князь желает вашего счастья и рад бы вас видеть на старость…

– Я нестарый, – забормотал король, – но об этом нужно подумать. Сонька! Сонька! Я почти не слышал о ней. Вы мне её раньше не сватали.

– Потому что была маленькой, Витовт не знал, что ваша милость хотите иметь жену.

– Почему бы не хотел? – ответил король. – Это человеку свойственно. Только Збышек и епископы мне это запрещают и папой меня страшат, но, когда я ему поклонюсь, старый отец даст согласие… Говорят, что четыре, – много… но с первой я жил недолго, с последней ещё меньше, а сколько меня за неё грызли. Говори, как выглядит Сонька?

Цебулька начал расхваливать заново, чувствуя, что уже занял ею воображение короля и что нелегко её выбьют из его головы. Король слушал очень внимательно, и сколько бы раз писарь не прекращал говорить, исчерпав похвалы, качал головой и помурлыкивал:

– Говори ещё, как можно больше!

Наконец Цебульке было уже нечего говорить.

– А будет она любить меня? – вздохнул он мрачно. – Потому что она молодая, а я уже… уже не так. (Он явно избегал называть себя старым).

– Как же ей не любить такого доброго пана и не быть ему благодарной, что поднял её над всеми прочими! – сказал писарь.

Ягайлло задумался, уставившись на постель. Мысль жениться на красавице сильно его занимала.

Он тяжело вздохнул и поднял уставшие уже от дневного труда веки.

– Витовт сам любит красных девушек, из его рук брать опасно, – сказал он с полуулыбкой. – Если хочет сделать её королевой, наверное, она мила ему.

Он быстро поглядел на Цебульку, который живо подхватил:

– Она мила ему, это верно, но как собственный ребёнок, не иначе, потому что это племянница покойной Анны.

Король только покачал головой, поглядел на кровать, на комнату, вокруг, точно боялся, как бы его не подслушали.

– Я бы с радостью взял Соньку, – сказал он медленно, с колебанием, – но немало с этим труда будет, прежде чем мне клехи разрешат. Они уже догадываются, что мне сватают со всех сторон; не дают спокойствия, отговаривая от брака. Збышек, а это упрямый, как железо, человек, ничем его не приобретешь и не пропрёшь. Войцех также, Краковский епископ, вторит ему, но этот жадный, с ним справлюсь. Наконец эта гадина, эта змея, Цёлек, что на мою покойную такие суровые и отвратительные вещи писал… тот снова готов меня позорить.

– Милостивый пане, – прервал Цебулька, – разве вы не король? У вас нет своей воли?

Ягайлло тихо фыркнул и скрыл в ладонях смех.

– Я? Король? – сказал он. – Уж если давать и одаривать – тогда я король, мне бьют поклоны, когда у меня берут, но ты не знаешь, Цебулька, что я не могу ничего… ничего… Что тут за царствование в этой Польше? Тут епископы и паны правят, а король слушает… Что я могу? Собак и псарщиков в поле выводить, в лесу, тогда я пан, а в Кракове… с одной стороны Збышек, с другой Войтек, с третьей Сташек и Ясько из Тарнова, и Микула из Бжезия, и все они… Поеду на Русь, там мне поклоны бьют и могу делать что хочу, а тут, в Кракове… дали бы мне тогда, если бы свою волю хотел иметь.

– Милостивый пане, – шепнул невнятно писарь, – мне кажется, что если бы вы слушали моего государя и взяли его в помощь, он бы присёк это своеволие и вы царствовали бы сами.

Ягайлло снова покачал головой.

– Слишком поздно, – сказал он, – с местными панами уже сегодня на конфликт нельзя нарываться. Те короли, что были передо мной, надавали им пергаментов и печатей, так что они теперь уже сильнее нас. Хорошо Витовту в Литве, потому что бояре ему там не брюзжат, а промурчит какой-нибудь, обезглавит его, и остальные в мышиные норы спрячутся. Ты сам поляк, знаешь, что здесь король всем служит, а за ним только следят.

– В делах государства, – сказал Цебулька, – трудно этому помочь, когда так сложилось, но где идёт речь о жене, кому какое дело до этого? Королю не могут запретить жениться.

– О! О! – прервал Ягайлло. – Это мудрые люди, если сами не смогут, пошлют в Рим, если оттуда старый папа кивнёт мне, должен молчать, а он мне нужен, потому что без него я бы этих монахов крестоносных не смял.

Он начал крутить головой. Цебулька молчал.

– Витовт мне желает добра, – прибавил он, – и я люблю его, как родного, но этим монахам он даёт распоряжаться собой, и теперь им помогает против меня и поддерживает с ними дружбу…

Посол немного смешался, потому что чувствовал справедливость этих упрёков, но должен был защищать своего пана.

– Милостивый король, – сказал он, – князь Витовт не ссорится с крестоносцами, но дружить с ними не может. Он помнит, что сам от них вытерпел.

– Они враги и останутся ими, хоть пресмыкаются перед нами, – добросил Ягайлло, – и для меня враг тот, кто держится с ними.

Цебулька хотел перевести разговор на другую тему, потому что он стал слишком щепетильным; он снова заговорил о Соньке, чтобы не дать королю говорить о крестоносцах.

Ему это удалось, и Ягайлло сразу повеселел.

– Что же мне отнести моему пану в ответ? – спросил он.

– Подожди до утра, – сказал король, подумав. – Езжай со мной в Краков, там получишь ответ. Русинка мне лучше других улыбается, потому что это своя… как моя мать была, и с ней легче, чем с этими немками, для которых надо волосы мазать и шелка надевать…

Его повторно прервал вздох.

– Иди спать, Цебулька, потому что и у меня уже глаза слипаются… и никому не говори о Соньке.

Так они расстались.

Назавтра, хоть объявлена была охота в лесу, встав с утра, а скорее, проснувшись, потому что, не вставая с кровати, Ягайлло, как обычно, нежился в ней, он приказал приготовиться, чтобы ехать в Краков.

Жаль королю было леса, потому что города и жизни в нём не любил, а в замке без радости закрывался; он ехал грустный, но уже эта красавица русинка была у него в голове. Чем более молодой Цебулька её описывал, тем более жадным был на этот кусочек старик.

Однако он всю дорогу думал, как поговорит о том с панами.

Они его в целом отговаривали от позднего брака, на котором он упорно настаивал; а с духовными лицами и своими баронами пререкаться не любил и не умел. Они всегда его побеждали и красноречием, и упорным настоянием на своём.

Больше других он боялся Збышка из Олесницы, который с того времени, как ему под Грюнвальдом спас жизнь, стал его любимцем, а из любимца грозился быть паном. Этому ничего не стоило сказать правду, хоть неприятную, королю, ни одной его слабости никогда не потакал, бросал её ему в глаза, и ничем не давал себя подкупить.

Ягайлло часто на него гневался, отправлял, надувшись, но вскоре потом звал и прощал.

Упрекали короля в слабости; он, действительно, не имел Витовтовой силы и энергии, но имел христианское сердце, способное просить прощения у обиженного и признать свою ошибку.

Ягайлло дал доказательства этой добродетели, когда сам поехал к резко переведённому из Кракова в Познань, под предлогом ослабления власти, епископу Петру Вышу, когда тот был на смертном одре, просить, чтобы забыл вину.

Чем более послушным был король, тем больше преобладания получали над ним люди, подобные Збигневу из Олесницы.

Прибывш в Краков, нетерпеливый Ягайлло сразу послал в приход Св. Флориана за Збигневом.

Был это уже в глазах всех будущий епископ Краковский, хотя до сей поры эту столицу занимал Войцех Ястжебец. Ожидали смерти первого польского примаса в Гнезне, чтобы поместить Збышка в Кракове или Гнезне.

Войцех, епископ Краковский, ребёнок одного из самых старых шляхетских родов Польши, который уже в то время от большого распространения насчитывал в себе обедневшие ветви, вышел из малого, но добился многого своей учёностью, теологическим образованием, доказательства которого были в сочинениях, и мы также скажем, большой гибкостью характера, свойственной тем, которые желают взобраться в гору, а тяжёлых боёв за это вести не хотят.

Он не был противником Збигнева из Олесницы, но ни слугой его, ни инструментом быть не хотел. Более медлительный, чем тот, он королю не сопротивлялся, в крайних случаях давал двузначные мнения, неясные. Склонялся к обстоятельствам. Младше него и более стойкий Збышек, не в состоянии полностью смотреть за собой, должен был смотреть за ним, потому что и знаниями, и ловкостью он был опасен.

Оба эти духовных лица были в то время в тех неоднозначных отношениях, которые на будущее ничего заключить не дают.

Збышек из Олесницы был ещё подчинённым Краковского епископа, должен был его уважать, а Войцех, чувствуя в нём силу духа и характера, предвидя будущее значение, заранее хотел его привлечь на свою сторону.

Збышек, которого позвали к королю, по дороге вошёл в дом епископа объявить, что Ягайлло вернулся.

Олесницкий был в то время мужчиной в самом расцвете сил, красивой наружности, выдающихся черт лица, сильного телосложения, выступающих и выразительных глаз, любезный в обхождении, но вместе живой и смелый.

Епископ Войцех был старше него; только взглядом он выдавал силу своего ума; впрочем, красивое, привлекательное лицо, с губами, улыбающимися на первый взгляд добродушно, он умел делать невыразительным, точно оно нужно ему было, чтобы скрыть силу духа. Он вовсе её не показывал. Веселостью, неосторожностью, чуть ли не пренебрежением он отделывался от вопросов, значение которых не ускользнуло от его проницательности.

Но он не хотел, чтобы его считали слишком ловким и умным, каким был.

В Олесницком было что-то от бойца и солдата, в Ястжебце преобладал униженный ксендз, мягкий, покорный, но тайно видящий всё.

– Милостивый пастырь, – сказал, приветствуя его достаточно порывисто, Збышек, – король меня вызывает, наконец он вернулся из этой вечной охоты. Вы не будете в замке?

– Хотите, чтобы я был? – с любезной улыбкой ответил епископ.

– Думаю, что нас там и двоих, и больше не будет слишком много, – начал Збышек, – чтобы выбить из головы Ягайллы то, что в неё вложил король Римский, – несчастную мысль жениться.

Епископ Войцех заломил руки и утвердительно покачал головой, ничего не отвечал.

– На что это сдалось старому! – молвил дальше Олесницкий. – Ради жены, наверное, охоты не бросит. Возраст поздний. Папа, отпуская ему грехи за последний брак с Грановской, поставил отчётливое условие, чтобы он был последний.

Он говорил, а епископ слушал с опущенным глазами.

– Да, – сказал он мягко, видя, что нужно было что-то отвечать, – да, это большое несчастье, за которое мы обязаны хитрости Сигизмунда. Мы должны стараться отговорить короля, но это не пройдёт легко.

От того, чтобы сопровождать в замок, Войцех ловко отказался, Олесницкий один появился в Вавеле.

Король после раннего обеда уже ждал его в нижней маленькой комнате, один. Приветствие со стороны Ягайллы было сердечным, исполненным уважения, но в то же время и полным важности со стороны духовной особы.

Король, насколько мог, прояснил лицо. Начал сперва рассказывать о своей охоте и о звере. Збышек терпеливо слушал… Король велел ему сесть. Для хорошо знающего Ягайллу уже было очевидным, что начинался очень важный и раздражительный разговор. Олесницкий даже догадался о его предмете, но первый начинать не хотел.

Ягайлло начал с того, что обнял его.

– Я помню, – сказал он взволнованно, – что вы спасли мне жизнь и желаете мне добра, говорите правду, когда иные подлизываются и кормят меня лестью. Оставайтесь мне таким же верным и теперь.

Он посмотрел в глаза молчавшему.

– Почему вы против брака? – выцедил он наконец.

Збышек покачал головой.

– Ни вам, король мой, ни Польше он не нужен, – сказал он резко. – Вам скоро семьдесят лет, это не возраст для брака. Брак установлен Богом и церковью для продолжения человеческого рода, а вы уже потомства ожидать не можете.

Король весь затрясся.

– Почему? – воскликнул он быстро и с заиканием. – Я в лесах жил, жизнь у меня крепкая, сил больше, чем у вас, что сидите в четырёх стенах.

Збышек немного помолчал.

– Ваши привычки также не созданы для домашней жизни с женщиной, – сказал он, – для самой милой жены вы не пожертвуете ещё более милой охотой. Что вам от супруги, которая будет проводить одинокие дни, когда вы на Рождество – в Литве, в Масленицу – на Руси, в Святки поедете в Мазовию за зверем?

Король рассмеялся.

– Дайте мне такую, которая бы сумела удержать меня при себе.

Збышек пожал плечами.

– Не знаю такой… а знаю то, – сказал он, – что Офка, вдовствующая Чешская королева, не будет для вас той, какую желаете. Что же говорить про других!

Король опустил глаза и через минуту шепнул:

– Нужно кого-нибудь послать к Офке, чтобы увидел её и познакомился, и дал мне отчёт… но я не настаиваю на ней. Дайте мне русинку, такую, какой была моя мать.

Удивлённый ксендз отступил на несколько шагов.

– Значит, уже что-то новое? – спросил он. – Не короля Римского сваты?

Ягайлло отвечал улыбкой и кивком головы.

– Я рад бы жениться на русинке, – добавил он.

Олесницкий стоял грустно-задумчивый.

– Вы мне не верите, – сказал он, – спросите других духовных лиц, милостивый король, посоветует ли вам кто-нибудь из них брак против отчётливого приговора папы.

Обеспокоенный Ягайлло, услышав это, сел и опёрся на руку. Олесницкий глядел на него, как на ребёнка, упирарающегося чего-то поглядеть, с жалостью и любовью вместе.

– Раз вы не хотите, чтобы я брал жену из рук короля Римского, – сказал он через минуту, – ну, тогда помогите мне с другой. Я без жены быть дольше не могу и не хочу. Витовт мне сватает свою племянницу.

Этого имени Олесницкому было достаточно, чтобы пробудить недоверие и породить беспокойство. Он встал, взволнованный, со стула, бормоча: «Витовт, Витовт!»

Ягайлло внимательно на него смотрел.

– Девушка молодая и красивая, – прибавил он. – Кто же знает! Может, Бог окажет мне милость и даст потомство. Не лучше ли, чтобы у нас был пан моей крови, чем приёмного зятя для Ядвиги?

Збышек, не желая спорить, не отвечал, погружённый в мысли.

– Витовт? – повторил он после долгого молчания. – Это для меня непонятная вещь. Я боюсь его и подозреваю.

Ягайлло живо прервал:

– Я люблю его, – ответил он. – Это наша кровь, а семья наша мне дорога. Муж великого ума и храбрый рыцарь. – Но, как рыцарь, он жаден до захватов и царствования, – вставил Збышек.

– Сонька создана мне в жёны, – продолжал, уже идя напролом, король. – Наши русинки прячутся за решёткой, взаперти. Света не видят, развлечений не любят, скромные и набожные… не такие, как ваши, женщины, жадные до веселья и смеха. Мне как раз такую нужно.

– Сколько ей лет? – спросил Олесницкий.

Король отвечал ему только бормотанием.

– Полвека разницы, милостивый король, если не ошибаюсь, – подхватил Збышек. – Кто же вам, желая добра, посоветовал такой брак, когда всякий, даже с женщиной постарше, ненужный и грешный?

– Вы предпочитаете, чтобы я любовниц имел? – подхватил живо Ягайлло.

Олесницкий поднял плечи и отступил на несколько шагов, не дав ответа.

Эта новая мысль короля, родившаяся из-под шёпота Витовта, казалась ему угрожающей, срочно ему было разведать, послушать и вооружиться против неё. Поэтому Збышек встал и, не возобновляя об этом разговора, попрощался с королём.

Ягайлло, следуя за ним глазами, не остановил его, остался один. В уме он уже искал себе союзников против Збышка, которые бы поддержали брак.

Скоро после этого ему объявили о епископе Войцехе. Тот совсем иначе обходился с королём. Ягайлло бывал с ним более свободен, смел и весел, потому что в нём никогда не находил такого строгого судью и учителя.

Король вышел к двери ему навстречу с весёлым лицом. – Вы видите, волки меня не съели, – воскликнул он, – я снова в Кракове. Один медведь хотел раздавить мои кости, но я ему копьё вбил под лопатку, и не цапнул.

Говоря это, король движением рук показывал, как победил противника. Наконец они оба сели.

– Вы, отец мой, более разумны, чем они тут все, – сказал он мягко, сияющим лицом обращаясь к епископу Войцеху. – Вы мне тоже должны говорить правду. Может ли быть Богу неприятным, когда человек хочет жену взять и потомство иметь?

Епископ опустил голову.

– Напротив, костёл наказывает мирянам брак, – отпарировал он тихо, – но… но…

– Но что, отец мой?

– Но браки бывают разные, – сказал Войцех со смирением. – Вы сами, милостивый пане, знаете, сколько претерпели из-за последних, а я также натерпелся от покойной королевы за то, что не хотел приложить печати.

– Зачем же вспоминаете? – спросил грустно Ягайлло. – Всё это прошло.

– Но наука осталась, – прибавил Ястжебец.

– У меня нет помоства, – отозвался король быстро. – Я должен его иметь, хочу жениться и должен…

На так решительно выраженную волю короля епископ ничего не ответил, многозначительно покачал головой, как бы сдавался ей.

– Я вам прямо во всём признаюсь, – сказал король. – Сигизмунд мне сватает, а из его руки вы боитесь жены, ну, тогда плмянницу Витовта, русинку, возьму; что вы имеете против этого?

Епископ задумался так же, как раньше Олесницкий.

– Милостивый король, – сказал он после долгого раздумья, – я ни советовать вам, ни отговаривать вас не хотел бы. Не вижу ничего плохого в женитьбе, но и хорошего не вижу, возраст у вас преклонный, папа, отец наш, запретил вам повторно жениться.

– Папа мне разрешит! – выкрикнул король. – Пошлю в Рим, поцелую ему руку.

Ястжебец уже молчал – но лицо его облачилось грустью; король тщетно ждал ответа.

– Вы не против? – спросил король.

– Я клирик, – ответил послушно епископ, – нахожусь под властью папы римского. Что он скажет, для меня свято… значит, советовать против этого?

Ягайлло вздрогнул.

– Я другого от вас ожидал, – начал он с горьким выражением, – вы знаете, что я всегда был к вам добр и милостив, также ожидал взаимной милости. Хотите, чтобы я так сиротой, один окончил жизнь? Вы удивляетесь, что меня притягивает охота, а что же мне делать в замке? Править мне не даёте, потому что правите за меня сами; быть счастливым мне не позволяете…

Он говорил почти со слезами, а епископ сидел задумчивый.

– Милостивый король, – сказал он, – чем поможет, если я не буду сопротивляться вашей воле? Я тут не один… спросите других. Если согласятся они, я вряд ли буду сопротивляться.

– Я говорил со Збышком, – вставил король, – но с ним…

Он не докончил.

– Говорите с ним и заступитесь за меня, – прибавил он, – убедите его аргументами.

У ксендза Войцеха пробежала по губам улыбка.

– Олесницкого я ни сломить, ни убедить не сумею, – сказал он, – он повалил бы меня на землю как копьё Кикерица.

Это остроумие Ягайлло нашёл метким, громко рассмеялся.

– О, этот Збышек! – воскликнул он. – Этот Збышек, которого я сам себе на голову воспитал и поднял… а теперь должен его слушать!

Епископ не сказал ни за, ни против.

– Как вы думаете? – добавил король. – Уговорю я его, чтобы не запрещал мне взять Соньку?

Задумался Ястжебец и шепнул ему, понизив голос:

– Пожалуй, только тем, что пригрозите ему женой от римского короля.

А после маленькой паузы доверчиво добавил:

– Вы пошлите его, чтобы увидел Соньку и рассудил, пригодна ли она для роли вашей жены; доверьте ему дело. Он отказаться не сможет, поедет. Кто знает, может склонится сам, или Витовт сумеет его склонить на свою сторону.

Разговор с епископом на этом окончился. Он встал, король также поднялся со стула и подошёл к нему. Тихо склонившись к его уху, он начал шептать:

– Не будьте против, не отравляйте последних дней моих. Вреда я вам не делал, не будьте мне врагами.

– Король, – подхватил Ястжебец, – мы все вас любим, и именно эта любовь велит нам предостерегать…

– Поговорите насчёт меня со Збышком, – не давая докончить, произнёс Ягайлло и проводил его до двери. – Скажите ему, что доводить меня до греха не должен… хочу иметь жену и семью; я один, один!

Епископ поклонился и, словно ему не терпелось уйти от настояний, как можно скорее переступил порог.

Когда это происходило, Цебулька сидел в стороне, не показываясь, не давая знать о себе, смотрел и слушал. Ни прибытие Олесницкого, ни посещение епископа не ушли от его глаз.

Поздно ночью, когда король уже лежал в своей кровати в спальне и только ночная лампада, зажённая в её углу, освещала комнату, Ягайлло отправил за Цебулькой одного из своих каморников, которые спали у его двери.

Обоим потом велел удалиться прочь в сени.

Писарь на цыпочках, осторожно подошёл прямо к королевской кровати. Ягайлло, опершись на одну руку, ожидал его.

– Завтра езжай обратно, – сказал он беспокойно, – письма не нужно, скажи Витовту, что я принимаю Соньку из его рук, а что паны на это скажут, рады будут, аль нет, меня не волнует!

Это слово он произнёс с необычной силой.

– Но этим короликам нужно хоть показать, что они тоже что-то могут! Я своё учиню, а их должен приласкать. Поэтому сразу пошлю туда Збышка на смотрины, чтобы увидел Соньку и сказал, какой она будет королевой. Пусть Витовт примет Збышка и привлечёт на свою сторону, пусть приласкает.

Здесь король очень понизил голос:

– В его лагере будет человек с моей руки, который скажет мне правду. Понимаешь?

Он сделал жест рукой.

Цебулька стоял со склонённой головой.

– Отнесите привет своему пану, – прибавил король, – и скажите ему спасибо, а будет из его племянницы хорошая жена, отблагодарю его – и буду любить её… и рай ей здесь сделаю… и превознесу, как ни одну не превозносил.

Сказав это, король, который никогда ни посла, ни гостя без подарка не отпускал, схватил со стола дрожащей рукой приготовленный уже кошелёк и, смеясь, дал его Цебульке, который обнимал и целовал его колени.

– Чтобы тебе в дороге было не слишком тяжело, я приказал дать коня из моей конюшни. Езжай с Богом!

III

Одним зимним утром кортеж, состоящий из нескольких десятков всадников и ведущий за собой несколько карет, показался в воротах Вильна и, привлекая по пути любопытных граждан из домов, направился прямо к замку.

По тогдашнему обычаю, все ехали на конях, потому что, хоть кареты и крытые повозки использовались, они служили исключительно для больных, женщин и немощных старцев.

Все, не исключая духовенства, совершали путешествие верхом, устыдившись приказать везети их в каретах и санях, которые служили только для тяжестей.

Збышек из Олесницы также со своей свитой ехал верхом из Кракова в Вильно, а его шатры и вещи везли повозки.

Король под тем предлогом, чтобы двору посла добавить великолепия, несмотря на сопротивление Збышка, нескольким своим каморникам велел присоединиться к слугам.

Пробощ Св. Флориана без особой охоты предпринял это путешествие, против убеждения и своей воли, сдаваясь на просьбы Ягайллы, а в конце концов он предпочитал уже брак с русинкой, чем какую-либо связь с хитрым, коварным, опасным королём Римским, который, узнав слабость Ягайллы и его мягкое сердце, рассчитывал, что сумеет его задобрить.

Всё-таки влияние Витовта через племянницу, хотя неприятное польским панам, можно было ослабить наиболее эффективным сопротивлением и бдением… Значит, король должен был заключить этот четвёртый брак, против которого были все; в конце концов уж предпочитали Соньку, чем вдову Чешского короля либо другую родственницу Сигизмунда.

Время обещанного прибытия Олесницкого в Вильно не было назначено, поэтому его там не ожидали, но в замке гость никогда не был неожиданным. Из Руси постоянно прибывали князья, заезжали заискивающие перед Витовтом крестоносцы, готовые даже служить ему в его походах на Русь; приезжало и много польских панов, ища у Витовта защиты.

Прежде чем кортеж Олесницкого от городских ворот добрался до замковых, там о нём уже знали, а служба имела приказы назначить комнаты и принять гостя с большим почётом.

Быстрые глаза литовского князя уже давно открыло в Збышке будущего владыку и управляющего польскими делами. Привлечь его на свою сторону, идти с ним вместе – было единственным желанием Витовта. Но Олесницкий ещё лучше знал двоюродного брата своего пана, чем тот его. Он знал, что в нём было столько же железной воли, сколько их не хватало Ягайлле; и что князь уже выдал намерения отсоединить Литву, сделать её самостоятельной и захватить земли на Руси, опасные для Польши.

Витовт, пан Новогрода и Пскова, великий князь всей Литвы, разрывая узы, которые связывали его с Польшей, соединясь с крестоносцами, мог готовить ей погибель.

Сопротивляться всему, что эту мощь могло укрепить, было для Олесницкого первой обязанностью.

Едва он въехал в замок, его тут же приветствовал князь. Когда Олесницкий снял дорожную одежду, его позвали к накрытому столу.

Князь знал о цели посольства, но в первые минуты навязываться ему со своей Сонькой не годилось. Он один принимал гостя, сперва спросив о здоровье короля, который, как обычно, был уже на объезде страны, а скорее лесов, и направлялся в Люблин и Сандомир, откуда хотел попасть на Русь.

Не было такого короля, который бы двигался живей Ягайллы и неустанно во всех землях и городах по очереди стоял лагерем. Чуть ли не каждый год видела его Русь, Великопольша, Мазовия, Сандомирские земли и часто съезды шляхты созывали в маленькие местечки, чтобы с ближайшей охоты ему легче было на них приехать.

Только война или какая-нибудь важная цель могли внезапно вырвать Витовта из Вильна и из любимых Трок, король Польский был настоящим кочующим королём, которого страсть к охоте выгоняла во всё новые трущобы.

Нагружать целые повозки и целые суда солёной дичью и посылать их в подарок было для него самым большим удовольствием. Города, магистраты, епископы, большие чиновники, монастыри почти ежегодно получали эти дары, а если предсказывали войну, король охотился для войска.

Поэтому Витовт, улыбаясь, расспрашивал об успехе этих охотничьих экспедиций, о которых Збышек не очень знал.

Но когда они остались одни, посол, не откладывая, объявил, с чем прибыл.

– Мы все подчинились желанию короля, – сказал он открыто, – хотя не хвалим его намерения жениться; я прибыл по его поручению, чтобы увидеть и узнать ту, которую ваша милость предназначили для моего короля.

По тону и выражению лица Витовт мог понять, что Збигнев неохотно исполнял королевскую волю; это подтверждали холодные и короткие слова. Он хотел дать послу высказать всю мысль, прежде чем заговорил.

Поэтому он молчал. Збигнев через минуту сказал:

– Княжна очень молода.

– Вы её сегодня увидите, – парировал наконец Витовт, – она молода и красива, но полагаю, что именно такую нужно Ягайлле, чтобы он к ней привязался. Говорит за неё то, что она русинка, потому что он с детства при матери привык к этому языку. Наконец, признаюсь вам открыто, не хочу, чтобы король Римский сам, или через навязчивых баб опутал слабого Ягайллу. Это человек коварный, без сердца, которому нельзя доверять.

– Однако было бы лучше всего, – сказал Збигнев, – отвезти от всякого брака, который не нужен королю, и с его жизнью и привычками не согласуется.

– Если бы это было возможно, – ответил Витовт. – Я давно его знаю, это такая натура, что женщины его притягивают; не женим мы, женят его другие, и всегда будет угрожать опасность. Вспомните старую Грановскую, с которой его, вопреки всем, соединила княгиня Мазовецкая, её приятельница.

Разговор в этом холодном тоне тянулся дальше, потому что оба были люди крепкие, не имели друг к другу склонности и сохраняли осторожность.

Збышек не скрывал, что, хотя прибыл на смотрины, какой бы не нашёл княжну, всегда, принуждённый к тому совестью, будет отказывать королю в женитьбе.

Они сидели ещё, добавляя к этому предмету различные вопросы и замечания, потому что Витовт немного вставлял о крестоносцах, о сближении с Гогенцоллерном Бранденбургским, о своих предпринятых походах на Русь, когда дверь отворилась и первой вошла медленным шагом, придавая себе величественную важность, богато наряженная, светящаяся от драгоценностей княгиня Юлианна, с гневными глазами и стиснутыми устами.

Она исполняла волю мужа в том, что привела Соньку, но видно было, что это ей стоило.

Тут же за ней следовала, в этот день также наряженная в свои самые лучшие одежды, молоденькая Сонька; в светлом шёлковом платье и плащике, наброшенном на плечи, со старательно причёсанными распущенными волосами, с перевязью на лбу, сверкающая красотой и молодостью. Она хотела наперекор Юлианне быть красивой, и это ей легко удалось. Она была бы ею, несморя на одежду и усердие, потому что в ней было то, без чего самая сильная красота не производит впечатления.

Она шла за княгиней, совсем без смущения, смелая, с гордо поднятой головкой; глядела на Збигнева, как если бы хотела сказать: «Вот я! Смотри! Разве я не достойна быть вашей королевой?»

Олесницкий, который встал и низким поклоном поздоровался с Юлианной, не показал излишнего любопытства.

Четыре девушки-служанки, которые сопровождали княгиню, остались вдалеке у порога; они скромно стояли, сложив на груди руки. Все они были молоденькие, нарядные и злобно выбранные из самых красивых, дабы немного затмить красоту Соньки.

Этот замысел княгини не удался, потому что княжна из них всех была самой красивой.

Витовт, стоявший сбоку, по выражению лица священника следил, какое впечатление произведёт на него девушка. Тем временем княгиня своим сухим и суровым голосом, согласно привычке, начала расспрашивать о здоровье Ягайллы, и специально или случайно спросила также о молодой принцессе Ядвиге, дочке короля.

Збышек на русский вопрос должен был отвечать по-польски, но тут не много зависело от слов, которые не имели значения, с обеих сторон разглядывали друг друга, а Олесницкого должно было поразить, что как дерзко, почти не краснея и без всякой тревоги королева рассматривала посла.

Витовт этого вовсе не ожидал и испытал неприятное чувство, лицо его нахмурилось. Он подумал: откуда у этой ветреной и весёлой девушки взялись такая уверенность и отвага?

Княгиня Юлианна села, а Сонька, для которой не было при ней и князе места, должна была стоять у её стула. Со стороны княгини было это, может, рассчитано на унижение девушки. Та не показала, что его чувствовала.

По лицу Збигнева ничего узнать было нельзя, он, казалось, даже не хотел слишком пристально всматриваться в Соньку. Ни о браке, ни о проектах не могло быть малейшего упоминания.

Так постепенно разговор замирал и оживлялся, княгиня по причине упоминания о крестоносцах хвалила их любезность и подарки, какие получила от великого магистра. Витовт также отзывался о них достаточно симпатично.

Збышек был слишком предан Ягайлле, чтобы мог им простить клевету и оглашённые пасквили на короля – молчал.

Так прошло время до ужина; когда его уже должны были подавать, княгиня Юлианна с Сонькой и слугами вышли. Дверь за ними ещё не закрылась, когда Витовт спросил Олесницкого:

– Что вы о ней скажете? Не имел ли я права рекомендовать её, как красивую и милую девушку? Вам она не понравилась?

– Не могу отрицать, что она очень красива, – сказал Збышек, – но и чересчур молода для короля…

– Постареет скоро, как они все, потому что чем краше, тем быстрее увядает, – рассмеялся Витовт.

Збышек больше не дал из себя извлечь, хотя Витовт, много рассказывая о княжне, сильно её рекомендовал.

Как княгиня Юлианна, так и Сонька обе принадлежали к греческому обряду, но Витовт, крещённый и принятый в римскую церквь, в праздничные дни и при более значительных обрядах часто ходил в замковый костёл; они тоже должны были составлять ему компанию. Порой из любопытства они шли поглядеть на католические церемонии в недавно построенной святыне.

Строго исполняющий свои духовные обязанности Збигнев на следующее утро сперва отправился в кафедральный собор для мессы.

Каким образом смогла ускользнуть одна княжна с Фемкой и оказаться на той мессе, этого объяснить мы не можем. Збигнев заметил её во время богослужения, а когда после него собирался, помолившись, идти в замок, немало удивился, встретив девушку на паперти костёла, как будто ожидающую. Его это тронуло, потому что догадывался, что она могла иметь какую-нибудь просьбу или необходимость высказаться; и он поздоровался с Сонькой, остановившись перед ней.

Княжна, смело глядя ему в глаза, казалось, также ждёт какого-то вопроса и разговора. Это, действительно, была особенная возможность лучше узнать будущую королеву, навязанную ли Витовтом, или по собственной её воле, поэтому Збигнев не преминул этим воспользоваться.

Сонька, как если бы боялась, что им помешают, оставив Фемку вдалеке за собой, с улыбкой приблизилась к прелату. – Для меня не тайна, – сказала с наивным обаянием девушка, – что вы приехали поглядеть на меня, и что дядя меня сватает. Поэтому я хотела, чтобы вы увидели Соньку вблизи и, если желаете, расспросили.

Из этих слов мог Збышек заключить, что мысль пойти за старого короля девушке не была отвратительна. Его это сильно удивило, так, что в течение какого-то времени он молчал.

– Да, – ответил он потом серьёзно, – меня послали увидеть вас. Вы не боитесь стать супругой уже престарелого короля?

Девушка опустила глаза.

– У меня здесь не будет лучшей судьбы, – произнесла она. – Дядя достаточно меня любит, княгиня не любит, жизнь у меня тяжёлая.

Она вздохнула и выразительно посмотрела на Олесницкого, а этот взгляд означал: Заберите меня отсюда.

После минутного раздумья она нетерпеливо защебетала:

– Быть может, дядя меня поэтому вам отдаёт, чтобы иметь при короле свою служанку. Угадываю в этом его мысль, но так как она и вам может прийти, мне вам срочно нужно было поведать, что ничьей служанкой я не буду, а кому поклянусь в верности, тому её сохраню.

Поверьте мне, – прибавила она с сильным выражением, – старый король будет иметь во мне друга, не врага.

Сказав это, Сонька тревожно посмотрела на Фемку и, отступив на шаг, дала выйти сначала из костёла Збигневу, который, минуту подумав, попрощался с ней и вернулся в замок.

Она осталась там ещё на какое-то время, она хотела, чтобы Олесницкий первый дошёл до замка.

У двери комнат, которые он занимал, собрались придворные его свиты; узнав о том, что предназначенная на роль королевы женщина пошла в костёл, они хотели её увидеть, приготовились выйти на дорогу, когда будет возвращаться, и посмотреть на свою будущую государыню.

Среди этих юношей был Хинча из Рогова; он принадлежал к придворным Ягайллы; был из тех, кто носит в гербе оленьи рога и крыло грифа, а клич имеет Дзялоша. Отец его, той же фамилии, был послом в Литву к Ягайлле, и был ему мил, поэтому и сына король потом взял на свой двор, а оттого что парень был энергичный, весёлый и смелый, забавное слово приходило к нему легко и во всяком более смелом деле был быстрый, – Ягайлло его любил.

И как обычно с самыми маленькими людьми в лесу на охоте и в замке легко находил общий язык, так и Хинчу себе присвоил и им прислуживался, давая ему много говорить себе, а часто и выпрашивать много.

Молодому, уставшему от сидения на одном месте юноше, когда он услышал, что Збигневу отбирали придворных, захотелось тоже совершить это путешествие.

Поэтому вечером он вкрался в королевскую спальню и, припав к ногам Ягайллы, начал его полусерьёзно, полусмеясь просить, чтобы разрешил ему ехать в Литву.

– Милостивый король, – сказал он, – всему свету известно, что вы отправляете Збышка, чтобы посмотрел на жёнку для вашей милости. А что клеха в этом понимает? Ему они все омерзительны, потому что они на женщин, как на сатану плюют. Разрешите мне ехать, а я так рассмотрю и опишу, точно нарисованную привёз.

Хинча легко этим подкупил добродушного короля и тот назначил его в посольство Збышки.

Таким образом, во главе этих придворных, что ждали будущую королеву, стоял он, нарядный, красивый, молодой, смелый и любопытный, готовый подвергнуть себя хотя бы шишкам, лишь бы увидеть княжну. Поэтому на дороге из костёла в дом он выбрал себе такое место, чтобы можно было по возможности дольше смотреть на Соньку и хорошо её разглядеть.

Он только не рассчитывал на то, что и Фемка, и она, по русскому обычаю, так обвязали себе лица, что едва можно было разглядеть их глаза. Зато его и весь двор Олесницкого она, возвращаясь из кафедрального собора, могла видеть, а во главе его в поле её зрения должен был попасть Хинча, потому что выглядел красиво и нарядно.

Он же, чуть-чуть увидев чёрные огненные глаза, должен был этим ограничиться. Однако он был слишком опытен, чтобы, разочаровавшись в этом, после неудачной попытки отказаться от достижения цели.

Фемку, которой не было нужды слишком усердно скрывать от людских глаз своё увядшее лицо, Хинча увидел и хорошо её запомнил. Не было ловчее него человека, чтобы втереться в доверие к женщине… и хотя тут женские терема были суровей отделены и охраняемы, Дзялоша не отчаивался в том, что сумеет приблизиться к старой воспитательнице и заключить с ней хорошее знакомство.

Целые дни у него были свободны, и ему казалось, что он может позволить себе больше, чем другие, когда и он был королевским послом, хоть и не признанным.

Кружа по замку, как человек несведущий и чужой, он знал, что безнаказанно мог заблудиться. Поэтому он блуждал, заглядывал, пока не увидел Фемку, идущую через двор. Он смело подскочил к ней, потому что отваги ему было не занимать. Час был поздний и сумеречный, а во дворах достаточно пусто. Расспрашивая и прикидываясь глупцом, Хинча очень ловко разболтал, что был придворным короля, что перед отъездом Ягайлло поручил ему хорошенько рассмотреть княгиню.

Фемка попалась на это и, чуть поколебавшись, привела в свою комнату, в которой никого не было, дабы поговорить более свободно. Весёлый и смелый Хинча, когда не мог сказать правду, умел помогать себе ловкими сказками, и больше говорить, чем знал.

Сначала он спросил воспитательницу о том, не боялась ли княжна выходить замуж за старого короля, и не имела ли к нему отвращения. Добродушная Фемка рада была служить своей любимице как можно лучше; она ухватилась за эту возможность, думая, что поможет Соньке.

– Неужели вы думаете, что у нас тут рай? – ответила она тихо. – Девушка тут в неволе, и хотя князь её любит, ревнивая княгиня её не терпит. Почему бы ей не хотелось идти на свободу, на трон?

Раз так начав разговор, Хинча уже был уверен, что добьётся цели, увидит княжну и узнает о ней, сколько нужно. Он начал уверять Фемку, что старого пана нечего бояться, потому что он был добрым, а для женщин послушным, разве что одновременно был ревнив как старик.

– Лучшей жены, чем эта, не найдёт, – шептала Фемка. – Хоть бы весь свет объездили в поисках жены для него. Увидите, какая красивая, потому что я вам её покажу, чтобы могли поведать, что на всей Руси и Литве нет краше, а также добрая с людьми, и вряд ли её кто обманет, потому что как смотрит на человека, насквозь его знает. Она будет благодарна королю, что вызволит её отсюда, потому что жизнь нам отвратительна…

Завязав это знакомство и получив обещание, что Соньку каким-либо образом сможет увидеть, он выскользнул назад к своим, ни перед кем не хвалясь добычей.

Олесницкого, который как можно скорее хотел вернуться, Витовт, пытаясь привлечь на свою сторону и расспросить, задержал на несколько дней. Каждый день по приказу мужа княгиня приводила княжну, чтобы посол мог её разглядеть, а дважды Витовт звал одну племянницу, при Збышке начиная с ней разговор, чтобы понял, что разума как для женщины имела достаточно.

Она доказала это даже больше, чем князь мог ожидать и предвидеть, потому что умела не выдать перед дядей то, что думала, а прелату показаться скромной и мягкой.

Это не сделало его сторонником королевского брака, потому что остался противником его, как был, глядя на преклонный возраст, но Олесницкий пришёл к убеждению, что эта была лучше, чем другая. О дочке Сигизмунда, как бы в шутку предложенной Ягайлле, не могло быть и речи, потому что та была ребёнком, а вдовствующую королеву Офку боялись так же, как любых связей с Чехией, по причине кипящей в этой стране ереси, с которой борьба была трудной, а союз невозможен.

Таким образом, Сонька была наименее опасной, и только как союзница Витовта она могла не подойти к расчётам Олесницкого. Её отважное выступление на паперти костёла, искренность которого подозревать не годилось, уменьшило страх посла. Поэтому, если король хотел без надобности жениться, Збышек предпочитал, чтобы женой была эта, чем другая.

После свидания с Хинчей Фемка не имела ничего более срочного, чем разболтать это своей Соньке; а княжна во что бы то ни стало захотела увидеть этого таинственного посланца и говорить с ним. Таким образом, запланировали так, чтобы Хинчу, ничего ему не говоря, притащить в каморку Фемки, а тогда будто бы случайно туда должна была прибежать княжна. На другой день с полудня старая няня уже поджидала Хинчу, дала ему знак договорённости, и придворный очень ловко, незаметно поспешил к ней в комнату.

Сонька была уже к этому приготовлена. Она нарядилась так, чтобы Хинча мог восхититься её красотой и горячо описать её королю. Как только проскользнул внутрь, молодой придворный успел перемолвиться несколькими словами с Фемкой, когда с клубочком шерсти и иголкой, как бы ища воспитательницу себе в помощь, показалась на пороге княжна.

Поскольку на ней не бы плащика, только облегающее платьице, удивлённый её красотой Хинча мог не только разглядеть красивое лицо, но и восхититься точёной, ловкой, гибкой и сильной девичьей талией. Он потерял дар речи, потому что, хотя в Польше и Кракове видел много красивых женщин, такой княжеской и панской фигуры в жизни не видел.

Девушка, увидев его, словно испуганная и удивлённая, сделала шаг, будто бы хотела уйти, но Фемка вполголоса успокоила её и, указывая на Хинчу, рассказала, что он был каморником короля Ягайллы и хотел бить челом будущей государыни.

Обычно смелый Дзиалоша на этот раз немного робел, но это продолжалось недолго. Она ослепила его красотой, мягкая улыбка вернула смелость.

Слегка заколебавшись, потому что ей подобало показать женскую стыдливость, Сонька поглядела на Хинчу и начала милым голосом:

– Вам нечего любопытствовать, потому что королю, видимо, польские паны жениться не разрешат, а если бы и женили его, то другую подоберут.

Хинча сразу живо прервал, что уповает на Бога, что она, а не иная, будет королевой.

– Когда наш пан узнает о вашей красоте…

Девушка зарумянилась.

– Есть более красивые, – сказала она скромно.

Он заверил её, что, пожалуй, не было таких на свете.

– А что ваш ксендз говорит обо мне? – добавила она фиглярно.

– Ксендз также упрекнуть не может, – воскликнул Хинча, – а если бы даже он не описал как следует, король его слушать не будет.

Тут придворный, смеясь, прибавил, что у него также было поручения от пана увидеть княжну и хорошо её разглядеть, чтобы суметь рассказать.

Сонька застеснялась, немного закрываясь ручками, но таким образом, чтобы лучше показать руки, лица особенно не заслонив. После минуты молчания, желая удлинить разговор, Хинча начал описывать, какую счастливую жизнь можно было вести в Краковском замке, который был гораздо краше Виленского, а комнаты имел разрисованные и позолоченные, помещения огромные, великолепные, как Ласковец… а обивки и ковров, и всякой утвари не счесть; в сокровищнице же дорогих камней, золотых украшений и жемчуга целые вёдра.

С напряжённым вниманием, по-прежнему стоя в дверях, так, чтобы по первому переполоху могла оттуда сбежать, слушала прекрасная Сонька рассказы Хинчи, сама его очаровывая и мило ему улыбаясь. У бедного Дзиалоши голова пошла кругом, он бы так целый век стоял и рассказывал. Она также не скучала, его слушая.

От слова к слову, он описывал ей потом Ягайллу, его путешествия и охоту, разные привычки, добродушие и щедрость для людей.

Добрая часть времени прошла, пока Хинчи по несколько раз повторял одно и то же, а тем временем он смотрел на Соньку как на картину.

Какой-то шорох в соседней комнате вынудил княжну быстро удалиться за дверь, которую сразу за собой закрыла. Дзиалоша долго стоял очарованный, не в состоянии прийти в себя. Потом начал радоваться и выкрикивать, как все будут счастливы, когда приобретут такую пани, которая в грустные, мрачные стены Вавеля внесёт с собой радость и счастье.

– И наш государь рядом с ней помолодеет, – говорил он с жаром, – а так как им теперь правят клехи и паны, то королева возьмёт его в свою власть, и наступят лучшие времена.

Он, может, долго бы так говорил, имея какую-то надежду, что княжна покажется вновь, но Фемка, опасаясь людских языков, выпроводила его прочь.

Достигнув цели, очень довольный собой, Хинча вернулся к своим, но имел столько разума, что, хоть его расспрашивали, он о своём счастье никому не сказал. Эта будущая королева вскружила ему голову.

– Служить этой пани! – шептал он. – Только тогда я был бы счастлив!

Ловкий и хитрый, он обещал себе приложить всяческие усилия, чтобы и король на ней женился, и он на двор пани мог попасть.

После несколькх дней пребывания в Вильне, когда Збышек с Витовтом не могли друг друга задобрить, два будущих оппонента расстались. Витовт не показывал того, что железное сопротивление Збышка наполнило его почти ненавистью к нему. Напротив, с великим почтением, одарив, согласно обычаю, князь отправил посла, поручив ему только дело Соньки, о котором Збышек осторожно молчал.

Итак, Олесницкому обратно снова пришлось проделать долгую дорогу, сокращая её себе работой, потому что даже ночлеги и отдых у него проходили за чтением и на составлении писем.

Хинча, никому ничего не рассказывая, так с двором приехал в Польшу; там он проделал такой ловкий номер, что, покинув под каким-то предлогом кортеж Олесницкого, один со слугой помчался первым в Краков. Там их так скоро не ожидали, а короля, который снова был на охоте, не застал.

Когда приехал, он узнал только, что Завиша Чёрный, которого король, так же как Збышка в Вильно, выслал в Чехию к Офке, был схвачен и заключён в темницу.

Таким образом, Ягайлло перестал думать о чешской королеве и всё шло к тому, что Сонька будет выбрана королевой. В Кракове, однако, надеялись, что епископы в конце концов выбьют из головы Ягайллы женитьбу. Не дожидаясь его возвращения, Хинча, когда узнал, что король охотился возле Пшемысла, не долго дожидаясь, сменив коня, пустился ему навстречу. Он знал, что Олесницкий будет ждать его в Кракове.

Везде по дороге Хинча спрашивал у каморников Ягайллы, которые устраивали для него ночлег, и становничих, высланных вперёд, где его искать; в конце концов поймал его на ночлеге, уже следующего в Краков.

Задумчивый король сначала не узнал его, но при свете масляной лампы, присмотревшись к нему, крикнул:

– Хинча! А ты тут откуда?

– Из Вильна, милостивый пане.

– А Збышек?

– Ещё едет.

– Ты бросил его?

– Потому что стосковался по моему пану.

Король рассмеялся, делая ему пальцем знак, чтобы приблизился. Хинча немедленно подошёл.

– Говори, ты видел её?

Когда старик это говорил, у него пылали глаза и дрожало лицо.

– Говори, растяпа.

– Мы видели, милостивый пане, – сказал он, – мы видели это чудо, и как у человека, когда он смотрит на солнце, глаза потом болят, то же и с нами случилось, когда мы глядели на неё.

Ягайлло рассмеялся.

– Говори же, какая она?

Хинча должен был подумать, с чего начать.

– Милостивый пане, – ответил он, – разве человек может описать такую красоту! Я, сколько живу, не видел подобной. Чернобровая, с глазами как две звезды, красавица, фигура королевская, белая, как молоко. Люди говорят, что она добра и милосердна.

– Большая? Маленькая? – вставил король.

– Мне показалась большой, потому что я при ней червяком себя ощущал, – сказал Хинча. – Смотреть страшно, так от неё сияние бьёт.

Ягайлло слушал.

Приказал говорить дальше. Дзиалоши уже нечего было описывать. Вместо рассказа о красоте, он свидетельствовал, что слышал, что княгиня Юлианна была зла с Сонькой, а в связи с этим она наверняка рада покинуть Вильно и охотно пойдёт за короля. Он прибавил, что это ему говорили женщины и воспитательница, и очень её расхваливали.

Лицо короля радовалось.

– А что Збышек? – спросил он с интересом.

– Милостивый пане, что думает наш ксендз, это только один Бог знает. Никогда он никому не скажет, что в нём, а разгадать его не сумеет мудрейший.

Ягайлло снова чуть насупился, но тут же новым рассказом об аудиенции, о виленском дворе, о Витовте, о любимой Литве развеселил его Хинча. Ради этой своей Литвы король на мгновение готов был даже забыть о Соньке; в глазах его сделалось влажно, когда слушал о ней, грудь его двигалась живей, он смотрел вдаль, словно хотел разглядеть её сквозь стены и горы.

– Там леса пахнут иначе, – сказал он Хинче, – не правда ли?

Придворный это охотно подтвердил.

Король держал его так при себе до полуночи, расспрашивая, наконец отпустил. Ему не терпелось увидеть Збышка, и, хотя охота ещё не закончилась, он велел поворачивать в Краков. По дороге Хинча постоянно был в работе, даже другие ему завидовали. Неудовлетворённый тем, что слышал, король велел повторять ему одно и то же.

– Говори, какие глаза? – и смеялся. – А рост? А волосы?

Дзиалоша постоянно пел одну и ту же песенку, а старик её слушал, будто была для него новой. Зная его, Хинча уже видел, что теперь, когда его голова была полна княжны, никто на свете этому браку помешать не сможет.

Послушный до избыка в других делах, когда шла речь о женщине, Ягайлло умел быть упрямым. Так брак со старой Грановской, больной женщиной, вдовой нескольких мужей, уже не красивой, против которого были все, несмотря на всех и вопреки духовенству, состоялся; это по тому, что она смогла понравится ему кокетством.

Тут красота и молодость, которым он сопротивляться не мог, привлекали старца. Прежде чем Хинча приехал в Краков, он был уверен в своём.

Король только въезжал в ворота, когда придворный уже бежал в приход святого Флориана, зовя Збигнева в замок.

Нетерпеливый Ягайлло ждал, не снимая дорожного кожуха, однако он не выдал себя и дал сперва рассказать прелату о посольстве.

– Вы видели Соньку? – спросил он, немного задержавшись.

– Не раз, милостивый король, – холодно отозвался Олесницкий. – Она слишком молода и, возможно, слишком красива…

Ягайлло фыркнул.

– Вы ксендз! – сказал он.

– Да, – грубо ответил Олесницкий, – но и светские люди это признают, что сильная красота скорее портит женщину, чем делает её лучше. Она делает её гордой, часто легкомысленной и любящей фимиам.

Казалось, эту моральную науку король не хочет слышать.

– Что вы говорили, когда я женился на Грановской? – воскликнул он. – Что старая и некрасивая! Теперь, когда хочу взять Соньку, вы говорите, что молодая и красивая. И то плохо, и это плохо. Как же вам угодить?

– Это можно было бы сделать, если бы вы о браке вовсе не думали, – сказал Олесницкий. – Он не нужен…

– Вам! – резко прервал король. – А я не для вас женюсь!

Прерванный на короткое время разговор Ягайлло начал заново.

– Её хвалят, что она добрая и мягкая.

– Об этом трудно судить, – сказал Олесницкий, – но что она смелая, это я знаю, и должен добавить, это велит мне совесть, что она не будет против брака.

Король ударил в широкие ладони и громко рассмеялся, подмигивая глазами. Затем Олесницкий захотел обратить внимание на что-то другое, начал рассказывать о Витовте, о его планах завоеваний на Руси, о вредной связи с крестоносцами. Мрачный Ягайлло слушал уже молча, с опущенной головой. Он знал, что Олесницкий не любил Витовта и совсем не верил тому, что он говорил, подозревая его в преувеличении. Однако напрасно не противоречил.

Тридцатилетнее правление в Польше уже освоило его с положением, с границами власти и с людьми, что его окружали. Ягайлло знал, что в одиночку не осилит шляхту и панов, которые строго следили за своими правами, пытаясь их расширить, не допуская ни малейшего покушения на их ограничения. Он давно отказался от этой мысли и плыл по течению, которому сопротивляться не мог. Иногда ему удавалось купить себе сторонников, втихаря поддерживающих его, но и те, как епископ Ястжебец, громко против панов сенаторов и Совета выступить не смели.

В конце концов он согласился с этим своим пассивным положением, в котором ему оказывали почтение, мог получать доказательства милости и забавляться охотой, ища в Мазовии у сестры, у Витовта в Литве, на Руси свободы, которой у него не было в самой Польше.

В то же время с его плеч спадало великое бремя ответственности за судьбу государства, о котором другие за него заботились.

Сигизмунд, король Римский, Витовт, оба более самостоятельные, когда хотели заручиться поддержкой Ягайллы, в надежде, что он будет управлять делами Польши по их наущению, каждый раз разбивались о то, что король в конце концов признавал себя бессильным против Збышка и краковских панов, и отсылал к ним.

В этом году Владислав должен был, может, против своей воли отказаться от приподнесённой ему и предложенной чешской короны, вместе с которой нужно было перейти в ересь и поставить себя против Рима.

Только в одном вопросе Тевтонского ордена Ягайлло сохранил собственную волю и живо уделял ему внимание, но тут он был в согласии со своими советниками, которые так же, как он, настаивали на полном уничтожении крестоносной мощи.

После разговора о Соньке, которого король уже не продолжал, он перешёл на дело Ордена и неоднозначные отношения с ним Витовта.

– Милостивый пане, – сказал со своей иногда колкой и безусловной откровенностью Олесниций, – если предположить, что против всех нас вы захотите вступить в брак с племянницей Витовта, вы же не вступите в него вопреки её воле и знания Витовтовых мыслей и намерений? Такая близкая родственница, с его руки вам данная, принесёт с собой его влияние, нарушит самые сильные решения!

Некоторое время Ягайлло не отвечал, поник головой. Потом поднял и покачал ею.

– Вы полагаете, – сказал он, – что поскольку я слушаю вас, должен слушать и жену, и Витовта, и что я создан только для послушания? Стало быть, вы меня знаете, а не поняли, каков я? Я вас слушаю, потому что мне всю жизнь было бы тяжело с вами спорить и бороться, и я знаю, что много зла на одного, не справлюсь. Зачем напрасно меня мучить. Но баба никогда не будет надо мной властвовать.

Збышек усмехнулся.

Таким образом, снова окончили разговор на крестоносцах и Олесницкий ушёл, не ведая, каким будет королевское решение насчёт женитьбы.

В течение нескольких дней король избегал упоминания об этом разговоре. Тем временем он занимался браком свосвоей дочки Ядвиги с восемнадцатилетним герцогом Бранденбургским, радуясь, что хоть по кудели корона перейдёт на его кровь.

Олесницкий ежедневно видел Ягайллу и, не слыша о браке, успокоился, ибо думал, что король о нём забудет и испугается новых связей. Между тем старый пан взвешивал в уме все неудобства и опасности, видел их, рассчитывал, но пылкость взяла верх. Княжна была красива и молода. Разве мог он лишить себя последней радости в жизни? Разве нельзя ему было ещё раз соблазниться на счастье?

В этой неопределённости он готов был решение предоставить судьбе и случаю, когда однажды, отправившись на охоту в Неполомицы, он, что боялся встречи со старыми бабами, и подходить им к себе не позволял, во дворе Неполомицкого замка увидел весь свой двор, теснящийся к какой-то старушке, которая, громко выкрикивая и махая руками, забавляла молодёжь какими-то рассказами. Послал узнать, что это было. Хинча принёс ему информацию, что старая бродячая баба-русинка из Покуция всем предсказывала.

Несмотря на суеверную боязнь чар, король не мог удержаться и приказал привести бабу к себе в избу, не говоря ей, что был королём, чтобы и ему предсказала будущее. Сделал он это, тем успокоенный, что Хинча поклялся, как видел бабу в костёле, на паперти, со святой водой молившуюся на коленях. Почти силой приведённая в избу старуха, потому что опасалась, как бы её, как ведьму, не заперли, после долгого колебания начала гадать королю по воску. Объявила ему, что вскоре он женится и у него будет прекрасная и молодая жена, а от неё аж трое детей, из которых двое будут править на земле, а один на небе.

Король и смеялся этому, и пожимал плечами, приказал бабу наградить; он мало верил тому, что она наплела, но невольно предсказание укрепило в нём решение жениться.

Опасаясь сопротивления со стороны Збышка, Ягайлло тайно приказал писарю составить по-немецки письмо к Витовту, которое объявляло ему, что, как обычно, он будет на Рождество в Литве и навестит его в Троках, где решат о дне свадьбы с Сонькой. Хинча должен был незаметно выбраться с этим письмом и отвезти его так, чтобы в Кракове среди панов ни о чём не догадались.

Для таких дел энергичный, подвижный, готовый, где нужно было подставлять голову и спину, Хинча подходил отлично. Он не был на дворе такой значительной фигурой, чтобы заметили его отсутствие и заподозрили; появлялся и исчезал, а король верил в его верность.

Итак, Дзиалоша снова отправился известными путями в Вильно, когда в Кракове ещё совещались над тем, как бы отговорить короля от брака и вырвать из рук Витовта. Поскольку Сонька для всех представляла там его ухо и железную руку.

IV

В Троцком замке ожидали короля. Это была любимая резиденция Витовта, в которой он, может, больше чувствовал себя независимым паном, чем в Вильне. Он привык считать её своим наследством, своим творением. Он строил эти два замка, украшал, укреплял их, превознося тихую, спокойную жизнь в них над шумом Виленского замка, столицы.

Когда он чувствовал себя уставшим, нуждался в отдыхе, воздухе и свободном размышлении, ехал в Троки. От Вильна его отделяло небольшое расстояние, а жизнь в Троцком замке была совсем другой.

Он редко и наверняка принимал там таких гостей, с которыми хотел быть наедине. Чаще всего или с маленькой свитой без жены, или с нею и небольшой групой людей он приезжал туда думать и планировать будущее Литвы.

В этот раз там удобно было встретиться с Ягайллой, потому что он знал его слабость, знал, что он нескольких дней без охоты не выдержит, а леса поблизости от Трок изобиловали ещё не напуганным зверем.

Со времени визита Збигнева и после объявленного уже Хинчей приезда Ягайллы Витовт постоянно думал о его браке с племянницей, и не сомневался, что, несмотря на сопротивление Олесницкого, Ягайллу к этому склонит.

Пока это случилось, Витовт часто вызывал к себе Соньку, дабы приготовить её и научить, как служить ему, будучи королевой.

– Я делаю тебя королевой, – повторял он, – но также могу сбросить тебя с трона, если не захочешь быть мне послушной. По моей милости ты станешь женой Ягайллы, но помни, что от моей мести, если предашь, ни Ягайлло, ни польские паны тебя не уберегут.

Слушая эти увещевания и угрозы с какой-то холодностью и смирением, Сонька ничего на это не отвечала. Витовт хотел из неё вытянут обязательства и обещания, она тогда как-то вкрадчиво, неопределённо говорила только то, что благодарна ему сейчас и впредь будет благодарной. Витовт не обращал на это внимания, потому что был слишком уверен в себе, чтобы предположить, что молодая девушка смело окажет ему сопротивление и не пойдёт по его желанию.

Княгиня Юлианна предостерегала его, но напрасно. Привыкший вести с ней бои и делать всё наперекор ей, потому что она ему сопротивлялась, он смеялся над её угрозами.

– Но ты не знаешь этой гадины, которую воспитал на своей груди, – повторяла она, – эта девушка хитрая и мстительная. Ей верить нельзя. Она предаст тебя!

Витовт смеялся и не давал об этом говорить. В его глазах Сонька была слабым существом, которое свою силу черпала от него, на него опиралась. Эти пророчества, над которыми он смеялся, князь приписывал неприязни по отношению к красивой девушке. Его даже не поразило то, что Сонька раньше разговорчивая, весёлая, игривая с ним, вдруг стала серьёзной и молчаливой. Девушка скрывала в себе, что думала и чувствовала, доверяя только Фемке, которая из страха, как бы в это не проникли, закрывала рот.

Когда было объявлено о прибытии в Троки на Новый год, Витовт только размышлял, как показать Соньку Ягайлле, потому что ни за чем иным король туда ехал. Привезти её в Троки, или Ягайллу привезти в Вильно? Первое показалось ему более удобным, хотя второе более лёгким. Он предвидел сопротивление и раздражение княгини Юлианны, вынужденной везти с собой ненавистную княжну, чтобы помочь ей возвышению, которое скорее хотела бы предотвратить.

Впрочем, в этом, как и во всём, чего Витовт хотел и приказывал, ни она и никто ему сопротивляться не могли.

Он объявил жене, чтобы со своим двором и Сонькой она ехала за ним в Троки. Княгиня выслушала приказ в мрачном молчании. Витовт раньше выехал в замок, в котором даже для короля и его многочисленного двора особенно больших приготовлений было не нужно.

Только многочисленный кортеж было трудно кормить, но в Вильне были запасы, а крестьяне могут пригнать повозки и сани по первому приказу.

Днём ещё накануне Нового года прискакал гонец короля. Витовт хотел расположить короля к себе, выехал навстречу. В мили от Трок на тракте они встретились и, спешившись, обнялись.

С королём не было большого двора, его сопровождало всего несколько человек, но с ними был неотступный Олесницкий. Увидев его, Витовт невольно вздрогнул. Он надеялся, что у Ягайллы хоть столько будет силы и ловкости, чтобы не разрешить с ним ехать… раз был только помехой.

Однако он любезно поздоровался с противником, не показывая ему пасмурного лица. С лица Ягайллы, словно бы помолодевшего от движения и путешествия, видно было желание узнать своё будущее и пробуждённый интерес.

Старик был нетерпелив как ребёнок и не мог этого скрыть. Они сказали другу другу всего несколько слов, когда, наклонившись к уху Витовта, он шепнул ему:

– А скоро я её увижу?

Князь весело овтетил:

– Даже ещё сегодня.

Они так обменялись этими словами, что их никто подслушать не мог. Громко Ягайлло говорил о поездке, о морозе, об охоте, устроенной по дороге. Хотя для неё было не так много времени, две телеги набитого зверья плелись за королевским обозом… король, как всегда, ими хвалился. Несмотря на то, что эта поездка, завершённая очень быстро, была специально предпринята с маленькой свитой, она выглядела богато и по-королевски.

Именно потому, что Ягайлло по привычке ехал в простом бараньем кожухе и даже броского плаща на нём не носил, только серый, польские пани и двор тем изысканней нарядились, желая, чтобы могущество и силу Ягайллы видел весь свет.

Их сопровождающие копейщики, челядь, каморники, оруженосцы, возницы выглядели гораздо роскошней короля. Каждый из урядников и польских панов вёл с собой приличный отряд, шубы у всех были покрыты пурпуром, колпаки, пояса, упряжь светились от золота. Фигуры и лица тоже были серьёзными и рыцарскими. В них чувствовались те освобождённые люди, уверенные в себе, сенаторы и паны, которые шли в помощь своему господину, но ему как рабы не служили. Когда все, что обращались вокруг Витовта, дрожали, тут каждый, начиная от Збышка, держали голову вверх.

Витовта сопровождали литовские бояре, богатые, важные, нарядные, было видно, что служили ему, но ни своей воли, ни свободного слова у них не было. Два отряда были непохожи, как небо и земля, и паны их были тоже в противоречии друг с другом.

Добродушный и не лишённый хитрости Ягайлло был больше отцом своих, чем королём, Витовт же был вождём и полновластным паном. По его кивку они готовы были пойти повеситься, как наёмные татары под Грюнвальдом, так тут все бояре готовы были в огонь и воду. Король сначала должен был поговорить с польскими сенаторами, прежде чем пошли бы вслепую.

Потом, сев на коней, они поехали дальше; они впереди, за ними сперва духовенство, потому что вместе со Збышком были капеллан и писарь, затем воевода Краковский, урядники двора, каморники и рыцарство.

Ягайлло, которого уже один вид Литвы делал радостным, смеялся и шутил. По пути для него было полно старых воспоминаний. Он знал все эти леса, помнил не одно пребывание в Троках.

Его лицо только на мгновение омрачалось и по лицу пробегали тучи, когда он невольно считал, сколько прошло лет с тех времён… и каким был уже старым, хоть таковым ещё не чувствовал себя.

Он улыбнулся, когда, выехав из леса, увидел озеро, стены обоих замков, на фоне зимнего вечера светящиеся огненными окнами, весело поднимающийся вверх дым и возле первого замка группу любопытных людей, которые при виде своего пана и короля начали кричать им по-литовски.

Вид этих людей, костюмов, звучание этой родной речи разволновал Ягайллу ещё больше. Он мог даже забыть на мгновение о польской дружине и о польской короне, так почувствовал себя ребёнком этой земли и этих лесов.

По дороге их то и дело приветствовали по старому обычаю: били челом и падали на землю. С костёла послышались колокола, вышло и духовенство.

Витовт, который был там господином, исчезал на время перед королём, с руки которого держал Литву, но кланяясь Ягайлле, тревожно на него смотрели.

Во дворе они спешились, а там стояли слуги с факелами. Княгиня Юлианна, очень нарядная, чопорная, бледная тоже на пороге приветствовала короля и проводила его в большую залу, в гигантском камине которой был разожжён сильный огонь.

Здороваясь с ней, Ягайлло с тревогой водил глазами, потому что ожидал в её группе увидеть Соньку. Княгиня не взяла её с собой. Король спрашивал Витовта глазами, думая, что она скрывалась за девушками, которые шли за Юлианной, но князь головой дал знак, чтобы там её не искал.

Путников уже ждали накрытые столы, отдельно для двора, а в боковой комнате – для Ягайллы и Витовта. Там они были одни и, хотя двери в залу были открыты, могли говорить, не будучи услышанными. Княгиня Юлианна с ними не ужинала. Не смея спрашивать о Соньке, и жаждущий её увидеть, король смотрел на Витовта, которому этот взгляд был понятен.

Беспокойство короля предсказывало хорошее. Когда он садился к тарелке, Витовт тихо сказал:

– После ужина.

Вошла княгиня, которой муж потихоньку выдал приказы.

Из залы, в которую пригласили гостя, и где любезно хозяйничали Цебулька, Лутек из Бжезия и Малдрик, поляки на Витовтовой службе, доносился весёлый говор, звон мисок и жбанов. Король принялся есть, но не так, как если бы изголодался в пути.

Его глаза были постоянно обращены к дверям. Витовт, как мог, его забавлял безразличными новостями о Литве. Король молчал, едва где вставляя слово. На столе уже стояли только лакомства, когда двери, наконец, широко отворились и в них показалась Юлианна, с хмурым лицом выполняющая приказ мужа. Она вела за собой Соньку.

При виде её король вскочил со стула. Княжна была очень скромно одета, потому что ей не позволили нарядиться как хотела, но это не умаляло её девичьего очарования. Стоявшие на столе восковые свечи и блеск, падающий от огня, облили ярко и чётко худую фигуру княгини, а рядом немного бледную от тревоги, но красивую, гордую и смело подходящую к столу Соньку.

На глазах смотревшего на неё Ягайллы княжна покраснела, её глаза, полные блеска, обратились прямо на старика, который ей улыбался, рукой давая знак приветствия.

Стоявший с боку Витовт наблюдал за впечатлением. В глазах Юлианны горел гнев, она грозно измерила ими короля и чуть отошла.

Ягайлло мог хорошо рассмотреть свою будущую и ничего не ускользнуло от испытующего взгляда старика. Он встал из-за стола, чтобы приблизиться к Соньке, которая не обнаруживала ни малейшей тревоги.

Всегда довольно нечётко, быстро и с заиканием говорившему королю в эту минуту слов не хватало. Только губы улыбались и горели глаза.

Он почти робко приблизился и взял княжну за руку; смотрел и смотрел ей в глаза.

– Я тебя, – сказал он наконец, – вот такой маленькой видел, но ты выросла.

Сонька не знала что ответить.

– А я, правда, – прибавил он, – много постарел…

Девушка только покачала головой.

Юлианна стояла тут же, но король дал знак и сам отвёл её в сторону, оставляя Соньку с королём, чтобы свободней могли поговорить.

Юлианна уступила молча, только больше побледнела и задрожала. Уже не слышно было тихой беседы Ягайллы с Сонькой, потому что в камине трещал огонь, а из зала доносился всё более громкий говор.

Однако княгиня заметила, что король спрашивал и получал ответы. Это продолжалось лишь несколько минут, когда Витовт подошёл ближе, а Юлианна, пользуясь этим, потянула Соньку за платье и чуть ли не силой велела ей идти за ней.

Однако княжна имела время кивнуть королю и медленным шагом вышла за Юлианной. Какое-то время Ягайлло стоял, глядя на огонь, а потом бросился на скамью. Он протянул руку Витовту.

– Я тебе благодарен, – сказал он, – девка красивая и молодая, и не прирученная…

Он рассмеялся.

– Даст Бог счастье?

– Я надеюсь, что оно у вас будет, – прибавил Витовт, – потому что Анна воспитывала Соньку как собственного ребёнка. Добрая, тихая, мягкая женщина, такой, какая тебе нужно. Когда тебя дома не будет, она закроется и терпеливо сумеет ждать. К развлечениям не привыкла, к роскоши тоже.

– Красная, красивая! – повторял король. – Мне давно такую было нужно!

– Ну, а Збышек и твои паны? – спросил Витовт.

Король печально поник головой.

– Придётся вести с ними войну, – забормотал он, – я это знаю… но я готов не обращать внимания на их сопротивление. Коли никто из них не захочет нас обвенчать, тогда епископ Виленский, Мацек, не откажет.

– В этом я уверен, – сказал князь.

В зале ещё продолжалось пиршество, потому что Витовт всегда был хлебосольным и щедрым для чужих, а его двор усердно суетился возле поляков, когда король с князем пошли в спальню, ему предназначенную.

В этот день он уже никого из своих, кроме каморников и службы, не собирался увидеть, но когда он шёл в кровать, за ним сециально увязался Хинча.

Ягайлло ударил его по плечу.

– Ты мне не солгал! – сказал он и рассмеялся. – Она прекрасна!

Для того, чтобы угодить Богу и благочестивому Збышку, следующий день король начал с мессы и слушал её с большим волнением. Он уже предвидел, что его ждало, потому что в дороге прелат постоянно отговаривал от брака и угрожал. Он не давал себя сломить. Надеялся взять в помощь Витовта.

При сиянии дня Сонька показалась королю ещё более красивой и свежей, он готов был сражаться, и в конце концов силой жениться в Литве с помощью Витовта и епископа Мацея.

Князь постоянно ему внушал, что излишним послушанием он оскорбляет поляков. В течение дня, хоть Олесницкий был рядом с королём, потому что тяжёлые обстаятельства и грозящая война с крестоносцами требовали консультаций с Витовтом, не вспоминали о Соньке. Он также не касался этого щепетильного предмета, только смотрел и ждал.

Перед ужином сам князь об этом заговорил, потому что срочно хотел выйти из неопределённости:

– Моё сватовство, – сказал он Олесницкому, – как вижу, Ягайлле по вкусу. Сонька ему понравилась, почему бы ему не жениться?

– Хочу жениться! – прибавил Ягайлло.

– Мы не советуем и нашего согласия на это не будет, – спокойно сказал Збышек. – Наш милостивый пан прекрасно знает, потому что мы с ним об этом неоднократно беседовали, почему мы не одобряем этого позднего брака. Кроме других причин, есть и та, что папа его не допустит… это его воля.

– Папу мы убедим, – сказал Витовт.

– Значит, сперва надо спросить святого отца и иметь его разрешение, – прервал Олесницкий.

Король встал со стула.

– Посылать в Рим! Ждать! Я старый, у меня нет времени! Знаете, сколько нужно месяцев, чтобы послы вернулись из этого Рима?

– Милостивый пане, – сказал Збышек смело, – чтобы ждать разрешения, как вы говорите, вы старый, а для брака не чувствуете себя старым?

Король повернулся к нему с гневом и не дал ответа.

– Никто из наших епископов, – прибавил Олесницкий, – если папа откажет, не женит вас…

Король хотел уже проболтаться про Мацея, епископа Виленского, когда Витовт дал ему глазами знак, чтобы преждевременно не выдавал себя. Предупреждённый Олесницкий мог угрозами привлечь литовского пыстыря на свою сторону. Когда спор с панами и духовенством доходил до предельных границ, Ягайлло почти всегда обходил его молчанием, а часто даже удалялся из комнаты, избегая словесной перепалки, в которой никогда не был силён. И теперь также, вместо того чтобы дольше спорить с Олесницким, он сел за стол, опёрся на руки и молчал.

Витовт начал заново.

– Подумайте о короле, – сказал он, – которому польская корона, кроме первых нескольких счастливых лет, не принесла много радости. Вы правите, не он. А он страдает за вас. Вы не даёте ему заключить союз, какой он желает, дайте же ему выбрать себе супругу по его вкусу.

– Князь, ты несправедливо нас упрекаешь, – сказал Олесницкий, – союзы мы контролируем ради страны, а брак для самого короля мы не хотим разрешить. Мы любим его как отца…

Таким образом начавшийся спор между князем и Збигневом, не обещающий окончиться согласием, вёлся достаточно долго и только испортил их отношения.

Король в этом участия не принимал, только бормотал, а когда Олесницкий наконец ушёл, взволнованный Ягайлло встал и, подойдя к Витовту, решительно произнёс:

– Мы должны не обращать на них внимания и сделать своё. Пусть потом кричат. Везти её в Польшу, в Краков было бы хуже, я сам приеду за ней в Литву.

– Когда? – спросил Витовт. – После Пасхи?

– А, нет, долго ждать, – живо сказал Ягайлло, – на Масленицу.

Эта спешка была, может, Витовту не на руку, но он сообразил, что тянуть было опасно. В этом послушании в отношении Ягайллы играли большую роль другие дела. Сонька должна была быть при короле шпионом и помощницей Витовта, на это он надеялся, но кроме того, он хотел повлиять на короля, чтобы, несмотря на самые священные свои обязательства не вмешиваться в чешские дела, не помогать бунтующим гуситам и даже вразрез данному обещанию выслать подкрепления против них, Витовт мог безнаказанно отправить в Чехию Сигизмунда Корибута.

Поэтому Витовт готов был согласиться на всё, помогать Ягайлле, устроить этот брак, такой срочный для старца… лишь бы он сквозь пальцы смотрел на экспедицию Корибута.

Вечером князь заговорил с ним в спальне.

– Из-за твоих духовных лиц, – сказал он, – которые ради Рима и папы не видят собственного интереса, тебе пришлось отказаться от чешской короны, а с тобой и мне… Её вырвали из наших рук. Сигизмунд с чехами не справится, а для нас пропадёт королевство.

Ягайлло очень испугался.

– С Сигизмундом у нас заключён союз! – закричал он.

– А он первый его нарушит, когда ему будет нужно, – горячо начал Витовт. – Впрочем, ни ты, ни я не пойдём в Чехию.

Ягайлло закрыл себе руками уши.

– Корибут очень хочет, а мы его сдерживать не обязаны. Пусть идёт…

Король давал ему знаки, чтобы молчал, но Витовт не хотел его слушать.

– Жалко страну… язык почти тот же, что и в Польше, она стремиться к нам, только протянуть руку…

Всё ещё встревоженный король отстронялся руками от слов.

– Они еретики! Неверные! Перед которыми закрывают костёлы. Они дьяволу служат. Отца папу не признают… они прокляты.

Витовт дивно выкручивал губы.

– А что нам до их веры? – прервал он. – Я в Литве сажаю татар и даю им молиться, как хотят, хоть они Христа не признают; евреев мы везде терпим. Разве мы не должны терпеть тех, кто почитает Христа иначе, чем мы, и давать свободу восхвалять Его, согласно их обычаю?

– Еретики хуже, чем неверные! – воскликнул Ягайлло горячо и с великим страхом. – Я слышал это из уст епископов: те Христа не знали, а еретики от Него отступили и от костёла отделяются.

– Это дело ксендзев, не наше, – прервал Витовт, – мы должны возвышать и увеличивать государство, это наша обязанность. Когда Чехией овладеет наш, Корибут, пусть потом твоё духовенство зерно от плевел в них отделяет.

Ягайлло то и дело затыкал уши. Он со страхом поглядывал на двери и вокруг, не подслушивают ли их, вздрагивал. Помимо духовенства, он боялся самого Бога, гневом которого ему угрожали. Збышек особенно был неумолим в деле гуситов, уговаривая искоренить ересь. Невзирая на это, Витовт настаивал, не уступая. Корибут был готов. Между двумя – Збигневом, который метал молнии в чехов, и литовским князем, который дело веры отделял от земных и хотел расширить государство, Ягайлло, боясь обоих, находился в самом досадном положении. Витовта он не хотел от себя отталкивать из-за брака, в котором тот мог ему помочь, Збигнева же боялся, потому что он постоянно был рядом с ним и над ним, а он представлял и большинство духовенства, и большую часть сенаторов и совета.

В душе старый, уставший король был на стороне мира, не на стороне новой войны, боялся авторитета папы и церкви. По наполовину встревоженному, наполовину утомлённому лицу было видно, что этот разговор мучил его и был неприятен. Он смотрел на Витовта, точно умолял его о жалости. Но именно это состояние Ягайллы склоняло князя к более сильному наступлению.

– Сигизмунд Корибут всё-таки поедет в Чехию! – сказал Витовт. – Нужно к этому приготовиться. Я его наверняка сдерживать не буду.

– А гарантия, данная Люксембургу? – воскликнул Ягайлло тихим, подавленным и взволнованным голосом. – Мы поставим его против себя, сделаем врагом… именно тогда, когда война с Орденом не сегодня-завтра неотвратима.

– Сигизмунд никогда ни нашим и ничьим другом не будет, – выкрикнул Витовт. – Этого человека нужно знать, одно золото может его получить, а этим ни ты, ни я не сможем обеспечить его досыта.

И Витовт повторил отчётливо:

– Корибут пойдёт в Чехию.

Испуганный Ягайлло молчал.

– Я не могу это позволить, – сказал он.

– А я этому мешать не хочу, – ответил Витовт. – Мы не ксендзы и папское дело нас не интересует.

Ягайлло снова закрыл себе уши.

– Знать об этом не хочу, знать не хочу, молчи! – воскликнул он резко. – Мне нужен папа для моего брака, чтобы его подтвердить.

– А мне тоже, чтобы я тебе Соньку дал, – воскликнул Витовт. – Ты должен на Корибута закрыть глаза.

– Ни о чём знать не хочу! – повторил король.

Витовт иронично рассмеялся.

– Но я также не буду разглашать перед светом, что отправил его, – сказал он весело, – я также его отрицаю, хотя доволен, что это королевство, которое вырвал у нас из рук твой Збышек, может, вернём через Корибута.

Король вздохнул.

– Папа и король Римский – это великая мощь, – шепнул он грустно, – мы с ними бороться не можем. У римского епископа всюду среди нас есть свои подчинённые, его слуги держат костёлы, монастыри, земли, людей, ну, и совести. Мы должны слушать!

Они долго молча переглядывались.

– Ни себя, ни меня к делу Корибута не примешивай, – начал грустно Ягайлло. – Ты не можешь его поддерживать.

– Я не хочу его удерживать, – прервал князь.

Ягайлло спросил о крестоносцах, с которыми, похоже, Витовт был в более тесных и доверительных отношениях, чем раньше.

– Мне снова придёться объявить им войну, – прибавил он, – а ты должен идти со мной.

Князь вовсе не показал, что ему это не понравилось.

– Я к крестоносцам равнодушен. Они слабее и стараются меня получить. Я хочу ими воспользоваться, а сломим их, тем лучше. Я их не отталкиваю, но защищать и прикрывать не буду.

Витовт знал, что более длительный разговор на эту тему Ягайлле будет невыносим, омрачит его и оттолкнёт, таким образом, сделав то, что хотел, то есть объявив королю об экспедиции Корибута, он пытался прояснить его нахмуренное лицо.

Ягайлло в страхе, как бы он от него не требовали больше, чем безразличное и пассивное поведение, говорил уже об отъезде из Трок и необходимости приготовления к свадьбе.

Для того, чтобы развеселить его, чтобы он мог посмотреть на Соньку и порадоваться, Витовт два раза её приводил. Король смотрел на неё и забывал о бремени царствования и короны.

В последний день пребывания в Троках, когда уже о Ко-рибуте вовсе речи не было, неожиданно перед самым расставанием король объявил Витовту:

– Ты знаешь, что я обещал королю Римскому подкрепление против чехов, и пошлю ему пять тысяч человек.

Витовт принял это холодно.

– Если тебе не жаль их потерять, – сказал князь, – делай, как решил. Я бы ему и одного человека не дал. Это не помешает Корибуту идти также в Чехию, а когда там твоих людей встретит, пусть не обращает внимания, что они поляки.

Они поглядели друг на друга, Ягайлло погрустнел. Витовт сносил все крайности положения с ясным лицом. Всем умел пользоваться.

Во время свидания с Сонькой, когда Ягайлло с ней прощался и надевал ей на палец обручальное кольцо, прося, чтобы была ему верной спутницей, княжна громким голосом обещала ему это.

С Рождества до Масленицы оставалось не так много времени для приготовления к свадьбе. Король спешил, чтобы, устроив самые срочные дела, вернуться в Литву. С Витовтом они рассавались радушно, в прекрасном согласии и договорённости. Ягайлло действительно не хотел знать о Корибуте, но о его походе не рассказал панам и мешать ему не собирался. Олесницкий о нём не знал. Во время отъезда из Трок он хотел ещё вступить с королём в противостояние по поводу брака, но король не говорил о нём. Поэтому он отложил разговор об этом на дорогу, заключив, что, когда Витовта не будет, король будет послушнее. Он в этом разочаровался. При первом упоминании о Соньке, Ягайлло отвечал сухо:

– Брак решён.

Олесницкий замолчал.

– В Кракове, – сказал он после паузы, – без разрешения папы никто не заключит брака.

– Найдутся такие, которые мне в нём не откажут, – забормотал король.

Прелат уже не раздрожал своего пана сопротивлением. В конце концов ему пришлось смириться с этой упрямой фантазией старика, грозной только ему самому, чтобы в более важных делах стать тем сильнее. Это было его мнение, а мнение Олесницкого почти всегда в совете было решающем. Все охотно согласились с тем, чтобы королю не сопротивляться и не мешать.

С некоторой опаской смотрели в будущее, но это было уже неизбежным.

В дороге король постоянно был занят браком. На всё соглашался, осыпал милостями, требовал только, чтобы ему в этом послужили. Отправив в Краков людей за тем, что было нужно, он охотился в Вонгровской пуще.

Оттуда послы и гонцы постоянно ездили то в Новогродок, который назначили место крещения и брака, то в Краков, откуда должны были стянуть людей и подарки, двор и разные вещи.

Краковские паны, следуя примеру Олесницкого, готовились поклониться молодой королеве, хотя не были к ней расположены.

Исполнилась воля и расчёты Витовта.

В конце зимы, в бездорожье и оттепель, Новогродок неожиданно наполнился целыми отрядами двора Ягайллы, который вдалеке от столицы, в маленьком местечке, точно избегая людских глаз, хотел устроить свадьбу как можно более великолепно. Свою бедную племянницу Витовт также наделил по крайней мере великолепием свиты, окружающей её.

Помимо своей воли, княгиня Юлианна была вынуждена ехать с ней, в этот день приехал из Руси старый Симон, князь Холшанский, дядя Соньки, который, сдав её в опеку Витовту, был благодарен ему за неожиданную судьбу племянницы.

Из Польши с великолепными отрядами съехались паны, близко стоящие к королю, дабы окружить Ягайллу; Витовт вёл с собой многочисленных русских князей и литовских бояр.

Из Вильна специально с целью крестить княжну и провести свадебный обряд в свиту князя прибыл Мацей, епископ Виленский. Польских епископов об этом не хотели просить.

В течение всего времени ожидания, этих приготовлений, дороги, Сонька, почти не проронив ни слезы, спокойная, на вид равнодушная, послушная, давала с собой делать что приказали. Не показала ни радости, ни тревоги.

Витовт, хотя, возможно, не понимал её, это пассивное расположение объяснил себе огромным счастьем, которое неожиданно упало на девушку. Он не переставал повторять, что в благодарность ему за всё Сонька должна быть ему преданна и послушна. Он никогда не получал на это ответа, но девичья тревога это объясняла. С той спешкой, с какой Ягайлло хотел устроить брак, пошли новогродские праздники. В замке всё уже было приготовлено.

Назавтра по прибытии Соньки её окрестили по римскому обряду, и в тот же день престарелый король соединился с ней у алтаря. Стол был уже заставлен и ревели трубы, слышались крики, толпы проталкивались, чтобы увидеть молодую госпожу. Польский двор к своему удивлению увидел её в эту торжественную минуту без слёз, с поднятыми вверх светлыми глазами, она глядела смело, шагала гордо, не проявляла ни малейшего волнения, была будто готова к тому жребию, что её ждал.

В княгине Юлианне это пробудило тем больший гнев, в Витовте – уважение и радость, потому что, чем больше силы показывала эта его новая королева, тем вернее он мог на неё рассчитывать. Ему казалось, что одержал великую победу, сделал важный шаг к рулю общих дел Польши и Литвы. Расчёт был простой и на первый взгляд безошибочный.

Расчёт был простой и на первый взгляд безошибочный. Королева всем была ему обязана, должна была подчинить себе старого короля, его послушание было известно. Витовт через неё должен был править Ягайллой и Польшей.

Поскольку война с Тевтонским орденом в этом году была неизбежна и готовиться к ней нужно было заранее, свадебные торжества в Новогродке долго продолжаться не могли. Витовт спешил в Вильно, король с женой ехали в Краков, где их ожидала его дочка Ядвига и её будущий супруг, восьмилетний герцог Бранденбургский, которого король хотел воспитать себе как сына. Похоже, что молодой пани не терпелось попасть в свою столицу. Ягайллу ещё тянули пущи в околицах и обещанная в них охота, а возвращение в Краков он хотел отложить на несколько дней, когда Сонька к великому удивлению мужа добилась того, что отъезд ускорили.

Это было первое доказательство силы молодой королевы: Ягайлло пожертвовал ради неё охотой. Это предсказывало, что Сонька сможет командовать мужем, который с первых дней был с ней нежен и послушен.

Из Новогродка они выехали с большим двором и шумом, по заранее намеченной дороге, постоянно принимая знаки почтения духовенства, землевладельцев и простонародья.

Стоило только становничьим объявить о короле, чтобы города и деревни обеспечивали всем, что было нужно для угощения господина.

Во время этого путешествия глаза всех были обращены на королеву. Пытались угадать её и предвидеть совместную жизнь. В Новогродке Ягайлло выглядел счастливым, но торжества уже его утомили, никогда не любил выступлений, для которых должен был наряжаться в соответствии со своим королевским достоинством, с важностью и величием.

Королева, напротив, была в своей стихии.

Уже в Новогродке она стала надевать наряды и драгоценности, большое число которых приподнесли ей в дар, наряжаться и с очевидной радостью показываться в них на публике.

Из прежних слуг с ней ехала одна старая неотступная Фемка, но её окружали многочисленная польская служба и польский двор, с которыми она с интересом и охотой знакомилась. Ловкий Хинча из Рогова сумел так устроить, что охмистр двора Войцех Мальский, Наленч, зачислил его в службу государыни. Для Фемки и для неё был это как старый знакомый, и он первый предложил себя посредником между остальными придворными, как поверенный и личный слуга.

Впрочем, лезли и другие, пытаясь понравиться, рекомендоваться, приобрести расположение, и по обычаю всех дворов в соратниках уже родились зависть и неприязнь.

В дороге король рядом с молодой женой долго не выдержал. Когда проезжали леса, он почуял запах дикого зверя, увидел собак, своих охотников, идущих впустую, и его охватило искушение. Королева осталась одна, неспешно следуя дальше. Она не почувствовала грусти, не пробовала отговарить короля от любимой забавы. Она предложила его подождать. Старик обещал догнать её.

На лице семидесятилетнего супруга, когда он снова почувствовал, что один и свободен, показалась удивительная радость. Он очень торопливо бросился в лес, Сонька посмотрела на отъезжающих холодным взглядом, и, оставшись со своим двором, весёлости не потеряла.

Только одна въезжать в Краков она не хотела, не желала показываться без Ягайллы в замке, где была его дочь и целый отряд незнакомых людей, которые их там ждали с Бранденбургом и послами.

Поэтому дорогу так согласовали с охотой Ягайллы, чтобы потом он мог присоединиться к кортежу Соньки, которая хотела рядом с ним предстать перед польскими панами. Ягайлло, послушный жене, вовремя с ней присоединился и нарядился для торжественного въезда.

Это были первые весенние дни… В Кракове русинку ждали с интересом, но не очень были к ней расположены. Духовенство этого четвёртого брака боялось, в Соньке видели племянницу Витовта, а ему не доверяли и все его опасались.

Король ехал, чувствуя, что его не примут с теми проявлениями радости, какие когда-то ему сопутствовали. Он чувствовал себя чуть ли не виноватым и нуждающимся в прощении. Он привёз жену, взятую вопреки воле народа, которая не была ещё коронована, значит, не королева, но супруга короля. Сонька об этом догадывалась, но не обнаружила ни тревоги, ни унижения, казалось, что своей смелостью бросает вызов.

Торжественного приёма запланировано не было. После последнего отдыха под Краковом король, в отороченнной шубе и колпаке, сел на лошадь, сопровождая Соньку, которая, не спрашивая его, надела горностаи, пурпурный плащ и золотые украшения на голову. Своему двору она также приказала одеться красиво и богато.

Король не препятствовал. В городе стояли огромные толпы народа, теснились, смотрели, но молчали. Только шапками махали королю. Важно, но тихо кортеж проехал по улицам. Из костёлов выходило духовенство приветствовать пана, били в колокола, но радости, восхищения, веселья не было. Какое-то тревожное ожидание. По лицу королевы, которая ощущала там себя нежданным гостем, пробежал румянец, в глазах поблёскивали лучики гнева, но губы послушно улыбались. Её сердце билось, она знала, что её окружают враги, недовольные, быть может, нужно было вступить в борьбу, победить их, воцариться здесь, стать по-настоящему королевой.

Другая, может, почувствовала бы на глазах слёзы и тревогу, Сонька знала свои силы и выносливость. Перед нею стояли долгие годы борьбы, шаг за шагом, медленно, она должна была идти к цели, но дойдёт до неё, она была уверена.

Ягайлло несмело поднимал взгляд и опускал глаза. Казалось, Соньку радует красивый город и богатые люди.

Епископ Войцех ждал в Вавеле. Рядом с ним стоял молча епископ Олесницкий, в одеждах священника рыцарь фигумрой. Король дружелюбно кивнул ему головой, словно просил его смириться.

В сенях замка ждала мачеху принцесса Ядвига, встревоженная девушка около двадцати лет, нарядная и так увешенная драгоценностями, что, казалось, упадёт под их бременем. Тут же рядом стоял восьмилетний Бранденбург в облегающем немецком костюме, с шапочкой в руке и плащике, с длинными волосами, убранными в локоны, рядом с которым стояли ксендз Елиаш и Пётр Хелмский, учитель и наставник. Тот готовился приветствовать Ягайллу, который издалека улыбался детям.

Сонька первая поспешила обнять испуганную и дрожащую принцессу, слёзы которой струёй побежали по личику.

Король всех приветствовал с непривычной любезностью, радостью, волнением, пытаясь скрыть беспокойство, которое его охватило. А, собираясь переступить порог замка, он шепнул Соньке по-русски:

– Смотрите! Через порог правой ногой!

V

Больше года прошло с того памятного дня, когда королева Сонька первый раз вошла в свой Краковский замок, преследуемая глазами недоброжелателей, среди многозначительного молчания. На первый взгляд там не произошло никаких значительных перемен, люди остались те же, в образе жизни короля не появилось новых привычек, и однако теперь там было иначе, и рядом с Ягайллой люди чувствовали силу этой маленькой женской ручки, которая умела быть железной.

Медленно и тихо, без огласки совершалось преображение, примирение, захват власти и господства.

У неё был такой хороший свой собственный двор, что женщины и мужчины готовы были отдать за неё жизнь. У Соньки были уже свои люди, были в правительстве, в духовной среде, в городе, везде. Но имела практически столько же недоброжелателей и противников. Когда и как это произошло, на самом деле никто бы сказать не мог. Сонька не хвалилась своей властью и особенно не хотела её показывать, чуть ли не хотела её скрыть.

Ягайлло любил жену и можно было подозревать, что в то же время её боялся. Он не находил её, может, такой послушной, как представлял себе, но упрекнуть ни в чём не мог. С каждой охоты и путешествия он возвращался тоскующий и влюблённый, а спустя некоторое время скучал по лесам. У королевы в замке было для него слишком замечательно, слишком величественно, гораздо менее доверительно, чем в лесу у костра среди весёлых охотников.

Он с радостью забывал о своём правлении, она постоянно помнила о короне, которой ещё не имела.

Во время каждого разговора с мужем она умела ему о ней напомнить. Ягайлло, опасаясь встретить какое-нибудь препятствие, трудности, откладывал. Даже некоторые из духовенства в беседах с королём намекали о коронации как о торжестве, которого все ожидали. Из польских панов Мальский, охмистр королевы, старший каноник Мшщуй из Скрына, Клеменс Вонтропка будто бы случайно говорили о нём как об ожидаемом событии.

К лицам, чьё расположение молодая пани так сумела завоевать, что они сами не заметили перемены в собственных взглядах, принадлежал и бывший враг, теперь уже епископ Краковский, Збышек Олесницкий, потому что Войцех Ястжебец без особой радости ушёл из гнезненской столицы, уступив ему.

Этот неукротимый муж не принадлежал к друзьям Соньки, всегда глядел на неё с неким недоверием, видя в ней племянницу Витовта, но не был её врагом. Он уважал в ней добродетели, которые были у него самого, храбрость и выдержку.

Для него не было тайной, что она, брошенная сюда в чужой мир, должна была работать, чтобы получить его; он смотрел на это медленное завоевание и смог его оценить.

С молодыми и старыми королева была очень приветлива, устраивала в замке развлечения, приглашала гостей, хотела видеть их радостными, каждому бросала доброе слово, привлекала сердца. Юноши сходили с ума по прекрасной Соньке, но её окружало такое величие и одним грозным взглядом она так же могла оттолкнуть от себя, как привлечь.

В конце концов епископа Збигнева приобрело одно её поведение, когда в вопросе съезда с Сизимундом Витовт прислал к ней посла и требовал, чтобы она его поддержала. Речь ещё шла о несчастном Корибуте, который возвращался из Чехи ни с чем, где кипела и горела война.

Приехал Цебулька и привёз королю письма, а королеве – устные приказы. Тогда Сонька вызвала к себе краковского епископа и рассказала, чего от него требовали. Епископ выслушал, проявляя некоторое беспокойство и думая, что королева требует от него, чтобы и он помогал Витовту.

– Не могу из-за своей совести сделать это, – сказал он, – чтобы говорить против блага моего пана, против собственного убеждения.

– Я тоже этого не делаю, – сказала Сонька, – а поэтому хочу вас уведомить о том, что я чувствую, что вы подозреваете меня в служении дяде. Так ли?

Епископ подтвердил молчанием.

– Вы бы несправедливо меня обвинили, – прибавила она. – Ни в этом, ни в каком ином деле против моего доброго мужа и моей родины я не участвую. Я уважаю дядю, но быть ему послушной, служанкой и невольницей не могу и не хочу.

Олесницкий, с радостью это услышав, поклонился ей.

– Держись, милостивая пани! – сказал он коротко.

Цебулька вернулся ни с чем, но с этой минуты епископ иначе смотрел на королеву и проявлял по отношению к ней больше уважения. Может быть, он больше стал её бояться, хоть этого не показывал. Он только внимательней смотрел на каждый её шаг.

Трудней всего было Соньке добиться расположения сиротки Ядвиги, королевской дочки. С первого взгляда ребёнок почувствовал в молодой пани врага, она в ней – существо недружелюбное и неподкупное.

Они не могли полюбить друг друга, а Ядвига в результате нашёптываний слуг боялась мачехи. Когда её приводили к ней, когда садились за стол, развлекались, дарили подарки… она тревожно оглядывалась, казалось, только ждала минуты, когда сможет сбежать.

Соньку это обижало и после пустых усилий она была уже не так внимательна к ребёнку, который явно дал ей доказательства неприязни. Ядвиге внушили, что эта новоявленная королева лишит её принадлежащих ей прав, что будет угрожать её жизни.

Королева не жаловалась на это Ягайлле, терпеливо переносила. Приезжая из своих путешествий, король сажал рядом маленького Бранденбурга с одной стороны стола, Ядвигу – с другой, радовался им, но ничего не видел и ни о чём не догадывался.

На дворе в тех кругах, которые королева ещё не задобрила, сеяли слухи об опасностях, какие угрожали бедной сироте, сочувствуя её судьбе. Об этом доносили Соньке, она презирала клевету и не чувствовала себя виновной. Делала что могла, время должно было доделать остальное.

Когда Ягайлло приезжал с постоянных объездов страны и охоты, на пороге замка он всегда встречал улыбающуюся, любезную, довольную королеву, без слова упрёка на губах. Она также обычно ни о чём не просила, а Ягайлло, когда чувствовал себя виноватым долгим пренебрежением, щедро награждал это подарками.

На праздник Вознесения он как раз возвращался из-под Чёрштына, куда его снова вытянул Сигизмунд. Королева, как всегда, готовилась его принять. Вместе с Ягайллой ехали наболее видные паны, которые его сопровождали для заключения мира.

Старый, неутомимый господин, который никогда долго на одном месте не мог усидеть, порой, однако, радовался, когда возвращался в Краков. Был он там таким же хорошим гостем, как и в другим местах, но там чувствовал своё гнездо, когда Вильно уже отдал в чужие руки.

Услышав новость о его приближении, Сонька выехала приветствовать короля, взяв с собой Ядвигу и Бранденбурга, с таким великолепным и нарядным двором, что весь город выбежал поглядеть на них. Ягайлло не любил этой пышности, королева находила её нужной и приятной. Любила наряды, сбруи и драгоценности.

Соньку окружали многочисленные придворные, с одной стороны она вела неохотно её сопровождающую Ядвигу, с другой стороны – её маленького наречённого.

Встреча у Прудника была очень нежной со стороны короля, который, спешившись, при всех обнял жену, потом целовал дочь и поднял вверх для поцелуя маленького мальчика. Он радовался возвращению и говорил, что устал и стосковался. Там развернувшись, они ехали назад в город, а так как Ягайлло разговаривать не любил, только брошенные слова других побуждали его к рассказам и он смеялся.

В замке многочисленный двор ждал короля, по которому тем более соскучился, что Ягайлло охотно одаривал тех, кто при нём находился, и скучали по нему больше из-за подарков, в которых он никогда не отказывал, чем по нему самому.

Каждый приезд в Краков старик оплачивал обильно, готов был раздавать что только имел и пока имел. Поэтому жадные до милостей спешили на встречу и на службу. Король был в весьма хорошем настроении. Бранденбургу и дочке он попеременно собственной рукой давал из мисок лучшие кусочки, кормил их и мило улыбался сидящей напротив королеве.

Сонька, приветствовав его с уважением и тем сияющим лицом, какое всегда для него находила, сидела, однако, немного более пасмурная и задумчивая, чем обычно. Напрасно король пытался вызвать у неё улыбку. Она пробегала по её губам и исчезала. Ягайлло не любил рядом такие хмурые лица.

Назавтра все сенаторы Кракова, епископ Збышек, урядники с утра осаждали замок. Накопилось множество дел, королю не дали отдохнуть после дороги, пришли с ними. Прибывшие с разных концов страны духовные лица ждали Ягайллу с многочисленными просьбами, с жалобами, спорами, стараясь выхлопотать подтверждение старых привелегий, либо добиться новых.

Очень уставшего, вздыхающего его держали так целый день, что жену, дочку и будущего зятя он едва мог на минуту увидеть. Это привело его в дурное расположение, которое обычно давало знать о себе задумчивостью и молчанием. Может, и тучка, не сходящая с лица Соньки, способствовала удручённости старика. Несколько раз в этот день король потихоньку её спрашивал, был ли у неё повод грустить. – Никакого повода нет и я не грустна, – ответила королева.

Ягайлло не смел спрашивать. Уже было поздно; прежде чем пойти лечь спать, охваченный той мыслью, что Сонька была не такой радостной, как обычно, король приказал Хинчи позвать к себе её охмистра, Войцеха Наленч Мальского.

Мальский принадлежал к одной из старейших ветвей древнего рода Наленчей, который уже при Пястах занимал самые высокие должности. Они распространились, как все старейшие кличи, менее могущественные, чем когда-то, но всё ещё входили в число тех, которые занимали в своих родах первые кресла и замки.

Сам Мальский был мужем серьёзным, молчаливым и быстро замечающим, что делалось вокруг, мужчиной правдивым, который меньше заботился о выгодном положении, а больше о собственной чести. Строгий с подданными, он не без причины был назначен охмистром двора, где за юношами и женским обществом был нужен глаз да глаз. Его боялись, потому что он не прощал никому, но многие вещи, несмотря на проницательность, он не видел, потому что их правоту его собственная правота не позволяла увидеть.

Двор, составленный из молодёжи, когда ждал охмистра, когда видел его издалека, делал другие, смиренные и спокойные позы, показывал себя очень скромным, хотя за его спиной проказничал.

Когда Мальский вошёл в королевскую комнату, застал Ягайллу, кормящего недавно полученных собак, но задумчивого и грустного.

Каморнику, который стоял у двери, он приказал выйти, а ротмистру подойти ближе.

– Что с Сонькой? – спросил он. – Почему я нашёл её иной? Она погрустнела! Вы не знаете причины?

Говоря это, король настойчиво смотрел на Мальского, который молчал, но было видно, что мог бы рассказать кое-что, только колебался.

Ягайлло повторил вопрос.

– Милостивый король, – сказал наконец охмистр, – легко увидеть, что королева грустит, чем сказать, почему.

– Вы всё-таки должны знать! – воскликнул король сварливо. – Это ваше дело.

Мальский качал головой и двигал губами.

– Ваше величество тоже могли бы догадаться о причинах этого настроения, – сказал он и замолчал.

– Я! Я!

Ягайлло немного надулся.

– Что говоришь ты! – воскликнул он, второпях путаясь в словах. – Я! Почему? Разве я в чём виноват? Разве я виноват, что меня часто нет в Кракове, а королеву из-за одной усталости не могу везде за собой таскать. Разве, выходя замуж, она не знала, что я буду в постоянных разъездах, каждый год наведываться в Великопольшу, Русь, Мазурию и Литву!

– Милостивый пане, в этом нет вины и королева не жалуется на это, – сказал Мальский.

– А чего ей не хватает? У неё мало драгоценностей и мало для использования и раздачи?

Мальский пожал плечами.

– Ну, тогда говори, – забормотал всё больше теряющий терпение Ягайлло.

Охмистр, глядя на стол, ещё тянул, но король торопил грозным молчанием.

– Говори, голову тебе не сниму с плеч.

– О, за голову я не привык бояться, – холодно ответил Мальский, – но ваше величество не хочу огорчать.

Ягайлло начинал хмуриться, к таким приготовлениям не привыкший и не любящий их, потому что и сам прямо говорил, и требовал, чтобы ему без обиняков выкладывали правду.

– Нельзя на королеву злиться за то, – сказал охмистр, – что иногда она хмурится; легко угадать, чему; только я вашему величеству не могу рассказать то, о чём догадываюсь, чтобы не было подозрения, что королева мне доверилась. Я от неё никогда ничего не слышал, не жалуется. За это могу на Евангелие поклясться. Слово из её уст не выйдет.

– А о чём ты догадываешься? – настойчиво потягивая за рукав ротмистра, подхватил Ягайлло. – О чём?

В конце концов Мальский собрался с отвагой.

– Милостивый пане, до неё у вас было три жены. Все они, даже последняя, хоть противились и роптали, были коронованы, а эта больше года ждёт и о коронации вовсе не слышно. Люди это видят. Может, не раз дали понять, что в ней знают только вашу жену, но не свою госпожу. Слуги не уважают её, как следует.

– А вы для чего? – выпалил Ягайлло. – Разве у вас нет темниц?

Мальский рассмеялся.

– Трудно без преступления осуждать людей, за то, что косо смотрят и рот кривят. Наказывать не за что, а тем не менее мучает.

Обеспокоенный Ягайлло задумался; оперевшись на руку, он внимательно слушал.

– На дворе также много разных людей, – продолжал Мальский. – Много таких, кто рад плевелы сеять. Принцесса Ядвига из-за их наговоров не может приступить к мачехе, хоть та её как собственного ребёнка рада бы приласкать. Разве приятно пани, когда ребёнок не ест поданных её рукой сладостей, словно боится яда?

Старый король застонал и заёрзал.

– Королеву очень мало уважают, – добавил охмистр. – По углам болтают, что она никогда не увидит короны… а упаси Боже несчастья…

Король не любил подобных предположений, и прервал речь Мальского.

Похоже, ему уже было достаточно этих признаний, и хотел его отпустить, но Мальский стоял.

– Всё то, что я говорил, ваше величество, – прибавил он, – я говорил только от себя. Упаси Бог, чтобы королеву подозревали, что жаловалась и показала, что страдает. Стараясь всегда показывать весёлое лицо, жалоб от неё никто никогда не слышал.

Ягайлло встал с лавки, на которой сидел, широко расставив руки.

– Когда же было назначить эту коронацию? Войны, съезды, собрания, путешествия, у меня не было ни минуты. – Но и речи о ней не было, – сказал Мальский.

– Сонька мне ни разу не напомнила, что ей так важно.

– Потому что один позор добиваться того, что ей следует, не позволял, – шепнул охмистр, – а я прошу вашу милость, чтобы то, в чём я вам признался, мне не посчитали несвоевременным вмешательством в дела, которые меня не касаются. Я это говорил от доброго сердца и любви к вам.

Мальский, сделав глубокий поклон, отошёл к двери и медленно вышел, король его не задерживал. Он остался один, сел за стол и выпил воды.

Поздним вечером они встретились с королевой, но он ей ничего не сказал, не расспрашивал, только посмотрел украдкой и увидел более нежное выражение лица, чем обычно.

Он сетовал, что дела государства не оставляют времени на домашнее счастье, а он бы с удовольствием отдохнул.

Сонька в этот день была неразговорчива, только слушала.

Назавтра он нашёл её такой же, как вчера, не была ни грустной, ни весёлой. Он хотел из неё вытянуть какое-нибудь слово упрёка, она ему отвечала, что забот ему прибавлять не хочет, а что ей досталось, терпеливо готова сносить.

Когда был у королевы, он велел привести дочку Ядвигу, и, неловкий в общении с детьми, при Соньке он начал увещевать её, что она должна любить мачеху как родную. Королева зарумянилась, потому что из этого ребёнок мог заподозрить, что она на него жаловалась.

– Я на тебя не жалуюсь, – сказала она ей, – потому что нельзя приказать любить, но скажите, но скажите, разве я обхожусь с вами не по-матерински, разве я обижаю вас?

Принцесса невнятно бормотала, очень смущаясь, объясняя, но, несмотря на настояния отца, не желая стать мачехе ближе. Её постоянно кормили недоверием к ней.

Эта неприятная сцена, вместо того чтобы улучшить отношения, раздражила обе стороны, а когда заплаканная Ядвига вышла, Сонька холодно сказала, что только время может преобразить сердце девушки, и что обращать его насильно не стоит.

Весь день король думал и боролся с собой, как ему поступить. Случай ускорил развязку и обычные для Ягайллы колебание и промедлением запечатал внезапным решением.

Когда после обеда он отдыхал, сидя у окна, выходящего на сени, так, что его не было видно, и невольно прислушивался к смеху и разговору молодых придворных, стоявших неподалёку от дворца, вдруг услышал знакомый ему голос Хинчи из Рогова, который кричал:

– Страш! Подожди, Страш! Королева приказала тебе ехать в город и искать Мшщуя, отправленного за иголкой, он с утра не возвращается, потому что наверняка где-нибудь в пивнушке сидит.

Страш Ян из Белачова принадлежал в то время к королевским каморникам, а человек был надменный и грубый, он пытался понравиться королеве и заслужить её расположение, что ему не удалось. Он ненавидел Хинчу, подозревая в том, что он мешал ему, а Соньке тоже не мог простить, что с другими была милостивой, а его игнорировала и несколько раз жёстко выпроводила.

Злой Страш закричал:

– Будешь мне ещё приказывать! Я под тобой ещё не служил!

– Я не от себя, а от королевы приказ принёс, – закричал Хинча.

– Какая королева! – дерзко прервал Страш. – У меня тут нет никакой королевы. Привёз с собой пан из Литвы женщину, неизвестно кто и где их обвенчал, а коронации не было. Королевы здесь нет.

Хинча подскочил к нему и завязалась ужасная ссора, которая чуть не перешла в драку. Ягайлло всё слышал, его лицо облил пламень.

Вечером Страшу приказали, чтобы не смел больше показываться на дворе… не говоря, за что, но он, конечно, это лучше всех знал. Когда вечером Хинча пришёл на службу, король ударил его по плечу и рассмеялся, но ничего не сказал, не хотел признаться в том, что подслушал разговор.

Пришедшего с утра епископа Краковского, которого всегда боялся, когда собирался предпринять что-нибудь более или менее важное, Ягайлло начал задабривать добрыми словами. Збышек легко понял, что король чего-то хочет, и не уверен, легко ли это пройдёт.

После долгих колебаний наконец Ягайлло проговорил:

– Королеву не короновали, бедную женщину обижают…

Епископ давно был готов к тому, что Сонька будет коронована, не видел в этом ничего предосудительного, раз брак был осуществлён.

– Ваше величество можете насчёт этого распорядиться согласно своей воле, – сказала епископ. – Четвёртой следует то, что досталось троим, она не должна быть хуже них.

С очевидной радостью король вскочил со стула и подошёл к епископу.

– Устроим ей великолепный обряд… – воскликнул он. – Несмотря на съезд под Чёрштыном, Сигизмунду ещё многое остаётся сказать. Коронация послужит для привлечения его сюда с супругой. Я думаю об Эрике Датском, приглашу магистра крестоносцев, князей Пястов из Мазовии и Силезии. Папа мне тоже пришлёт кого-нибудь от себя для благословения.

Он говорил очень живо, торопясь, ошибаясь, поправляясь, готовый пригласить едва известных немецких князей, а из Руси и Литвы – кто был жив, кто ему в голову приходил.

Епископу пришлось сдержать этот порыв. Он сделал робкое замечание, что для таких гостей, которые без огромных отрядов прибыть не могут, замков и городских постоялых дворов не хватит.

Ягайлло смеялся, уговаривая епископа, что и он, и другие духовные лица должны по своим домам разобрать достойных гостей, если на Вавеле будет тесно.

Однажды преодолев эту трудность, король уже не знал покоя, пока не добился от епископа пригласительных билетов, которые канцелярия немедленно должна была приготовить.

Ни королева и никто на дворе не знал ещё о королевском решении, когда уже в той нижней комнате между Ягайллой и Олесницким число приглашённых особ было определено.

Ягайлло сильно настаивал на короле Римском и Венгерском Сигизмунде, на Эрике Датском и Шведском, идущим в Святую Землю, князьях Мазовецких и Силезских Пястах, магистре крестоносцев, с которым снова был заключён мир.

Послушный в том, что не могло быть вредным и угрожающим, епископ согласился на всех, только добавив:

– Ваше сокровище исчерпается, милостивый пане, потому что без подарков не отпустите, а сам приём много нам будет стоить.

Когда он это говорил, король указал на свою простую летнюю одежду, ремень и сапоги из серой кожи.

– Мне много не нужно, – воскликнул он, – я не расточаю деньги на роскошь, потому что не выношу её, но королю польскому подобает быть щедрым. Пусть чужеземные монархи, пусть Люксембург и тот Поморчик (так звали Эрика Датского) знают, что мы не последние!!

Збышек уже больше не сопротивлялся, обещал королю тут же приказать приготовить в канцелярии пригласительные билеты.

После этого совещания с епископом, когда Ягайлло пошёл в комнаты Соньки, принёс с собой на лице такую очевидную радость, что королева с порога поняла, что он пришёл с чем-то хорошим. Однако она вовсе не догадывалось, что её ждало.

В душе Сонька желала этого освящения её брака торжественным обрядом, но не надеялась так скоро приготовить короля и склонить к нему. Ягайлло сел, кругом обозревая комнату, в которой было разбросано разное шитьё и покрывала.

– Ну, – сказал он по-русски, – поспешите со всем, потому что, несмотря на то, что у вас, должно быть, много одежды и плащей, всё-таки скоро будут нужны новые и богатые.

– Кого-то ожидаете? – спросила королева.

– Хо! Хо! Не маленьких гостей, – шутливо поглядывая на неё, говорил старик. – Во-первых, короля Римского с женой…

– Эти, – прервала королева, – привыкли к великолепию.

– Также приедет Эрик Поморчик, – продолжал Ягайлло, – это уже два короля, и князей я хочу для них собрать, сколько их поблизости.

Королева зарделась и покачала головой.

– Когда приедут? – спросила она.

– В тот день, когда епископ коронует мою Соньку, – воскликнул весело Ягайлло.

Королева ударила в ладоши и упала на колени перед стариком, который нежно её обнял.

– Разве не пора? – сказал он. – Видит Бог, я не мог раньше, хоть и хотел. Теперь, наверное, шейте одежду, а из сокровищницы хотя бы скоец жемчуга выдадут, чтобы перед королями не стыдилась.

Сонька приняла радостную новость с волнением и благодарностью, лицо её засияло, старалась показать Ягайлле, какой он сделал её счастливой. Король в тот день был так доволен собой и всеми, а самым первым результатом этого настроения было то, что на следующий день он отправился в Неполомицы на охоту.

В мгновение ока разошлась по двору новость и уже обрадовала многочисленных приятелей королевы. Её двор торжествовал, разнося по городу, рассылая по стране, что Сонька будет коронована, а на этот обряд были приглашены монархи со всего мира.

Маленькая горстка верных принцессе Ядвиге ворчала и мучилась этим. Только теперь коронованная мачеха будет работать над тем, чтобы избавиться от ненавистного ребёнка. Уже шептали, что с Бранденбургом, сын которого был для неё предназначен, переговоры были поколеблены.

Епископ Краковский немедленно выслал пригласительные письмы, согласно воле короля. Одному из первых письмо было отправлено Витовту, которому Ягайлло надеялся этим доставить удовольствие. Но прошедший год, если не разорвал добрых и дружеских отношений между дядей и племянницей, то по крайней мере их значительно остудил. Витовт не допускал, что она будет действовать против него, но упрекал в недостатке отваги, чтобы деятельно его поддерживать. Отправленный несколько раз Цебулька возвращался без результата.

Витовтовы шпионы, которыми был переполнен Краков, доносили, что Сонька не достаточно поддерживала дело дяди и показывала себя вполне равнодушной. Этим воспользовалась княгиня Юлианна, чтобы возмущать умы против неё.

– Я это предвидела, – говорила она мужу, – я знаю, что она отплатит нам неблагодарностью. А теперь, когда ей на голову наденут корону, станет ещё более неприступной. Старый дед будет делать то, что она ему прикажет. Года ей хватило на то, чтобы заручиться поддержкой почти всех. Епископ Збышек уже на её стороне.

Временно изгнанный со двора тот Ян Страш из Бьялачева, шляхтич из Одроважей, со злобой и гневом поехал в Литву. Он готов был, как Цебулька, Малдрик и Лютек из Бжезия, предложить великому князю свои услуги.

Он приехал в Вильно с горечью, жалобой, с упрёками, с клеветой на короля и королеву, а оттого, что в Кракове раньше встречался с Цебулькой, сначала направил стопы к нему.

Человек был порывистый и пылкий, не такой плохой, как быстрый, не дающий отчёта в своих словах, легкомысленный.

Внимательный ко всему князь не допустил его к себе, однако поручил своим польским слугам, чтобы его расспросили и старались узнать.

Страша кормили и поили, потягивая за язык, которого он держать за зубами не умел. Страш изображал всё в самых чёрных красках, а будущее предвидел ещё хуже.

– Молодая женщина, хитрая, ловкая, сделает с дедом то, что он пожелает. Все ей уже понемногу служат, потому что умеет приманить к себе то улыбкой, то грустью, то подарком, то обещаниями. Крутится толпа любимцев и доверенных… могу их по пальцам пересчитать, начиная с Хинчи из Рогова, который не отходит от её дверей и как пёс при них на часах. Только тогда, когда короля нет (а когда он долго сидел дома?), веселье и пиры, и смех, и танцы, и… Женщин себе выбрала таких же, как сама… поэтому хорошо проводит время.

Так нёс Страш несусветные вещи, многое придумывая. Слушатели качали головами, Цебулька, если не всё, то по крайней мере наиболее важное повторил Витовту.

В течение нескольких дней держали так Страха на дворе, не допуская его к князю.

Наконец Цебулька наедине сказал ему, что Витовт готов принять его на свою службу, но на такую, на какую сам его назначит.

– Из того, что вы сюда принесли, – сказал он ему, – мой господин видит, что там нужен глаз да глаз, а на дворе у нас нет никого, кто бы мог смотреть, слушать и нас предостерегать. Вы должны возвратиться назад, это будет вашей службой.

Одроваж сначала крикнул, что как человек рыцарский, он ожидал другого, а на двор Ягайллы он ни за что и никогда возвращаться не хочет. Потом начал остывать, а месть ему посоветовала взяться за несение этой стражи.

– Службы на дворе не приму, – сказал он, – но и без неё могу жить в Кракове, бывать в замке и обо всём знать; поеду.

Итак, Одроважа с инструкциями выпроводили; едва заглянув в свой Белочв и отдохнув, он снова появился в Кракове, обосновавшись в городском постоялом дворе.

Будто бы свободный человек, который ищет себе занятие, связанный родственными узами со многими, он начал жизнь, которая всегда была ему предпочтительней.

С утра до вечера он мог, ничего не делая, сидеть, разговаривать и смеяться. Он знал все те углы и пивнушким, где собирались каморники и молодёжь со двора. С очень многими он был знаком. Сетовал, что его несправедливо и бесчестно выгнали, за что был очень зол.

Одни ему потакали, другие спорили, разрывать с ним отношения никто не думал.

Один Хинча, когда они встречались, хмурился и отворачивался, знать его не хотел. Ему тоже Страш клялся отомстить.

– Пожалуй, умру, если этого гордеца не доведу до темницы, пока как пёс в конуре не сдохнет.

Однако этим не перед кем не хвалился, потому что у Хинчи было больше друзей, чем у него, а так как королева была к нему милостива, король тоже, он высоко задирал голову и Страша вовсе не боялся.

Одроваж был не таким хитрым, не мог также договориться, чтобы заключить видимый мир и им воспользоваться. Обратно на двор не ломился, но ходить на Вавель и общаться со старыми знакомыми никто ему запретить не мог. О том, что он был в Литве и служил Витовту, живая душа не знала.

У Страша при принцессе Ядвиге была девушка, дальняя родственница, Салка из Залуча, за которой, как утверждали люди, он ухаживал и, несмотря на родство, был готов жениться на нет.

Попасть к ней на двор для него не представляло труда, а родственница при принцессе служила предлогом, почему так часто его там видели.

Как все старшие и младшие женщины, окружающие Ядвигу, Салка была недругом королевы Соньки. Любовь к бедной сироте пробуждала ненависть к мачехе. В этом кругу придумывали сказки, повторяли слова королевы, вложенные в уста, и угрозы.

Женщины, бодрствующие при Ядвиге, держали её в постоянной тревоге то ядом, то покушением на её жизнь. В эти самые удивительные слухи верили и оттуда они плыли дальше в свет.

Когда коронация была решена, около Ядвиги долго не прекращался плач, предсказывали ещё более страшное будущее, ссылку куда-нибудь в Хецин, или в отдалённый пустой замок.

Этих домыслов не скрывали от принцессы, сердце которой наполнялось ещё пущей ненавистью к мачехе.

Если король, приехав в Краков, не спросил о дочке и не увиделся с ней, из этого сразу делали наихудшие выводы, приписывая влиянию королевы.

Страш служил хорошо, приносил из города то, что там наслушался, выносил, что там болтали женщины, добавлял и малость своего. Встречаясь со старыми приятелями и товарищами на своей дороге, во дворах и замковых прихожих, он беседовал с ними, черпая от них то, что они знали о короле и королеве.

Поэтому он мог дать знать в Вильно не только то, что там делалось, но но о чём догадывался и что предвиделось.

Ничего не проходило мимо его глаз и ушей. Точно наперекор Хинчи, который каждый день с ним встречался, Страш свободно кружил по замку, уверенный, что его никто выгнать не посмеет. У Хинчи было много друзей, так же как он, криво смотрящих на Страша, но ни один из них связываться с ним не хотел. От слова легко дошло бы до корда, до которого и он, и Одроваж были скорыми. Но Хинча кипел и угрожал.

– Если бы я знал, как этого Страша отсюда сбыть, – говорил он своим друзьям, Яну из Конецполя и Петраша из Шекоцин, придворным королевы, – ни одного часа его бы тут не терпел, так он мне тут смердит, смотреть на него не могу.

Советовали по-разному, и ничего не придумали, пока Хинча однажды вечером не шепнул Мальскому, охмистру королевы, что уволенный Страш не случайно тут крутится и, наверное, через свою родственницу, Салку из Залуча, подговаривает принцессу Ядвигу против королевы.

Прежде чем нашлось этому доказательство и причина удалить Страша, он тем временем через свою подругу рекомендовался к принцессе, а она обещала попросить отца заступиться за него, чтобы сделали его при ней каморником.

Ягайлло, когда только мог, рад был исполнить желание дочки, и на её просьбу дал знак рукой, что разрешает. Таким образом, Страш, хотя никаких дел уже не имел, добился права остаться при дворе.

Когда однажды охмистр, встретившись с ним во дворе, спросил, по какому праву он постоянно сюда влезает, когда по королевскому приказу должен был удалиться, Страш почти дерзко ему отвечал, что Ягайлло разрешил ему остаться при дворе принцессы.

Так вот, не было возможности от него избавиться, но Хинча, собрав придворных королевы, которые были на его стороне, потребовал от них, чтобы никто из них не общался со Страшем, не разговаривал и знать его не хотел.

Пётр Куровский, Ваврин Заренба из Калиновой, Ян Краска, Ян из Конецполя, Пётр и Добеслав из Щекоцин все связали друг друга словом, что не будут со Страшем знаться и общаться.

– Мы слуги королевы, которую он посмел хулить, – говорил Хинча, – и простить ему этого мы не можем.

По примеру этих нескольких юношей, что всем там заправляли, по данному знаку, другие замковые урядники, каморники, старшая служба тоже стали так сторониться Одроважа, поворачиваться к нему задом, не слушать приветствий, не смотреть на него, так что когда он шёл или возвращался от принцессы, ни с кем не мог перемолвиться словом и никто к нему не обращался. Все от него бежали как от чумного. В Страше возмутилась кровь, но что ему было делать?

Оставалось одно: или выезжать со двора, или искать зацепку и рассправиться. Последнее казалось неизбежным. Однако Страшу нужно было найти виновников в городе, потому что в замке было опасно обнажать меч. Кто бы первый это допустил, тому бы так просто это не прошло.

Итак, он поджидал у тех пивнушек и кабаков, куда иногда приходила молодёжь, чтобы играть в запрещённые кости.

Хинча, Петраш из Щекоцин и Ян из Конецполя сидели однажды у Стана на Гродской улице, когда Страш вбежал в избу, может, не зная, сколько их там было. Едва прошла минута, когда по избе разошёлся ужаснейший крик, так что его было слышно даже на улице, и прибежала городская стража, но дверь была заперта на засов. Достучаться до них было невозможно.

Крик прекратился, в избе воцарилась тишина. Хозяин привёл слуг к окну со двора, чтобы оттуда легче попали в избу. Там нашли открытую ставню, висевшую на одной петле; заглянув внутрь, увидели только израненного Страша на полу, плавающего в луже крови.

Корчмарь сразу прибежал осмотреть, остановить кровь и перевязать, раны оказались не смертельными, но лечиться от них нужно было долго.

Впрочем, этот случай никаких последствий не имел, потому что хозяин Стано, хотя знал, кто был виновником, выдать не смел, дабы не подвергать себя мести придворных, а Страш также не жаловался, обещая сам себе совершить правосудие.

Больной лежал долго, но люди в те времена имели такую природу, что или ложились на поле боя, или, пока духа в них хватало, поднимались, не пикнув, так скоро, как только могли, потому что кровати боялись наравне с гробом.

Страш ещё был облеплен пластырями, когда уже вернулся в замок. Женщины из-за него расплакались, а Салка из Залуча поклялась, что это несчастье досталось её родственнику только за то, что благоприятствовал принцессе Ядвиге.

Те, кто его порубил, увидев его воскресшим, не показали на себе ни удивления, ни страха. Снова по-старому обходили друг друга в галереях, не видя, встречались с ним, не разговаривая. Обе стороны знали, что дело окончено не было, и что когда-нибудь его снова будет решать железо.

Неустрашимый Страш приходил, как раньше, никому не жаловался, молчал.

Приготовления к коронации немного стёрли воспоминания об этом конфликте. Дел было действительно много. Из сокровищницы доставали наряды, облачения, серебро, конскую упряжь, всё это челядь должна была вытряхивать, чистить, полировать под надзором старших. Такие главные комнаты, как Разрисованная, Ласковец и те, что над ними, которые предназначались Эрику, обивали и обставляли.

Королева Сонька со своими женщинами и каморниками за всем присматривала. Не было времени ссориться и спорить, потому что каждый думал о себе, как он выступит, чтобы не посрамить драгоценности.

VI

За неделю до воскресения, на которое была назначена коронация, королевский каморник Сассин прибежал с письмами к королеве, объявляя ей, что Ягайлло вышел из Гродна и поспешно направляется на Ельню, Илзу, Лысую Гору, Вислицу и Краков.

Сам он, вручив личное письмо и ударив челом, рассказывал, как король в добром здравии и хорошем расположении духа в любое время мог последовать за ним, потому что ему было необходимо приготовить для достойных гостей соответствующий им приём.

– Его сопровождает князь Витовт? – спросила Сонька.

Сассин, человек уже старый, на королевской службе со времён Ядвиги, увядший, с низким лбом, с глубоко посаженными в черепе глазами, неразговорчивый, опустив голову, долго не хотел отвечать на этот вопрос. Переступал с ноги на ноги.

– Я не знаю, – сказал он, подумав.

– А откуда тебя отправил король? – спросила Сонька.

– Из Илзы, – пробормотал Сассин.

– Не было с королём Витовта?

– Он остался в Гродно.

– Стало быть, он вскоре приедет?

Сассин рассеянно повторил:

– Не знаю.

Для чтения королевского письма позвали писаря, а между тем епископ Краковский, у которого тоже было письмо от Ягайллы, прибыл в замок.

Сонька с почтением пошла ему навстречу, потому что теперь с большой радостью заручилась бы его поддержкой, он тоже относился к ней довольно дружелюбно.

– Король, – сказала она, – даёт знать о себе, – но я надеялась, что с ним вместе приедет дядя, а об этом Сассин мне не может ничего поведать.

Збышек поглядел вокруг и серьёзно сказал:

– Я, возможно, сумею больше… князь Витовт отказался приехать.

Услышав это, королева покраснела, отступая на несколько шагов. Отсутствие самого близкого родственника, покровителя было почти унизительным для неё. То, что делалось на дворе и в семье, она выдала чужим.

О раздражении и неприязни дяди Сонька хорошо знала, она могла этого ожидать и причина не была для неё тайной, однако она не думала, что гнев Витовта уже так далеко зашёл, чтобы открыться свету.

Это было объявлением войны.

Она поглядела на епископа.

– Король дал мне знать, – говорил Олесницкий, – что безуспешно князя просил, умолял, заклинал, не мог сломить. Он не скрывает, что имеет к вашей милости предубеждение, что простить вам не может.

В глазах королевы заискрились слёзы.

– У кого же нет ко мне предубеждения, гнева, неприязни? – отпарировала она горячо. – Кроме короля, моего мужа, у меня нет приятелей, а враги – все. Теперь к ним и дядя присоединился.

– Гнев Витовта делает вам честь, – произнёс Збышек, – его милость и послушание были бы плохим знаком. С Божьей помощью вы справитесь с неприятелями, ваша милость. Отсутствие князя может быть объяснимо болезнью или войной, а будет кем его заменить. Весь Краков уже точно один постоялый двор, так много ожидается гостей.

Лицо королевы немного прояснилось, однако она тихо добавила:

– Значит, мы уже до этого дошли?

За несколько дней до этого Страш втихаря распустил среди женщин слух, что ни Витовта, ни Юлианны нечего ожидать, но ему не верили, и до королевы это не дошло.

Враги Соньки утешались хоть этой маленькой победой.

Она же после первого испытанного горького впечатления должна была заключить в себе досаду, какую чувствовала от этого оскорбления дяди. Коронация приближалась, в замке не было ни одного спокойного часа. Приезжали князья, Пясты, послы с разных сторон, на Вавеле продолжались обширные приготовления для приёма.

Ибо должны были принимать ни одних королей и князей, но тогдашним обычаем, целые дворы их, многочисленные, иногда сложенные из нескольких сотен лиц, нужно было размещать, кормить и подарки им дарить.

Целые комнаты внизу под надзором подскарбия наполнялись одними только подарками: сороками соболей, куниц, горностаев, упаковками сукна, бархата, прошитого золотом, шёлка, серебряными и позолоченными сосудами.

В то время, когда мы уже радовались обещанию короля Римского приехать, сам коварный и имеющий в сердце предательство Люксембург, не доверяя Ягайлле, испугался и прислал гонцов, требуя за себя знатных заложников и охранные грамоты.

Это происходило в то время, когда Эрик, король Датский и Шведский, проехав через Польшу без всяких поручительств и предосторожностей, уже прибыл в Краков и жил на верхнем этаже Вавеля, одна комната которого потом долго называлась его именем.

Среди царствующих в это время особ, так же как Сигизмунд Люксембургский, был он необычным явлением, которое только бесконечное разнообразие характеров и сортов человека могло сделать современникам и потомкам понятным. Как в Сигизмунде, хорошие качества сочетались в нём с равно чудовищными изъянами, так, как если бы одни на другие вовсе не влияли.

Для своего положения учёный, любитель науку, столь образованный, что мог бы писать о начале своего народа, с другой стороны такой благочестивый, что намеревался совершить паломничество ко Гробу Господню, хотя трудно было понять, что его туда толкало: религия или дух авантюриста, – Эрик в то же время был самым большим негодяем и разбойником дома и очень суровым и жестоким королём, хоть намеревался быть законодателем, а удача, или, скорее, жена помогла ему доделать великое дело унии двух скандинавских народов.

В путешествии в Польшу и Венгрию, предпринятого с роскошью и значительными расходами, везя за собой серебряные и золотые столовые приборы, он совсем ничего не боялся, не просил охранную грамоту, пересёк незнакомый край и прибыл на Вавель как домой.

Живого ума, смелый аж до умопомрачения, весёлый, разговорчивый, датский король был на руку Ягайлле, потому что взялся привезти Сигизмунда, служить посредником и своей отвагой и решительностью добавлял ему храбрости в минуты неуверенности. В Краковском замке он теперь хозяйничал больше, может, чем Ягайлло.

Королева тоже смотрела на него с благодарностью, потому что боялась, что за Витовтом и Сигизмунд не приедет, что бы отнимало у обряда много великолепия. Эрик же уверял, что хотя бы ему самому пришлось ехать за ним и его женой в Венгрию, непременно его приведёт.

Когда подъехал гонец Сигизмунда и в замке поднялось беспокойство, а король Ягайлло, задетый этим неожиданным требованием, почти обиженный, терял голову, Эрик его утешал пренебрежительной улыбкой.

Гонец доносил, что Сигизмунд с женой и двором стоял лагерем в Старой Деревне за Шрамовицами. Времени было немного, должны были сразу же приступить к совещанию, а помощи у Ягайллы другой не было, кроме епископа Збышка. Когда другие молчали и стояли беспомощные, он один всегда находил лекарство и помощь. К нему на подмогу приехал Эрик Поморчик, который не сомневался, что своим словом заменит заложников и поруку у Сигизмунда.

Через несколько часов кортеж и заложники были готовы. К ним принадлежал сам король, Збигнев, епископ Краковский, и Збышек из Бжесия, маршалек государства.

Королева уже снова стояла в слезах, ломая руки и сомневаясь, что король Римский захочет приехать, когда из Вавеля двинулись к нему послы, и Поморчик, садясь на коня, поднял к Соньке, стоящей у окна, шляпу, украшенную перьями, весело воскликнув, что приведёт ей гостя хотя бы связанным.

В галерее старый король и двенадцать Пястов, которые входили в первый отряд гостей, попрощались с рьяным Дунчиком. Эта численность Пястов добавляла обряду значительный блеск. Самые близкие королю мазовецие князья собрались все, с ними Бернард из Ополья. Князья из Цешина, Рацибора, Освенцима, Опавы, из Козла и Жегания… И хотя Витовт почти с обидой отверг предложение, из литовских князей и из Руси также прибыло несколько. Крестоносцы, теперь более покорные, хоть сам магистр Павел Руссдорф не появился, прислали двоих комтуров.

Все они уже частью в замке, частью в постоялых дворах и домах в городе занимали все углы. В нижних комнатах столы ни на минуту не стояли пустыми, пиршество и галдёж продолжались с утра до поздней ночи.

Епископы и папскиий посланник должны были размещать духовенство по монастырям и домам. Для неожиданного и непрошенного герцога Баварского, Людвика, которого привело туда любопытство, в последние минуты должны были освободить комнаты в замке.

Краков издавна не видел столько заморских и именитых гостей. Это напоминало счастливое время Казимира. Королева, взволнованная попеременно великой радостью и гордостью, то радовалась, то, овеянная каким-то страхом, плакала.

Она не скрывала от себя того, что Витовт своим отсутствием больше значил, чем все те, которых привело туда любопытство. Это была угроза, а великий князь никогда просто так не угрожал.

Ягайлло, также на мгновение встревоженный требованиями Сигизмунда, теперь снова отдыхал, радовался и полными горстями сыпал вокруг подарки. Так он понимал гостеприимство…

Ждали гонца от Эрика, чтобы выехать навстречу королю Римскому. За это взялся услужливый Хинча, который ночью второго дня примчался с донесением, что Дунчик сдержал слово.

Он рассказывал, что, приехав в Старую Деревню, сразу подошёл к Сигизмунду и сообщил, что он сам и сопровождающий его епископ и маршалек предлагают себя в качестве заложников, хотя бы их заключили под стражу и держали, пока Сигизмунд не вернётся.

Видно, Люксембург имел время рассчитать и сообразить, что этим отсутствием доверия вредил Ягайлле и себе, поэтому вежливо ответил, что никаких заложников не требуется, и охотно поспешит с ними в Краков.

Получив эту новость, Ягайлло со своим двором помчался приветствовать его в Мысленицы.

Сонька тем временем сама должна была принимать оставшихся гостей, которых был полон замок. И хотя русинке говорить со многими из них было трудно, любезностью, красотой, серьёзностью, своей очароветельной молодостью она притягивала сердца всех.

Было достаточно таких, которые, представляя старца Ягайллу с этим едва распустившимся цветком, пожимали плечами и улыбались.

В пятницу перед воскресеньем, на которое была назначена коронация, Ягайлло в Мысленицах приветстовал Римского короля и его жену, в субботу обедали в верхней зале солончаков в Величке, вечером королева ждала на Ласоцинском холме.

Возможно, это мгновение в череде тех торжественных дней представляло самую великолепную картину: под открытым небом, которое благоприятствовало спокойствием и мягким воздухом, эти тысячи людей, эти рыцарские отряды на конях, покрытых шитыми попонами, великолепные наряды, роскошь на упряжах и каретах, весёлые толпы, трубы и флейты, колокола и крики…

А на возвышении, которое целиком застелили коврами и сукном, там, где должна была сидеть королева Барбара, в плаще, стекающем до земли, обрамлённом золотом и жемчугом, в золотой ленте на голове стояла торжествующая Сонька, бледная от волнения, счастливая и втревоженная.

Когда король Римский с женой, кроль Датский и Ягайлло в солидном сопровождении показались на тракте, тысячи людей, покрывающие долину и, как муравьи, стиснутые на всём пространстве до города, издали один крик.

Нарядно одетый, потому что любил роскошь и хотел там показаться таким великим, каким чувствовал себя в душе, с цепочкой на шее, на которой дорогими каменьями блестел дракон, его эмблема, король Римский с Барбарой подошли к Соньке. На королеве были очень дорогие драгоценности, её лицо было накрашено, а волосы искусно убраны и схвачены нитями жемчуга, но наряд не мог ей вернуть ни утраченной молодости, ни свежести, ни обаяния.

Её уставшее лицо пыталось улыбнуться, а от глаз старалась добиться кокетливых взглядов, которые бросала на мужчин, но рядом с чудесно красивой Сонькой, свежей и молодой, Барбара казалась чуть ли не дряхлой.

Обеих королев уже ждала карета, вся в золоте и с алой обивкой, запряжённая белыми лошадьми в позолоченной упряжи и попонах. Поздоровавшись, обе сели, и весь их прекрасный кортеж, с королями во главе, направился к замку, а толпы текли к городу.

В маленькой, тесной замковой комнатке, со своими слугами, обречённая там на изгнание, в вечерних сумерках сидела принцесса Ядвига.

Долго рассуждали и спорили о том, должна ли она сопровождать королеву и стоять рядом с ней, или с наречённым Бранденбургом. Сонька была готова взять её с собой, чтобы злым людям не дать повода для враждебных предположений и подозрений, но пятнадцатилетняя девушка, питаемая неприязнью, гордая своей недолей, сама отказалась от участия в торжестве.

Ягайлло не настаивал.

С сухими уже глазами бледная девушка ходила по комнате и любой радостный крик, любой более громкий шум вызывали в ней дрожь и гнев.

Салка сидела вдалеке, с жалостью смотря на принцессу, иногда бросая слово утешения.

Между тем служанки с любопытством выскальзывали во двор и каждую минуту возвращались, принося новости с улицы. Описывали наряды, рассказывали о музыке, называли знакомых панов, рассказывали, в чего они были одеты.

Одна служанка видела королеву, очень бледную и дрожащую, другая утверждала, что она споткнулась на пороге, что было плохим знамением, иная знала, что она ночью плакала и стонала, и не могла уснуть.

Это на мгновение развлекало принцессу, которая нехотя должна была слушать, как была прибрана Окрашенная комната для короля Римского с женой, как устроена Датская комната на верхнем этаже, как в Ласковиче накрыли стол.

Сбегались туда всевозможные новости, начиная от самых мелких до важнейших.

Среди этой заинтересованности одной Сонькой, для которой всё это делалось, сиротство покинутой Ядвиги, заключённой в тёмной и маленькой каморке, забытой и запертой, казалось ей самой и другим ещё страшней… и грустней.

Как в шутку, привозили ей наречённого, старше которого она была, и которого, как ребёнка, презирала; теперь уже разглашали, что Бранденбурга отец должен был отобрать, что всё было сорвано.

Наследница короны оставалась одной, удалённой, потому что, может, ожидали других наследников. Старые женщины в углу шептались между собой: королева постарается о том, чтобы было потомство.

И они переглядывались, давая знаки.

Не щадили от этих прогнозов и бедную Ядвигу. Было очевидно, что королева ревнует, должно быть, хочет от неё избавиться. На самом деле девушка, запертая, как в гробу, в этой комнате, из которой ей нельзя было двинуться, выйти, показаться людям и увидеть людей, вызывала у неё сострадание.

Из мужчин один Страш остался верен принцессе и своей Салке.

Тот также присматривался к тому, что творилось в замке, и насмешливо описывал подробнее то, что ему казалось нелепым и смешным.

В сумерках этих комнат была оборотная сторона медали, великолепие которой вызывало слёзы на глазах старого Ягайллы. Было чем гордиться, потому что мог показать миру и величие, и своё богатство, и похвалиться королевой, которая красотой своей была королевой над всеми.

Все заморские гости, глядя на неё, говорили, что, если бы она не была королевой, и так бы затмила самых красивых женщин.

Об этом лучше знала и чувствовала это королева Барбара, которая с первого взгляда на это чудо возненавидела её, потому что рядом с ней она казалась почти страшной.

Но она имела средство хоть временно затмить Соньку своим смелым поведением, пренебрежением мужчин, циничным смехом, который обнажал чёрные зубы, и двусмысленными словами, которые бросала, вовсе не обращая внимания на мужа и свидетелей.

Это странное обхождение так обескуражило Соньку, для которой язык, на котором говорила Барбара, был чужим, что она почти постоянно молчала.

Следующий день был ясный, и хотя обычно в эту пору у нас свирепствуют суровейшие морозы (февраль), воздух, как и в субботу, был мягким. Замковые дворы с утра наполнял народ, потому что костёл мало мог вместить, и то только выборочно достойнейших. Утром вспомнили о сироте…

Ядвига и на самой коронации быть не хотела, не собиралась, но охмистр королевы пришёл по её поручению отвести сироту на крыльцо над ризницей, с которого она могла всё видеть.

Салка и несколько любопытных девушек-служанок, которым очень хотелось увидеть праздник, столько королев и князей, епископов и прелатов, рыцарей и юношей, почти силой её потянули за собой.

Великолепие этого дня затмевало предыдущие… Замковый костёл весь сверкал золотом, светился драгоценностями и в облаках дыма кадил как некое небесное явление мерцал перед увлажнившимися глазами девушки.

Что было в Польше и соседних государствах самого достойного, всё собралось там около пожилого Ягайллы. Несмотря на своё отвращение к нарядам, в этот великий день он надел соболя и бархат. Он казался одновременно уставшим и радостным.

Королева, хоть бледная от волнения, восхищала красотой, а шла теперь такая храбрая, такая сильная, словно не предчувствовала, что вместе с этим помазанием и короной принимала долгие годы мученичества.

Ни отец, ни мачеха не обратили глаз в ту сторону, где в полутени ошеломлённым взглядом смотрела, не видя, бледная девушка, на этот некий сон и великолепные фигуры, удивительные, грозные, незнакомые, которые раз в сиротской жизни должны были промелькнуть перед её глазами.

Также звучали песни и музыка, крики и молитвы, непонятные для неё. Она прильнула к стене, неподвижно стояла, пока не отзвучала благодарственная песнь; снова на синем фоне облаков, льющихся из кадил вверх, все эти фигуры начали исчезать, проскальзывать, заслоняться, костёл пустел, свет погас, ропот сменился молчанием, и не осталось никого, кроме неё в этом укрытии.

Салка была вынуждена потянуть её за платье, дабы напомнить, что пора было возвращаться в замок.

В зале, называемом Ласковцем, уже садились за стол короли и князья, когда через пустые дворы принцесса со своей щуплой горсткой служанок вернулась в тихую комнатку. Её бедное сердце сжималось; отец для этой новой, чужой женщины забыл о своём ребёнке. Её здесь, в королевском замке, будто не было. Если бы она умерла, никто бы этого не заметил. Подходя к замку, они услышали приглушённые звуки музыки, которую играли в столовой зале. Писклявые флейты и глухой звук бубна доходили до её ушей.

Салка привела на порог покрытую вуалью Ядвигу, которая шла грустно, когда за ними раздался хорошо им знакомый голос старой русинки, наперсницы королевы, Фемки.

– Королева приказала нарядить принцессу в лучшие одежды и привести её охмистрине к панскому столу поздороваться с гостями. Одеваться, и живо!

Приказ звучал непреклонно, они переглянулись. Ядвига тихо шепнула, что чувствует себя больной. Салка и другие начали её отговаривать.

Между ними начался спор, одни потакали гордой Ядвиге, которая не хотела играть второстепенную роль, какую ей назначили, другие советовали не отпираться, чтобы не гневить отца, не раздражать мачеху и показать себя перед чужими как старший ребёнок Ягайллы.

Салка принялась доставать самые дорогие наряды, в которых девушка могла быть самой красивой. Но Ядвига не была красивой, а грусть, которая удваивает прелесть, у незначительных черт отбирает остаток её. Возможно, это чувствовала принцесса, для которой было безразлично, как одеться, и может, охотно бы предстала перед глазами гостей, как перед судом, со всем своим унижением и обидой.

Почти силой её посадили, чтобы как можно быстрей причесать роскошные волосы, она давала служанкам делать с собой, что хотели. Шёлковое платье, расшитое золотом, отцовский подарок, драгоценности от него, всё подобрали так, согласно её желанию, чтобы ни один подарок мачехи не был использован. Ядвига на этом настаивала.

– Ничего от неё! Ничего от неё! – повторяла она.

Все служанки помогали нарядить девушку, одни надевали платье и туфли, другие заплетали волосы, другие раскладывали платье и доставали ожерелья, украшения для рук, пояса и головы.

Служанкам было досадно видеть её, как она хотела, бедно одетой перед глазами такого количества людей. Это могло вызвать гнев Ягайллы.

Наконец всё уже было готово, гости давно сидели за столом. Сама охмистрина, нарядившись так, чтобы не срамить короля, стояла готовая. Пора было идти. Бледная, дрожащая, с сжатыми губами жертва предоставила себя вести.

В Ласковце стол был полностью заставлен золотыми приборами, а вокруг него сидели короли, королевы, князья и высшие духовные лица. Зала со своим резным потолком и стенами, покрытыми драпировкой, на которых попеременно видны были фигуры, венки и букеты цветов, с латунными позолоченными подсвечниками, подвешенными у потолка, со столом на возвышении, покрытом алым сукном, представляла замечательную картину.

Ещё красивый, в элегантном и богатом наряде, голова вверх, с быстро бегающими по кругу глазами, сидел в центре на позолоченном стуле король Римский Сигизмунд.

По правую его руку занимал место Ягайлло; его сморщенное, загорелое, тёмное лицо старого охотника добродушно и грубо отличалось от физиономии соседа, отмеченной хитростью, хорошими манерами, женским обаянием, гордостью и фальшью.

Левый стул занимал Эрик, которого шведы называли Тринадцатым, датчане – Седьмым, а обычный народ – Поморским. Что-то авантюрное, дерзкое, наполовину дикое, наполовину европейское отпечаталось на лице, которое могло быть красивым, если бы в нём не метались страсти.

В алой одежде, черноволосый и черноглазый, величественной фигуры кардинал Бранда сидел рядом с королём Владиславом. Дальше направо шли по старшинству: Войцех Ястжебец, примас, Збышек, епископ Краковский, архиепископ Ян Львовский, епископ Люблинский и другие прелаты, слева мазовецкие, силезские, литовские и русские князья и княжичи, во главе которых, как гость, сидел брат королевы Французской, Баварский, оглядываясь и прислушиваясь.

Королева Римская, Барбара, недавно коронованная Сонька и достойнейшие дамы занимали отдельный стол.

Рыцари, сенаторы, двор, спутники прибывших господ Венгрии, датчане, итальянцы, русины, поляки в соседней огромной комнате теснились за многочисленными столами. Для самых значительных из них маршалек Збигнев из Бжезия выделил отдельный стол, за которым рядом с воеводой Краковским видна была разительная богатырская фигура одного из последних рыцарей христианства.

В эту эпоху, которая после позорных для рыцарства воин в Чехии, после поражения под Никополисом могла называться упадком этой средневековой институции, появившейся во времена Крестовых походов, когда мужество и жертвенность начали заменять, как в последнем Сигизмунде Люксембургском, коварство, дипломатическая хитрость, ловкость, беспринципность, заслоняющие себя фальшивым блеском, в дворцах можно было по пальцам пересчитать людей, что сохранили рыцарскую честь и верность старой религии.

Во главе этих ветеранов, покрытых славой, стоял в то время Завиша, прозванный Чёрным, из Грабова, родом поляк, расположение коего Сигизмунд Люксембургский так же как его брата, Фарурея, сумел приобрести.

Завиша душой, мужеством и всем своим существом представлял отличнейший образ рыцаря. С превосходной фигурой, красивым мужским лицом, спокойным и отмеченным энергией, с панскими и благородными чертами он и Фарурей среди уже чахлого младшего поколения светились, как две статуи, отлитые из бронзы.

Чёрный был одним из тех людей старого времени, когда рыцари такого, как он, духа, в одиночку пугали и разбивали тысячи неприятелей и не колебались бросаться на тысячи. Было в них кое-что от силы старинных сказочных героев, перед которой всё бежит и покоряются стихии.

В то время уже даже влюблённый в себя Люксембург уважал Завишу и очень высоко ценил, и со своей службы не хотел отпускать. Чёрный был наполовину поляком, наполовину товарищем Римского короля, так же как Сцибор из Сциборжич, который тоже там присутствовал. Они отличались только тем, что Завиша чувствовал себя поляком, а Сцибор отрёкся от своих и от родины, душой и телом был предан Люксембургу.

Около Завиши крутились самые достойные в Кракове, точно по духу и храбрости признавали его своим вождём. Всех знаменитостей, старцев, мужей и молодёжи, что уже стояла с ним наравне, сидящих в ряд, там было не счесть. Этот стол и многие другие, за которыми говорили на разных языках мира, казался дорогой цепью, инкрустированной драгоценными камнями.

Именно когда половина пиршества была уже позади, а умы пирующих начали разогреваться, соприкасаясь друг с другом в беседе, и выпитые кубки прибавляли мыслям и словам смелости, одна дверь, ведущая прямо из сеней к Ласковцу, открылась и в ней показалась Ядвига, среди этих розовых лиц и оживлённых людей бледная, как привидение, и грустная.

Ягайлло это заметил и кивнул ей с одной, а Сонька с другой стороны; дочка подошла к отцу. Наконец старик показал своего ребёнка королям и рекомендовал духовным лицам. Сигизмунд, самый испорченный и самый распутный из мужчин, так же как его бестыжая жена Барбара, смерил глазами бабника эту девушку, но траурная грусть сироты не могла ему понравиться. Другие смотрели с любопытством. Ядвиге пришлось подойти и вынести поглаживание по лицу. Это её появление в Ласковце продолжалось недолго; шум и говор, беготня слуг, приносящих всё новые блюда, украшенные перьями птиц, покрытые замысловатыми украшениями, не позволяли ей задерживаться, и Ядвига, как только смогла, ушла по возможности скорее, хотя ей объявили, что после застолья начнутся танцы, в которых и она должна участвовать.

В Ласковце пировали серьезней, монархи и духовенство не сходили со своих мест, выдерживая до конца. В боковых залах начинали пировать гораздо свободней.

И гомон тоже там царил более весёлый. Многие паны вставали, прохаживались, собирались в группы, больше занимаясь разговорами, чем едой и кубками.

Немного подальше, у того стола, за которым сидели воевода Краковский, Завиша Чёрный и Фарурей, занимал место человек небольшого роста, полный, круглого лица, саркастически улыбающийся, в духовном облачении, с цепью на шее. Хотя рост не позволял ему возвышаться над другими и широкие плечи соседей его заслоняли, лицо на вид обычных черт, не отличало его от других, его умное, остроумное выражение и толика цинизма, губы широкие и выступающие, постоянно нагло улыбающиеся, лоб выпуклый и широкий, некая черта жизни и смелости вынуждали заметить его среди толпы. Было видно, что этот полный, круглый, весёлый, хорошо упитанный ксендз значил там больше, чем другие.

Обращались к нему в разговоре, спрашивали его ответы, с интересом к ним прислушивались. Наклонялись к нему головы, сосредотачивались за креслом люди, были рады что-нибудь услышать из его уст, любое слово которых вызывало смех и аплодисменты.

Был это один из самых способных людей своего века, латинский поэт, писатель, одарённый необычайным талантом, известный своей неудержимой злобой, подканцлер Цёлек.

В то время, когда вся Польша была возмущена на Ягайллу за позор, какой учинил короне Пястов, надев её на голову старой Грановской, несчастной женщины, уставшей от жизни и её приключений, Цёлек написал на неё едкий пасквиль, в котором называл королеву свиньёй, которая рылом выкопала себе из земли сокровища.

Ягайлло его тогда прогнал прочь со двора, но без Цёлка королевская канцелярия хромала. Было невозможно обойтись без этого циника, который, несмотря на облачение духовного лица, больше писал любовных виршей, чем молитв, и лучше знал Овидия, чем теологию.

Но когда нужно было составить письмо в Рим, жалобу на крестоносцев, одно из тех писем, которое посылали то в столицу, то в соборы, Цёлка никто не мог заменить.

И король, хоть его не любил, хоть не простил ему в душе, был вынужден позвать назад на службу, а Збышек стерпел его под собой как подканцлера.

Когда человек поднимается после такого падения, ему это всегда придаёт храбрости. Он ощущает себя необходимым; таким теперь в действительности был и чувствовал, что он такой, подканцлер. Он много позволял себе безнаказанно, когда ему эту мать простили.

Именно среди застолья один из тех, кто был тут против Олесницкого и держались на стороне Владислава, молодой Мелштынский, встал за креслом подканцлера. Хорошо оглядевшись, чтобы их не подслушали, он шепнул тому на ухо:

– Что вы напишите об этой, ксендз-подканцлер?

Слегка удивлённый Цёлек обернулся, долго смотрел ему в глаза и, казалось, взглядом упрекает заданный вопрос и не имеет желания на него отвечать.

– Если не напишите, то хотя бы подумаете? – шепнул Мелштынский. – А я бы рад узнать ваше суждение.

– Чтобы вы его раструбили! – прибавил подканцлер.

– Нет, чтобы я узнал из него будущее, – ответил молодой.

– О будущем спрашивайте не меня, а Генриха Чеха, который читает его по звёздам, – засмеялся Цёлек.

– Вы его и без звёзд сумеете угадать, – сказал Мелштынский.

– А если бы угадал, вы думаете, что я бросил бы его в свет? – сказал Цёлек.

– Что вы скажете о нашей королеве? – спросил Мелштынский, тоном слегка выдавая неприязнь.

Лицо Цёлка облил румянец.

– Только то, – сказал он живо, – что королевой быть достойна! Сама красота делает её королевой.

– А наш старый пан рядом с ней?

Подканцлер поднял брови и опустил глаза.

– Что сказать? Он счастлив, и всё, – закончил Цёлек.

Не в силах из него вытянуть ничего по своему желанию, Мелштынский шепнул что-то о Барбаре. Подканцлер подмигнул и улыбнулся.

– От сотворения мира, – сказал он, – не было лучше подобранной пары, чем эта. Ambo meliores. Она бы всех мужчин хотела иметь, а Сигизмунд – всех женщин, лишь бы не её!

Оба смеялись. Разговор окончился тихими шептаниями.

Пир также должен был уступить готовящимся танцам, для которых играли флейтисты и сербы.

Молодёжь вскочила с мест, столы опустели.

Рыцари охотно начали наводнять большую залу, в которой уже собрались женщины.

С начала пира за столом князей и монархов сидел мужчина средних лет, насупленный, молчаливый; он обращал внимание тем, что мало кто его здесь знал, а когда одни у других спрашивали его имя, едва могли раздобыть, что его называли каким-то русским князем. Имя у него было Ежи, а название княжества никто не знал. Пожимали плечами, говоря, что он был единокровным братом Витовтовой Юлианны.

Видно, мало он там значил, и его посадили низко, хоть высоко задирал голову и гордо сверху поглядывал на других, и особенно с королевы не спускал глаз.

Когда в зале собирались на танцы, он занял место у стены, положив руку за пояс, ни с кем не общаясь, один, словно там никого у него не было.

Застолье его не веселило, хотя пил много. После него он казался ещё более мрачным. Его глаза были то уставлены в пол, то искали королеву, а ему было явно скучно; никто не принимал в нём участия, он также никого не искал.

Казалось, он только ищет возможности приблизиться к Соньке.

Она и королева Римская открыли танцы, от которых только старый Ягайлло спрятался в угол.

Сигизмунд Люксембургский сразу вклинился между девушками королевы и, выбирая самых красивых, начал им нагло надоедать. Обычай века такому господину позволял многое, а Сигизмунд этим пользовался.

Тем временем его супруга Барбара улыбалась, глазами и руками подзывая к себе самых красивых юношей. Шла на танцы, не делая различия в национальности, не выбирая по красоте и не жалея кокетства.

В зале становилось весело, а танцы сопровождали всплески смеха, которые иногда заглушали писклявую музыку.

Уставшая королева Сонька вскоре села. Чуть только заметил это князь Ежи, который, казалось, только этого и ждал, немедля, проскальзывая у стены, стал приближаться к ней.

Сонька его заметила и строго поглядела. Тем временем князь уже пролез через женщин и подошёл к ней.

– Даже не было времени с вами поздороваться, – сказал он по-русски. – Я тут блуждаю весь день, как в лесу, меня мало кто знает, а я почти никого. Я хотел вам поклониться, – добавил он, – и от себя (тут он сделал паузу) и от князя Витовта.

Удивлённая и гордая королева обернулась.

– Князь не изволил прибыть, я не надеялась на его приветствие, – сказала она. – Меня это мучило, мучило.

– Витовта тоже мучает, что ваша милость о нём тут забыли, – говорил князь Ежи. – Я сюда с тем от него прибыл, чтобы привести его скорбь и…

– И что? – гордо спросила Сонька.

– Прости, моя королева, – смело окончил Ежи, – ну… и предостережение.

– Лучше скажите – угрозу, – вставила Сонька.

– Называйте это, как хотите, – холодно продолжал князь. – Что мне поручили, то вам принёс. Витовт очень на вас зол. Он другого от вас ожидал, он с чем-то другим посылал вас на этот трон, ему принадлежало больше. Помните, ваша милость, что его рука достигает далеко, и никого он не боится.

– Значит, и меня не должен, – прервала обиженная Сонька. – Он, наверно, хотел от меня, чтобы я для него предавала мужа? Служила ему как невольница?

Она улыбнулась.

– Мой князь, я была бы недостойна называться его племянницей, если бы терпела такую неволю! Я благодарна ему, но слушать его не должна и не могу.

– И не будете? – спросил князь.

– Не буду! Нет! – гневно сказала королева. – Что меня ждёт, с тем разберусь, но Витовтовой служанкой польская королева никогда не будет!

Услышав этот приговор, князь Ежи опустил голову.

– Подумайте-ка, подумайте, – сказал он через мгновение, – в такой торжественный день я не хочу вас мучить, а советую: подумайте. Вы знаете Витовта. Он сидит далеко в Литве, нет его здесь, вы чувствуете, что он вам ничего не сделает… а если захочет… так может вас сбросить, как поднял.

Сонька с презрением посмотрела на князя.

– Я повторяю его слова, – прибавил он. – Он найдёт дорогу к сердцу Ягайллы, чтобы у вас его отобрать, и у тех, что вам тут служат, а вы лучше всех знаете, что он упрямый и мстительный.

Молодая королева рассмеялась.

– Я не мсительна, как он, но так же упряма. И, как его, Бог сотворил меня смелой. Вы думаете, я не вижу опасности, и не знаю, что может со мной случиться? Всему верю, но всё перенесу.

Её грудь начала вздыматься всё сильнее и глаза под нахмуренными бровями заблестели огнём.

– Я была бы подлой, если бы поддалась угрозам. Возможно, Витовт сделал бы меня более послушной, если бы не обидел приказом. Кроме пана моего супруга мне никто приказывать не будет.

Резко докончив, королева вытерла губы платочком и, поглядев вокруг, убедившись, что никто не приближался и не слушал, продолжала дальше:

– Скажите ему это, скажите всё, обвините меня. Я знаю, знаю, почему Витовт выдавал меня за старого. Хотел, чтоб я была у него любовницей и невольницей. Он не смел ко мне приступить, когда я была девкой, думал, что замужнюю меня возьмёт. Не раз в Вильне он дал мне понять, почему выдаёт за Ягайллу. Я молчала, чтобы избавиться от его рук. Сегодня, скажи ему это, не сломает Соньку, может отомстить, но отнюдь меня не приобретёт. На Руси достаточно молодых девок.

Сказав это, королева встала, поглядела на князя Ежи, который стоял с поникшей головой, и, пытаясь сделать лицо безоблачным, подошла к королеве Барбаре.

Беседа была окончена. Князь Ежи оказался один за пустым креслом и тут же начал выходить из группы женщин, которые его окружали.

Несмотря на её силу воли, на лице королевы осталось выражение подавленного гнева. Витовт отравил ей этот прекраснейший день в жизни.

Назавтра и в последующие дни продолжались торжества и развлечения, потому что королевский праздник не мог длиться меньше недели.

Утром во дворе происходили турниры, после которых Барбара и Сонька раздавали награды. Потом садились к столам, а вечером танцы возобновлялись.

Завиша Чёрный, Фарурей, два комтура крестоносцев, Тарновские, Мелштынские, Тенчинские и рыцарская молодёжь каждый день встречались в полных доспехах, ломая копья, демонстрируя ловкость и силу.

Римскую королеву, которая всегда была самой первой в раздаче венков и имела возможность подойти к юношам, очень развлекали погони. Сонька, хоть с тревогой в душе, какой её наполняли угрозы Витовта, должна была показывать себя весёлой. Ягайлло с неимоверно щедрым гостеприимством осыпал подарками своих достойных приятелей.

Так на Вавеле прошло время до субботы. Последнего дня Завиша Чёрный пригласил к себе в гости короля Сигизмунда, а с ним и всех господ и князей. На улице Св. Иоанна богатый купец из Чехии сдал ему свой дом, чтобы было где королей поместить, а был он один из самых больших в городе.

Тем же самым порядком прошло застолье у Завиши, на котором они с братом хозяйничали и угощали.

В последний день посыпались прощальные подарки в конях, тарелках, шубах и драгоценных тканях. Нетерпеливый король Римский поспешил домой для дальнейшей войны с чехами, для размышления об обороне против турок, для приобретения денег, которые таяли в его руках.

После Спиза, заложенного Ягайлле, он готов был заложить какой-нибудь новый кусок земли, лишь бы достать те гривны, которые щедро разбрасывал. Крестоносцы колебались дать в долг.

Дольше всех из иностранных князей оставался в Кракове баварский Людвик. А когда уже Ягайлло проводил его за городские ворота, и уже хотели расстаться, тот обратился к нему, склонив голову:

– Правда, – воскликнул он с улыбкой, – я слышал о вас и много наслушался, но то, что я видел собственными глазами, превосходит все ожидания.

Ягайлло вернулся отдыхать.

– Сонька, – сказал он, надевая свой старый кожух, с большой радостью, что начнёт прежнюю жизнь. – Сонька, ты довольна?

– Мой король! Ты сделал меня счастливой! Бог воздаст. Смотри только, чтобы Витовт не замутил моего и твоего счастья Витовт не замутил.

VII

Этот год не завершился, когда в последний день октября вся Польша огласилась радостной новостью. Бог дал королю сына, наследника… Коронованная Сонька обеспечила его крови польский трон, потому что никто ни на минуту не сомневался, что всегда верные своим панам поляки выберут сына того, который одновременно с большим беспокойством принёс им также великую силу.

Была сломлена грозная мощь крестоноснев, короны стремились к Польше, разрастались границы; завоеваниями для неё командовал Витовт.

Но не все приветствовали новорожденного с одинаковым чувством. У Пястов он вырывал последнюю надежду восстановить права, которые они потеряли. Витовт прислал ему серебряную колыбель, но, возможно, и он был не рад ему. Этот подарок новорожденному был как бы знаком примирения. Со времени коронации до королевы из Литвы не дошёл ни один голос, угрозы не возобновились.

Сонька временами заблуждалась надеждами, что вернёт сердце дяди, что победит.

Ягайлло поговаривал, что Рождество он обычно проводил на охоте в любимой Литве, в Вильне.

Королева покачивала головой, не говоря ничего.

– Витовт разгневан на тебя, злится; поехать бы нам обоим и помириться. Лучше, чтобы он был нам другом, чем врагом.

– Но он никогда не будет вам братом и другом, – грустно говорила королева. – Он хочет царствовать над всеми, над вами, над Польшей, надо мной. Здесь люди бояться его больше, чем вас. Ему всегда мало того, что имеет; он ненасытен.

Ягайлло, которого корона не раз обременяла, молчал и думал.

– Пусть правит, лишь бы у меня дома был мир.

А когда приближался праздник, он начал уговаривать королеву, целуя руки:

– Давай поедем оба в Вильно просить Витовта на крещение… Устроим Влодку такое же крещение, как была коронация у тебя. Приедут короли и князья, постараемся, чтобы польские паны обеспечили твоему сыну трон.

Королева была спокойна.

Она долго думала. Это путешествие, должно быть, много ей стоило, но принесёт ли примирение? Витовт перестал угрожать, она могла его без унижения задобрить.

Таким образом, супруги поехали в Литву, в Вильно, а сыночек остался под строгим надзором в Хецинах.

Сонька была в хорошем настроении. Хотела благодарить за серебряную колыбельку и просить об опеке для сына и себя.

От Витовта прибыл гонец, князь приглашал в Вильно. Перед праздниками в Виленском замке приветствовали краковских гостей.

С каким сердцем и мыслями? Угадать было трудно. Молчаливый Витовт, гордая княгиня Юлианна принуждённо кланялись королеве, старому Ягайлле обещали охоту… больше ничего.

При первой встречи противники измерили друг друга глазами, взгляд не обещал мира. Витовт хотел её сдачи и подчинения. Сонька чувствовала себя королевой.

Князь холодно и равнодушно с ней обходился, может, потому, что Юлианна больше чем когда-либо его подстрекала, раздражённая, униженная, гневная, не в силах простить ей брака, короны и сына! С женской ревностью матери, которая потомства уже дождаться не надеялась, она смотрела на эту счастливую жену старика, давшую трону наследника.

Счастье Соньки было её несчастьем.

– Она прибыла сюда издеваться над нами, над тобой, которого считает наместником Ягайллы, надо мной, чтобы хвалиться своим величием. Непослушная, коварная, она смотрит нам в глаза, чтобы показать, что не боится! Она ехала в Литву, бросив ребёнка, для того, тобы своей мощью нас вызывать!

Витовт слушал, но, как всегда, женские слова не производили на него впечатления. Он был убеждён, что королева приехала предложить согласие и покорность, чтобы он поддержал её и дело сына в Польше.

Он ждал только беседы, но надеялся на неё напрасно. Ревнивая Юлианна, которая опасалась сближения, вечно стояла у дверей, чтобы помешать конфиденцальной договорённости. Среди своих женщин она называла Соньку не иначе как гадина и змея.

Наконец однажды, когда король был на охоте, а королева осталась одна, Юлианна захворала, Витовт был наедине с Сонькой. Он ждал, когда она приступит к делу, – она молчала.

– Я думал, – сказал он, – что после стольких лет и таких перемен в судьбе, вы захотите что-нибудь рассказать о себе.

– Я? – спросила Сонька. – Тайного у меня ничего нет, а для вас также ничего нет тайного в Польше, всё вы знаете. – Вам повезло, – прибавил Витовт через минуту. – Кроме Господа Бога, вы обязаны, может, кому-то ещё.

– Да, вам, – сказала спокойно Сонька, – и за это я благодарна.

– Но я не чувствую этой благодарности, – прервал её князь, – я ожидал большего.

– А я не могу ничего, кроме этого, – холодно ответила королева. – Дела польские не вегда согласуются с вашими. Поляки требуют иного, вам нужно то, что им неприятно и их недостойно. Я не могу вас поддерживать против них.

Мрачный Витовт прошёлся по комнате, пока вдуг не выпалил:

– Прежде чем вы стали польской королевой, вы были моей племянницей и русинкой. Что нам Польша? Она хромая на ногу, она надевает на меня колодки. Освободиться от неё – вот моё дело. Создать великое королевство, сложенное из Литвы и Руси, вплоть до Руси, крепкое, сильное, больше для меня значит, чем склеивать Польшу, которая распадается, а мы с ней не справимся. Там власти нет; никогда не будет. Правят епископ, канцелярии, паны, шляхта, и слушает их король, не они его. Потеряли много земель, которые теперь должны вернуть назад. Они пошли в немецкие руки. Пясты перебросили их чехам и венграм, жители Мазовии правят, как хотят, силезцы – по-своему. Нужно бы им железного мужа и железную руку, а они уже их не вынесут.

Ты русинка, я – литвин… какое нам дело до этого непослушного муравейника?

Сонька спокойно слушала.

– Вы сами видите, что я не могу с вами держаться, – сказала она, – потому что я польская королева, да и вы не должны забывать, что с руки Ягайллы владеете Литвой.

Витовт побледнел и остановился, дрожа.

– Я! – закричал он. – Я держу её с руки Божьей и так сильно, что у меня её никто не вырвет, и Ягайлло со всеми своими поляками.

Он дико рассмеялся.

– Придёт час, когда этот союз, до времени терпимый, я буду должен разорватать и разорву эти узы. Ты должна была служить мне для будущего Великого Русского и Литовского государства; для этого я сделал тебя королевой; помни, что также сумею сбросить тебя с трона.

Витовт вспылил и сам заметил, что отпустил поводья страсти. Он замолчал, стараясь успокоить возмущение. Сонька, опустив глаза, молчала.

– Вы угрожаете мне будущим, – отвечала она, подумав. – Оно в руках Божьих, не в ваших. На то, что вы хотите сделать, нужно больше, чем одна человеческая жизнь. Кому вы передадите это после себя?

И по её губам пробежала лёгкая улыбка.

– Оторвёте сегодня Литву и Русь от Польши, на которую опираетесь, как на стену, и всё это ваше неоконченное здание станет руиной, и Польша его перестоит.

Князь вздохнул.

– Вам не нужно меня учить ни что мне делать, ни кому после себя оставить наследство, – сказал он, – я думал обо всём. Была минута, когда я принимал в расчёт Польшу и хотел, чтобы она была за мной, но со Збышком, со смутьянам, с ксендзами, которые имеют своего короля в другом месте, ничего предпринять нельзя. Я обойдусь без тебя, – добавил он гордо, – смотри, как бы ты во мне не нуждалась; если встанешь у меня на пути и будешь шептать Ягайлле, чтобы он не доверял мне, моя рука достанет королеву в Кракове!

Сказав это в гневе и возбуждении и не видя другого результата, кроме того, что королева побледнела и брови её стянулись, князь замолчал второй раз. В течение разговора он попеременно говорил с ней то как с королевой, то, как привык, с племянницей, забыв, что была уже женой Ягайллы.

Теперь, когда он слегка остыл и припомнил, что из его груди вырвалось возмущение, он гневался на себя. Однако он пренебрегал тем, что выдал себя перед женщиной, хотя был недоволен своей порывистостью. Отступать он никогда не умел. Гордо замолчал. Королева не возобновляла разговор. В комнате царило молчание и Сонька собиралась из неё выйти, когда во дворе лай собак, шум голосов, крики объявили о прибытии Ягайллы.

Он возвратился с охоты в расположенных неподалёку Понарах; как всегда, был рад дню, проведённому в лесу и на коне, в погоне за зверем. И, как стоял, в двойном кожухе, в тяжёлых меховых сапогах, с трубой через плечо, в бараньей шапке на голове, он вошёл в комнату.

Королева встала, Витовт спешил поздороваться, сделав более радостное лицо. С порога начался рассказ, который князь слушал рассеянно. Сонька, несколькими словами поздоровавшись с королём, вышла в свою комнату и там уже осталась. Вечер прошел на прерываемых вопросах и ответах о вещах нейтральных.

Только один день помолчав, Сонька вечером подбросила мысль возвращаться в Краков. Она оставила ребёнка в чужих руках и под надзором, опасалась за него. Воспоминание о нём вызвало у Ягайлло беспокойство.

– Мы бы напрасно тут сидели, – сказала она, – ни Витовт, ни княгиня прибыть на крестины не захотят. Я просила дядю, он отказался.

– Он отделался от меня молчанием, – вздохнул Ягайлло. – А если бы я мог их с епископом Збышком объединить и сблизить, какой бы это было для меня радостью!

– Огонь с водой! – ответила, улыбаясь, Сонька. – Мы едем в Краков.

Назавтра Ягайлло объявил, что должен спешить вернуться, чтобы во второй половине февраля принять приглашённых гостей, а Витовт его не задерживал.

Прощание было официальным и холодным, княгиня Юлианна прикидывалась больной, чтобы королева пошла к ней, не на оборот. Двоюродные братья пожали другу другу руку и Ягайлло двинулся назад в Польшу. Сонька знала его и знала, что, всегда, когда он бывает в Литве, возвращается из неё грустным, потому что в ней оживают старые воспоминания. Так было и теперь. Оглядывались назад, он ехал задумчивый, тосковал. Он сам тихо говаривал, что предпочёл бы там быть князем, чем в Польше королём. Правда, что у Витовта было больше власти, чем у него.

Всё прошло согласно замыслу короля, папа и король Римский послали на крестины своего посла, даже крестоносцы прислали подарки. Праздник был великолепный и радостный.

Королева на какое-то время могла забыть, что имела врагов и что угроза Витовта висела над ней и над этой серебряной колыбелью её сына, которую князь ему прислал.

Едва отзвучали торжественные крики, король уже отправился в ту постоянную экспедицию по стране, которая забирала у него значительнейшую часть каждого года. Королева осталась в Кракове; но не была бездеятельной. Её волновала будущая судьба её сына.

Охмистр двора, при котором первый раз, когда ей принесли ребёнка, из уст королевы вырвалось: «Это ваш будущий король», – утвердительно поклонился, но в то же время прибавил:

– Остаётся надеяться, что паны его выберут.

– Как это, выберут? – ответила живо королева. – Всё-таки по праву крови он должен царствовать.

– Нет, ваше величество, – сказал Мальский. – Правящий нами король был выбран пожизенно, как муж Ядвиги, которой принадлежал этот трон, а кто после него получит корону, надобно спросить у людей. Кроме того, Ядвиге был гарантирован трон с наречённым Бранденбургом, а договор по сию поры не был расторгнут.

Брошенное сомнение склонило королеву немедленно позвать епископа Збигнева. Олесницкий подтвердил то, что говорил Мальский, прибавляя, что поляки из памяти о добром короле наверняка не сделают другого выбора.

Этого королеве было не достаточно, поэтому, хоть Ягайллы не было, потому что тот из Польши обычной дорогой, через лес двинулся в Люблинское и на Русь, вынужденный бежать от чумы, которая опустошала города и местечки, без него приступила к действию, чтобы обеспечить наследство сыну.

Олесницкий не был противником этого, и когда Ягайлло охотился на Руси, епископ созывал и сенаторов и шляхту, пытаясь добиться от них письменной гарантии. Через гонца дали Ягайлле знать о созванном в Калише съезде. Шляхта и паны под руководством духовенства согласились гарантировать трон маленькому Ягеллончику, но так же, как некогда с Людвика, требовали подверждения своих свобод и привилегий. В руки Збышка дали письма с тем, чтобы он их спрятал, пока король не заверит данные свободы, и не увеличит их ещё… Обещание было условным…

Шляхта требовала, чтобы только она одна занимала духовные должности. Это означало больше, чем можно было судить на первый взгляд. Она могла всем завладеть, король казался бессильным.

В Польше повсюду распространялась чума, которая и короля с королевой выгнала в Литву, в Вильно. Сонька против своей воли должна была сопровождать мужа. Витовт выехал на Русь, оставил их одних. Княгиня от ненавистной племянницы мужа уехала в Троки.

Прежде чем чума прекратилась, прежде чем можно было вернуться, приближалась весна. Между Витовтом и Ягайллой раздражение и гнев были всё больше. Мелкое обстоятельство разожгло неприязнь. Князь настаивал, чтобы обязательно уступили крестоносцам жалкую Любичскую мельницу, он требовал её для них, поляки не хотели отдать, потому что она царила над рекой, которая во время войны имела большое значение. То, что его просьбу отклонили, Витовт принимал за личную обиду. Он угрожал и ворчал…

Не увидев его, король с королевой были вынуждены покинуть Литву, а для утешения Ягайлло двинулся в Беловежу на зубров и медведей… Королева была вынуждена ехать прямиком в Краков, когда в дороге её нагнал гонец с грустной вестью. Запальчиво преследуя убегающего медведя, король сломал ногу. Его повезли в Любовли и Красногоставу лечить, чтобы вновь мог встать.

Несмотря на возраст, он быстро поднялся, но с палкой, и по преводам королева получила ведомость, что он направился через Мазовию в Ленчицу, где созванная шляхта хотела требовать от него подтверждения своих привилегий.

В Литве у королевы было время поразмыслить над тем, что Витовт ей говорил о правлении в Польше. Она помнила те ироничные слова дяди, что там не король правил, а духовенство и шляхта. Должен ли был её сын уже в калыбели быть закованным в кандалы, и наследовать только такую тень власти, которая делала бессильным отца?

В эти часы усталости и раздумий, когда король отдыхал и охотно слушал умную Соньку, она ему говорила:

– Шляхте и духовенству больше ничего не давайте. У них и так чересчур большие привилегии. Витовт над вами насмехается, что никакой власти не имеете; не отказывайтесь от неё ради сына. Однако же в Бресте привесили печати к обещанию, что они посадят на трон нашего сына. Пергамент прячет епископ и не отдаёт его им обратно.

Ягайлло сам частенько слишком страдал от этого отсутствия власти, к которой привык в Литве, чтобы не разделить мнения жены. Сонька требовала от него слова, что новых свобод не даст. Король обещал жене и хотел сдержать. С другой стороны он помнил, в чём его упрекал Сигизмунд Римский, насмехаясь над ним, что даёт вырывать из своих рук всякую власть. Поэтому он ехал в Ленчицу с сильным решением опротестовать требования, хотя в начале сам на это согласился.

Всё там зависело от епископа Збышка, а королева верила, что он встанет на сторону Ягайллы.

В Кракове больная Сонька с беспокойством ожидала его возвращения. Некие странные новости опередили короля, но им не верили, а расспрашивающей королеве никто не смел объявить, что король с того съезда возвращался хуже, чем ни с чем. Со всех сторон собирались грозные тучи. Из Литвы от Витовта доходило хвастовство, что должен погубить Соньку и отомстить за её непослушание.

Королева лежала в кровати, когда объявили её мужа.

Обычно он приезжал весёлый и в хорошем настроении, теперь он показался на пороге с палкой, потому что его беспокоила нога, немного сгорбленный, с исхудалым лицом, внезапно постаревший. Он молча подошёл к кровати, поздоровался с Сонькой… опуская глаза.

– Вас ещё беспокоит нога? – спросил она беспокойно.

Король бросил на неё взгляд.

– Нога-то, – сказал он, – нет. Ты ничего не знаешь?

Только движением Сонька дала знать, что никакие вести до неё не доходили.

– В Ленчице, – простонал король, – от меня требовали подтверждения своих свобод…

– Ты отказал? – прервала Сонька.

– Напрасно, – печально докончил Ягайлло. – Шляхта грозно требовала от епископа гарантий, которые дала ему как поруку.

– А епископ не сопротивлялся?

Король опустил голову и махнул рукой в воздухе. Слов у него не было. Вдруг его охватили какой-то трепет и возмущение, он встал.

– В моём присутствии сто их достали сабли и с криком, точно хотели мне самому угрожать ими, рассекли на части пергамент.

Королева, закрыв глаза, упала на кровать, на которой сидела, и из её груди вырвался крик.

Последовало молчание, Ягайлло мрачно задумался.

– Я был вынужден уйти из залы, – добавил он, – преследуемый криками и угрозами. Такой я король и такова моя власть… Я напрасно старался подкупить подарками и обещаниями главных из них. Опасаются одни других…

Он покачал головой.

– Мы хотим трона для сына, нам придётся купить для него пергамент. Если у него будет сила, он сам его, может, рассечёт саблей.

Королева плакала.

В этих слезах и грусти, среди слухов из Вильны, что Витовт ей угрожает, пришёл на свет второй сын, Казимир. Ягайлло, сам боясь больше разозлить великого князя, готов был уступить эту несчастную Мельницу крестоносцам, чтобы смягчить его гнев.

Королева умоляла его об этом. И её уже охватил страх.

Выслали распоряжающегося всем епископа Збышка с торжественным посольством к Витовту, которое, умилостивив его, вернулось с подарком для короля. Великий князь шёл на Псков и не хотел оставлять за собой нерешённого спора.

Задобренные крестоносцы его сопровождали…

Поэтому крестины новорожденного Казимира в Кракове могли пройти более весело.

Королева поднялась с кровати, обманываясь надеждой, что Витовта задобрили. Ягайлло вновь отправился на охоту, в Мазовию, на свою Русь, и в Кракове долго его не было. Но вторую колыбельку вскоре пришлось сменить на гробик. Казимир умер…

Сонька плакала одна, поджидая мужа, которого эта печальная весть наконец позвала в Краков.

Во время этих долгих дней одиночества в замке время проходило попеременно в беспокойствах, ожиданиях, слушании новостей, которые отовсюду приходили, часто в слезах и грусти.

В Кракове никого, кроме двора, урядников и женской свиты Соньки, не было; епископ Збышек, на плечах которого покоилась вся тяжесть правления, объезжал свою диоцезию, ездил с посольством, никогда долго в своей столице не мог жить. Только прибыл, его уже отзывали.

В отсутствие Ягайллы и его ни гостей, ни послов Вавель не видел, во дворах и комнатах была пустота.

После долгого онемения в королеве пробудилось, или, скорее, пробудили подруги, требовал двор, желание какой-то жизни, необходимость в развлечении.

Одним из тех, кто наиболее усиленно настаивал на том, что королева не должна закрываться, как в монастыре, и мучиться от тоски, был Хинча из Рогова.

Ему помогала буйная молодёжь того же расположения, что и он: Пётр Куровский и Ясь Краска, Яшко из Конецполя, двое Щекоцинских и другие. Сами они с советом прийти не могли, а к охмистру двора, важному и суровому Наленчу Мальскому подойти не смели; должны были использовать посредников, которые были ближе к королеве.

Сначала Хинча пошёл с жалобой к Фемке; он знал, что одиночество госпожи она быстрее всех примет к сердцу.

– Что нашей королеве от того, что она королева и сидит в высоком замке? – сказал он. – Её судьбе простая мещанка не позавидует. Целые годы одна, как в монастыре, нет чтобы песню или музыку послушала, или гостей приняла.

– О! Что правда, то правда! – подтвердила Фемка.

– Разве не было бы совета, лишь бы она сама хотела?

– Какой совет?

– Пусть прикажет, чтобы ротмистр отворил двери, гостей просил… приказал играть музыкантам, а пусть и девушки королевы с нами в пляс пустятся, всё-таки греха бы не было.

Хинча и Ваврин Заруба так внушали Фемке эту необходимость развеселить Соньку, что старая воспитательница должна была шепнуть ей о том.

Но горячей Фемки это восприняли две сестры Щуковские, Каска и Эльза, которые были ближе других к королеве, лучше ей служили, но смертельно скучали в замке, и речь у них шла не столько о развлечении госпожи, сколько о своём собственном. Под предлогом несчастной Соньки все там заботились о себе, может, за исключением одного Хинчи, который был очень привязан к своей пани, а люди предполагали, что был влюблён в неё и молился на неё, как на чудесный образ. Королева могла об этом знать и отвечала Хинчи благосклонностью, но никогда не забывала, что имела на голове корону, а на совести клятву.

Не раз она прислушивалась, улыбаясь, к забавным беседам своих каморников: Ваврина Зарубы, Краски и Яна из Конецполя… но все они должны были стоять вдалеке.

Или уговоры Фемки, или просьбы Каски и Эльзы, или собственная усталость и некая минута раздражения склонили королеву к тому, что будучи на Масленицу одна, она попросила охмистра позвать для её двора музыкантов.

Это было знаменательное для замка событие, когда в отсутствие Ягайллы эти пустые комнаты должны были немного оживиться и зазвучать песней. Мальский не мог сопротивляться приказу Соньки, а также не видел ничего плохого в том, чтобы молодёжь развлекла и развеселила покинутую королеву. В кругу молодёжи царила великая радость. Хинча, который был исполнителем этого, торжествовал и излишне этим хвалился.

Страш, который ко всему прислушивался, заранее знал, что готовились танцы и весёлая Масленица. Не было сомнений, что королева и молодую Ядвигу, соломенную, шестнадцатилетнюю вдову Бранденбурга, пригласит в покои. Собрали совещание, что делать в таком случае, а принцесса, всё ещё гневная на мачеху, особенно расстроенная теперь, когда её сын получил трон, ответила, что скажется больной и ни на какие танцы и развлечения не пойдёт.

У Салки и других девушек королевы эта новость вызвала грусть.

Между королевой-мачехой и Ядвигой примирение и сближение казались невозможными, и с каждым разом всё больше. Отталкиваемая холодным отвращением, Сонька должна была отказаться от примирения с принцессой, которая хотела быть мученицей и специально ею показывалась людям.

Когда она шла в костёл, когда её вывозили на прогулку в окрестности, она специально надевала самые невзрачные одежды, наряжаться не хотела, показывала грустное лицо. Казалось, она говорила тем, кто ей встречался:

– Смотрите, как обходится со мной мачеха…

Её двор в этом поддакивал и помогал, а Страш разносил по городу новости о жестокости мачехи, которые пробуждали жалость. Впрочем, Сонька и её личная служба мало на это обращали внимания, потому что помочь было нельзя, а всякие попытки помирить ещё усиливали неприязнь. В ребёнке-сироте выработался едкий и замкнутый в себе характер – королева была слишком горда, чтобы, чувствуя себя невинной, унижаться перед девушкой.

Обещанное развлечение, которое и юноши, и девушка старались приблизить, началось.

Королева сначала вышла грустная, желая быть только свидетелем, как развлекается её двор. Сидела, не принимая никакого участия в танцах, и едва отвечала на задаваемые вопросы. Но эта атмосфера радости, молодости и песни оживила в ней былую энергию, кровь ударила в сердце. Все глаза и лица ей улыбались. Девушки прибегали, целуя руки и с фамильярностью признаваясь в своих кокетливых проделках.

Хинча практически постоянно стоял за её креслом и что-нибудь рассказывал, что могло побудить к смеху; а уходил он на мгновение, его заменяли Ян из Конецполя или Ваврин Заруба. Все они обожествляли свою молодую королеву и каждый был счастлив, когда словечко от неё мог услышать.

Как случилось, что под конец праздника королева подала руку Хинчи и пошла с ним танцевать, улыбаясь белыми зубками, она сама, может, не знала.

Этот танец длился недолго, и она вернулась на своё кресло румяная, робкая, точно совершила большое преступление.

Это придало девушкам смелости и начались страстные танцы, так что старшая пани Анна, вдова маршалка Збигнева, своим авторитетом должна была положить этому конец.

Был это только первый шаг, которым Хинча и его товарищи сумели воспользоваться, чтобы вечерние развлечения вскоре повторились.

Старшую пани Анну подкупил сладкими словами Ян Краска, к которому она питала слабость. Назавтра уже наверное говорили, что королева снова созывает гостей и музыкантов на пару дней.

Хотя Страша и никого со двора принцессы Ядвиги не было во время развлечений в комнатах королевы, разве что за дверями, на следующий день он рассказывал дивные вещи о том, что там делалось. С ужасом повторяли, что королева пошла танцевать с Хинчи и что все юноши так фамильярно вели себя, словно очень были уверены, что будут в милостях у Соньки.

Получилось так, как обещал себе Хинча, а Краска вымолил у старой пани. Королева не противилась, чтобы двор снова развлекался и её развеселил.

На другой вечер всё пошло глаже и легче; юноши и девушки были более смелыми, да и королеве не казалось ни странным, ни предательским, что доверительно беседовала со своими каморниками, а те говорили ей комплименты.

Среди этих пустых разговоров она могла на мгновение забыть о том, что ей угрожало, что претерпела и какие её ещё ждали испытания.

Хинча, сколько мог, находился за креслом своей государыни, не обращая внимания на то, что его ею преследовали и что давал этим повод для новых пересудов.

Видя, что он стоит на страже, королева повернулась и спросила:

– А почему вы не подберёте себе пару? Красивых девушек много, и не одна, может, была бы вам рада. Ну! Признайтесь мне, которая из них вам милее? Каска и Эльза обе красивы!

Хинчи сделал гримасу.

– Милостивая пани, – сказал он, – возможно, какая-нибудь из них показалась бы ничего, но там, где цветёт роза или лилия, трудно смотреть на ноготки.

– Вы, должно быть, от немцев научились такой нечистой речи, – отвечала королева, – я её не понимаю…

Хинча, заметив, что слишком резко выступил, опустил глаза и отошёл на шаг. Королеве стало жаль его.

– Скажите мне, – спросила она, – а за кем ухаживает Яшко из Конецполя? Потому что вижу, что, вроде, не знает, кого выбрать, и ухаживает за всему подряд.

– Милостивая пани, – сказал Хинчи, желая исправить свой поступок, – мы тут все, сколько нас, смотрим только на нашу королеву, а при ней нам ни одна не мила.

Сонька покачала головкой и погрозила Хинчи, который, желая обратить в шутку то, что поведал, усмехнулся.

– Мне нечем вас за это наградить, – прибавила потихоньку королева.

– А мы ничего не требуем и ни на что не надеемся, – прибавил Хинча. – Сколько нас тут, мы хоть жизнь готовы отдать.

Королева молчала, а спустя минуту настойчиво сказала:

– Сейчас же иди пригласи на танец Хелусю Котку, и твоя закружившаяся голова выпрямится.

Послушный Хинча ушёл, но его место тут же занял Яшко из Конецполя. Этот говорить не решался, ждал приказа. Королева пошутила, что не знает, какую выбрать, и советовала ему Эльзу; он от всех отказывался.

Так прошёл весь вечер, но Сонька на танец уже не дала себя вытянуть. Фемка, которая что-то услышала, советовала ей быть осторожной.

– Злые языки колят, как жала, – шепнула она с утра. – Повеселиться хорошо, но страшно, как бы потом не плакать.

Это предостережение не произвело ни впечатления, ни эффекта. Сонька чувствовала себя в душе невинной, а развлечения сокращали долгие дни её одиночества. Ягайлло редко сидел в Кракове, королеву мало кто навещал, могли ли поставить ей в вину, что приказывала иногда петь, что позволяла каморникам в своём присутствии развлекаться с девушками, а порой и сама, забыв о заботах, улыбнулась? Собираться вечерами у Соньки у двора, к которому иногда присоединялись и чужие, вошло в привычку. Из этого тайны не делали.

Принцесса Ядвига ни разу не дала мачехе привлечь себя на праздник – отговаривалась болезнью или просто отказывала. Страш тем временем шпионил и фамильярное отношение с королевой придворных, врагом которых он был, выставлял перед людьми с ужасом, как некие преступные романы.

Когда его не впускали в покои, у Одроважа была привычка подкрадываться к двери и ловить то, что слышал, чтобы потом из этого создавать негодную клевету.

Это подслушивание заметили, Каска и Эльзя Щуковские потихоньку подкрались и поймали его на месте преступления. На их крик прибежали Хинча, Яшко из Конецполя и двое Щекоцинских, и задерженного Страша не только побили, но пожаловались на него охмистру Мальскому. Из этого выросла история, неприятная для Страша, которому пришлось отсидеть наказание в замковой темнице.

Это увеличило его злобу и, выйдя из заключения, когда появился перед принцессой, он громко поклялся:

– Они узнают меня, не буду жив, если не посажу их всех глубже, чем я сидел, и надолго. Узнает меня и Русинка, которой надоел старый муж и ищет себе молодых для развлечения.

Таким образом, сразу пошли доносы Витовту в Литву, но, передаваемые другими, они не вызвали доверия у великого князя. Он велел Страшу появиться самому с тем, что имел против королевы.

Наступил момент, когда гнев на Соньку вырос до наивысшей степени. Витовт, не имея наследника, хотел оставить Литву, оторванную от Польши, какому-нибудь литовскому князю. Тем временем у Ягайллы родились сыновья, ожидали нового потомства. Это угрожало его Литовско-русскому государству, которое он хотел создать, тем, что оно перейдёт к сыновьям Ягайллы и останется связанным с Польшей.

Поэтому, чтобы спасти будущую литовскую корону, королеву нужно было погубить. Сонька продолжала упорствовать, держала сторону Олесницкого. Витовт хотел отомстить. Страшу в его руках предстояло быть тем орудием мести.

Одроваж колебался исполнить приказ Витовта, но в конце концов должен был послушаться.

Однажды он исчез из Кракова, никому не сказав, кроме Салки и принцессы. Хинча и каморники Соньки стали торжествовать, полагая, что наконец от него избавились, и что, позорно наказанный, он больше уже на двор не вернётся.

Но Страш поехал в Литву.

Там ему пришлось ждать возвращения Витовта из русского похода. Великий князь прибыл почти победителем, пророча себе будущие победы.

Чуть только у него появилась свободная минута, после первых совещаний с Цебулькой и Малдриком, он приказал привезти Страша.

Князь развязал ему уста, желая от него всей правды. Страш вместо неё принёс хорошо обдуманную клевету.

– Нечего скрывать, – сказал он, – срам и позор, что делается в Краковском замке. Целыми днями и ночами королева развлекается с юношами, подбирая себе самых красивых. Все указывают пальцами её любовников… Хинчу из Рогова, Ваврина Зарубу, Янка из Конецполя, двоих Шекоцинских. Её старая воспитательница Фемка и две Щуковские обо всём знают и следят за дверью. Неудивительно, что, хоть король постоянно на охоте, а в доме гостем, колыбелек у нас достаточно, а скоро вновь одна понадобится.

Витовт, бледное лицо которого облила кровь, потому что и ревность увеличила гнев, быстро взглянул на говорившего.

– Смотри, ты должен доказать то, о чём говоришь, – воскликнул он, – это немаловажно… обвинить королеву… и бросить позор на панский род.

Страш был резок и, видя, что уже отступать не мог, стал бить себя в грудь и складывать пальцы с пальцами, клянясь, что говорил правду, что все знали о том, что на улицах Кракова ребятня на любовников королевы друг другу указывали.

Потом он начал описывать, как это становилось всё более явным, через наглую молодёжь, хотя втайне гораздо раньше началось, но теперь, говорил он, не боялись уже ничего. Старый король был слеп, молчал, позволял королеве водить себя за нос и делал, что она хотела, выжил из ума.

– Что говорит на это духовенство? – спросил Витовт.

– К духовным лицам королева имеет подход и показывает себя в другом свете, – говорил Страш. – Ходит в костёл, стоит на коленях и молится, а своё делает. На дворе подарками и милостями людей подкупает, поэтому молчат. Её все боятся, потому что ей достаточно шепнуть слово Ягайлле, и человек погиб.

Потом Страш начал лживо рассказывать, как он сам пострадал, был несправедливо подвергнут пыткам за то, что защищал несчастную сироту-принцессу, которая в замке почти с голоду умирала, сидела взаперти и даже королева никогда её к себе не подпускала.

Рассказывая, Страш умел своей клевете придать такое правдоподобие, что Витовт его полезным повестям поверил.

Он решил сделать решительный шаг, положить конец правлению Соньки. Для этого нужно было личное свидание с Ягайллой, на котором королева не должна была присутствовать.

Он колебался исполнить замысел, всё больше расспрашивая Страша, выуживая из него новые подробности. Страш, у которого было время подумать, и заранее придумал целую сказку, не дал поймать себя ни на чём и всё больше гневил Витовта.

Только когда расспрос закончился, а мстительный Одроваж, остыв и послушав, что говорят на дворе Витовта, начал взвешивать результаты своего шага, сам испугался последствий.

Поэтому он пошёл к князю, заклиная и прося, чтобы сохранил в тайне и не выдавал его, потому что боялся мести семей и родственников тех, кого он перечислил.

Витовт, как гордый и благородный государь, смерил его презрительным взором.

– Ты что, думаешь, что я с тобой вместе буду людей обвинять, не называя, от кого это у меня? Твоё дело было заранее подумать о последствиях, прежде чем принёс мне весть; я тебя ни прикрывать, ни прятать не буду. Напротив, я громко позову тебя давать показания.

Страш испугался. Он не сомневался, что Витовт победит, что королеву погубят, что каморники, имена которых он назвал, может, будут приговорены к смерти, но всё равно мог остаться тот, кто за них отомстит. И поэтому он должен был пасть жертвой?

Почти оскорбительно выставленный, Страш ушёл, иной награды не получив, кроме надежды на месть.

Его охватила тревога. Он заметил, что в замке за ним наблюдали и не выпускали без товарища, даже в город.

Это увеличивало страх.

Потом он узнал, что князь отправил Цебульку с какой-то личной миссией к Ягайлле. По мере того как шло время, страх возрастал. От одной мысли, что его могут вынудить под присягой в глаза обвинённым рассказывать о делах, которые выдумал, его чуть ли не охватывало отчаяние. Кто знает?

Уже не было другого спасения, кроме побега, но его могла схватить погоня; он пробовал просить князя отпустить его в Белочёву, но Витовт приказал ему остаться, объявив, что возьмёт его с собой в Городлу, где предстояла встреча с королём Ягайллой. Страш впал в сомнение и сильную неопределённость. Что делать?

Однажды утром Малдрык, писарь Витовта, дал знать князю, что со вчерашнего вечера Страш нигде не попадался. Послали искать в город, и там его не оказалось. Лошади, на которой он приехал со слугой, тоже в конюшне не было, а слуга исчез ещё раньше господина.

Этот побег натолкнул Витовта на мысль, что жребий был брошен. Цебулька выехал пригласить Ягайллу на съезд в Городле под Бугом, отступать уже было невозможно. Витовт, в соответствии с признаниями Страша, решил смело обвинить королеву. Он хорошо знал, что даже очернённую ангельскую Ядвигу Ягайлло подозревал, что и Анна должна была очищаться от упрёков в измене, а с Грановской этого не случилось только потому, что старую и некрасивую подозревать было невозможно.

Сонька, молодая и красивая, он, семидесятилетний; ожидали третьего ребёнка; распространились слухи о легкомыслии королевы. Не достаточно ли этого всего для пробуждения недоверия и гнева Ягайллы?

VIII

Была в самом разгаре весна 1427 года, а окрестности за Бугом стояли зелёные и благоухающие во всём блеске своей немного дикой красоты, напоминающей доисторические века. Соловьи пели ночи напролёт, а когда над лугами, покрытыми свежими коврами трав, засияла полная луна, и с этой птичьей музыкой вдалеке отозвалась выпь в камышах и зарослях, словно объявляющая в пуще время… когда ветер дул с берёз, такое очарование имела эта околица, заросшая лесом, пересечённая разлившейся рекой, что сон уходил с глаз уставших людей, чтобы они могли наслаждаться этим зрелищем.

В маленьком Городельском замке, в который позвал его Витовт, Ягайлло ожидал его два дня. Рождество он провёл на охоте, в лесах близ Гродно, потом неутомимый старец направился в Хельм, на Русь. Пасху он отпраздновал в Премышле и с неё появился перед Святым Крестом в Городли.

В этом тихом углу он чувствовал себя как в раю.

Его окружали леса, которые он так любил, не нужно было ни для кого надевать парадную одежду, он лежал в постели так долго, как хотел, за столом пил воду и разговаривал со своей челядью, а ночью мог слушать соловья, которого любил.

И именно сейчас он вышел вечером из замка в рощу из старых деревьев, сел на простое бревно, опустил голову на руки и слушал песни весеннего певца.

И думал. Порой ему казалось, что понимал эту странную песнь, как человеческие слова, что она говорила ему о тех непонятных вещах, которые происходили на свете. То снова музыка становилась для него непостижимой, необъяснимой, а была такой прекрасной!

Над лесом в чистом весеннем небе взошла луна и в водах реки и разливах сияла широкими полосами. Это было для глаз… Даже воздух настроился к ночному торжеству и наполнился несравненным благоуханием. В нём чувствовался запах берёзовых почек, трескающихся дубов и клёнов, аромат сосен и ели, испарение воды и дыхание трав и ночных увядших цветов.

Лицо старого короля улыбалось, а его мысль невольно прослеживала по разорванным полосам памяти весь отрезок долгой жизни.

Он так много пережил, дожил до того, до чего дожить не надеялся, похоронил столько надежд и столько новых пробилось из земли: Ядвига и Краков, Вильно и Хавнул, языческие святыни, огни и дубы там, где теперь стоят костёлы; брак с Анной, её смерть, несчастные годы с Грановской, кончина бедной старухи, новое супружество, Сонька… один сын, второй умер, третий ожидается.

А рядом постоянно Витовт, крестоносцы, Сигизмунд… Збышек…

Его уже обременяла жизнь, если бы не охота и лес… В лесах ему было лучше всего, с людьми тяжело. Он уступал им, одаривал их, они не давали ему покоя. В лесу пел для него соловей, шумели деревья и, возможно, старые божества Литвы говорили ему.

Вспоминая о них, Ягайлло крестился, но всегда боялся их мести и готов был их тайно умилостивить. Не раз на охотничьем ночлеге, когда зажигал большой костёр, он напоминал ему тот сильный, вечный, который он сам гасил много лет назад на Жмуди.

Все тени прошлого проскальзывали перед ним, он приветствовал их вздохами и прощался – исчезали.

Но тут же появлялись иные, а когда не хватало умерших, приходили живые… Особенно два врага его покоя, те, что не давали ему свободно наслаждаться жизнью: Збышек и Витовт. Он их обоих боялся.

На его глазах вырос этот Олесницкий, почти из мальчика в гиганта, и был неустрашим, и презирал смерть, и говорил горькую правду. Был это муж Божий, но страшный, как архангел с мечом.

Он сам его воспитал, теперь Збышек им правил.

Витовт; этого он знал с детства как героя и вождя. Забыв о родных братьях, он отдал его дорогой Литве, чтобы она росла и расширялась под его властью.

Вышло, как он хотел, а теперь она уже отрывалась от Польши. Ягайлло молчал… Ему было жаль её, а в душе радовался, что она стала такой сильной.

Витовт и Збышек, Литва и Польша воевали теперь над головой старца, а он не знал кому желать победы. Поэтому он говорил себе, что Богу видней, как рассудить дело.

Между тем соловей пел, луна светила, а лес говорил ему на ухо то, что скрывал в себе. Он один знал его тайны. Ночь была чудесная… тишина великая, а на её фоне, как чудесная золотая вышивка, дрожала песнь соловья.

Король всю ночку так хотел бы просидеть до утра, продумать. Он почти чувствовал себя счастливым.

Затем он увидел перед собой подвижную тень, которая как-то неожиданно объявила ему о приходе навязчивого пришельца; погружённый в думы, он не слышал приближающегося. Король догадался, что это кто-то из домашних, которые заботятся о том, чтобы загнать его в постель, и, недовольный, поднял голову. Перед ним стоял Витовт.

Король с криком вскочил с бревна, на котором сидел, и бросился его обнимать, обрадовавшись. Великий князь поздоровался с ним, но холодно, но грустно, серьёзно и без радости.

За ними за деревьями видны были светлые окна, открытые в замке, и Ягайлло, взяв брата под руку, хотел сразу вести в приготовленные комнаты.

Витовт сперва заколебался, словно хотел остаться с ним наедине, немного подумал, пожалел, может, довольного старика, счастье которого пришёл разбить безжалостной и жестокой рукой. Ему всегда трудно было обуздать себя и скрыть, что было на душе, и теперь также, когда готов был вспылить, должен был превозмочь себя, чтобы приготовить Ягайллу к удару, который хотел ему нанести.

Его специально привело туда обвинение Соньки, только с ним он ехал к королю. Застал его таким счастливым, весёлым, добродушным, омоложённым этой весной, что отложил дело до завтра.

Провожая его, Ягайлло спрашивал о Руси, о походе на Псков и о том, что собирался делать дальше. Витовт прерывал его упрёками ещё о той Мельнице, которую так долго не хотел отдать крестоносцам.

– Брат мой, – объяснял Ягайлло, – я отдал бы тебе для этих негодяев три мельницы, не одну, лишь бы ты не гневался на меня, но поляки знали, почему их туда к реке пустить не хотели… Ты видел Збышка?

– Твоего короля и короля Польши, – ответил ему Витовт, – потому что он правит… и смелый…

– Умный и неустрашимый, – сказал Ягайлло. – Уважаю его.

– Уважаю его и я, но если бы я был Ягайллой, жил бы в Хецинах, или давно подставил бы голову под меч.

Ягайлло испугался.

– Рим! Рим! – воскликнул он тихим голосом.

Так разговаривая, они вошли в замок.

Он едва ли заслуживал это название, таким был тесным, запущенным и невзрачным. Несколько жилых комнат внизу могли устроить только такого простого короля, как Ягайлло. Перед его приездом земляной пол посыпали песком, стены побелили. Обстановкой служили простые лавки, такие же столы и полки на стенах. Высоко постеленные кровати из сена в королевской спальне покрывали шкуры, на столе горело несколько восковых свечей, стоял простой жбан с водой и серебряный кубок.

В другой комнате рядом приготовили такое же ложе для Витовта, а напротив должны были лечь товарищи двух панов. Остальная челядь разместилась, как могла, на маленьком городище у валов и даже за ними.

Была поздняя ночь, Витовт уже ужинать не хотел, сказал, что устал. Вдалеке пели первые петухи. Они пожали другу другу руки и разошлись на отдых.

Ягайлло шёл к кровати с какой-то заботой в сердце, понурый и строгий взгляд Витовта ничего хорошего ему не предвещал. Порой он был очень проницателен и угадывал, что тот принёс с собой какую-нибудь бурю, – некоторые жалобы на Збышка и поляков, какие-нибудь советы, чтобы их укротить. Но… удерживать осмелевших было слишком поздно.

Король лёг, предвидя на следующий день борьбу, которую не любил, чувствовал, что он слишком слаб для неё. Словом не владел, а мир так любил.

После ясной ночи наступил день, весь облачённый туманом, влажный, грустный. Солнце не могло пробиться из дымки, туч и тумана, который осел на болотах.

Оба оказались за утренним столом и у кубков свежей воды, потому что оба ничего, кроме неё, не пили.

Витовт был задумчив и молчалив. Разговор не мог развернуться из каких-то холодных пелёнок. От плохого времени и плохих мыслей Ягайлло имел одно лекарство. Когда поели, он сказал Витовту:

– Поедем в лес!

– Поедем, но одни, – ответил Витовт. – Мне нужно поговорить с тобой наедине, и никакое людское ухо слышать нас не должно.

Ягайлло тревожно поглядел.

– Ты привёз мне тайну?

– Великую и грустную, – сказал Витовт. – От неё зависят твои честь и счастье. Не спрашивай меня тут, поедем.

Лошади всегда были готовы.

Охотники Ягайллы, ловчие и каморники думали, что он прикажет им ехать с ним. Он сделал знак рукой, чтобы остались. Они двинулись одни в молчании за королём, уже очень обременённом тревогой. Про себя он произносил какие-то заклинания и вспоминал, не разул ли в этот день левую ногу раньше правой. Ему это всегда предвещало несчастье. В этот день он был рассеян и не был уверен, ему казалось, что мог ошибиться.

Они выехали на широкий, пустой двор, кони шли медленно. Нахмуренный Витовт смотрел перед собой.

– Говори, потому что меня это мучает… ты что-то объявил, – забормотал Ягайлло.

– Ты узнаешь о плохом даже слишком скоро, – сказал Витовт, – ты мужчина и должен иметь закалённое сердце, пусть тебя это особенно не растревожит. Со всем справимся.

Ягайлло слушал, не говоря ни слова, сплёвывал и что-то бросал за собой. Его светлое вчера лицо темнело и приобретало выражение дряхлой старости.

– Я сам дал тебе Соньку, – произнёс Витовт, – она твоя с моей руки, я виноват и поэтому хочу тебя спасти. Она тебе изменила.

Король крикнул и остановил коня.

– Это ложь! Сонька!

– Слушай, будь терпелив и храбр, – прервал его князь. – Я никогда не бросаю слов на ветер. Я смотрел на тебя, шпионил, я знаю и уверен, что она тебе неверна.

Лицо Ягайллы покрыла жёлтая бледность, голос замер в его устах и он едва мог промямлить:

– Рассказывай, рассказывай всё!

– У меня были и есть люди на дворе, у её бока, которые видели и всё доносили мне, – сказал Витовт, – ты старый, она молода, ты не следил, доверял ей и людям, что удивительного, что рок тебя с этим столкнул? Почти полгода нет господина дома, двери настежь. На дворе полно молодёжи, она подобрала себе любовников, их достаточно. Ты радуешься потомству, а…

Ягайлло не дал ему докончить.

– Они поплатятся жизнью, она прочь пойдёт! – закричал он.

– Подожди! Сперва надо поймать и доказать вину. Ни одна живая душа не должна об этом знать, покуда виновники не будут в руках. У меня есть их имена… Прежде чем новость дойдёт до Кракова, нужно принять меры, чтобы от нас никто не ушёл. Пришлёшь их ко мне, я пытками добьюсь от них правды, если её добровольно не поведают. Ты слишком слаб, они тебя слезами осилят, оболгут. Отправь ко мне её девушек, которые во всём помогали, её саму отправь ко мне с сильной стражей. Я посажу её в какой-нибудь замок и запру. Виновников под меч.

Испуганный король опустил голову на грудь и не мог ничего ответить.

– Мой ребёнок! Сын! – воскликнул он в отчаянии. – Да… это мой сын… я от него не откажусь.

– Сына у тебя никто не отберёт, – ответил Витовт, – но достаточно тебе одного. С этой королевой ты не можешь дольше жить. Я, как её дал, так и заберу, а за по-настоящему тяжёлый грех она хорошо ответит. Посажу её в башню! На хлеб и воду, негодяйку!

Витовт крикнул это с великим пылом, подняв вверх руки.

Ягайлло ехал ошарашенный, гнев в нём боролся с жалостью, рыдание подавило какие-то его слова. Он хотел говорить и не мог.

– Витовт, – сказал он с усилием, – у неё были и есть враги. Смотри, как бы её не оболгали. Мучить невинную женщину – это суровое преступление.

– Она! Невинна! – выпалил Витовт. – Я её с детства знаю. Когда я давал тебе молодую и красивую девушку, вспомни, в Новогродке, я говорил тебе: остерегайся и следи, потому что это кровь русинки, которая, когда спит, кажется замёрзшей водой, а когда разволнуется, кипятком брызжет.

Ягайлло, словно не слышал этих слов, обратился к нему:

– Скажи мне имена… имена… кто?

– Ты дал ей каморников молокососов, – начал Витовт.

– Охмистр – старый Наленч.

– Такой же, как и ты, муж, а он и ты оба слепы. Не он виноват, а безусая шляхта, которая шлейф за ней носила и была на её услугах. Первый из них самый любимый… Хинча из Рогова…

Услышав это имя, король так пришпорил коня, что тот, испугавшись, сделал скачёк в сторону, и Ягайлло едва мог его остановить.

– Хинча! Тот, которого я нежил и лелеял! Предатель! Он!

– А кто же нас предаёт, если не те, которых мы ласками осыпаем? – ответил Витовт.

– Хинча! – ещё раз повторил задумчивый король.

– Но и другие там соучастники или помощники так же хороши, как он, – добавил князь, – Яшко из Конецполя, двое Щекоцынских, Ваврин Заруба.

Король слушал с прикушенными губами и искрящимися глазами, тихонько повторяя их имена.

– Сначала нужно взять и выслать ко мне двух её помощниц, которые бывали при ней днём и ночью на страже и следили за дверями, – говорил Витовт, – двух Щуковских, Каску и Эльзу, я из них всю правду достану. Я знаю Соньку! Из этой ни угрозой, ни милостью не добьёшься признания. Умрёт, а ничего не скажет. Её служанки мне всё пропоют. Только не выдай себя преждевременно!

Ягайлло уже был во власти брата, он недолго возмущался и боролся с собой, теперь сдался всему, что тот мог от него требовать.

Витовт тоже чувствовал, что поймал его.

– Ничьей помощи, кроме моей, тебе не нужно, – сказал он, – я беру дело на себя. Соньку не пускай на глаза. Она слезами тебя смягчит, солжёт бесстыдница. Имена виновников я тебе дам, не прощу никому. Они должны отдать головы ради твоей чести.

– Это пойдёт по свету… на мой позор, – простонал король, – не утаить этого…

– Это ни для кого уже не тайна, кроме тебя, ты не должен щадить потерянную славу. В Кракове на улицах пальцами указывают на её любовников. Все их знают. Нужно примерное наказание.

Король молчал, остановил коня, словно хотел повернуть к замку, но Витовт ехал дальше.

– Нам ещё о многом нужно поговорить, – сказал он, – а ты остынь, чтобы, когда вернёмся, лицо не выдало. Одно неосторожное слово и справедливая месть выскользнет из наших рук. Сонька ловка, на злодее шапка горит. Самые виновные бегут, а нам нужны доказательства вины и признания. На пытки их, на пытки…

Поглядев на уставшего, согнувшегося, побледневшего короля, Витовт с гневом добавил:

– Будь же мужчиной, пусть твоё сердце из-за глупой женщины не разрывается. Не стоит она этого.

– Последнюю я имел и любил как жену и как ребёнка, – сказал король печальным голосом. – Не удивляйся и не ругай меня. Она отравила мне остаток жизни, на колыбель ребёнка упала тень… наши враги…

Он, рыдая, говорил прерывистыми словами, а Витовт глядел на него, следя за его чувствами. Хотел дать ему выговориться, чтобы знать, что ему делать дальше.

– Ради живого Бога, – добавил Ягайлло, – хоть ты говоришь, что об этом все знают, нужно им рты заткнуть, осторожно и тайно это исполнить, шума не пробуждать, взгляды не обращать.

– Не нужно обманывать самого себя, – прервал Ви-товт, – тайна только до тех пор может сохраняться, пока не возьмём виновных. Соньку под стражей отправь ко мне. Понимаешь?

Король не отвечал.

– Ради Бога, – сказал он, – об этом нужно провести совещание. Зачем мне её отсылать? У меня замков достаточно, посажу в один из них.

Витовт иронично рассмеялся.

– Я тебя знаю, – вставил он резко, – посадишь её, потом по ней загрустишь, навестишь, коварная женщина расплачится, ты простишь её и заберёшь обратно в Краков. – Нет! – воскликнул Ягайлло. – Измены ей никогда не прощу. Я был с ней добрым, послушным, доверял ей, не подозревал никогда… нет! Она очень провинилась.

– Отошли её в Литву! – воскликнул Витовт, настаивая. – Я настаиваю на этом. У тебя у неё есть и будут союзники, друзья, помощники. Ты сам за себя не можешь ручаться.

Ягайлло какое-то время ехал задумчивый, казалось, даже не слушал Витовта, вдруг он поднял голову и взглянул на брата.

– Но прежде всего, – воскликнул он, – нужно убедиться в её вине. Что же это? До сих пор пустая болтовня людей, завистников, врагов. На кого же они не бросят клевету? Ведь Гневош из Далевич посмел обвинить ту святую мою пани Ядвигу? Ведь негодяи очернили Анну. Также и Соньку могут.

– Нет! Нет! – прервал сильным голосом Витовт. – Ты меня знаешь, я не легковерен, не смел бы твой покой мутить, если бы не был уверен в том, что говорю. Около года слежу. Я хотел убедиться, я знаю имена, почти дни, когда она безобразничали в замке… Дай мне Щуковских, что им помогали, Каску и Эльзу, а я достану остальную правду.

Король снова казался убеждённым и печально повесил голову.

– Щуковские, – сказал он, – хорошо… но если их возьмут, начнётся переполох.

– Вместе нужно и каморников заключить в темницу, – прибавил Витовт.

– Королева в таком состоянии, что не может ехать, – шепнул Ягайлло. – Люди, люди…

Витовт пожал плечами.

– Делай теперь с королевой что хочешь, – прервал он с горечью и нетерпением, – но когда женщины признают её виновной, ты тут же её прочь отправь. Я посажу её в Креве или Новогродке, где была свадьба, чтобы оплакивала свою вину. Если ты простишь её, люди тебя больше высмеют. И так уже издеваются, что ты король едва только по титулу, а шляхта у тебя под носом привилегии саблями рассекает. Ты позволишь ещё безнаказанно водить себя за нос жене?

Король забормотал что-то невнятное. Они повернули назад к замку.

– Благодарю тебя за предостережение и предложенную помощь, – сказал Ягайлло, подумав. – Так будет лучше, сдам всё на тебя… делай, что признаешь нужным, но не будь жестоким.

– Я должен быть справедливым, – сказал Витовт. – Кто делает поблажки плохим, тот сам причина плохого. Ты слишком мягкий, поэтому поляки делают с тобой что хотят. На твоём месте, – прибавил князь, – я знал бы, как себя вести. Ты раздал огромное количество сокровищ и пространства земли, чтобы подкупить неблагодарных, а я бы за меньшие деньги купил более значительных, чтобы остальных приручить, а их привилегии я бы своей саблей на куски разрубил.

Король покачал головой.

– Купил? Ты бы их купил? – ответил он. – Попробуй купить епископа Збышка? Купи Тарновского или Тенчинских? Ты отдал бы им всё королевство, а не взял бы их из-за их совести. Ты их не знаешь, а свои свободы они ценят превыше жизни.

Витовт на это ответил пожатием плеч. Более быстрым шагом они в молчании вернулись в замок.

Несмотря на то, что испытанное волнение хотел скрыть от людских глаз, те, кто его знал, увидев, когда он слезал с коня во дворе, легко поняли, что он испытал большую досаду.

Но в этом не было ничего необычного. Практически всегда встреча с Витовтом не приносила Ягайлле радости, он всегда сносил от него упрёки, была постоянная борьба.

Никто не мог догадаться, о чём шла речь, но из одинокой прогулки, в которой никто их не сопровождал, заключали, что дело, должно быть, было важным.

Польские паны, сопровождающие Ягайллу, его капеллан, писарь, ловчие, каморники с жалостью поглядывали на господина, который ещё вчера был таким весёлым.

На людях Ягайлло не мог говорить об этом больше; оставленный наедине с тайной, которая его обременяла, он попеременно то возмущался и желал мести, то рассуждал, мог ли он верить Витовту, который уже дал не одно доказательство враждебности по отношению к Соньки.

Впопыхах он обещал ему всё, сдал на него, теперь рассуждал, как будет делать то, что было между ними обговорено? Помимо Витовта, ему нужны были чей-нибудь совет и помощь, а он их тщетно искал в своём окружении.

Ехать самому в Краков, чтобы исполнить приговор, он не мог. Слишком хорошо знал самого себя. Нужно ли было кого-нибудь спешно отправить с приказом заключить под стражу двух женщин и отправить их Витовту, а значит, открыть всё это дело, когда Ягайлло хотел прикрыть тайной? Кому?

Весь день они шептались с Витовтом, а король несказанно мучился.

Одну трудность прибавляло то обстоятельство, что королева, согласно давнему уговору, собираясь встретиться с Ягайллой на Руси, должна была быть со своим двором где-то в дороге. Король не хотел ехать в Краков, который ему опротивел. Лето и осень планировал провести в лесах около Премышля, а на зиму, как обычно, направиться в Литву.

После целой ночи бессонных раздумий Ягайлло встал ещё меньше, чем вчера, уверенный, как ему поступить. Упрямый Витовт уже видел в этом колебании зародыш смягчения, которого не хотел допустить.

Когда они вдвоём вышли беседовать возле деревьев, Ягайлло почти с плачем требовал отложить всё дело, Витовт яростно на него напал с упрёками, что он сам себя не уважает.

Против таких нападок у Ягайллы не было сил сопротивляться.

– Я всё беру на себя, – крикнул великий князь, – ты безвластный и лишённый воли, ты обещаешь, ничего не сделаешь. Королева должна быть на пути к Пшемыслю, я вышлю своих людей с твоим приказом, чтобы привезли Щуковских, а каморников в соответствии с именами и фамилиями приказали заключить под стражу.

Ягайлло хотел возразить, Витовт не позволил ему говорить.

– Я по крайней мере уверен в молчании своих людей, потому что они знают, что рискуют головой, если посмеют меня предать, а ты на своих рассчитывать не можешь.

Ягайлло с трудом добился того, что королеву не посмеют тронуть и заберут с собой только двух обвинённых женщин, потому что, если кто-нибудь другой, кроме короля, покусился бы на польскую шляхту, её защищали бы все роды, пока вина не была бы доказана.

Хотя Витовт смеялся над всеми правовыми ограничениями, пренебрегая ими, должен был согласиться, чтобы приказ заключить под стражу каморников исполнили городские власти.

Чуть только это было согласовано и Ягайлло позволил, а Витовт хотел уже своим людям выдать приказы, когда король заколебался снова.

Между братьями произошла серьёзная стычка. Витовт хотел, чтобы его люди, которые поедут за Щуковскими, завезли королеве приказ вернуться в Краков. Он не хотел, чтобы Ягайлло с ней виделся, боялся этого… Он снова сопротивлялся, едва согласившись на то, чтобы королева задержалась там, где её найдут посланцы, до дальнейших приказов.

Князь метался и ругался.

– Значит, ты всё ещё заблуждаешься той надеждой, что она окажется невинной. А я скажу тебе, что уверен в своём, что уже только для формы возьмём баб на пытки… потому что я знаю, это правда.

Ягайлло не дал убедить себя и не уступил, дойдя до последнего рубежа; дальше не разрешал себя толкать. Хотел иметь хотя бы тень надежды…

Оставшиеся дни, проведённые в Городле, прошли у Витовта на всё более бурных сценах между ним и королём. Князь, опасаясь, как бы из его рук не ускользнула добыча, нападал на Ягайллу, издевался и раздражал его. Тот, обычно послушный, в конце концов стал упрекать. Только при прощании они слегка смягчились, а Витовт дал слово, что будет действовать согласно воле короля.

После отъезда князя грустный и удручённый король остался ещё в Городле, нуждаясь в одиночестве и отдыхе, но эта чудесная весна, которой он так радовался и насыщался несколько дней назад, ныне потеряла для него всё очарование. Птичьих песен не слышал, потому что в его ушах звучало предательство, ничего не видел перед собой, кроме образа этой жены, которую любил… неверной и неблагодарной.

Ловчий хотел проводить короля на глухарей и тетеревов, которых тот давно любил слушать. Ягайлло отказался. Это было очень плохим знаком… все каморники погрустнели. Он сидел молча по целым дням, неимоверно много пил воды и говорил сам с собой.

Перед чужими он не мог и не любил всё разбалтывать, избегал их, но с друзьями, которым верил, он с радостью советовался даже в очень важных делах и жаловался им.

Так на другой день вечером, когда пришёл капеллан Николай напомнить королю, всегда соблюдающему пост, о постных днях, он поведал ему всё, что лежало на сердце.

– Его нужно пожертвовать Богу, – ответил капеллан.

Это свойственно всем ослабевшим людям, которые, сами не в силах справиться с бременем; они с радостью деляться им с другими. Ягайлло не сдерживался, будучи уверенным в характере капеллана, знал, что тайна будет сохранена, и жаловался ксендзу Николаю на свою долю.

При первом упоминании о том, что сюда привело Витов-та и какое обвинение лежит на королеве, капеллан, заломив руки, начал заклинать короля, чтобы излишней поспешностью, повиновением жестокому князю не совершил несправедливости.

– Милостивый король, – воскликнул он, – самая бедная женщина, хотя бы жена кмета, если бы её обвинили, имеет право требовать доказательств. Что говорить, когда речь идёт о королеве, о матери твоего преемника? О женщине, вознесённой на трон?

Испуганные женщины, когда им несправедливо пригрозят пытками, неосторожными словами могут кинуть на неё подозрение. Будет страшное несчастье, взывающее к Богу о мести.

Тогда король признался в том, какие уже были выданы приказы, с которыми Витовт хотел отправить своих урядников. Капеллан начал настаивать, чтобы король отправил от себя кого-нибудь из доверенных, который опередил бы Витовта, если можно, и бдил, чтобы не схватили королеву.

Убедительные слова ксендза Николая тронули короля, обеспокоили его, он испугался, пожалел о поспешности. Но отступить, предотвратить казалось слишком поздно, а разглашать преждевременно боялся. Он хотел доверять Витовту и верить, то гневался на него.

К счастью, в королевской свите находился очень серьёзный мужчина, которому Ягайлло за долгие годы научился доверять как верному уряднику и слуге. Был им Збигнев из Бжезия, уже использовавшийся для многих услуг, посольств и важнейших дел, всегда в них удачливый, а своей должностью и значением в государстве занимающий положение, которое ему в любом случае позволяло выступить энергично.

Его одного можно было отправить к королеве и следить, чтобы не совершили того, что позже нельзя было исправить.

Ягайлло должен был довериться. Никто лучше Збигнева из Бжезия, который по должности стоял при короле, не знал его характера, слабых сторон и хороших. Приезд Витовта, тайные разговоры, перемена в настроении Ягайллы, который впал в грусть и задумчивость, уже натолкнули маршал-ка на мысль, что из Литвы пришло что-нибудь неприятное. Однако он скорей бы подумал о новых трудностях с крестоносцами, с самим Витовтом, всё беспокойней разрывающим узы, кои соединяли Литву с Польшей, чем о такой мести королеве.

Когда Ягайлло позвал его через своего капеллана в свою спальню и со свойственной ему грубоватостью всё ему рассказал, маршалек оробел от тревоги и возмущения.

– Милостивый государь, это нечестивая клевета, её следовало опровергнуть… разве у нас нет средств узнать правду? Людей, достойных веры, чтобы мы прибегали к Витовту и позволяли ему вмешиваться в наши дела? В окружении королевы много таких достойных людей, как Наленч Мальский, её охмистр, муж, достойный доверия и уважения. На что нам тут буйный и вспыльчивый князь Литовский?

Это, наверное, убедило бы короля, если бы не пришло слишком поздно. Ягайлло устыдился признаться, что согрешил поспешностью, что позволил на себя накричать и вырвать у себя разрешение. Он был вынужден защищаться и сам себя уговаривать, что королева была виновной.

Он начал перечислять маршалку имена, повторять всё, что слышал от брата, объяснять, что иначе поступить не мог.

– Она его племянница. Он бы всё-таки не пятнал собственную кровь и род, если бы не был уверен в вине! – воскликнул он. – Не разрешил бы трогать королеву, пока не убедится.

Маршалек тут же предложил себя, чтобы ночью и днём помчаться по тракту, ведущему из Кракова на Русь, догнать королеву и стоять на страже, чтобы, кроме уже осуждённых Щуковских, никому не причинили вреда. Он для того только хотел приказать взять под стражу каморников, раз так хотел король, чтобы они могли очиститься.

Збигнев из Бжезия, для которого не было тайной, что делалось на дворе, напомнил королю, что люди, окружающие принцессу Ядвигу, в постоянной войне с двором Соньки и друг против друга выдумывали откровенную клевету. Поэтому оттуда легко могли пойти донесения к Витовту, который, чувствуя неприязнь к племяннице, больше им верил, чем стоило.

Маршалек снова поколебал уверенность короля, но в то же время пробудил в нём сильное недовольство, что разрешил Витовту распоряжаться собой и без совета других людей сдал на него дело.

Того же дня Збигнев из Бжезия двинулся в погоню, очень опасаясь, что может прибыть слишком поздно… а ловчий и любимец Ягайллы, Збрамир, который знал его слабость и хотел развлечь и утешить пана, до тех пор воспевал ему красоту лесов и множество зверя в них, пока не склонил печального Ягайллу приказать готовить собак и коней, и, взяв с собой сокольничих, выехал из Городла в пущи у Буга.

Может, в голове он предполагал, что, если ехать дальше по дороге к своей Руси, он случайно встретит королеву.

Хотел её ещё хотя бы раз увидеть.

IX

Сонька весело ехала со своим избранным двором на Русь, где должна была встретиться с королём. Ей составляли компанию любимейшие слуги и самые близкие каморники, те, к которым привыкла, потому что были ей преданы душой и сердцем. Старая Фемка никогда её не покидала, потому что не могла без неё обойтись. Касия и Эльза Щуковские своей весёлостью, щебетом, беседой, новостями, которые оживляли однообразную жизнь, также смогли стать незаменимыми.

Каморников возглавлял Хинча из Рогова, который был самым близким, самым смелым и для Соньки самым приятным, потому что она знала, что более преданного, чем он, у неё нет. Пётр Куровский, Ваврин Заруба, Ян Краска, Яшко из Конецполя, двое Щекоцинских, все тех, на которых жаловался Страш, находились в свите королевы.

Из Кракова до Медики, где Сонька надеялась встретиться с мужем, весенними днями, неспешная поездка была как бы развлечением. Становничьи ехали впереди, готовя ночлеги, шли повозки с кухней и челядь за ними, а там, куда прибывала пани, её приветствовали войты, солтысы, старосты, и заранее так всё было приготовлено, чтобы ей и двору не было ни в чём недостатка.

Народ толпился, чтобы увидеть красивую молодую королеву, которая попеременно на коне и в карете продвигалась к цели путешествия.

Приезжая на ночлег, она везде находила комнату, окуренную смолой, застеленную ковриками и коврами, для кровати свежее сено и огонь на кухни, на которой готовилась рыба, жарилась добровольно поставляемая дичь.

В некоторых местечках старшины выходили с музыкой, с трубам, с гуслями и лирами, песней приветствуя королеву, а в костёлах били в колокола.

Сонька входила в часовни, по дороге молилась со своим двором.

Возле неё не было грустных лиц, ни в одном сердце не было предчувствия бури. Напротив, вырвавшись из стен, двор как бы ожил, весь смеялся и озорничал. Срывали по дороге ветки цветущей черёмухи и покрывали ими карету. Девушки плели венки себе и своей госпоже. Каморники выходили, принося самую свежую воду и самые белые калачи.

Сонька также часами была очень весёлой и смеялась с ними, у неё не было никакой причины грустить, и однако, приезжая на ночлег, она жаловалась Фемке, что её преследовали чёрные мысли. Она сама не знала, откуда они приплыли. Ребёнка оставила здоровым, он рос на удивление живым, резвым и красивым, как мать.

Фемка старалась рассеять тучи и вынуждала девушек развлекать государыню.

Поэтому вечерами пели и рассказывали сказки, а часто ловили и старых женщин, чтобы ворожили, и девушек, чтобы пели свои простые деревенские песни, которые королева с радостью слушала.

Днём около плетущихся карет каморники никогда не могли долго оставаться спокойными, выскакивали порисоваться, бегали, подбрасывали копья и обухи, ловя их в воздухе, ссорились, устраивая весёлые турниры.

Так они не заметили, что цель путешествия, Медика, была уже очень близко. Там в старом большом доме, хорошо знакомом королю и Соньке, окружённом сараями и постройками, для обоих дворов место было достаточно. Также для самой последней челяди разбивали шатры, когда было нужно. Король в местных лесах, полных разного зверя, не только любил охотиться, но мчаться по ним и наслаждаться этой пустынной тишиной среди деревьев, которая была ему милей общества людей.

На следующий день Сонька должна была остановиться уже в Медике. Ночлег выпал в деревне, в которой не было усадьбы, только большой постоялый двор, а из него ради королевы выбросили всех, кто там жил, и несколько соседних хат приготовили также для двора. Буря после полудня чуть задержала путников, потому что нужно было спрятаться перед ливнем; поэтому на ночлег приехали уже ночью. Заботливые становничьи на ярморочной площади перед постоялым двором зажгли пару смоляных бочек, чтобы королеве было веселей. С окриками и смехом двор остановился и начал размещаться.

Хинча, который везде командовал, первый вбежал в постоялый двор посмотреть; он не показался ему красивым, но другого не было.

Столы они нашли уже накрытыми и до них доходил запах жареного мяса; Хинча и там собирался командовать, когда, выбежав к своему коню, потому что шляхтич должен помнить о нём всегда, как о себе, услышал сбоку шикание.

Он повернулся, но в темноте никого видно не было. Думал, что это относится не к нему, и, ослабив подпруги, хотел отвести коня к кормушке, когда послышалось второе настырное шиканье, ещё ближе, а с ним как бы его имя, знакомым голосом, хоть сначала труднораспознаваемое, живо произнесённое.

Он подумал, что кто-нибудь из его товарищей разыграл его, когда из темноты вынырнули лицо и рука, которая подавала ему знаки.

Он не мог определить, кто это был, но знал, что это не кто-нибудь из товарищей. Поэтому, отдав коня одному из своих, он побежал в ту сторону, откуда доносилось шиканье.

Из-за остова постоялого двора рука вновь дала ему знак, поэтому он пробежал между двух стен в тёмный угол и не знал, что делать дальше, когда его кто-то схватил за руку и потянул внутрь этого закоулка.

Хинча сам уже не знал, что с ним делалось. Со стороны улицы и смоляных бочек одна из стен была освещена слабым отблеском, поэтому, живой и нетерпеливый, он вытащил на свет того, который его вёл, и взглянул ему в глаза.

– Корманец! А ты тут откуда?

– Тс! Тс! – ответил беспокойно дышавший человек и, оглядываясь вокруг, проводил его ещё дальше вглубь по мусору и грязи.

Хинчу, неизвестно почему, охватил какой-то страх.

– Стой, – сказал он, – говори, откуда ты тут взялся? Чего хочешь?

Корманец не принадлежал к королевским гонцам (курьерам), которых не раз отправляли с письмами, а Хинча хорошо его знал из того, что он спас ему жизнь, когда на него в Кракове напали жадные до денег убийцы, устроив засаду. Корманец, человек честный, так привязался к Хинчи, что служил ему как пёс. А был он русин, поляком не стал; большого сердца, очень простой и, хоть казалось, что не мог сосчитать до четырёх, имел много холопского ума.

Появление Корманца не было бы удивительным, если бы не то, что скрывал себя. На гонце, хотя сильном, выносливом и привыкшем к путешествиям, видно было чрезмерное утомление.

Проводив закоулком Хинчу за постоялый двор, не говоря ничего, не отвечая на вопросы, русин только показал ему лежавшую под забором на пустом участке лошадь, с задранной голове, со втянутыми боками, которая минутой назад, может, пала, чтобы уже не встать.

Простым способом этот Корманец поведал Хинчи, что так спешно мчался, что даже его лошадь растянулась тут под забором.

– Слава Богу, – сказал он, вздохнув, – что хоть не напрасно.

Хинча удивлённо посмотрел.

– Тебя послал король?

– Я сам себя послал, – воскликнул он, – чтобы вам, а может, ещё кому-нибудь спасти жизнь.

Хинча побледнел и не мог вымолвить ни слова.

– Вы вырвали меня из рук убийц, – добавил русин, – Бог предоставил мне расплатиться.

Ему тяжело было говорить, он вытерал пот с лица и вздыхал.

– Слушайте, – прибавил он. – Король в Городле встретился с великим князем Витовтом, они пошли разговаривать, чтобы люди их не подслушали, среди деревье, что за крепостью у воды стоят, а я там в кустах лежал. Они сидели в трёх шагах от меня, а когда приступили к разговору, мне уже нельзя было двинуться. Витовт бы убил. Я должен был лежать как труп и притворяться спящим.

Корманец сделал небольшую паузу.

– А знаете, о чём они вели разговор? – прибавил он. – Что королева изменяет нашему с вами пану, что вас и всех нужно в темницу и под меч отдать. Девушек, которые находятся при королеве, Витовт приказал пытать. Вас, Ваврина, Яшка, Пиотраша, Добка, Яся король приказал посадить в темницу, сердился и угрожал смертью.

Когда я слушал, во мне спёрло дыхание и я едва долежал, а когда потом пришлось вставать, я почувствовал, будто все мои кости сломаны. Не спрашивай, как я сбежал и как вернулся, никому ничего не говори, себя спасай! Выведи коня и уходи!

Хинча стоял и слушал, онемевший от удивления и страха.

Судьба бедного человека его совершенно не заботила, даже о собственной забыл, в его глазах стояла несчастная королева.

Что ему было делать? Бежать она не могла, даже объявить об опасности было невозможно. Кто знает, стоило ли и был ли смысл преждевременно создавать панику среди женщин? Он знал, что он и его товарищи невиновны, но чем могла помочь невинность, когда грозили пытки? Хинча знал и видел, как в судах выясняли правду. По нему пробежали мурашки.

Бежать? Это значило подтвердить подозрение в вине и подставить себя первому огню. Хинча опёрся о забор, уставил глаза в землю, а Корманец тянул за рукав, повторяя своё:

– Беги, беги… покуда цел! Беги!

У него так помутилось в голове, что сам не знал, что делать с собой и с другими.

Всем бежать – означало и королеву испугать, и себе затруднить побег. Оставить в жертву товарищей, честь и совесть не позволяли.

– Бог свидетель, – воскликнул он, – это ложь, это гнусная клевета. Королева невиновна, мы чисты.

– Но гнев короля и Витовта! – прервал Корманец. – Спрашивать не будут… поплатитесь жизнью… уморят голодом. Беги!

– Князь обвинил всех нас? – спросил Хинча.

– Ваше имя я слышал первым… Яшка из Конецполя и Пиотраша с Добком. Он говорил и о других, но на вас и на них больше настаивал… что девушки по ночам за дверью следили.

– Это негодяй Страш нам отомстил, негодный предатель, – крикнул Хинча. – Ладно бы нам отомстил, презренный пёс, но он королеве не простил.

Корманец забормотал.

– Витовт хочет забрать королеву в Литву.

Обе руки Хинчи сжались, потом он схватился за волосы, начал крутиться вокруг, как безумный, а русин хватал его за рукава и твердил одно:

– Уходи. Пока литвинов не видно.

– Один не могу! – крикнул, вырываясь от него, Хинча. – Или погибну с другими, или хоть тех, которым суровей угрожают, спасу.

Он уже сделал несколько шагов, а потом, словно что-то вспомнил, обернулся, схватил Корманца за шею и, целуя, воскликнул:

– Бог тебе воздаст!

– Беги же, – повторил русин, – потому что и я пропаду, и ты не спасёшься. Когда застучат лошади на тракте, будет поздно. Что-то их не видно, литвинов.

Очнувшись, Хинча побежал закоулками к постоялому двору, из которого, как наперекор, до него доносились смех женщин и громкие шутки каморников. Сердце его сжалось, словно хотело разорваться. Как тут было среди этого веселья бросить такую молнию?

Он остановился на пороге постоялого двора, отвага покинула его, в голове помутилось. Корманец, который бежал за ним, бормотал дрожащим голосом:

– Бери коня и удирай.

За стеной он слышал радостный голос королевы, которая порицала резвость девушек и Ваврина, который задыхался от смеха, а из широких сеней доносился голос челяди и песни девушек-служанок, с которыми они крутили романы.

Неуверенный в себе, наполовину бессознательный, Хинча сперва подскочил к коню и крикнул конюшему:

– Не снимай седла, я сейчас поеду!

Потом он, бледный, вбежал в первую комнату, в которой никого не было, кроме Янка из Конецполя и двоих Щекоцинских. Те, поглядев на него, с его лица прочитали о каком-то несчастье; входя, как пьяный, он споткнулся на пороге.

У весёлых товарищей, которые видели в Хинчи как бы своего вождя, смех замер на устах. Они догадались, что, всегда порывистый, он, должно быть, о чём-то повздорил с войтом или солтысом и, возможно, его убил. Ничего другого предположить не могли.

– Что ты сделал? – воскликнул, подскакивая, Яшко из Конецполя.

Ошалелый Хинча ещё под давлением того, что ему поведал Корманец, громко крикнул:

– Я невиновен! Меня покарал Бог! Я невиновен!

Все его обступили; он заметил, что проболтался и выдал себя. Ему казалось самым лучшим пойти обо всём объявить королеве… но что если Корманец не расслышал? Зачем пугать королеву? Какая же опасность ей могла угрожать? Хинча боялся одного: чтобы в первом порыве гнева их, как мнимых виновников, не замучили.

Таким образом, вместо того чтобы идти дальше, он вернулся назад к порогу, дав знать Яшке и товарищам, чтобы шли за ним. Все вместе они выбежали в сени. Хинча, ничего не говоря, повёл их в сарай, в котором стояли кони.

Он сразу сам подошёл к своему скакуну, оседлал его, подтянул подпруги и убрал от кормушки.

– Что это значит? – воскликнул Яшко из Конецполя. – Говори!

– Что? – сказал вполголоса Хинча. – То, что и вы должны брать коней и мчаться, если не хотите, чтобы вас пытали.

Он приблизился к Яшку.

– Витовт обвинил королеву в том, что изменила ему, а нас – что мы любовники королевы. За нами уже погоня, чтобы бросить в темницу.

Слушатели потеряли дар речь. Шекоцинские, изнеженные юноши, хотя в бою мужества у них было хоть отбавляй, темницы, казни и суда испугались, и бросились, больше ни о чём не спрашивая, к своим коням.

Яшко из Конецполя стоял и не верил своим ушам.

– Ты спятил? Откуда у тебя это? – спросил он.

– Не спрашивай, – крикнул на него Хинча, который впотёмках уже искал стремя и собирался вскочить на коня. – Хочешь, верь… нет, так нет… Если дороги тебе жизнь и здоровье, – беги… предпочитаешь сдаться на милость палачей, – воля твоя. Я, наверно, в Венгрию, в Чехию, к дьяволу поеду, чтобы мне суставы не вытянули. Королева докажет свою невинность, тогда вернусь, если буду жив.

Сказав это и не желая больше разглагольствовать, Хинча, взобравшись в седло, стегнул коня кнутом и тыльной дверью выехал из постоялого двора. Минуту он стоял ошеломлённый, не зная, в какую сторону ехать, чтобы не наткнуться на людей Витовта; немного поколебавшись, он положился на коня, хотя тот возвращался к постоялому двору, и выехал в деревню и по первой тропинке, какую нашёл, направился в лес.

Яшко из Конецполя думал ещё – бежать или остаться, когда оба Щекоцинских уже вывели своих коней и по той же дороге, что и Хинча, исчезли в тыльной стороне. Наконец пришёл в себя и последний из них, вздохнул. Что ему было делать? Он пошёл, грустный, за своей лошадью и, не очень спеша, засуетился около седла.

В это мгновение он услышал цокот копыт, громкие крики и вопросы, где находится постоялый двор королевы.

По русинскому говору догадавшись, что это люди Витовта, Яшко, уже сразу вцепившись в конскую гриву, как можно скорее умчался без седла.

На постоялом дворе ещё царило веселье и девушки королевы, услышав на рынке шум, высунулись из окон, смеясь и совсем не предполагая, что им может угрожать какая-нибудь опасность, когда литовцы уже начали окружать дом.

Оставшиеся каморники и служба королевы выбежали смотреть, что там такое происходит, а стража Витовта, чуть только кого увидела, тут же начала хватать. Почти все были безоружными, никому не пришло в голову, что нужно будет противостоять какому-либо нападению.

Королеву, которая только что села, чтобы отдохнуть, разбудил крик. Она заметила, что уже весь мужской двор был в сенях, а там с криком и дракой связывали её слуг.

Девушки, думая, что это татарское нападение, бежали в испуге. Одна Фемка, более смелая, бросилась навстречу нападающим и узнала слуг Витовта, а во главе их Симеонка Горбуна, полочанина, которого хорошо знала. Она не могла понять ни что они тут делали, ни откуда взялись. С заломленными руками она напала на русина.

– Симеон! – крикнула она. – Что ты присоединился к разбойникам? Это постоялый двор королевы.

Русин поглядел на неё сверху и указал рукой, чтобы шла вон, но Фемка не уступала.

– Симеон, королева!

– А что мне ваша королева? – ответил Витовтов слуга. – Молчи, старая ведьма. Где ваши девки?

Фемка, не в силах уже говорить, смотрела, как связывали Ваврина Зарубу, Петраша Куровского, Краску и кричали, требуя Хинчу.

Услышав свои искажённые имена, они прибежали со слезами спрятаться под крылья королевы, которая, бледная от гнева, вышла навстречу Симеону. Это нападение было для неё непонятным.

– Что это значит? – воскликнула величественно королева. – Как ты смеешь применять силу под моим боком?

Ей не хватало слов. Симеон стоял перед ней, вытянувшись, даже не поклонился.

– У меня приказ короля Ягайллы и моего господина, великого князя, чтобы ваших каморников и двух девок Щуковских взять под стражу. Силой, мощью, а взять их должен.

Из другой комнаты послышались раздирающие крики.

Неподвижная, дрожащая, бледная Сонька искала глазами Фемку, свой рассеянный двор. Никого не было. Только из сеней доходили крики, в которых она различала голоса Ваврина, Петраша, Краски, связанных и избиваемых литвинами. Участие этих людей наводило её на мысль, что Витовт был исполнителем этого и что это нападение было нацелено на неё.

С панской гордостью она иронично поглядела на Симеона.

– Небось, ты и меня пришёл забрать в неволю, – воскликнула она, – ну, тогда забирай и меня с ними.

Симеон покачал головой.

– Выдайте мне Щуковских, – прибавил он. – Мне приказали отдать в тюрьму и под стражу каморников.

Более длительный разговор с палачём казался королеве унизительным; хоть дрожала от возмущения и гнева, хоть её душил плач, она с презрением вернулась в другую комнату, не говоря ни слова, и только на пороге крикнула Фемке.

Тем временем Каска и Эльза, увидев, что защишать их некому, испуганные, подбежали к окну и выскочили через него на двор. Там люди Симеона их схватили.

Всё это случилось так внезапно и быстро, что в деревне, в которой был костёл, дом священника и значительное население, сначала испугались татар. Только через какое-то время они поняли, что горстка была незначительная, а выбежавший ксендз узнал, что этот отряд выслали по приказу короля. Собирался любопытный народ, кружили нелепые слухи, расходилась неописуемая тревога.

Королева почувствовала себя нехорошо и упала на постель, держа Фемку за руку, начала со стоном рыдать.

Литвины тем временем, наказав пленникам молчать, были ещё в постоялом дворе, стоя и ища по углам тех, которых им не хватало. Последовала какая-то дивная, грозная тишина, прерываемая женским плачем. Давно наступила ночь… а с востока уже виднелся бледный утренний рассвет, когда на той дороге, по которой прискакали литвины, послышался глухой топот конских копыт, сначала далёкий, потом всё более отчётливый. Снова прискакал какой-то отряд. Симеон, который стоял там, опасаясь нападения, крикнул своим.

Вскоре на улице показалось несколько, двадцать, около сотни всадников, вооружённые люди, польские рыцари, какой-то господский двор. Это был Збигнев из Бжезия, маршалек. Спешившись перед постоялым двором, он грозно позвал к себе Симеона. Литвин видел его в королевском окружении и не мог сомневаться, что прибыл от короля.

Маршалек спросил его в двух словах обо всём случившемся и велел сдать ему каморников королевы. Двух Щуковских, ничего не говоря, он оставил в руках Симеона и приказал ему самому с отрядом уходить оттуда.

Полочанин не смел сопротивляться. Когда привели связанных каморников, Збигнев спросил о тех, которых не доставало, испугавшись, как бы их отдельно не связали, но челядь свидетельствовала, что их не поймали. Фемка, которая присматривала за королевой, первая заметила прибытие поляков и дала о нём знать госпоже.

Маршалек, спросив, где королева, медленно, с задержками, шёл к ней; быть вестником плохой новости ему дорого стоило, но также мог быть хорошим советом для притесняемой.

Когда он медленно вошёл на порог пустой комнаты, в которой был приготовлен нетронутый стол для ужина, и заметил в другой каморке слабый свет, его больно затронула судьба женщины.

Он не спеша шёл… Фемка услышала шаги и вышла ему навстречу.

Она с плачем поклонилась ему до колен.

– О, пане, пане! Спаси нас! Спаси! Королева этого не переживёт.

Что-то слабо шепча, она проводила его к ней. Прекрасная Сонька лежала, не раздевшись, в дорожных одеждах, бледная и изменившаяся до неузнаваемости. Она напрасно вытерала глаза и подавляла стоны, сильная скорбь не давала ей покоя.

Она протянула руку к встречному. Перед ней стоял покорный маршалек, не смея говорить. Его молчание объяснялось присутствием Фемки; королева велела ей удалиться и медленно поднялась с кровати. С заломленными руками она приблизилась к маршалку.

– О! Я несчастная! – воскликнула она, рыдая. – Он для этого дал мне корону… для того, чтобы покрыть меня позором? И никто не придёт мне на помощь! Витовт поклялся меня погубить… О! Лучше бы я раньше умерла.

Збигнев из Бжезия прервал.

– Милостивая пани, – сказал он, – не умирать нужно, а жить, но эту ложь смыть. Мы все встанем на вашу защиту. Ваш охмистр Мальский, люди посерьезней, наши жёны… Король – легковерный, великий князь – мстительный.

Услышав это, королева чуть смелей подняла больную голову.

– У меня забрали двух самых любимых служанок. Всех каморников…

– Князь Витовт очень требовал этих двух девок, каморников мы не дали, они под стражей, но и те могут очиститься.

Стоя, она отчаянно вскидывала голову.

– Позволить бросить такую клевету на мать своих детей, на жену, поверить мстительному слову… Что со мной будет? У вас есть приказ заключить меня в тюрьму? Куда отвезёте?

– У меня нет никакого приказа, – сказал маршалек, – только желание короля, чтобы ваше величество, не дожидаясь его на Руси, вернулись в Краков.

Королева, уже немного остыв, задумалась.

– Спасите меня, – сказала она, – помогите мне. Я не знаю, в чём меня обвинили, но я легко догадываюсь. Хочу у мужа узнать, какими он располагает доказательствами, пусть мне, обвинённой без суда, даст объясниться перед ним. Он один может быть моим судьёй. Я должна с ним увидеться… я не поеду отсюда, только если возьмёте меня силой, я больна. Меня серьёзно задели и обидели… мне нужно правосудие.

Она говорила и рыдала, ломая руки, а маршалек стоял и вздыхал.

– Милостивая пани, – сказал он в конце, – хоть бы я рисковал испортить отношения с королём, не буду настаивать на отъезде в Краков. Завтра поедем в Медики. Король должен туда подъехать.

Сонька живо к нему подошла и подала обе руки. Маршалек поклонился. Возмущение осушило слёзы, которые пришли на смену первому порыву боли.

Она заговорила, величественно возвышая голос:

– Мог ли он, мог ли кто-либо поверить в эту негодную клевету? Весь мир смотрит на мою жизнь. Я ничего не скрывала, потому что скрывать нечего. Я невиновна, а оттого, что чувствовала себя такой, не заботилась о видимости. В чём могут меня обвинить? А Ягайлло… поверил…

– Витовт его уломал, принудил, – сказал маршалек.

– И он вечно будет его подданным, никогда господином у себя! Даже дома, даже в спальне! – воскликнула Сонька.

Маршалек не хотел дать ей жаловаться дольше, сдержал, успокаивая, прося, утешая, уверяя, что люди за неё заступятся и не дадут королю самого себя покрыть позором.

Светало, когда Збигнев из Бжезия вышел грустный от королевы, которую Фемка вынудила пойти спать. Но сон был недолгий, Сонька не хотела оставаться дольше в месте, где она столкнулась с таким несчастьем, и требовала, чтобы тотчас поехали в Медики.

Милосердный и снисходительный маршалек подстроился под её волю. Сократившийся двор соединился с отрядом Збигнева и в молчании двинулись в Медики.

Приехав туда, королева повторила маршалку, что будет там жить до тех пор, пока не увидется с королём. Ягайлло должен был скоро подъехать, но можно было предвидеть, что он захочет избежать встречи с женой, и, узнав о ней, свернуть с дороги на Медику.

Таким образом, маршалек советовал скорее искать где-нибудь короля. Королева не хотела на это согласиться.

Наконец дали знать, что прибывает король. Маршалек был вынужден выехать ему навстречу.

Предоставленный самому себе, Ягайлло в течение этого времени терзался и тем, что учинил, и тем, что оставалось делать дальше. Он нуждался в совете, который никто ему дать не мог. Он чувствовал угрызения совести и, как много слабых людей, успокаивая её, желая в собственных глазах сделаться невиновным, уговаривал себя, что Сонька была виновна, что он проявил себя ещё слишком мягким. Воображение увеличило для него вину, делало её доказанной, не подлежащей сомнению.

Когда маршалек в лесу за несколько миль от Медики нагнал наконец Ягайллу в шатре на ночлеге, среди дикой глухомани, с небольшим числом ловчих, испугался его изменившегося, почти одичавшего лицу, к добродушной улыбке которого привык.

Король принял его холодно, тревожно, предвидя неприятный диспут о королеве, одно имя которой теперь вызывало у него безумный гнев. Збигнев хотел избежать всякого объяснения при свидетелях.

Збигнев, епископ Краковский, научил их всех смелому поведению с Ягайллой и не скрывать от него правды. Король не раз был так разгневан на епископа, что не велел ему показываться на глаза, и даже угрожал смертью, однако позже он остывал, приходила рассудительность, раскаяние, а очень часто Ягайлло сам извинялся и требовал, чтобы его простили. Также и Збигнев из Бжезия был приготовлен к тому, чтобы склонить короля опомниться и, хотя бы подвергнуться гневу, встать в защиту королевы.

С его лица Ягайлло мог прочесть, что он не будет ему потакать и не похвалит за случившееся.

Маршалек начал с изложения своей миссии, уже в ней давая почувствовать, как было несправедливо отдать королеву в жертву гневу Витовтовых слуг, арестовать каморников, произвести шум и огласку, когда вина была не доказана и невероятна. Ягайлло начал резко объяснять и настаивать. Маршалек не уступал.

– Королева в Медике, – сказал он, – и не двинется, пока не увидется с вашей милостью.

– Я не хочу её видеть! – воскликнул Ягайлло.

– Она не даст себя увезти силой, – ответил Збигнев, – и она права, милостивый король. Вы должны её выслушать. Может ли быть, чтобы обвинённой нельзя было объясниться? Витовт стал её врагом, потому что она не хотела помогать ему в его намерениях. Он придумал и подготовил эту клевету.

Затем король гневно прервал:

– Не хочу её видеть, не хочу слушать! Она виновата… виновата… не заступайтесь за неё.

– Милостивый король, я не за неё, а за вас заступаюсь, – произнёс Збигнев. – Я очень сильно убеждён, что она невиновна и несправедливо очернена. Не только я, но все урядники двора будут стоять за королеву, будут свидетельствовать за неё.

В течение недолгого времени Ягайлло думал, но гнев взял верх.

– Не говорите ничего против Витовта, – воскликнул он, – у него орлиные глаза, его взгляд лучше видит, чем мои старые глаза; он быстрее, чем я и вы.

– Что значат показания врага! – сказал маршалек.

Король начал возмущаться и ёрзать.

– Вы не убедите меня, что мне делать… напрасно! Не хочу её знать, жить с ней не хочу… кто её дал, пусть назад забирает, она его племянница.

Маршалек поглядел на короля так смело и с таким упрёком, что гнев его утих перед силой этого светлого взгляда.

Он замолчал и уставился в землю.

– Пусть это однажды закончится, – воскликнул он. – Поеду в Медики… пусть скажет в свою защиту, что имеет, но я не поверю ей, потому что не могу.

Он ударил себя в грудь.

– Её измена сократит мне жизнь. Эта женщина загонит меня в могилу. Как можно быстрей хочу избавиться от этого бремени. Нет… не в Краков… отошлю её в Литву к Витовту, чтобы больше не знать её и не встречать.

Маршалек предпочитал не раздражать его более долгим сопротивлением, добившись того, что поедет в Медики. Он надеялся, что свидание с Сонькой всё изменит к лучшему.

Согласившись на эту последнюю встречу с женой, король хотел по возможности скорее от неё отделаться.

Приказали собирать шатры, готовить коней и двинуться прямо в Медику. В дороге король с новым возмущением, которое увеличило ещё не успокоившийся гнев, узнал, что три каморника Соньки с предателем Хинчей из Рогова, на которого он больше других сердился, сбежали.

Хотя охотничий кортеж был немногочислен, из него послали человека с приказами, чтобы на все стороны отправили погоню за беглецами.

В глазах Ягайллы этот их побег как раз был самым большим доказательством, что они почувствовали себя предателями. Он угрожал им смертью, если попадут в его руки. В таком расположении, гневный и встревоженный, Ягайлло прибыл в Медики.

X

Едва спешившись, не желая зайти на отдых в комнаты, для него приготовленные, старый король торопливо, словно этот последний диспут его обременял, вбежал прямо в комнату королевы.

Поставленная в известность Сонька ждала его, оделась в чёрное, без малейшего украшения на платье, будто в траур, а на её бледном лице, изменившемся от одной слабости, рисовалось больше обиженной гордости, чем тревоги и боли. Казалось, что она была готова ко всему, что могло её ожидать. Она готова была стоять перед ним не как обвиняемая перед судьёй, а как обиженная, требующая правосудия.

Она имела время переболеть и восстановить силы. Когда Ягайлло, стремительно вбегающий в комнату, увидел, что она так непреклонна, холодна и вовсе не думает просить у него милосердия и прощения, как он полагал, его охватил ещё более сильный гнев.

Он забормотал что-то неразборчивые, как обычно, когда был очень взволнован. Королева подошла на несколько шагов.

– Ты ещё хочешь меня обманывать? – крикнул он. – Я всё знаю! Не хочу тебя слушать, возвращайся туда, откуда прибыла!

Говоря в спешке, он запинался. Сонька стояла внешне спокойная.

– Я не думаю защищаться, – воскликнула она наконец, – найдутся люди, которые меня защитят. Не унижусь до той степени, чтобы просить милости и объясняться, когда я невиновна. Есть люди, достойные веры, серьёзные, которые защитят меня от недостойной мести Витовта и твоего легковерия. Я не первая, кто сталкивается с этой клеветой. Судьба Ядвиги и Анны не могла меня миновать. Я ожидала этого. Витовт давно угрожал.

Король по-прежнему был взволнован и растерян, казалось, этих слов не слышит, его разрывал гнев.

– Езжай, езжай, поговори с ним в Литве. Ты меня опозорила.

– Позор ты сам на себя бросил, – прервала королева, – ты, ты! Ты! Виновник – твоё детское легковерие, не я. Я смело смотрю в твои глаза… смело говорю! Ты убедишься в моей невиновности, но я моей обиды, обиды моего ребёнка… никогда тебе не прощу.

Ягайлло метался в безумном гневе.

– Молчать! – крикнул он. – Твоих помощниц, твоих любовников подвергнут пыткам, предательство откроется. Я знаю, что вам, недостойным женщинам, слов и слёз всегда не хватает. Я вас знаю… вы все такие!

Он начал шагать по комнате.

– Ты не пожалела моих седых волос и я тебя не пожалею. Вон… в Литву.

Королева уже не могла вставить ни слова, отошла на несколько шагов и встала, сложив на груди руки, невозмутимая, как бледная статуя.

Это её спокойствие и гордость, казалось, ещё больше раздражают короля… они бросали ему вызов.

Презрительное молчание, холодные взгляды наполняли его какой-то суеверной тревогой, он боялся поднять глаз.

– Не хочу ничего слышать. Завтра пусть тебя отправят в Литву.

Сказав это, он направился к двери. Он повернул голову, словно надеялся, что этой угрозой испугает её и вынудит к покорности. Сонька даже не вздрогнула; она подавила в себе боль, но была уже ко всему готова, даже к смерти.

Спешным шагом, не в силах найти дороги, добравшись он до первой двери, какая ему попалась, Ягайлло, которого подбежавший Збрамир проводил в его комнату, влетел в неё как безумный, задыхаясь, сбросил с себя верхнюю одежду, колпак и упал на скамью. Он не скрывал уже от людей. Маршалек, который его ждал, увидев это, сию минуту отправил двор и остался только один. Он ждал разговора с королём, надеясь его успокоить и склонить к примирению, но старик, погрузив голову в ладони, сидел, не говоря ни слова.

Он попросил воды, которую ему принесли, бросил взгляд на комнату. Он заметил Збигнева и, словно устыдившись, закрыл глаза. Гнев и волнение сломили его, он начинал чувствовать себя бессильным, а гордость и смелость Соньки отразились на совести. Но в силу некоторого противоречия, которое часто встречается в слабых характерах, он уступить не хотел.

Он чувствовал, что все, и Витовт, и она обвиняли его в этой слабости, которую очень хорошо в себе знал, поэтому хотел показать себя упрямым, сильным, несокрушимым, даже жестоким, лишь бы не быть обвинённым в излишней доброте и податливости.

Витовт над ним посмеётся как над легковерным, дряхлым старцем. Это его возмущало.

Маршалек стоял, не начиная разговора. Ягайлло приказал позвать Збрамира, чтобы распорядился дичью, выдать приказы для охоты, и, не обращаясь к Збигневу, прибавил, чтобы на завтра готовили коней для королевы.

Он говорил о ничего не значащих для непосвящённых людей вещах, в голосе ещё чувствовалась дрожь и ещё не утихший гнев.

Накрыли стол, он ни к чему не прикоснулся, выпил воды, велел отнести миски, крича, что от них воняет. Он жаловался на духоту в помещении.

Збигнев, опершись на стену, не уходил.

Наверное, не было случайностью, что этим же вечером, когда король меньше всего надеялся его увидеть, приехал епископ Краковский. Это был, может, единственный человек, которого король, не скрывая этого, боялся. Одно его прибытие, в котором можно было угадать посредничество в деле королевы, наполняло его тревогой. Епископ Краковский был суровым, враждебным Витовту, а к королеве достаточно снисходителен. Борьба с ним становилась неизбежной, а никогда ещё он не из одной не вышел победителем.

Между минутой, когда объявили о прибытии епископа, и приходом его к Ягайлле, прошло достаточно времени. Он заехал в дом приходского священника, сначала мог увидиться с королевой, всё это беспокоило виновника.

С тем спокойным обликом, который никогда не поддавался земной страсти и рисовал лицо непоколебимой ясности, Збышек вечером шёл к королю. Он нашёл его уже спокойным, но подавленным, уставшим, страдающим. С поспешности хотел Ягайлло во всём исповедаться сначала своему пастырю, который решительно закрыл ему рот.

– Я обо всём знаю, милостивый государь.

Они поглядели друг другу в глаза. Ягайлло не выдержал взгляда, подавленный, сел на лавку.

– Случилась большая беда, – сказал епископ холодно, – надо её исправить.

– Королева завтра поедет в Литву, – ответил Ягайлло. – Я отсылаю её Витовту.

– Вы подписали бы приговор для себя, не для неё, – ответил Збышек послушно. – Я надеюсь, что это решение изменится.

– Никогда! Никогда! – простонал король.

– Значит, и того, которому вы хотели обеспечить корону, – сказал епископ, – следует отослать Витовту и отказаться от неё для вашей крови. Позор падёт на ребёнка, на вас, на это ваше королевство, и позор незаслуженный, наказание без вины, потому что королева неповинна.

Король вскочил в сильном гневе.

– Как это? Неповинна! Есть доказательства?

– Никаких нет! – ответил смело епископ. – Я видел охмистра королевы, мужа незапятнанной чести, он готов подтвердить полную невинность встревоженной несчастной государыни.

– Да, – выпалил Ягайлло. – Она сумела ко всем вам втереться в доверие, хитрая женщина. Все служили ей на дворе, прикрывали.

Епископ слушал, не прерывая, так не показывая ни малейшего волнения, как будто словам разгневанного государя не придавал никакого значения.

Дав немного остыть Ягайлле, епископ медленно сказал:

– Никто не знает Витовта лучше меня. Пан больших качеств, но вспыльчивый и своевольный. Солью в глазу была ему эта королева, которая не хотела быть его служанкой. Помните, милостивый пане, что он наносит вам не первый удар. От других мы старались вас охранять, от этого также наша обязанность защитить вас. Есть уже невосполнимый ущерб, но пора хоть окончательный позор предотвратить.

Король невнятно бормотал, но не отвечал епископу и в глаза ему глядеть не смел, возмущался ещё в себе, и вдруг встал.

– Я ничего уже не говорю, когда в делах государства навязываете мне свою волю, вы и другие, – произнёс он, – но это мои домашние дела; я в них господин, никого слушать не буду. Сделаю, что захочу.

– Я, как капеллан и страж совести, взываю к вам, – сказал Збышек. – Вы сами пожалеете о своей вспыльчивости и подчинении Витовту. Королева неповинна, но если бы даже на ней действительно лежала вина, отцу семейства и королю подобает прикрыть её от народа ради чести дома, и не выявлять её.

Он хотел говорить, Ягайлло порывисто его прервал:

– Не говорите мне об этом, прошу, довольно с меня терзаний.

Разговор с епископом на этом закончился; хоть он казался безрезультатным, Олесницкий знал, что король, оставшись один, под его влиянием может смягчиться. Надо было дать ему время подумать.

Помимо этого, было множество других дел, недавно умер муж его сестры Александры, Семко Мазовецкий, любимец короля, которому осталось его многочисленное потомство, воспитанное почти на его руках. Епископ спросил о них короля и оторвал его мысль от собственной боли, говоря об оставшейся вдове. Потом намекнул о счетах с солончаков, которые нуждались в строгой сверке.

Когда это происходило в одной половине Медыцкого двора, на другом ходила, плача, королева, потому что её слёзы не высыхали; она жаловалась, возмущалась, что её хотели выдать в жертву мести Витовта. Она чувствовала, что однажды изгнанная в Литву, уже больше не сможет вернуться в Краков, а если бы даже вырвалась из неволи, прежнего положения не вернула бы.

По приказу короля всё приготовили к дороге, а люди были предупреждены, что должны отвезти Соньку в Литву. Расставание с ребёнком, который оставался в Кракове, добавляло боли.

Фемка напрасно ходила за ней, лаская, утешая и подкидывая разные мысли; дажу ту очень странную, чтобы обратиться за опекой к дяде, который находился в Влазмне, и должен был вступиться за свою кровь. Но разве он отважился бы выступить против всемогущего Витовта?

Епископ чувствовал себя обязанным прийти вечером утешить королеву. Он не смел ей ничего обещать, но из разговора можно было понять, что до последней минуты он не потерял надежды сломить короля. Вся ночь прошла в слезах и в лихорадочных приготовлениях к несчастному путешествию. Королева не хотела ложиться спать, падала на кровать, отдыхала на ней, уставшая, бессильная, вскакивала, заливаясь новым плачем, и так дождалась раннего весеннего утра.

Во дворе на рассвете проснулось оживление. Начали пригонять телеги, нагружать сундуки, отводить коней к водопою, выбирать людей, выносить вещи. Шум в сенях не давал уже отдохнуть.

Король, как обычно, хотя просыпался, с постели не хотел вставать, а в этот день, может, не желая встречаться с королевой, специально лежал. Несколько раз он нетерпеливо посылал свою челядь узнать, всё ли было готово к отъезду, казалось, спешит, чтобы избавиться от этого бремени.

Тем временем епископ, ранёхонько отслужив в костёле мессу, прежде чем королева могла выехать, появился на дворе и без объявления вошёл в спальню короля.

По дороге к ней через открытые окна он мог слышать стоны и плач бедной обречённой, для которой сдача Витовту была смертным приговором. Его аж до гнева разволновало безжалостное сопротивление короля.

Пасмурный, со стянутыми бровями подошёл он к кровати Ягайллы. Тут же было окно, которое он отворил резким движением руки.

Среди минутной тишины отчётливо были слышны плач и рыдания Соньки и её двора.

– Послушайте, ваше велечество, – воскликнул он, – эти стоны и плач. Их выжимает ваша жестокость. Королева, ваша жена, проливает слёзы, обиженная и ославленная вами. Вы боитесь чар, сглаза и волшебства и думаете, что Бог вам этого не защитает и не накажет. Слёзы капают на чашу весов грехов ваших.

Король поднял голову, слушал, потеряв дар речи. Это сравнение слёз с чарами, которых он боялся, подействовало на него. Он изо всех сил заломил бледные, сморщенные руки, которые лежали на простыне кровати.

Изменившимся голосом он обратился к епископу:

– Витовт, Витовт!

Збышек выпалил:

– Князь Витовт ваш ленник, не вы – его! Подчиняться ему – позор, пожертвовать для него королевой, своей славой и славой дома… было бы слабостью… милостивый пане… время ещё есть… я вас умоляю…

Мгновение продолжалось молчание, наконец Ягайлло добавил сломленным голосом:

– Значит, пусть едет в Краков… пусть себя и меня старается очистить… но видеть её сейчас не могу.

Лицо у епископа прояснилось.

– Слава Богу, – сказал он, – я всегда рассчитывал на то, что ваше сердце и совесть не позволят совершить несправедливость.

По лицу старого короля бежали морщинками две тихие струйки слёз и тонули в складках.

Епископ сразу вышел.

Королева в дорожной одежде, бледная, ходила по комнате, а следом за ней шла Фемка. На пороге девушка заплакала; челядь ходила молча, рядом с этой болью не смея говорить.

Сонька повернулась к епископу, словно ждала от него лучика надежды.

– Ваше величество, – сказал Збышек, – я принёс вам хоть маленькое утешение в этом несчастье. Король соглашается на то, чтобы вы вернулись в Краков.

Едва услышав эти слова, Сонька с радостным выкриком бросилась целовать руки епископу. К ней вернулась вся утраченная храбрость, высохли глаза, в сердце вошла надежда. В Кракове она могла найти приятелей и благодетелей.

В мгновение ока весть об этом разбежалась из уст в уста. Маршалек Збигнев вышел сам её подтвердить, выдав приказы становчим, возничим и двору. Все очень радовались.

– В Краков! В Краков! – повторяли друг другу.

Епископ добавил совет, чтобы королева, уже не встречаясь с мужем, сразу же пустилась в дорогу, предотвращая какой-нибудь непридвиденный случай, который мог бы повлиять на решение Ягайллы.

Тут же, охотно двор сбежался к коням, к каретам, и Сонька, благословлённая епископом, которую он спас, выехала обратно той же дорогой, по которой недавно так весело проезжала.

В этом походе сразу в первый день Фемка узнала, не говоря об этом своей госпоже, что Хинча из Рогова был схвачен в побеге, а Яшко из Конецполя и двое Щекоцинских сбежали удачно.

Серьёзней всех обвиняли Хинчу, потому что Страш больше других ненавидел его, очень очернил и оболгал. Виновный или невиновный, все заключали, что он должен заплатить жизнью за то, что бросил на королеву подозрение.

Всю дорогу Фемка пыталась выведать, куда отвезли заключённых, но о том, какой их постиг жребий, никто не был в курсе.

Королева всю дорогу плакала… но на некоторое время её слёзы высыхали, а ум работал над тем, как бы выйти победителем из этой борьбы с клеветой. Сила духа возвращалась, она перечисляла друзей, на которых могла рассчитывать, людей, на свидетельство которых можно опереться. Во главе их стоял охмистр Наленч Мальский.

Она могла позвать для свидетельства многих серьёзных женщин, которые не раз бывали в замке во время праздников, жён сенаторов и их дочек, большое число одних домочадцев и урядников в замке, которые не находились на стороне принцессы, а были расположены к Соньке, наверное, не откажутся принести клятву и очистить её.

Показания двух бедных, встревоженных девушек, Каси и Эльзы Щуковских, если бы их пытками вынудили ко лжи, не могли перевесить свидетельств серьёзных и всюду уважаемых людей. Королева не сомневалась, что клевета Витовта и мстительное поведение в отношение её должны были вызвать всеобщее возмущение. Князь рассчитывал на сторонников и преданных ему людей, ещё больше на таких, которые его боялись, но никто его не любил. На сей раз путешествие, которое королева торопила, быстрее привело её к стенам Вавеля. Сонька прибыла туда вечером и так тихо заехала в замок, что только на следующий день в городе узнали о её приезде.

Там её опередили такие противоречивые, преувеличенные и оскорбительные для неё новости, что удивлялись тому, что она была отправлена не в Литву, а в Краков. Это означало, что в деле, которое уже считали проигранным, произошла счастливая перемена.

Пробудилось любопытство, заглядывали в замок, но больная, грустная, униженная королева ещё в страхе за то, что могли сказать Щуковские, или что на их счёт могли солгать слуги Витовта, не принимала и не видела никого. Мессы она слушала в замковой часовенке, не выходила за порог, заперла дверь, как в монастыре.

Всё-таки она без дела не сидела, готовясь торжественно смыть с себя то пятно, какое на неё бросили. Охмистр Мальский приступил к этому. Важная группа лиц приняла присягу. Только ждали, когда король вернётся, остынет и смирится. Это пытался устроить Олесницкий.

Хинчу вместе с другими отвели в тюрьму, неловкой попыткой побега он навредил себе и королеве. Но вскоре по приказу очень на него разгневанного короля его отослали в Хэцин и бросили в страшную темницу башни, в которой голодной смертью окончил свои дни Боркович.

Из этого сырого подземелья, в которое свет и воздух доходили только сверху через щели люка, закрывающего его, редко кто живым выходил. Зимой из сострадания туда опускали горшок с углями, чтобы узник мог кое-как погреть окостеневшее тело, но они не могли осушить окружающей гнили.

К тем, кого оттуда освобождали, уже не возвращались силы и хорошее здоровье.

Весёлый Хинча был, может, первым узником Хецинской тюрьмы, кто совсем не потерял ни надежды, ни охоты жить. Молодость и привычка к неурядицам держали его на ногах, подкрепляли, а крепкий дух не давал телу зачахнуть.

Только через несколько месяцев несчастный узник начал слабеть и терять присутствие духа. Всё же до конца он повторял одно: «Если выйду живым, не отдохну и не вздохну, пока не посажу Страша сюда на своё место!»

Хинча не сомневался, что никто иной, как Страш, донёс до ушей Витовта эту клевету, и хотя он сидел на дне, запертый дверью сверху, которую открывали только раз в день, всё-таки каким-то чудесным образом он сумел дать знать королеве, что виновником был никто иной, как Страш. Другие тоже догадались, потому что именно в эту пору он исчез и не скоро, словно бывал только у себя в Бьялочёве, появился на службе у принцессы Ядвиги.

Но там знали уже, какой оборот приняло дело королевы и какое на него упало подозрение, поэтому, прибыв туда, он нашёл очень холодный приём, и никто с ним общаться не хотел. Таким образом, увидев, что рано или поздно месть его не минует, Страш, недолго там побыв, скоро исчез так же неожиданно, как там появился.

Вся его надежда была на то, что Щуковские, которых Витовт хотел приказать доспросить, от страха королеву оболгут и его клевету подтвердят.

Королева с опаской ожидала о них известия. Случилось, однако, иначе, чем предвидели. Витовт рассчитывал на то, что король сдаст племянницу на его милость и отошлёт. Когда до него дошла весть, что королева вернулась в Краков и об отправке на Литву речи не было, князь воздержался от крайних мер, видя, что Сонька найдёт в Польше защитников и средства очиститься от лжи.

Поэтому он остановился на том, что Щуковских задержал на дворе княгини Юлианны, а сам оправдывал своё выступление тем, что Страш из Бьялочёва принёс ему эти рассказы о жизни на Вавеле и имена виновников. Цебулька и Малдрик повторяли имя Страша, возлагая на него всю вину.

Уже можно было предвидеть победу королевы, на стороне которой стояли дамы её двора, урядники, супруги сенаторов и группа людей, повсеместно уважаемых.

Осенью пришёл на свет второй сын, Казимир, дитя боли, которого епископ Краковский Збышек крестил на Вавеле в тишине и без тех торжеств, какие сопровождали крестины первого сына.

Ждали только, когда королева наберётся сил и выздоровеет, чтобы вместе со своими защитниками предстать перед достойнейшими панами Совета и поклясться смыть с себя гнусную клевету.

Ягайлло в Кракове не показался, стеснялся своего легкомыслия; его гнев превратился в жалость и угрызения совести. Не хотел признаться, что чувствовал себя виноватым. Это отравило ему остаток жизни. Он не вылезал из леса, избегал людей.

Однако можно было предвидеть, что вскоре он сблизится с Сонькой, которая готова была всё ему простить, но не Витовту. Ни одна угроза и бахвальство не вышли из её уст, она молчала серьёзно и грустно, но, глядя на неё, можно было угадать, что на дне души скаплюваются ресурсы силы для новой борьбы с врагом, с жизнью, со светом.

Судьба двух сыновей была в её руках и в израненном сердце.

конец первого тома

Том второй

I

В большой зале Краковского замка в первые дни 1428 года собрались авторитетные мужи, которые в то время правили и владели Польшей больше, чем сам король. Ягайллы в столице не было.

Во главе их был самый могучий из них вождь и глава, Збигнев, епископ Краковский, в торжественных одеждах, с лицом, подстать им, муж, который чувствует себя посланником Божьим и толкователем Его слова.

Рядом с ним сидел Кристин из Острова, пан краковский, первый сановник короны вместе с Яном из Тарнова, Краковским воеводой, далее – Николай из Михалова, воевода Сандомирский, и несколько прелатов. Все они составляли как бы трибунал и верховный суд. Зала была пуста, сквозь окно попадал снежный отблеск зимнего дня, бледно освещая их грустные лица.

Все молчали, будто под великим бременем, а по вздохам, которые вырывались из их груди, можно было сделать вывод, что пришли туда для исполнения большой и тяжёлой обязанности.

В серьёзном лице старого Яна из Тарнова рисовалась непередаваемая горечь. Малейший шелест привлекал его беспокойные глаза к ещё закрытым дверям.

Все ожидали с тем напряжённым вниманием, с беспокойством, какое рождает решительная и горькая минута, которую каждый хотел бы пережить как можно быстрее и забыть о ней.

Первое кресло занимал Збышек, епископ Краковский, опершись на руку, выжидающий, как другие, молчаливый и как бы думающий о прошлом, которое напоминал ему этот час.

Ни придворных, ни любопытных, никого чужого не было в зале и, возможно, это делало её ещё страшнее. За двойной закрытой дверью никаких голосов слышно не было. Замок, объятый тишиной, казался вымершим, а эти люди – единственными, оставшимися в нём свидетелями, которых покрывал траур какого-то непередаваемого горя.

Перед епископом стоял аналой, покрытый богатым ковриком, а на его подставке – позолоченный крест и инкрустированная камнями, украшенная эмалью, книга.

Этот пустой аналой, ожидающий вместе с людьми виновницу, говорил какой-то угрозой, был грустен, как гроб, казался катафалком, на который её хотели положить. Глаза людей, сидевших по кругу от дверей, до сих пор закрытых, обращались на него, на крест, на Евангелие и, казалось, вот-вот заплачут. Был ли этот знак спасения эмблемой прощения или осуждения?

Тихие шаги приближались медленной поступью, точно траурный кортеж, зашуршали от большой двери – все вздрогнули и тревожно заёрзали. Какая-то невидимая рука широко раскрыла дверь, а за ней показался ряд фигур, во главе которых с величием королевы, не с покорностью обвиняемой, шла Сонька вся в тёмных одеждах, с чёрной каймой, как вдова. Наполовину прозрачная вуаль покрывала всё лицо. Она шла спокойно, мужественно, смело.

Это не была уже та свежая, красивая, весёлая, с огненными глазами Сонька, на которой женился Ягайлло в Новогродке, не та женщина, цветущая счастьем, что принимала на коронации Римскую королеву, не та мать, гордая первым сыном, которого папа и короли несли крестить, а преждевременно больная женщина, уставшая, печальная как ночь, спокойная и отважная.

Её красота совсем изменилась, годы вдвойне на ней отпечатались, румянец исчез, уста закрылись, только глаза не потеряли блеска и огня.

Парами за ней шли матроны и нарядные женщины, покрытые драгоценностями, а на их лицах можно было заметить волнение от этой таинственной церемонии, в которой принимали участие. Они шли тревожно, стыдливо, робко, будто входили в святыню, подняв глаза на ожидающих панов, которые при виде королевы встали с сидений. Это были воеводина Сандомирская, вдвова маршала Збигнева, Кохна из Конецполя, воеводина Серадзкая, Ядвига, вдова Гловача, воеводы Мазовецкого, Клихна Навойка из Мокрска, Хелена из Богумиловиц, супруга Краковского судьи, наконец девушка со двора Соньки, Хелена.

Никто им не сопутствовал.

Они подошли прямо к аналою, а епископ взял приготовленный листок и тихим, но выразительным голосом начал читать текст присяги. С рукой на Евангелие невозмутимая, спокойная королева повторяла её за ним. Но её голос и голос епископа не звучали, как в обычные дни, оба казались приглушёнными, будто не хотели, чтобы они звучали в этих стенах и прилипали к ним.

Никто не сказал ни вступительной речи, ни одного слова, потому что любое слово могло вызвать новую боль и разбередить незажившую рану.

Свидетели слушали в важном молчании, не глядя на несчастную королеву, лицо которой было покрыто смертельной бледностью.

Взглядом, исполненным признательности, Сонька поблагодарила епископа, когда уже должна была уходить; слегка закачалась – короткое мгновение исчерпало её силы, но затем она восстановила все силы и уверенным шагом направилась назад к закрытым двойным дверям. И снова невидимые руки распахнули их перед ней, вся группа женщин исчезла за ними.

Епископ Збигнев, словно ощущал в эти минуты необходимость сближения с Богом, приклонил колени перед крестом, сложил руки и преступил к молитве. Сенаторы стояли неподвижно и мысленно были с ним в немых молитвах.

У каждого из них упало с груди бремя, вздохнули свободней, но по волнению можно было заключить, что хотели бы как можно скорее покинуть эту залу и замок.

Епископ долго молился, наконец встал, снял с плеч епитрахиль, поцеловал её, прижал к груди крест и поглядел на своих товарищей.

– Слава Богу, – сказал он приглушённым голосом. – Возможно, мир и согласие возвращаются под эту крышу наших королей; но пока жив литовский князь, человек, который ничего не может забыть, ничего простить и не может ни от чего отказаться, мы все настороже. Королева – мученица.

– Милый Боже, – добавил Ян из Тарнова, – старый король всё-таки однажды должен его узнать.

– Король? – сказал епископ. – У него для всей своей семьи и государства такая большая любовь и такая слабость, что сто раз убеждённый, что они не отплатят ему взаимной, всегда заново даёт обвести себя вокруг пальца. Если бы мы не следили за ним…

Затем Кристин с Острова прибавил:

– Возраст также делает его слабым… многое следует ему простить.

– Возраст, – сказал епископ, – на лицах судей невзначай увеличивает бородавки и пятна так же, как в душе пороки человека. За старостью нужен присмотр и она над собой должна бдить…

– Сердце моё разрывалось, – прервал тише Ян из Тарнова, – когда я смотрел на королеву. Всё же Бог одарил её необычайной силой.

– Наверное, в будущем её ещё много понадобится, – прибавил епископ.

Все начали выходить, прошаясь с Олесницким, который, отдав крест и епитрахиль ожидающему в прихожей капеллану, сам пошёл к королеве. Он чувствовал, что в эти минуты ей могут понадобиться слова утешения и поддержки.

Охмистр Наленч Мальский принимал женщин, которые вместе с королевой давали клятву, а Сонька вошла в свою отдельную комнату и там епископ нашёл её в кресле, с влажными глазами. При виде его она встала и быстро их вытерла, пытаясь сделать более радостное лицо. Она ещё раз подошла поцеловать руку Збигневу.

– Отец мой, – сказала она глухим голосом, – я вам многим обязана, не оставляйте меня ещё. Есть люди, которые невинно страдают за меня и из-за меня.

Она поглядела на него.

– Заступитесь за них, отец.

– Это справедливо, – сказал Олесницкий, – но обратно на двор их нельзя принимать. Наградить за то, что страдают, мы найдём возможность.

– Король? – спросила Сонька.

– Я обо всём ему донесу, я надеюсь на примирение и согласие. Если даже он виноват, его следует простить.

– Я даже не дам ему почувствовать, что была им обижена, – отвечала королева. – Не его вина, а злых людей и враждебного мне Витовта. Тот даже отомстить захочет за то, что не мог меня погубить.

Епископ на это не отвечал. Несколько религиозных слов закончили краткую беседу.

Король обо всём был заранее осведомлён; он чувствовал необходимость сблизиться с королевой, но опасался упрёков и видел, что после этого мучительного кризиса совместной жизни быть не могло. Епископ склонял его вернуться, Ягайлло медлил.

Всегда тем же режимом, переезжая из города в город, из Великой Польши в Мазовию, в Сандомирское, на Русь, он охотился, проводил совещания, часто в маленьких местечках, с созванными там панами, Кракова избегал; дела государства были на руках епископа и совета.

Королева, которая вела уединённую жизнь, воспитывала сыновей и терпеливо сносила своё вдовство.

Обещание епископа, который должен был выхлопотать освобождение узников, могло не скоро исполниться. У других, которых держали не в таком тяжёлом заточении, неволя была легче, забытый немного Хинча уже не вставал со своей лежанки на дне хетинской башни. В первые дни более смелый, раздражённый, он поссорился со старостой, который тем суровей его держал, никакого послабления не давая и угрожая, что он сгниёт там и умрёт, не увидёв Божьего света. Холод, голод и сырая атмосфера, тоска и сомнение, полное неведение о том, что делалось на свете и какова была судьба королевы, в конце концов так сломили Хинчу, что Бога уже просил только о смерти.

Это была такая пытка, которой ни он и никто в течение длительного времени выдержать не мог. Позже Хинча рассказывал, что за все грехи жизни Бог дал ему расплатиться в этом чистилище.

Наконец королева, которая терзалась из-за невиновных, сначала постаралась освободить тех, кто сидели ближе, да и до Хинчи, к которому король чувствовал сильнейшую неприязнь, дошла очередь. Он уж было совсем в себе усомнился, когда однажды в ту пору, когда сторож приносил ему по капле хлеб и воду, или спускал их на верёвке, отворились все двери и знакомый голос старосты, хриплый и злой, крикнул, чтобы, если хочет и может, выходил прочь.

Хинча сначала принял это за насмешку, а если бы и поверил в освобождение, то так уже был сломлен, что встать своими силами не мог. Несмотря на слабость, его подняла надежда на освобождение, которая творит чудеса. Тюремные слуги, иногда ему прислуживающие, спустились к нему по приставной лестнице.

– Вставай, потому что пришёл приказ освободить тебя!

Первая вещь, которую сделал Хинча, это перекрестился, благодаря Господа Бога и свою патроншу, пресвятую Богородицу. Попробовал встать и выпрямиться, но его охватили такие боли во всех членах, что он крикнул и упал на лежанку.

В эту же минуту до него сверху донёсся знакомый голос Яшки из Конецполя, который, будучи свободным, и узнав, что Хинчу освобождают, сбежал в Хецин увидеть его первым, и поссорился со старостой. Тот, сразу спустившись по лестнице в глубину, когда увидел приятеля в таком состоянии, стал ругать Хецины и старосту на чём свет стоит. Перед ним в зловонии и гнили лежал бедный Хинча с лицом цвета земли, в рваной одежде, едва живой.

Нужно было как можно скорее вырвать его из этой дыры, вынести на воздух, нести в баню, накормить, отогреть и уложить спать.

Люди для помощи за деньги нашлись, чтобы вынести обессиленного бедолагу, а это стоило немалого труда, потому что старая и трухлявая лестница выдержать одновременно троих человек не могла, нужно было послать в город за другими, а мстительный староста, имеющий на Хинчу зуб, в малейшей вещи помочь не хотел.

Честный Яшко развязал кошелёк и живо принялся помогать. Каким-то образом бедолагу подняли на верх, должны были положить его на носилки, и так донесли до городского постоялого двора.

На свежем воздухе Хинча сразу пришёл в себя, потом тут же потерял сознание. Он сам сперва просился в баню, но тут Яшко не разрешил мыть сверху, только снизу велел помыть, после чего одел его и пошёл с ним в тёплую комнату. Его пришлось взять под руки, потому что бедняга не мог удержаться на ногах. Там ему нагрели два кубка вина с пряностями, потом накормили мясной полевкой, укрыли, уснул.

А был это сон особенный, с горячкой, потому что он вскакивал и кричал, но подле него сидел Яшко и присматривал. Поэтому позже он уснул крепко и так пролежал двое суток.

Потом ему стало лучше и, проснувшись, хоть не сразу пришёл в себя, услышав голос друга, постепенно вспомнил, что с ним было. Хотел рассказать Яшке о своей пытке, но тот ему не дал много говорить, чтобы снова не появилась лихорадка. Только поил его и кормил. Через несколько дней на покрытой телеге привезли его в Краков, где магистр Генрих Чех, астролог и прославленный доктор, взялся его лечить.

Серьёзный человек того времени и славившийся большими познаниями, он не раз также был вызываем в замок, и от него королева узнала, как Хинчи чуть жизни не лишился в этой башне. Поэтому, хоть явно она ничего для своего слуги не могла сделать, через других посылала то, что ему было нужно, и велела ему сказать, чтобы не терял надежды, что Бог сам отомстит за его обиду. Магистр Генрих также о нём заботился, а остальное довершила молодость, которая постепенно восстанавливала силы.

Его парили в бане и окуривали разными травами, так что сперва с палками начал ходить по комнате, потом уже только с одной, наконец и без неё.

Однако он был слаб и лицо его очень изменилось. Румянец и цвет молодости никогда уже не вернулись, а кожа осталась тюремная, подобно цвету тех стен, в которых он долго был заперт.

Несколько восстановив силы, Хинча вспомнил, как когда-то говорил, что до тех пор не будет спокоен, пока в эту же башню в Хецинах не бросит Страша.

Но до этого было ещё далеко. Хотя он несколько выздоровел, показываться на дворе ему не стоило. Поэтому брат забрал его в деревню, чтобы свежий, здоровый воздух гор и лесов дал ему силу. И хотя никогда уже первые силы и здоровье не вернулись к Хинчи, на коня сесть мог и распухшие ноги отошли. Осталось только то, что в слякоть и сырость его кости так начинало ломить, что летом с сенокосом и сбором на него обращали внимания, и когда начинал стонать, был это верный знак, что скоро будут ливни.

Король долгое время объезжал Краков, несмотря на то, что хотел заехать в него, чтобы увидеть сыновей и вновь начать жить с королевой по-божески; его охватывали какой-то стыд и страх. Он знал, что при первой встрече будет вынужден выслушивать упрёки, отвечать на них, напиться плача и иметь полные уши женских жалоб.

Так же, как раньше, постоянно получалось, что он нигде не мог оставаться долго на одном месте, объезжая по очереди владения и разоряя леса, из которых огромное количество убитого зверя рассылал в Краков и в подарки разным особам. Причём о королеве, о Збышке, о пане краковском, капитуле и Академии не забывали.

Именно в это время начались те практики Сигизмунда, постоянно подстрекающего и пытающегося ослабить Польшу тем, что хотел оторвать от неё Витовта.

Королева обо всём знала, но одна ничего не могла. Заменял её там Збигнев Олесницкий, который успокоил гарантией, что пока он жив, не даст Витовту оторваться и создать отдельное государство. У Соньки был также верный ей Ян Торновский, такой же стойкий, как епископ, и несколько других.

Начались великие попытки. Многие из сенаторов были куплены Витовтом, чтобы встали на его сторону, но, несмотря на то, что получили большие подарки, не смели говорить и только молчали.

Живя в Кракове, Сонька на всё смотрела издалека; однако она не могла и не смела сама напрашиваться на съезд в Луцке, где должен был хозяйничать Витовт и надеялся склонить с помощью Сигизмундом слабого Ягайллу к послушанию.

В сильном страхе и беспокойстве королева ожидала оттуда известий, всё своё доверие возложив на епископа Збигнева. Своей особой она там не присутствовала, но самые достойные из панов торжественно ей обещали, что Витовта не допустят к короне. Со своей руки Сонька послала людей, которые за всем смотрели, доносили ей обо всём, что делалось; и были начеку.

Согласованная встреча в Луцке состоялась; король Римский с женой Барбарой прибыл на неё с огромной свитой венгров, чехов и немцев. Ему навстречу выехали Витовт и Ягайлло и устроили ему великолепный въезд. Епископы, духовенство обоих обрядов, кресты и реликвии, тысяча людей высыпала навстречу гостю, который с великой гордостью и дерзостью принимал знаки почтения.

Не без причины королева опасалась, как бы добродушного Ягайллу хитрый Сигизмунд и жена его Барбара не поймали в свои сети. Римский король с помощью польского короля хотел завладеть валашской землёй и разделить на две половины, для себя и Владислава, но поляки были против этого расчленения христианского государства.

Потом Сигизмунд спросил о соборе, бесстыдно насмехаясь над римским духовенством, чем обратил его против себя. Наконец дошло до просьб и настояний, чтобы Ягайлло позволил Витовту провозгласить себя литовским королём. Хотя гарантировали, что это не разорвёт связь с Польшей, польские паны поняли, какая в этой траве скрывалась змея.

Епископ Збигнев и другие стояли с ним, как стена.

Ягайлло готов был на всё согласиться, но отсылал к своему совету, без него ничего решать не хотел.

– Совет не нужен, никакого согласия, только твоё позволение, остальное я беру на себя, – воскликнул Сигизмунд.

Однако польские паны должны были созвать совет. Первый, кто в силу должности был вынужден объявить своё мнение, епископ Войцех, как всегда неоднозначно и осторожно, фехтуя ловкими словами, ничего не сказал.

Зато Збигнев Олесницкий открыто, убедительно, решительно, остро выступил против Витовта. За ним пошёл Ян из Тарнова. Витовт уже угрожал, не просил.

Этого вечера, когда Ягайлло, очень измученный, со всех сторон осаждённый, сам не знал, что делать, в его комнату вбежали епископ Збышек, Тарновский и другие, делая ему колкие упрёки. И как прежде старый король поддался Сигизмунду, так и теперь им со слезами на глазах начал объяснять и умолять. Збигнев Олесницкий прямо объявил ему, что на следующий день они все покинут Луцк. Так и случилось.

Король, испуганный этим, следующей ночью тоже выехал из Луцка.

Обо всём этом королева узнала в Кракове, когда уже энергия сенаторов положила конец великой опасности.

Другие могли заблуждаться, что Витовт откажется от своей мысли, поражённый сопротивлением, но не Сонька, которая лучше его знала. Для неё было очевидно, что только теперь должна начаться окончательная битва.

Ягайлло, выехав из Луцка, будто бы для того, чтобы умилостивить епископа, который упрекал его, помимо иных слабостей, и в том, как обошёлся с женой, наконец готовился посетить Краков и сблизиться с королевой.

В течение своего долгого сиротства у Соньки было время внимательно поразмыслить над тем, что ей следует делать, если Ягайлло приедет в Краков.

Когда объявили о его прибытии, она не встревожилась, не разболелась больше; она утешалась только тем, что своим влиянием она сможет эффективнее действовать против Витовта. Из двух сыновей, которым она себя посвятила, одному должна была достаться Польша, другому – та Литва, которую хотели оторвать. Епископ Збышек также в Луцке от имени их двоих пытался вдохновить короля к сопротивлению.

Витовт должен был предвидеть и сближение Ягайллы с Сонькой, и её неумолимую мстительность за обиды.

Ещё прежде чем Ягайлло доехал до Кракова, там появился таинственный посол Витовта Ян из Чижова, Полкозиц, сын каштеляна Сандомирского, которого даже никто не мог подозревать, что он поддерживает литовские дела.

У охмистра королевы, Мальского, который ни о чём не догадывался, он выпросил разрешение поклониться своей госпоже. Неоднократно случалось, что в отсутствие короля в замок с челобитной, а иногда с подарками, прибывали краковские землевладельцы. Поэтому Сонька приняла и Яна из Чижова.

Молодой, ловкий, красноречивый, он сумел дать понять ей, что прибыл к ней с неким важным посольством. Отправив свидетелей в ближайшую каморку, королева велела ему говорить. Посол начал с того, что открыл, кем был отправлен. Услышав имя Витовта, Сонька побледнела и задрожала, но гордо, не показывая те чувства, что испытала, велела ему говорить.

Таким образом, посол сказал, что великий князь послал его с миром и оливковой ветвью, прося помощи и примирения, и в свою очередь обещая обратить сердце Ягайллы к королеве, признать слухи ложью и способствовать тому, чтобы к супругам возвратилась прежняя совместная жизнь.

Выслушав эти речи, Сонька ответила с ироничной улыбкой:

– Поблагодарите моего дядю за благие намерения и жертвы, но поведайте ему так же, что есть дела, которые не поддаются исправлению, когда однажды были испорчены. Женская честь подобна стеклу, которое разбить легко, а склеить его нельзя. Сегодня я не могу быть никому полезной, когда сама не могу справиться. Я бессильна, вынуждена скрываться, молчать и плакать. Ягайлло, мой господин, скорее послушает Витовта и кого-нибудь, нежели меня. Я ничего не могу и ничего не обещаю, но также ничего не требую.

Ян из Чижова старался внушить королеве, что она ошибочно отрицает своё влияние, которое должна была вернуть.

– Я не хочу его иметь, дабы не вызывать ни у кого ревности, – сказала королева. – Я живу теперь для моих сыновей, я посвятила им мою жизнь. За ними стою как страж и нянька, больше мне ничего не нужно.

Посол чувствовал, что в этих скромных словах Соньки скрывалась глубокая ирония, но не мог добиться от неё ничего другого, чем повторение того, что сказала в первый раз.

Поэтому он ушёл ни с чем…

Когда было объявлено о прибытии Ягайллы, королева надела те чёрные одежды, к которым ныне привыкла, как во время траура, отказываясь от всевозможных драгоценностей, и очень величественно, почти без заметного волнения, без слёз, она вышла навстречу пану в сени.

Ягайлло приехал в тревоге, предвидя совсем нечто иное, не то, с чем столкнулся. Он был бледен, дрожал, жалуясь на усталость, вошёл в комнаты вместе с королевой и показался ей за эти несколько месяцев очень постаревшим.

Перед ним стоял старший сыночек, а на руках воспитательницы младший тянулся к его коленям. Королева сказала ему только несколько простых слов, чтобы был добр к детям. Тут же рядом с ней пришла поздороваться с отцом уже взрослая дочь Ядвига. Вся эта семья, которую он давно не видел, каким-то чувством охватила старца. Сперва он стал обнимать Владека, потом маленького Казимира, и наконец Ядвигу, которую нашёл значительно повзрослевшей, но бледной и исхудавшей.

Сонька стояла сбоку, но для себя ничего не требуя, ни стараясь обратить обратить его внимание. Иногда со страхом король бросал на неё робкий взгляд и тут же занимался чем-то иным, чтобы отложить разговор, которого боялся. Он казался неизбежным.

Вывели мальчиков, вышла принцесса, измерив мачеху ненавистным взглядом.

За ужин не сел никто, кроме Соньки и короля. Речь была об охоте, о поездке, потом о Витовте, на которого король жаловался, и короле Римском, который предал Ягайллу, полностью переметнувшись на сторону литовского князя. Королева больше слушала, чем говорила. Всё более смелый Ягайлло, не в силах дождаться разбирательства, которое хотел провести, сам приступил к нему, показывая сильное негодование, что поддался обману Витовта, и прося, чтобы теперь королева ему простила обиды и вернула свою прежнюю любовь.

Сонька хладнокровно склонилась перед мужем, а когда начала говорить, ни слёз, ни гнева в её голосе не ощущалось. – У меня нет, – сказала она, – никакой обиды, мой гнев прошёл. Только Витовту не могу простить, потому что он был исполнителем всего.

После чего она показала благодарность и послушание королю, но Ягайлло мог почувствовать, что между ними стояла какая-то стена.

Королева вскоре вышла, а от своего ротмистра узнал Ягайлло, что вопреки старой традиции, согласно которой, комнаты короля и королевы, когда они находились в замке, были общими, королева осталась в своих комнатах и объявила, что переезжать не будет.

Значение этого холодного разлада Ягайлло понял и, не настаивая, смирился с волей Соньки.

Таким образом, с тех пор они были супругами только по названию, уже не жили друг с другом. Король льстил себе, что во время пребывания в Кракове отношения могут измениться. На следующий день он был более открытым и нежным, пытаясь вернуть прежнюю смелость и свободу, однако нашёл в Соньке такой важный холод и какое-то преувеличенное смирение, а в речах такую сдерженность, что от полного примирения должен был отказаться.

Он жаловался на это епископу Збышку, который, слегка пожав плечами, советовал предоставить это времени и признавал, что королева права. Она не хотела подвергать себя новому подозрению, новым ссорам и примирениям. Поэтому лучше было жить в мире вдалеке друг от друга.

Король погрустнел… и, может, скорей бы покинул Краков, потому что уже говорили о съезде в Сандомире, если бы епископ не остановил его слухом, что послы от Витовта, Рамбольд, маршалек его, и Гастольд, Виленский воевода, были в пути, а Ягайлле с советом следовало их тут принять.

То, что они везли, не было тайной.

Это посольство было равносильно объявлению войны. Ягайлло и Польша не хотели согласиться принять корону от Сигизмунда. Витовт послал объявить им, что корону вопреки их воле решил принять.

Ягайлло, который боялся противостояния с Витовтом, смягчился, в испуге просил за него Збигнева, который был невозмутим.

– Милостивый пане, вы отбираете у своего ребёнка то, что ему принадлежит.

– У Витовта нет детей, – говорил король.

– У него есть родной брат, – сказал Збигнев. – Чем спокойней, скрытней, незаметней, тише этот будущий наследник Витовта сидит на своём уделе, чем меньше подаёт признаков жизни, тем больше следует его опасаться. Князю не корона важна, но он хочет оторваться от Польши. Однажды признав этот край с Русью независимым, мы навсегда его потеряем. Идея Витовта возродится в Сигизмунде, в этом незнакомом, скрытном человеке, но пане большого ума и энергии.

Ягайлло качался, как всегда под впечатлением того, что угнетало, меняя мнение ради спокойствия, для того, чтобы откупиться от борьбы, для которой сил ему не хватало.

Прибывшие ожидаемые литовские послы, Рамбольд и Гастольд, с покорностью, с какой обязаны были предстать перед Ягайллой, но с твёрдостью, наказанной Витовтом, объявили совету и королю, что всё-таки их господин решил принять корону.

Король их сам не принимал, не хотел видеть лично, посольство приняли в присутствии всего совета, а Збышек, которому всегда хватало мужества, отвечал им гордо от имени короля и Польши, что раз Витовт всё-таки решил иметь корону, они также чуть ли не силой будут сопротивляться этому, не боясь даже войны для поддержки прав своего пана.

В Литве, может, рассчитывали на то, что Витольдово решение наведёт страху; оно нашло твёрдый отпор.

Во время этой аудиенции, когда Рамбольд с Гастольдом стояли перед королём, в открытых дверях другой комнаты показалась Сонька так, чтобы её могли видеть, и слушала отповедь. Гастольд, у которого были тут с польскими панами родственные связи и были приятели, мог надеяться, что с ним будут говорить конфиденциально и обсуждать этот вопрос.

Руки обоих послов были полны подарков и обещаний, но никто к ним не повернулся, никто наедине видеть их не хотел.

Найдя там приём не холодный, но отталкивающий, долго там не пребывая, посланцы князя уехали.

В Кракове не спали. Послали в Рим, прося папского увещевания в адрес Витовта, а поскольку Сигизмунд угрожал прислать корону и письма какой-нибудь дорогой, перекрыли границы, тракты, пути, чтобы они пройти не могли.

Король, видя, что жена к прежней совместной жизни не вернётся, грустный, собирался уже в обычное путешествие в Мехов, в Великопольшу, а оттуда в Вислицу и Сандомир, когда в одно утро к лежащему ещё в постели, по привычке, к старости всё более упрямому, вошла королева, неся на руках Казимира.

Во время пребывания её мужа она всегда старалась, хоть жить с ним не могла, показывать ему весёлое лицо и никогда малейшим выговором и напоминанием о прошлом не раздражать.

Сев у кровати, когда он обратил к ней и к ребёнку более весёлый взгляд, Сонька сказала:

– Вы едете туда, где к вам будет съезжаться много людей, где легко их заполучить и исправить зло, которое случилось в Ленчице.

Напоминание о рассечённом пергаменте вырвало у короля вздох. Была это одна из болезнейших минут его жизни, которую привыкший к безграничной воле Ягайлло простить и забыть не мог.

Звон этих бунтарских, дерзких сабель ещё звучал в его ушах, он вздрогнул.

– Пока вы живы, вашему старшему сыну, – говорила дальше королева, – нужно обеспечить преемственность. Позже её будет трудней добиваться. Ещё сегодня говорят о мазовецких князьях и о своих Пястах, как о тех, кто имеет наравне с нашими детьми права на трон.

– Шляхта хочет новых привилегий, – произнёс король со вздохом, – а и так достаточно их имеет, чтобы нам покоя не давать и скипетр из рук вырывать.

– Гарантируйте им сохранении старых прав, с которыми останутся, а епископ выхлопочет, что этим удовлетворятся, – говорила королева мягко. – Иначе не факт, что он получит наследство… а когда и в Литве Свидригайлло и Сигизмунд его ждут, что же останется твоим детям?

Король вздохнул.

– Дайте им, чего хотят, – добросила королева, – король, который даёт, также может отобрать… если будет иметь силу, но сначала нужно быть королём.

Ягайлло покачал головой.

– Говори об этом епископу, – сказал он, – я сделаю то, что мне посоветуют, без них я не могу ничего!

Он нахмурился. Королева минуту посидела, возобнавляя просьбу так, чтобы она осталась в уме мужа. Ушла.

Спустя несколько дней замок на Вавеле снова опустел. Королева с принцессой остались одни. Во время своего пребывания старый король свыкся с новым отношением к жене, которая, не упрекая его, не показывая гнева, вернуться к совместной жизни с ним уже не хотела. Признал, может, её правоту, и рад был, что почти безнаказанно вышел из этой сумятицы, какую ему уготовил Витовт.

Охота и обычные путешествия должны были его развлечь. Дела государства он сдавал на епископа и воеводу.

Отправили ещё новое посольство к Витовту, который его двусмысленно отправил, сваливая вину на Сигизмунда. Гордость, как он говорил, не позволяла ему подчиниться и уступить. Знали, что краковский писарь Бартек из Опавы жил на дворе короля Римского, требуя короны.

Королева, оставшись в Кракове, внешне занимаясь только своими детьми, сидя в четырёх стенах, не спускала глаз с авантюр Витовта. Там у неё были свои люди, чтобы предотвратить грозную коронацию.

Хинча, выздоровив, когда только смог выйти из братского дома, отправился на разведку в поисках Страша. Сперва ему было важно отомстить за королеву, потом за себя. Поэтому он собрал старых товарищей, каморников, слуг и замковых урядников, которые могли свидетельствовать против предателя.

Хотя на дворе ему запрещено было показываться, в Краков он мог ехать, когда хотел. Он прибыл туда с целью посоветоваться с ротмистром двора, Мальским. Он знал его привязанность к Соньки и готовность встать на её защиту.

По правде говоря, злобные новости прекратились и люди не смели повторять старую клевету, Хинчи, однако, казалось, что отказа было не достаточно.

Особенно Мальский, у которого было богослужение в костёле Девы Марии Розанцовой, часто ходил в монастырь Доминиканцев. Там у выхода ждал его Хинча.

Когда он поздоровался, охмистр едва его мог узнать, и только по голосу вспомнил. С того времени, как они виделись в Хецинах, Хинча очень изменился. Не говоря уже о том, что его лицо почернело, он весь был отёкшим, пополнел и постарел.

– То, что ваша милость меня, вашего слугу, не узнаёте, я не удивляюсь, – сказал Хинча. – Как Пиотровин, я встал из могилы и не могу забыть о том, что я вытерпел в могиле в Хецинах. Как человек честный, я не хотел бы оставаться в долгу перед Страшем. Впрочем, речь не обо мне, – продолжал он, – свою бы обиду я простил ради ран Христовых, но слёз и позора нашей королевы простить ему не могу. – А что вы думаете делать? – сказал Мальский.

– Не достаточно того, что королева клялась, – воскликнул Хинча. – Это происходило в замке, мало кто знает как, а многие пожимают плечами. Суду нужен настоящий клеветниик. Королева должна публично напомнить о своей чести, эта клевета не может пройти безнаказанно.

– Зачем этим судом вспоминать то, что забыли? – сказал охмистр.

– Эта история не забыта и не окончена, Бог мне свидетель, – говорил горячо Хинча. – Несколько дней я живу в Кракове, а сколько наслушался издевок и негодной болтовни, этого на воловью шкуру не запишу. Скажите, милостивый пане, королеве, пусть прикажет позвать этого негодяя. Свидетелей и доказательства мы найдём, пусть сложит голову, пусть испытает то, что постигло меня, невинного. В Хецин его, и на дно!

Охмистр долго думал, видно было, что не соглашался с предложением Хинчи, опасаясь напрасной огласки.

– Огласки большей, чем она есть, не нужно опасаться, – доказывал Хинча, – нужно выявить, всё вывести на ясный день… и мало того, что клеветник заберёт слова обратно, пусть кровью смоет пятно.

Несмотря на горячие настояния, Мальский, мужчина более спокойного духа, стойкий, не согласился на требования Хинчи. Тот чуть руки ему не целовал.

– Я не смею подойти к королеве, – сказал он, – хоть бы ноги её хотел поцеловать, поэтому я ни о чём не прошу вас, только об одном, скажите ей, что я её умоляю, чтобы она требовала суда, пусть на клеветников нападёт страх. Теперь, когда сам в опале, Витовт своего слугу защитит не сможет. Надо требовать ни мести, а правосудия… только открытый суд этот вопрос раз и навсегда может решить и смыть пятно.

Прямо до замковых ворот Хинча вёл Мальского и настаивал, просил, и наконец добился от него слова, что передаст королеве то, что от него слышал. Но в конце охмистр сказал ему:

– Я скажу, не бойся, только ты должен знать, что я не буду советовать, но буду отговаривать. Когда лихо спит, не нужно будить.

– А дать лиху шест, – закончил Хинча, – влезет на голову!

II

Последовав совету королевы, которому епископ был не против, Ягайлло подтвердил привилегии, предоставленные шляхте, за это он получил гарантию преемственности сына после себя, потом наведался в Краков и во второй раз после досадного расставания в Медице встретился с Сонькой, которая хорошо его приняла.

Известие о полученном обещании выбрать на трон Владислава сделало королеву благодарной, но всех, кто тайно благоволил принцессе Ядвиге, возмущало. К ней приходили с соболезнованием, как к обиженной, лишённой наследства и прививали в юном сердце ненависть к мачехе, гнев на отца.

Ягайлло, который думал иначе наделить бранденбургского наречённого приданым, не догадался, что это будут считать ему за грех. Сыновья всегда шли перед куделью; он имел за собой закон и традицию.

Враги Соньки видели в этом её лживость, потихоньку ворчали и указывали на неё, как на врага, который покушался на дочку Анны, ребёнка крови Пястов.

Принцесса вышла к отцу с красными от слёз глазами, бледная, а когда Сонька обращалась к ней в его присутствии, она отворачивалась от неё, не давая ответа. Послушный Ягайлло, хоть видел и понимал, что там делалось, молчал, предоставляя времени исцелить рану.

Коротко побыв в Кракове, король направился в Люблин, к своей Руси, не в состоянии поехать в Литву. Начиналась зима, которую он всегда обычно проводил в тех лесах, что имели для него другой аромат, от одного вида которых он радовался и улыбался.

В этом году практически объявленная Витовту война по поводу этой несчастной литовской короны, навязанной ему Сигизмундом, который хвалился, что бросил между ними кость, чтобы грызлись поляки с литвой, не позволяла Ягайлле не только в Вильно, но даже Гродно и границ Литвы достигнуть. Опасались предательства, коварства, насилия, а больше всего самой слабости короля. Витовт громко угрожал, перехватывали письма, которые посылал ему Сигизмунд, охраняли границы, чтобы корона не могла дойти до Витовта. Посланцам короля Римского пришлось задержаться в дороге.

Последнее посольство, чтобы уже положить конец этому делу, предложило Витовту польскую корону, от которой Ягайлло готов был отказаться в его пользу, лишь бы отдельной, другой не требовал. Но Витовту правление Польшей не могло прийтись по вкусу, менять его на Литву и Русь не думал.

Зная его характер, легко было предвидеть, что от дела, на первый взгляд уже оконченного, он не отказался. Он никому не уступал, никогда не отступал.

Сидел уставший король, измученный старец на этом пограничье Руси, скучая, не зная, куда направиться. Когда он выезжал из Кракова, Сонька его заклинала не совершать рискованной поездки в Литву, чтобы не попасть в руки её мстительного дяди.

Затем, однажды утром, когда король был на богослужении в старой замковой часовне в Люблине, коленопреклонённому ещё королю дали знать, что от Витовта прибыл один из его секретарей, Малдрик Роза.

Ягайлло так хотел мира и согласия, что ради них готов был отказаться от короны, а имел он такую слабость к своей крови и Литве, что при новости о после, который мог привезти ему мир, лицо его заулыбалось.

Он обрадовался, что князь делал какой-то шаг, который может привести к договорённости.

– Пусть бы взял себе Краков, корону, Збышка и их всех, а я бы сел в Вильне и свободно охотился около Трок и Ошмианы!

Чуть только ксендз дал поцеловать дискос, когда король вышел спешным шагом, поглядывая на Малдрика.

Тот стоял, едва спешившись, во дворе, а королевские каморники и двор с ним здоровались, потому что, несмотря на то, что был Витовтовым слугой, Малдрик не забыл, что был поляком, и запрягшись на службу, любви к родине не продал. Знакомые всегда были ему рады, своих он приветствовал по-братски. Король кивнул ему издалека, тот поспешил поклониться ему до колен. Ягайлло весело хлопнул его по плечам. Как Малдрику было приятно увидеть Польшу, так Ягайлле хоть услышать о Литве.

Пошли в замок.

– С чем же вы ко мне пожаловали? – спросил король.

– С просьбой от моего господина, – радостно начал Малдрик. – Зима не за горами, у нас хорошая пора для охоты, зверя пропасть. Князь приглашает вашу милость, в соответствии со старым обычаем, как ежегодно, в Литву, в Вильно, где бы вы и праздники провели.

Король аж задрожал от радости, но не знал, что ответить. Один только Бог ведал, как он этого хотел! Только в Вильне он чувствовал себя дома, господином; там всегда было его сердечное гнездо… но как тут теперь было даже подумать поехать в Литву, отдаться в руки возмущённому, раздражённому, подвергать себя новым настояниям, просьбам, нажиму?

В первые минуты ответ замер у него на устах. Он оглянулся вокруг, словно просил у кого-нибудь помощи, но из главнейших панов совета никого рядом не было.

Малдрик, подождав чуть-чуть, может, рад этому был, прибавил:

– Пусть только ваша милость ничего не боится. Наш пан о короне уже вовсе не думает, отказался от неё. Рад бы только жить в мире.

– Да наградит тебя Бог за доброе слово, – ответил Ягайлло. – Мне так хочется к вам, как душе в рай, но, Малдрик ты мой, ты знаешь, я тут не пан. Нужно знать, что они на это скажут. Я должен слушать моих опекунов и ходить на поводке. Посмотрим, что они на это скажут.

– Я ещё добавлю от великого князя Витовта, что он горячо просит прибыть, и очень хочет видеть. Он слегка занемог… много переболел… пусть бы эти раны зажили.

– Я бы за это, может, больше, чем он, благодарил, – прервал король.

Он немного подумал и добросил:

– Иди отдохни, а мы будем совещаться. У меня аж душа рвётся.

Ягайлле так нетерпелось, что после ухода Малдрика он тут же послал за епископом Збигневом, который его сопровождал, и за панами совета.

Среди других были у его бока в Люблине ещё два Олесницких, Добек, каштелян Войницкий, и Ян Гловач, маршалек, Ян Лашко из Конецполя, Винцент из Шамотул и Клеменс Вонтрубка из Стрелец.

Когда король спешил объявить вошедшему епископу добрую новость, из первых его слов убедился, что Збышек был уже обо всём осведомлён, ка обычно.

– Что вы на это скажете? – порывисто и спешно спросил Ягайлло.

– Это дело требует зрелого размышления – сказал серьёзно епископ. – Хотелось бы иметь мир и забыть травмы, показать недоверие и страх – нехорошо, но положиться на милость Витовта и поверить его слову опасно.

– Вашей милости известно, – сказал Гловач из Олесницы, обращаясь к королю, – что посланцы Сигизмунда, доктор Баптиста и Роф, до сих пор сидят в Литве и не перестают провоцировать коронацию. Витовт знает доброту и послушание нашего короля и на них рассчитывает.

– Да, да, всё это я знаю и думал об этом, – прервал грустно Ягайлло, – но… Малдрик ручается, что он уже от короны отказался, что речи о ней не будет.

– А откуда Малдрик может знать, что у Витовта на уме? – вставил Вицек из Шамотул. – Он никому не исповедуется, а то, что говорит, не является большой гарантией. Часто обещает что-то иное, а делает потом то, что ему удобно.

Слушая, Ягайлло становился всё мрачней и вздыхал.

– Значит, советуйте, – сказал он хмуро, – советуйте. – Я без вас ничего решать не хочу, чтобы меня потом не упрекали, что пива наварил.

Задумчивый епископ Збигнев потёр лоб.

– Этот вопрос о короне однажды следовало бы закрыть, – воскликнул он. – Королевское путешествие, может, способствовало бы разрыву тех уз, которые связывают Витовта с предателем Люксембургом. Я ничего так не боюсь, даже самого Витовта, как доброты и послушания нашего пана.

На этот упрёк король не отвечал, как будто его не слышал. Он хорошо себя знал, приходило ему на ум и то, что королева его предостерегала против Витовта, заклинала, чтобы не дал захватить себя приятными словами…

Итак, они долго совещались, а те более авторитетные мужи, что были при короле, собирались весь день, призывали и допрашивали Малдрика, ходили к королю, думали, со страхом обсуждали: за и против, не в состоянии сказать ничего определённого.

В конце концов мнение епископа и желание короля начали побеждать.

Не стоило отклонять приглашение Витовта, следовало поехать в Литву. Почти все уже с этим согласились, но в то же время с необходимостью сопровождать короля, добавить ему людей, которые бы за ним присматривали, поддерживали его, не дали ему смягчиться.

Никто не мог это лучше делать, чем епископ Олесницкий, но с его стороны поездка с королём в Литву была самой большой жертвой, какую он мог сделать для родины и своего государя. Витовт его ненавидел, он очень хорошо знал о том, что непреодолимое сопротивление, какое встречал в Польше, было делом Олесницкого. Ехать в Вильно – это добровольно подвергать себя тяжелейшим испытаниям, огромным душевным мукам, борьбе и беспокойству, и даже опасности.

С другой стороны, даже самые лучшие из сенаторов своим авторитетом, энергией, характером, красноречием не могли с ним сравниться и заменить его.

Поэтому все согласились на то, что, если король должен ехать в Вильно, не может ехать без епископа. Со всех сторон начали уговаривать Олесницкого. Знал он, что его ждало в Литве, но просил король, умоляли все… он молча согласился.

Кроме епископа, значительная свита господ, не только для пышности, но и для надзора, помощи, охраны старца, должна была сопровожать его в Литву.

Малдрик, кони которого были осёдланы и гонцы к услугам, был на третий день отправлен с тем, что король был рад приглашению и тотчас прибудет.

Легко догадаться, что, несмотря на успокаивающие заверения Витовтова посла, мысль о коронации не была отброшена, напротив, для этого делали соответствующие приготовления.

Приезд короля в Вильно и по дороге уже слухи о большом съезде князей и бояр не позволяли в этом сомневаться.

Очень великолепный и многочисленный кортеж, сопровождающий будущего короля Литвы, приветствовал у ворот Вильна дряхлого Ягайллу. Гости из Руси, огромный двор, нарядная стража смотрелись очень помпезно и по-королевски роскошно.

Чтобы задобрить Ягайллу, созвали что было самого благородного, приём сделали очень торжественным. Его приветствовали криками, народ бил челом.

Сам Витовт в княжеском плаще, жена его, сверкающая бриллиантами, великий магистр крестоносцев, который, словно играл роль владетельного и удельного князя, русские князья: Московский, Тверской, Одоевский и другие, огромный отряд князей и бояр, татарская стража, толпы литовских бояр приветствовали короля.

Витовт выступал по-королевски, и хотя не рабрасывался и не транжирил, как Ягайлло, там, где нужно было показать своё могущество, охотно сыпал, и было из чего. Его казна всегда была полна.

При звоне колоколов, звуке труб, дудок и бубнов король въехал в Виленский замок, радостный, весёлый, тронутый уважением и великим добродушием. Его и свиту из польских панов угощали и принимали от границы… но за исключением епископа Збигнева. Об этом знать не хотели. Но легко было предвидеть, что епископ был солью в глазах Витовта. Старались забыть о нём, не знать его, обойти… к свите его вовсе не причисляли, он ехал за свой счёт.

Всех, кроме него, принимали, хотя он… пренебрегаемый, был там на самом деле самым первым… и значил больше самого короля.

В первый день ни о чём речи не было, только велели догадываться, что готовится коронация. На следующий день, забыв о том, что обещал Малдрик, что о короне речи уже не будет, отовсюду предприняли неистовый штурм.

В большой комнате нижнего замка в присутствии короля, Витовта, множества князей и неотступного епископа Павел Русдорф, магистр Тевтонского ордена, выступил первый, сам от себя, от сердца и большого дружелюбия к Польше и Литве.

Его медовые слова были как бы эхом голоса короля Римского. Магистр очень переживал по поводу недоразумения и ссоры, ничего не желал, как говорил, только, чтобы у обоих государств увеличилась сила и слава.

Когда он договорил, встал Олесницкий. Крестоносец жалел и обольщал, епископ с мужской открытостью в глаза обвинил его во лжи.

– Не говорите нам ни о любви, ни о доброжелательстве к нам, – отпарировал он смело. – У нас в руках неопровержимые доказательства, ваши собственные письма, которые свидетельсвуют, как вы и король Римский благоприятствуете нам и к чему стремитесь… Это всё ваше дело… Перехваченные письма с печатями, которых вы отрицать не можете, говорят против вас и ваши заверения обвиняют во лжи.

Никогда не ожидали, чтобы епископ так смело и открыто мог выступить, не щадя ни присутствующего магистра, ни сидевшего тут же Витовта. Удивление, испуг были велики. Король опустил глаза и побледнел, магистр Русдорф затрясся, его лицо запылало… он посмотрел вокруг, не знал, что ответить.

Витовт, который не мог ни говорить за себя, ни защищать крестоносца, оказался в прескверном положении; он вскочил со стула и, не говоря ни слова, выбежал из залы.

Очень спокойно, решительно и чётко епископ добавил, что о короне и коронации даже не может быть и речи, потому что ни король, ни Совет разрешения на неё… не дадут.

Пылкие речи, всевозможные доказательства, выкрикивания, настойчивость, просьбы… никакого эффекта не имели. Король молчал, указывая на епископа; Олесницкий ничем сокрушить себя не давал. Он к облакам превозносил Витовта, но корону Польша дать ему не могла, потому что Литва была объединена с ней под одной, а сделать две короны – значило разорвать то, что соединили клятвы и обязанности.

Этот день был судьбоносный, он разбил надежды и иллюзии.

Это всё изменило. Окружение Витовта, который вчера ещё был в самом лучшем настроении, было охвачено грустью; великий князь убедился, что Збигнева не задобрит, не сломает.

Временами казалось, что он сдаётся своей судьбе, но в его груди кипели отчаяние и непередаваемый гнев. Быть побеждённым, вынужденным сдаться после таких необычайных усилий, на изломе жизни… равнялось для него смерти.

Жизнь в замке и в городе для всего двора, особенно для Олесницкого, которому, казалось, угрожают все взгляды, пылающие ненавистью, обременённые местью, стала невыносимой. Ягайлло напрасно старался смягчить, усмирить, умилостивить.

Витовт с достоинством и гордостью носил эту свою боль, гнев и унижение, но княгиня Юлианна, по-женски выкрикивала, нападала с упрёками на Ягайллу, нападала на первых встречных, наговаривала, посылала, бегала, не давая никому покоя.

Среди очень многочисленного двора князей находился, возможно, непрошенный, будто случайно, родной брат короля, Свидригайлло.

Для Ягайллы, который любил всю свою семью и имел к ней слабость, большой радостью было видеть его рядом с ним. Дикий, неукротимый, циничный, наполовину варвар, Свидригайлло ему совсем эту любовь не отплачивал.

Этот персонаж был всем неприятен, за исключением тех, кого привлекало сходство характера и привычек.

Из всех братьев Ягеллонов в этом больше осталось от язычника, потомка этой необузданной, кипящей крови, которая никогда не могла спокойно течь в жилах, и вспышками отмечала все дни жизни.

Больше русин, чем литвин, обычаем, языком, вероисповеданием (хоть официально причислял себя к римской церкви), Свидригайлло был наследником тех князей Руси, которые, невзирая на семейные связи, на клятвы и союзы, пробивались к власти убийствами, насилиями и предательством.

На Витовте, его брате Сигизмунде, на Корибуте, на других литовских князьях влияние цивилизации и отношений с западом, смягчающее, успокаивающее, было очевидным. Иногда старые течения в них давали о себе знать, но побеждали долг и уважение к закону, хотя бы внешне.

Свидригайлло отличался от них всех, словно опоздал на сто лет; был это человек простой, дикий, безудержный, грубиян, постоянно взрывающийся и не умеющий сдерживать своих эмоций.

Но именно то, что отталкивало от него людей запада, на Руси и в Литве приобрело ему много сторонников. Правда, он убивал в гневе, бросался, но за столом с ним можно было пить запанибрата и брызгать словами. С этим разбойником наполовину дикие бояре были более смелыми, более свободными, чем с другими князьями. Чувствовали в нём своего старшего брата.

Ягайлло давно знал, что Свидригайлло очень на него сердится, очень обижается… питает ненависть, которой не скрывал, за то, что над ним превозносил Витовта, что держал его на маленьком уделе, сдвинутым на обочину.

Встретившись там с ним, король хотел показать себя тем более нежным и сердечным к нему, но вместо того, чтобы добротой наладить с ним отношения, он только увеличил спесь Свидригайллы.

Прибыв туда, как чуткий ворон, чувствуя, что сможет поживиться, он ни Витовту, ни Ягайлле не оказывал ни малейшего уважения, громко хвастался тем, что желал им обоим погибели, а своей обиды никогда простить не мог. За столом, когда он, напившись, бросался на каждого и выкрикивал позорные вещи, все не раз от него отворачивались.

Сразу при первом приветствии измерив диким взглядом Ягайллу, на его доброе слово он отвечал бесстыдной насмешкой.

За столом, когда Ягайлло и Витовт, оба всегда трезвые, пили, как обычно, воду, Свидригайлло напивался мёда, вина, чего только нашёл и что имел под рукой. На его лицо набегала кровь, глаза застилались ею, голос возвышался, заглушал всех восклицаниями и нестройными криками.

Он не ходил иначе как окружённый группой бояр, ему подобных, которые, довольные этими его выходками, поддакивали и аплодировали, а чем больше король и Витовт хмурились, тем больше радости они от этого показывали.

Ненависть к Ягайлле, по мнению Витовта, увеличивалась от зависти, которая росла в течение долгих лет, и дошла до безумия. Казалось, что он прибыл туда специально для того, чтобы насмехаться над несостоявшейся коронацией, упиваться местью, радоваться падению, а может, каким-либо образом пытаться воспользоваться ими.

Ягайлло тщетно старался привести его в себя, урезонить, смягчить… эта дикая натура платила за его мягкость угрозами и насмешками.

Когда после первого столкновения епископа с великим магистром, Витовту пришлось отказаться от надежды победить Олесницкого и от коронации, уже не было смысла удерживать весь этот лагерь князей, собранных для ожидаемого торжества.

Все по очереди, с великолепными подарками, достойно и сердечно прощавшись, начали разъезжаться. Для епископа было это лучшим признаком победы, но он вовсе не показал, как был доволен и горд ею. Он пощадил, насколько мог, самолюбие великого князя.

Из всех прибывших князей один Свидригайлло не показывал желания уезжать. В его поведении было что-то удивительное и подозрительное.

Он показывался, исчезал, устраивал вылазки, собирал возле себя тех, о которых знал, что были враждебны Витов-ту или обижались на него. Великому князю доносили, что он имел какие-то контакты с боярами, по ночам их приводил к себе.

Витовт говорил об этом Ягайлле, король защищал брата. – Пьяница! – говорил он. – И всё тут.

Пользуясь этим затянувшимся пребыванием, Ягайлло обязательно хотел с ним сблизиться, войти к нему в доверие. Свидригайлло оставался там, но так же, как и раньше, издевался над Ягайллой.

Каждый день он находил там многочисленнейших товарищей и приятелей. То, что страхом и угрозой отталкивал от себя Витовт, стягивалось к нему.

Выпив в замке, ночью он шёл, приглашённый или по собственному желанию, к богатейшим боярам, к русским купцам, даже к простым мещанам, и там целые ночи проводил на крикливом пиршестве. Редко когда проходило без кровопролития и драки, потому что на трезвую голову, когда его охватывало раздражение, он легко бил и давал пощёчины, а пьяный по всяким пустякам хватался за нож. Но и другие были не лучше. Протрезвев, они только помнили, что князь был бодрый и весёлый.

Ягайлло, для всех слабый, для этого брата был не в меру нежным и снисходительным. Свидригайлло обходился с ним нагло и дико.

Порой они вместе ездили на охоту, с которой старый пан чаще всего возвращался уставший, униженный, но никогда не жаловался. Что ему наедине мог говорить Свидригайлло, легко было догадаться по тому, что при людях не решался жаловаться.

Немного успокоившись от того, что приглашённые гости разъехались, король вздохнул свободнее, когда совсем неожиданно, наедине, Витовт отчаянно снова начал требовать корону. Его склоняла к этому жена.

– Вы выставили меня на позор и посмешище всего света! – говорил он Ягайлле. – Сигизмунд будет надо мной издеваться, папа – насмехаться, и христианские паны… куда только дошло моё имя… я потеряю честь! Не для власти хочу корону, а для спасения моей славы. Дайте мне её на день, на час… тотчас сложу её, лишь бы мог сказать, что надел её на голову.

Ягайлло указал на своих панов.

– Ты только согласись, я с ними справлюсь, – воскликнул князь.

Король, который больше, может, боялся Збышека, чем своего брата, постоянно неразборчиво шептал одно: что готов был согласиться на всё, но Збышек и Совет не согласятся, а без них он никой силы не имеет.

– Этот епископ тут всевластен… добейся его расположения, я позволю.

Хотя многократно проверенное, непоколебимое постоянство епископа делало новые попытки почти напрасными, а ни малейшей перспетивы преодолеть его не было, Юлианна так настаивала, что Витовт ещё раз послал в епископство к ксендзу Мацею (потому что Олесницкий жил у него) двоих каморников, поляков, Николая из Сонпа и Малдрика.

Княгиня Юлианна не могла понять, чтобы человек не поддался искушению получить подарки и сокровища, настаивала на том, что Збигневу нужно было предложить так много, чтобы в конце концов он поддался на подкуп.

Малдрик, лучше знающий Олесницкого, шёл, правда, послушно, но, не имея надежды, что посольство будет успешным, сдал речь на Малдрика из Сонпа, который льстил себе, что добьётся своего.

Епископ принял их с той холодной важностью, которой ничто никогда нарушить в нём не могло.

Николай начал с того, что князь умолял его, просил, чтобы он не стоял у него препятствием. Взамен он предлагал всё, что пожелает епископ. Витовт открывал свои сокровища, чтобы он сам, как ему угодно, выбрал из них для себя, для костёла, для семьи. Ещё больше обещал наделить обширными землями.

Быть может, что Николай из Сонпа рассчитывал на то, что епископ пытался скопить для своей семьи и обогатить её… но не ценой совести.

Ответ Олесницкого был холоден и рассудителен. Он ещё раз признавал, что Витовт был достоин носить корону, но Польша ему её дать не могла. Он же ни за какие сокровища на свете чести и совести не мог продать. Несколько часов продолжались тщетные просьбы и аргументы, что Польша ничего не потеряет от коронации Витовта, что он предложил сразу снять с себя эту корону, что требовал её только, чтобы смыть с себя позор и т. п.

Епископ остался при своём, холодный и невозмутимый. Послы должны были вернуться с пустыми руками. Услышав это, Витовт впал в гнев и неистовство, княгиня Юлианна плакала от злости и бросалась с угрозами. Оба тем сильнее хотели настоять на своём, чем более ожесточённым было сопротивление, а Ягайлло постоянно повторял одно, отсылая к Збышку.

Витовт ещё раз позвал к себе Мацея, епископа Виленского, и через него снова умолял, просил корону, хотя бы на день… обещая её немедленно сложить.

Какая таинственная мысль склоняла его к такой настойчивости, сейчас угадать трудно; определённо то, что не одна прихоть получить королевский титул.

В конце концов великий князь зашёл так далеко, что начал угрожать епископу местью, уверяя его, что добьется, вымолит у короля, что сбросит его с епископской кафедры, как Выша.

И этой угрозой, которую, впрочем, невозможно было осуществить, Олесницкий вовсе не дал себя запугать. Ответ звучал, как всегда, – что не может разрешить.

Упорная настойчивость князя и всевозможные его интриги разбились о грудь священника, защищённую непоколебимым убеждением, что освобождение родины зависело от сохранения уз, которые объединяли два государства.

В течение нескольких дней испытывающий страдание Витовт, после этого последнего разговора с епископом занемог сильнее. Его сломили этот бой, беспокойство, горячка, с которыми он жил с Луцкого съезда.

Испуганная за него и за себя Юлианна уже не знала, что делать. Между тем отовсюду приходила глухая молва, что Свидригайлло уже интриговал и делал явные приготовления для наследства живого Витовта.

Княгиня в течение нескольких дней видела на лице мужа перемену, выражение страдания. Голова наливалась кровью, боли в шее и крестце становились невыносимыми, к ночи приходила горячка.

Однако ни малейшего опасения за жизнь ещё не было; несмотря на возраст, Витовт был сильным и крепостью превосходил Ягайллу.

Несмотря на болезнь, он ложиться не думал. Боли, которые он чувствовал в шее, вынудили его только остаться в комнате, в которой рядом с ним сидел Ягайлло, а беспокойная княгиня каждую минуту вбегала с новыми советами и лекарствами.

На крестце появился нарыв, это признали очень счастливым, он должен был вывести всё плохое.

После проигранной борьбы с Олесницким произошла, однако, полная перемена в характере Витовта; он потерял силы духа, отказался уже от всяких стремлений, на него повеяло какое-то предчувствие конца.

Он подал руку Ягайлле, который сидел рядом.

– Давай забудем обо всём. Нужно отказаться от этот мечты о короне, – говорил он слабым голосом. – Да! Всех я приманил на свою сторону, сломил угрозу одних, других купил золотом, этого человека ничем не мог задобрить. Его и Соньку! Он не дал мне короны, она никогда меня не простит!

Услышав о тяжёлой болезни, Олесницкий пришёл к князю, который принял его без гнева, с почтением.

– Отец мой, – сказал он, – вы победили… О короне уже не думаю. Завидую Ягайлле, что у него есть такой человек, а у Польши – пастырь.

Подканцлер Владислав из Опорова и племянник короля Семко Мазовецкий присутствовали при разговоре. Витовт обратился к ним, повторяя заверение, что от короны отказывается.

Олесницкий красноречиво пытался убедить его, что его величие и слава от этого не потеряют.

Витовт, которого мучили сильные боли, добавил мгновение спустя:

– Сдаётся мне, что иная корона меня ждёт, на том свете… Приближается конец.

Присутствующие прервали, ободряя его и доказывая, что опасности не было.

Однако княгиню уже охватила тревога и этот непримиримый враг Олесницкого, когда тот выходил от Витовта, встретил его на пороге и попросил уделить ему минуту на беседу.

Вся в слезах она заламывала перед ним руки.

– Отец мой, – начала она, – спаси меня, бедную. Я опасаюсь за его жизнь, он старый, может не выдержать, а я, я останусь сиротой и у меня всё заберут. Свидригайлло только поджидает, на его стороне русские бояре; лишь бы пан мой глаза закрыл, всё захватят, ограбят меня. Заберите с собой в Польшу нашу казну, в ваших руках она будет в безопасности.

Этому настойчивому требованию Олесницкий с трудом мог сопротивляться, пытаясь успокоить княгиню тем, что король не допустит грабежа и беззакония.

В этот день, правда, болезнь усилилась, нарывы и температура выросли. Лекари мало чем могли помочь, природа сама должна была побороть болезнь. Король очень беспокоился за него и почти не отходил от кровати, с которой Витовт без конца вскакивал, а склонить его к тому, чтобы отдыхал и сидел в комнате, ни Ягайлло, ни жена не могли.

На него действовала внутренняя боль, он слабел, но сразу поднимался силой воли. Он не хотел поддаться телесному страданию, стыдился этого, как слабости, боролся с болезнью, как привык воевать всю жизнь.

Епископ Збигнев, предвидев уже опасность и осложнения, хотел остаться дольше, но сам король торопил, чтобы он возвращался с подканцлером и несколькими сенаторами для дел королевства. Его почти можно было заподозрить в том, что, решив уже после Витовта отдать Литву Свидригайлле, хотел устранить то, что могло быть препятствием. Епископ был его противником уже из одного того, что не считал его католиком.

Кроме епископа и его спутников, при короле, который выбрался с более многочисленным двором, чем обычно, оставалась довольно приличная свита.

Олесницкий не без некоторого опасения покидал Вильно и Ягайллу, хотя оставлял с ним на страже людей, коим доверял.

Король сначала собирался поехать на охоту в Троки, потом лесами, медленно хотел продвигаться к Гродну. Не ожидали ещё, что болезнь будет угрожать жизни князя.

Тем временем Свидригайлло, который мало показывался в замке, кружил по окрестностям, заезжал в Ошмиану и Лидзу, возвращался, только заглядывал сюда и со своими боярами, казалось, выжидает.

В день Св. Ядвиги, который Ягайлло всегда торжественно отмечал, выслушав во францисканском монастыре на Песке мессу, он хотел с утра поехать в Троки.

Витовт, несмотря на просьбы короля и мольбу жены, упёрся во что бы то ни стало составить ему компанию. Больной не дал посадить его в карету, но на коне вместе с Ягайлло выехал из замка. Княгиня ехала тут же в карете.

Едва проехав маленький кусочек дороги, князь от боли и усталости так ослаб, что люди должны были снять его с коня и поместить рядом с женой в карету.

Свидригайлло, который был вместе с ними, увидев это, исчез. На это меньше обратили внимания, потому что всех занимала болезнь Витовта. Сбежав из свиты, брат Ягайллы уже нескоро показался.

Доехали с Витовтом до Трок, где болезнь сразу значительно усилилась. Князя отнесли на кровать, он уже не встал с неё.

Ягайлло не отходил от больного ни днём, ни ночью. Тем временем Свидригайлло, наверное, уже рассчитывая на наследство, бегал по крепостям и домам, по своим старым друзьям и помощникам, подготовливая их к захвату княжества силой, хоть бы наперекор воли Ягайллы.

Болезнь Витовта затянулась. Ни для кого уже не было тайной, какие у Свидригайллы намерения. Самого больного известила об этом жена, которая боялась за своё будущее.

Поэтому дали знать Ягайлле, но тут открылась вся его слабость к брату, таинственное желание вознаградить его за обиды, может, боязнь его вспыльчивого характера. Король колебался выступить против этого своеволия. Княгиня Юлианна уговорила его, и он в конце концов послал за ним. Вызванный два раза князь в итоге был вынужден появиться. Вместо того чтобы противостоять ему и пригрозить, Ягайлло, увидев насупленного и разгневанного брата, смягчал и сердечно и нежно его приветствовал.

– Что ты там творишь? – спросил он. – Тут на тебя все смотрят. Обвиняют тебя, что ты устраиваешь заговор, что людей себе собираешь, как будто уже видишь Витовта на смертном одре.

Князь презрительно пожал плечами.

– Что ты думаешь? – ответил он. – Что я буду дожидаться твоей милости? Пока ты соизволишь отпустить мне то, что мне справедливо и давно принадлежит? Брат держал наше наследство, подаренное тобой, достаточно долго, и ты не имел права им распоряжаться. Беру то, что моё, и спрашивать разрешения ни у тебя, ни у поляков не буду.

Этим он закрыл рот ошарашенному королю. Он не отрицал, не прекословил ему, добавил только:

– Смотри-ка, не попадись ещё в руки Витовта. Он больной лежит, но от этого ещё более сильный, чем мы.

Свидригайлло сплюнул.

– Ничего из него не будет, – крикнул он. – Этот нарыв его задушит, его съест желчь, которая ему корона после себя оставила.

Он дико рассмеялся.

– Я не боюсь его. Пришла моя пора, я вам покажу что могу!

Ягайлло хотел его обуздать, но тот говорить ему не дал. Сел на скамью напротив него, вызывающе глядя ему в глаза. – Ты и он, – воскликнул он, – оба уже дряхлые старцы, ни к чему. Пришла очередь к Свидригайлле, который тут польским панкам и папским епископам не даст хозяйничать.

Король сидел совершенно подавленный.

– Подожди-ка, – простонал он, – пока наступит твой черёд, и не лови рыбу перед неводом. Ты не знаешь той силы, которой пренебрегаешь.

– Знаю! Знаю вас всех и свою силу, – прервал Свидригайлло. – Ты меня разуму учить не будешь.

И вдруг поднявшись, не смотря уже на растерянного короля, который хотел его остановить, он ушёл. Польские паны с тревогой смотрели на то, что намечалось.

Тем временем болезнь Витовта со дня на день приобретала всё более серьёзный характер. Лекарь Ягайллы заметил, что нарыв на крестце синел и чернел. Горячка усиливалась. Днём Витовт ещё был настолько в сознании, что поручил Ягайлле свою безутешную жену и Литву.

В последние дни октября в Троках этот великий муж окончил жизнь.

Это было знаком для Свидригайллы, чтобы захватить всем, чего ждал.

Ягайлло, которого эта смерть застала в Литве, в первые минуты после смерти Витовта уехать оттуда не мог, нужно было восстановить какую-то власть и порядок. Ни одного советника, который бы мог ему лучше послужить, рядом не было.

Свидригайлло, ни о чём не спрашивая, заранее приготовившись, со своими помощниками захватывал замки, занимал крепости, переманивал на свою сторону гарнизоны.

Не отзвучали ещё погребальные колокола, когда к Ягайлле, который со своим двором находился в Виленском замке, ничего не предпринимая и думая, что ему делать, гордо, как здешний пан, вбежал Свидригайлло.

Правда, он воспользовался временем похорон, чтобы с одной стороны захватить Троки, с другой посадить своих людей в виленские замки.

Его лицо и глаза горели. Он шёл не как подданный, а как уже владыка Литвы, не как к королю, но как к своему пленнику и узнику. Горстка поляков ничего для него не значила.

– Литва моя! – крикнул он. – По своему желанию или силой возьму её… Понимаешь ты это?

Ягайлло что-то невнятно забормотал, а потом прибавил:

– Я сам не могу… Надобно панов совета спросить. Их тут нет.

– Я ни тебя, ни их спрашивать и просить не думаю, – крикнул князь. – Литва не была твоей, чтобы ты её Польше отдавал за женой. Я такой же хороший наследник отца, как и ты, моё право на наследование этой земли не хуже.

– Брат… – хотел мягче начать Ягайлло.

Услышав это имя, князь резко вспылил:

– Ты когда был мне братом? Ты, пожалуй, вспомнил о родстве только теперь, когда испугался меня! Я не думаю с тобой брататься, я не знаю тебя! – и он поднял вверх кулак.

Не видя другого способа, Ягайлло хотел его утихомирить обещанием ему Литвы, но это не много могло помочь.

– Я хотел тебе сам без угроз и принуждения отдать Литву, – сказал он тревожно. – Будь сдержан и терпелив. Ты должен, как Витовт, стоять с Литвой верно при мне и с Польшей.

Князь дико загремел, подбоченясь, злым смехом, аж присаживаясь и показывая зубы.

– Ну! Ну! Увидишь, каким верным я тебе буду! Увидишь! Я над собой никого не терплю. Я так же хорош тут, как ты в Кракове, а может, лучше.

Потом он поднялся, выпрямился, молча снова сложенный кулак подставил почти к лицу Витовта и, хлопнув дверью, вышел из комнаты.

Хотя польские паны не были свидетелями этой сцены, они собрались в другой комнате и догадались по возвышенным голосам и крикам.

В них кипела кровь, один другого должен был сдерживать, чтобы не вбежать в комнату.

Но как только услышали, что князь выходит, Гловач из Олесницы, Андрей из Тенчина и Николай Дрвецкий, из тех, что остались при короле, тотчас вбежали и нашли Ягайллу под впечатлением угроз, наполовину охваченным страхом.

Они давно уже предвидели, к чему это шло, строго следя за тем, чтобы в Виленский замок, который они занимали, никого не впускать.

Сброд Свидригайллы бродил вокруг, окружал, влезал и угрожал всё нахальней.

– Милостивый пане, – сказал, подходя, Андрей из Тенчина, – у нас что-то нехорошо. Нас тут порой ни во что не ставят… ваши приказы для них как ветер… не хотят слушать. В городе Свидригайлло повсюду расставил стражу, занял ворота. Троки и Витовтова казна в его руках, людей полно, другие замки один за другим сдаются, он уже объявляет себя великим князем Литвы и Руси.

Ягайлло медленно поднял голову; ему казалось, что лучше всего сделает, если будет защищать брата, а поляков успокаивать.

– В этом нет ничего плохого, – сказал он, насупившись. – У Свидригайллы давно было моё обещание, что отдам ему Литву после Витовта. Иначе не может быть… Впрочем, что? Если бы я не дал её ему по доброй воле, он сам бы её взял, силой. Лучше отдать ему её и жить в мире. Будет править с моей руки.

Паны Тенчинские, Древицкий, Заклика, Тарло переглянулись. Им сделалось горько, но не смели противоречить королю, когда дела уже так далеко зашли. Было слишком поздно.

Раздражённый, удручённый Ягайлло сидел грустный, не смея поднять глаз.

– Нужно Свидригайллу задобрить, смягчить, – забормотал он, – и как можно скорее… как можно скорее…

Оглянувшись на своих, он заметил Яна Монжика из Донбровы, смелого и ловкого человека. Кивнул ему.

– Монжик, подойди сюда!

Сказав это, он огляделся, словно чего-то искал около себя. А всегда, в силу привычки, у него под рукой была шкатулка с драгоценностями, она с ним везде ездила, потому что он был так склонен дарить подарки, что никого с пустыми руками не отпускал. С ним всегда должно было быть то, чем одарить гостей. Каждую услугу он щедро оплачивал, ни от какой просьбы не мог отказаться.

– Где моя шкатулка? – спросил он, не увидев её.

Древицкий, у которого была и малая печать, и деньги, пошёл за ней. Она была спрятана в другом конце комнаты на полке. Принёс и поставил перед королём, который, открыв её, начал дрожащими руками перебирать камни, а было их там уже немного и не самых лучших, потому что лучшие король раздал. Нашлось всё-таки на дне большое кольцо с зелёным камнем, прекрасное, какие в то время использовали епископы и князья.

Взял его король и, завернув в шёлк, кусок которого лежал в коробочке, подал Монжику.

– На, иди сейчас же, иди! – сказал он, колеблясь. – Иди к князю Свидригайлле, поклон ему от меня, и скажи, что посылаю ему этот перстень в знак обладания Литвой.

– Милостивый пане, – осмелился произнести Древицкий, – у нас как знак власти обычно дают меч, а перстень только епископам.

Ягайлло возмутился.

– Что ты будешь меня учить! Всё одно…

Он капельку задумался и грустным голосом добавил:

– Что делать? Лучше отдать самому, чем дать ему вырвать! Иначе нельзя помочь. Вы сами видите… он всё захватил! Человек, горящий, как огонь; когда у него закружится голова, он готов на всё. Иначе мы не выберемся. Это будет лучший способ. Он сразу смягчится, увидите.

Королевский двор переглядывался, но епископа Збышка уже не было, чтобы добавил королю мужества и сдержал.

Монжик, оборачивая в руках шёлковый узел, медлил с выходом, когда Ягайлло нетерпеливо воскликнул:

– Ну иди же, иди. Чем быстрей, тем лучше, чтобы у него не было времени рассердиться.

Сказав это, он сел, взволнованный и беспокойный, велев подать себе воды.

Находящиеся рядом паны не хотели его больше тревожить, но положение короля, их всех, горстки поляков, представляющей охрану, а теперь загнанной в замок, было таким, что равнялось осаде.

С того времени, как похоронили Витовта, Свидригайлло явно захватил всякую власть; в отношении короля и поляков он вёл себя так, словно бросал им вызов и хотел раздражать. Его слуги и русины громко объявляли, что оттуда и нога ляхов не выйдет. Издалека показывали им на горло.

На разум и умеренность Свидригайллы было совершенно нельзя рассчитывать. Полдня он бывал пьяным, а неожиданный захват огромных сокровищ, которые остались от Витовта, люди, стремящиеся к нему отовсюду, урядники и бояре, которые в надежде на награду сдавались ему и кланялись, вгоняли его в неизмеримую спесь.

Он и его русины смеялись в глаза над Ягайллой, над поляками, и специально приближались аж к окнам и сеням, чтобы бросить им вызыв и поругаться. Один Ягайлло льстил себе, что сможет смягчить и успокоить его; двор не питал иллюзий, чувствуя, что их ждёт плен или что похуже. Одно слово и маленькая драка могли вызвать резню.

Ожидали отправленного с перстнем Монжика, который приплёлся нескоро и только кратко поведал королю, что перстень отдал в руки князю, за который он сам должен был прийти благодарить.

Ягайлло и этому обрадовался.

– Видите! Видите! – сказал он своим. – Разве я не говорил? Сердце в этом человеке доброе, только кровь горячая, а ещё её этим молодым подливает, чтобы больше распалялась. Теперь он сразу будет другим.

Тем временем Монжик в другой комнате потихоньку рассказывал своим, как его с этим перстнем приняли.

Свидригайлло сидел со своими за столом и пил, стуча по столу кулаками, окружённый пьяными, как он, которые каждому его слову вторили поклонами, смехом, криками и хлопками.

Увидев в двери Монжика, он, нахмурившись, крикнул:

– А этот лях, чёрт бы его побрал, чего сюда лезет?

Затем, поклонившись, Донброва живо приступил к своему посольству и положил перед князем перстень. Увидев его, Свидригайлло подбоченился и начал заливаться смехом.

– Что я, баба, что он кольцо мне с камнем посылает? – закричал он. – Разве мне нужно, чтобы этот дед мне Литву давал, когда я её уже взял?

Монжик стоял, думая, что, опомнившись, он даст ему какие-нибудь достойные слова для короля, но он ничего не дождался, кроме горькой насмешки.

Он спросил, что отнести королю.

– Скажи ему то, что слышал, – крикнул князь, – а чего не захочешь ему повторить, я сам принесу.

Бояре покатились со смеху, смотря на Монжика, в котором кипела кровь; начали бросать разными словами, высмеивая его по-польски, пока в конце концов, поклоновшись, он не был вынужден уйти; больше ждать было нечего.

Король в этот день пошёл в кровать более спокойный, но его двор совсем не спал. Андрей из Тенчина, который осмотрел в замке всё вокруг и видел опасность ночного нападения, приказывал попеременно бдить одной части королевских людей и нести караул около замка и ворот. Мало кто прилёг на мгновение на сено, и никто не раздевался.

Свидригайлловы сотни, люди, недавно завербованные, которым деньги сыпали из казны пригоршнями, пили и окружали, вооружённые, горстку поляков, кипитясь и угрожая.

Нужно было иметь святое терпение, чтобы избежать стычки, когда малейшая ссора между слугами и челядью могла породить взрыв и кровавое столкновение, которого, казалось, они хотели. Поляки имели за собой храбрость и лучшее вооружение, но количество дружины Свидригайллы в десятки раз их превосходило. Из литвинов, которые рады были служить королю и княгине Юлианне, так же притесняемой, как и он, большая часть, опасаясь жестокости Свидригайллы, не смела подавать признака жизни.

Латинское духовенство, которого князь не выносил, хоть был крещённым и имел имя Болеслав, которого не носил, также опасалось насилия и выступать не могло.

Нужно было на что-то решиться, чтобы спасти короля из этого болота.

Все совещались. Остановились на том, что нужно кого-нибудь как можно скорее и тайно отправить в Польшу, прося о помощи.

Но всех их так стерегли и окружали, что никто не мог выйти за замковые стена без присмотра и насмешки. Выходящих преследовали, пока они не возвращались. Закли-ка Тарло, Топорчик, младший и более смелый, чем другие, ко всяким приключениям, устроил под вечер такой фокус: когда слуги напились, он надел длинный русский тулуп, шапку их кроем, припоясал такую же саблю, какую носили они, и в сумерках вышел, желая попасть к францисканцам, что-бы с ними ещё потолковать. Там, на Песках, как в языческ-ие времена, он нашёл забитые, охраняемые двери, что едва достучался, чтобы его впустили.

Настоятель обо всём знал и легко догадался, каково было в замке королю и полякам. Заклика нашёл его грустным и в сильной тревоге за короля.

– Будем день и ночь молиться перед Пресвятым Таинством, – сказал он Топорчику, – но что мы ещё можем, когда тут сам король ничего не может? Нужно по возможности скорее отправить гонцов в Польшу и не одного, а нескольких, потому что их могут схватить на дорогах, к епископу, к королеве, к сенаторам, чтобы хотя бы войско прислали для защиты короля. Все знают, что Свидригайлло безумец. Не может забыть брату, что долго скитался и был притесняем; около него такие же люди, как он… пьяницы и убийцы. Будьте бдительны днём и ночью… Мы будем молиться.

О побеге с отяжелевшим королём нечего было и думать.

Из монастыря некого было отправить в Польшу, поэтому Заклика должен был обдумать с другими, кого из челяди и каким образом так отправить, чтобы это не открылось и не схватили в дороге.

На следующее утро, когда Ягайлло, всё ещё пребывая в хорошем настроении и думая, что всё уладил перстнем, ожидал благодарности и визита, Свидригайлло приехал в замок со всей свитой, а сам шумно вбежал в комнату короля уже после утреннего обеда, пьяный и весь красный.

Король, смеясь, хотел приветствовать его добрым словом, когда тот начал кричать с порога:

– Старый гриб, ты думаешь, что я куплюсь на твои сладкие слова и лесть и стану тебе кланяться? Думаешь, что я уже забыл, как ты девять лет держал меня в неволе? Теперь наступило твоё время, ты попал ко мне в руки, я отомщу за свою обиду, отомщу.

Ошеломлённый король, подняв голову, почти не верил своим ушам.

– Да, ты мой пленник, – добавил князь. – Не отпущу тебя отсюда к молодой жёнке. Пусть она отдохнёт с ляшками, плакать по тебе не будет. Я надену на тебя колодки…

Ягайлло хотел заговорить, но пьяница ему не дал, по-прежнему злобно насмехаясь над ним.

– Король! Ты король! Я ни тебя, ни твоего королевства, ни ляхов не боюсь. За мной пойдут господа крестоносцы и все русины, а может, и ещё кто… Ляхи объявят войну, я тебя сейчас закую, свяжу и в темницу на хлеб и воду. Подыхай!

Ягайлло опёрся на руку, закрыв себе глаза; ничего не отвечал. Князь, бегая по комнате, громко выкрикивал, даже у поляков, слушающих в другой комнате, кровь попеременно бурлила и остывала в жилах от отчаяния. Андрей из Тенчина всё чаще хватался за меч, а другие должны были его сдерживать, чтобы не выскочил и не был причиной несчастья, потому что достаточно было одного крика Свидригайллы, чтобы их всех поколотили и вырезали. Они бы защищались как львы, но все погибли бы.

Ягайлло с великим терпением переносил оскорбления, упрёки и нападки, только вздыхая. Наконец из его груди вырвалось:

– Стыдись, что делаешь со мной! Я сейчас безоружен, в твоих руках, но я отомщу тебе!

– Ни мести, ни тебя я не боюсь, – крикнул Свидригайлло. – Останешься в плену, а если думаешь, что я позволю тебе отсюда посылать письма и жалобы, то ты меня не знаешь. И птица отсюда не вылетит. К тебе и от тебя никто не придёт и не выйдет без моего позволения. А начнёшь двигаться, и ты, и твои ляхи головы сложите.

И, погрозив кулаком, с шумом и хлопком, как вошёл, он выбежал назад. В сенях ему у дверей подвернулся Заклика, которого он принялся бранить на чём свет стоит, что смел подслушивать.

Он замахнулся его ударить, но тот бросился в сторону и исчез.

Обругав других людей из королевского двора, что стояли в сенях и перед сенями, с помощью двоих своих домочадцев он сел на коня и с криком уехал.

Потом никто, ни Андрей из Тенчина, ни Древицкий, не смели войти к королю, пока он не остынет.

Когда в конце концов подканцлер проскользнул в комнату, Ягайлло только руками ему показал в ту сторону, в которую отъехал Свидригайлло, не в состоянии произнести ни слова.

– Милостивый пане, – сказал Древицкий, – нам тут уже нечего ждать лучшего. Нужно срочно послать к королеве и нескольким панам, чтобы нас вызволили. Мы пропадём, это не так важно, но он вас замучает…

– Кого послать? Как? – спросил король очень тихо и робко.

– Пусть ваша милость назначит, – шепнул подканцлер, – каждый из нас готов служить, хоть бы и жизнью пришлось рискнуть.

Ягайлло долго думал. Жаль ему сделалось тех, которые были рядом с ним, и никого не хотел лишиться; отложил решение на потом.

Приближённые короля сосредоточились, приготовили оружие и, боясь нападения, решили постоянно быть начеку. А поскольку самому королю решительный шаг давался с трудом, всё опиралось на подканцлеров, Андрея из Тенчина, Добка и Монжика. Они должны были обдумать, как им вырваться из этого плена.

С этого дня уже не было сомнений, что они должны были считать себя пленниками. Свидригайлло поставил свою стражу у ворот, почти под самым замком, никого не позволяя ни впускать, ни выпускать.

III

Королева Сонька с глубокой печалью и беспокойством узнала о решённой мужем поездке из Люблина в Вильно. Она боялась для себя и для мужа мстительного Витовта. Её утешало одно: что епископ не оставлял его и сопровождал в поездке.

Не в силах вынести долгого молчания, она была вынуждена отправлять своих людей, расставлять, чтобы постоянно были новости из Вильны. На дворе Витовта у неё были старые доброжелатели, через которых её посланцы могли доведаться, что там делалось.

Однако она постоянно ходила в горячке, опасаясь и предчувствуя что-то плохое. Литовская корона, если бы она оказалась у Витовта, была бы вырвана у её сына, но над тем бдил тот железный муж, Олесницкий, который не мог допустить, чтобы Литва оторвалась от Польши.

Каждые несколько дней кто-нибудь приезжал в Краков. Там узнали о том, что князья разъехались, о болезни Витовта, а прежде чем Олесницкий, который перед его смертью выехал из Вильна, вернулся в Краков, прискакал туда нарочный с объявлением о смерти противника.

Королева могла вздохнуть свободней, но её охватила какая-то грусть, даже скорбь по человеку, который когда-то был с ней дружен, при котором с детства приютилась. Одна опасность миновала, но кому теперь должна была достаться Литва?

Сначала она ожидала скорого возвращения короля, не зная, как он распорядится Литвой, потому что о Свидригайлле ещё слух не дошёл. Некоторые полагали, что король позовёт Сигизмунда Кейстутовича, брата Витовта, спокойного княжича, который давно не подавал признака жизни, королю никогда ни в чём не противился, и не был помехой Витовту.

Но отдать Литву брату после брата – значило бы признать право наследования за их родом, а этого и польские паны боялись, и их король не мог захотеть.

Когда возвращение короля затянулось, всё более беспокойная Сонька то и дело тайно высылала курьеров узнать, что с ним случилось. Ехали её каморники, князья, дворская челядь, разные посланцы, которых щедро награждали, а королеве их никогда достаточно не было.

В это время она создала около себя целую сеть слуг всякого рода и целый невидимый двор, который был в её распоряжении. Ни охмистр двора, ни урядники не знали о них, старая Фемка и сама королева отправляли и принимали письма и словесные донесения. Иногда приносили правду, часто – слухи и басни, но это подпитывало и удерживало жизнь, а королеве добавляло слуг и помощников, которых она старалась иметь везде.

Последний посланец после смерти Витовта, едва добравшись до Гродна, встретился там с человеком, отправленным королём, который рассказал, что его держали в плену, и Свидригайлло обращался с ним бесчеловечно.

Эта новость уже разошлась по всей стране, когда добежала до Вавеля. Королеву она поразила как молния. Она уже не имела спокойной минуты. Она тут же отправила подкомория к епископу, умоляя его прибыть к ней.

Она встретила его на пороге в ужасной тревоге, с дрожью, заплаканная, бросаясь к его руке.

– Отец! Спасите! Король в плену!

Олесницкий казался вполне спокойным, ответил довольно холодно, что с Божьей помощью ничего плохого случиться не может.

– Король выстрадает за собственную неосмотрительность, – говорил он, – за излишнюю доброту и послушание к семье. Она всегда ему вредила, потому что он давал ей собой распоряжаться. Однако даже этот безумец не посмеет допустить насилия, потому что знает, что оно не осталось бы безнаказанным.

Успокаивая Соньку, епископ добавил, что ничем не пренебрёг, письма в Рим к папе отправил, чтобы святой отец своим грозным словом увещевал Свидригайллу. Послал также к королю Сигизмунду и другим христианским государям жалобы с просьбой, чтобы пришли на помощь несчастному Ягайлле.

– Видите, ваше величество, – завершил он, – что я не проспал ни минуты и делаю, что могу.

– Да, – живо ответила королева, – но зачем нам просить чужой помощи, когда мы сами можем спасти короля. Всё, что вы сделали, святой отец, было бы достаточно, если бы мы имели дело с кем-нибудь другим, а не со Свидригайллой, у которого мало ума и заливает его вином, а к Ягайлле давно хранил в сердце обиду и желание мести.

Епископ какое-то время думал.

– Итак, что делать? – спросил он.

– Боже мой! Собирать армию! – воскликнула в отчаянии Сонька. – На отголосок, что она идёт, Свидригайлло, силы которого ещё не собраны, должен испугаться. Тут никакие письма не помогут… нужно железо.

– Рано вынимать его из ножен и вызывать войну, – сказал Збигнев. – Откуда взять людей без съезда панов и шляхты?

– Созовёте съезд! – настаивала королева.

Успокаивая её, епископ спустя минуту доложил, что сначала следовало бы к Свидригайлле отправить послов и угрозой заставить его опомниться. Всего это королеве было недостаточно, казалось чересчур мягким, но она научилась так доверять епископу, что в конце концов подчинилась и на всё согласилась. Олесницкий находил, что новости преувеличены, опасности ещё не видел.

Тем временем во всей Польше с возмущением говорили о пленении, а курьеры королевы волновали шляхту… умы распаляла дерзость человека, который посмел так обращаться со своим паном, с коронованной головой.

Весь народ чувствовал себя этим оскорблённым.

Королева громкими увещеваниями, сетованиями, богослужениями умела разжечь эти чувства и показать угрожающую опасность.

Хинча и её прежние каморники, которые оставались на свободе, ездили по усадьбам по её приказам, громко разглагольствуя, что беда этому королевству, голову которого может безнаказанно держать в плену ленник, что позор упадёт на всю Польшу, если не заступится за своего пана.

Шляхта, легко поддающаяся волнению, уже группами съезжалась в замки, угрожая, крича на сенаторов, что мало заботились о короле, присваивая себе власть.

Королева не спала.

Когда там так шумно готовились встать на защиту Ягайллы и идти гурьбой, чтобы его отбить, в Вильне обстояли дела всё хуже.

Витовт держал в то время подольские замки, на которые Польша имела право и захотела их отобрать. При первом объявлении о смерти, прежде чем оно дошло до Довгерда, старосты Каменицкого, поляки, приманив его к себе, вынудили, чтобы он сдал им замок. Другие подольские замки, в которых сидели литвины: Смотрич, Скулу, Червоногрод и прилегающие земли, – поляки также отобрали.

Изгнанный Довгерд прибежал с жалобой к Свидригайлле.

Король ни о чём ещё не знал, когда разъярённый полученным донесением князь вбежал к нему в замок, крича с порога, что Ягайллу и всех, кто с ним был, ждёт смерть, если не прикажт тут же вернуть ему Подолье. Свидригайлло бушевал, подскакивая, оскорбляя короля, обещая посадить его в кандалы и пытать.

Ягайлло был встревожен, поклялся, что ничего не знал и не знает.

– Ты не пускаешь ко мне живой души, отправлять мне никого не даёшь; как же ты хочешь, чтобы я знал об этом и мог предотвратить?

К несчастью, король под предлогом отослать в казну подарки, которые Свидригайлло дал ему ещё при жизни Витовта, выслал с ними раньше Янка из Олесницы, через которого устно просил епископа помочь.

Никаких писем ему не дали, но он в них не нуждался, потому что своими глазами видел, что там делалось, и страдал вместе с королём.

Князь подозревал, что Ян из Олесницы мог отвезти на Подолье приказы, и его ярость доходила до безумия.

Он метался, словно гоняя по комнате невидимого врага, то подходил к королю и срывал на нём свою злобу.

– Прикажешь отдать мне замки, или твою голову с плеч сниму! – кричал он над ухом старца. – Ты и те псы твои, что тебе служат, всё это наварили! Повешу ляхов, тебя в колодках голодом уморю. Ты сдохнешь в моих руках.

Король то и дело тщетно пытался его успокоить.

– Дай мне возможность отправить кого-нибудь в Подолье? У меня никого нет! Я один.

– Всё-таки с тобой печать, потому что я видел, когда слуга для епископа Мацея в Троках ею привилей запечатывал; ты не можешь мне лгать; давай письмо под печатью, или умрёшь!

Ягайлло был готов на всё.

Ещё раз пригрозив, Свидригайлло, ругаясь, выбежал.

Едва за ним закрылась дверь, когда вошёл Андрей из Тенчина, а за ним Дрзевицкий, весь дрожа.

Король с мольбой вытянул к нему руки. Подканцлер, хотя трясся, не от страха, а от гнева. Сама та мысль, что он будет вынужден запечатать письмо, которое могло привести королевство к потери всех земель, приводила его в отчаяние. – Спаси меня! – воскликнул Ягайлло. – Это человек вспыльчивый; как говорит, так готов сделать. И я погибну и вы; нет уверенности, что будем жить. С Божьей помощью мы отберём Подолье, а жизнь никто не вернёт. Спаси меня! – Милостивый король, – резко прервал Дрзевицкий, – я чувствовал бы себя виновником в предательстве и грешником на совести, если бы использовал печать для такого письма. Не могу! Не годится! Скорей брошу печать в колодец и утоплю.

Король вскочил со скамьи.

– Побойся Бога! – воскликнул он. – Это словно вместе и меня бы ты бросил в колодец! Он завтра наденет на меня кандалы и бросит в темницу. Его палачи меня в ней задушат.

Вероятно, участь Кейстута пришла ему на ум, он вздрогнул.

– Он не посмеет вас тронуть, – прервал Андрей из Тенчина. – Всё-таки за нами целая Корона стоит. Не отважится.

– Он! Разве ты его знаешь? – воскликнул Ягайлло. – Я его помню ребёнком, и знаю, что, разозлившись, он не обращает ни на что внимания. Свою жизнь готов отдать и у другого её забрать… хотя бы не знаю, кем он был. Нужно дать ему письмо, ради Бога, чтобы спастись. Письмо…

Древицкий припал к королевским ногам.

– Нельзя, милостивый пане! Сошлитесь на меня, что я потерял печать, что я виноват. Пусть меня пытают, пусть отрубят мне голову. Жизнь отдам, а родину не предам…

Ягайлло прервал его стоном.

– Твоей жизнью он сыт не будет, – крикнул он, – мою возьмёт. Нужно отправить письма в Подолье, кто бы их не написал, запечатаю головкой от меча… нужно отдать ему замки или голову!!

На эту королевскую мольбу уже никто отвечать не смел, посмотрели друг на друга. Пришлось послушаться.

– Напиши мне немедленно письмо, – воскликнул король, – я приказываю. Я буду виноват, не ты… Моя воля… Заклика поедет с письмом, лучше сегодня, чем завтра. Пусть сейчас же готовится в путь. Михно Бучацкий, наверное, в Каменце сидит; кто другой на это отважится, как не он? Пусть сдадут замки тому, кого назначит Свидригайлло.

Тенчинский хотел выссказаться, Ягайлло взмахнул руками, веля ему молчать.

– Пиши письмо, мне жизнь мила!

После этого все, кто был при короле, подавленные и униженные, вбежали в комнату подканцлера.

Древицкий ломал руки. Андрей Тенчинский, человек с рыцарским сердцем, единственный не утратил мужества. Возмущался, но надежды не потерял.

– С каждым днём вокруг нас хуже, – сказал он, – мы терпели и молчали, король в неволе, мы пленники, в конце концов нужно думать о себе. Покамест солнце выйдет из-за Польши, роса тут глаза выест.

– Но как быть, если из Польши нам не вышлют подмогу? Что мы будем делать с пьяницей и безумцем? – вздохнул Древицкий. – Мы бессильны. Пожалуй, только Бог…

– Несомненно, Бог, Бог поможет, – вставил Тенчинский, – но мы также должны о себе думать, потому что, пока придёт подмога, от нас тут только кости останутся.

Он оглядел комнату. Было их в помещении урядников, каморников и разной королевской службы с десяток, все люди испытанные и верные.

Он положил палец на уста и, позвав их собраться вокруг него, начал шептать:

– Храбрости у нас предостаточно, тут единственное спасение в мужестве. Скажу вкратце: от этого безумного человека надобно избавиться. Хоть на его стороне много людей, это больше от страха, чем по любви, больше из-за денег, чем ради него. Если его задушим, никто по нему плакать не будет. Нападёт он ещё раз на короля так, как сегодня, что тут долго думать, одни с тыла закроют дорогу, другие набросятся на него с подушками и, прежде чем он крикнет, мы прикончим его. Иного спасения нет! Нет! – лихорадочно повторял Тенчинский.

Монжик и другие слушали, совсем не показывая ни удивления, ни возмущения. Напротив, казалось, все видят необходимость, и никто не отказывался.

– Ну, а потом? – сказал Монжик.

– Прежде, чем поймут, что случилось, нужно захватить замок, литвинов из него выбросить прочь, запереться, укрепиться и защищаться, пока не придут наши. Когда Свидригайллы не станет, бояре иначе запоют.

Снова все молчали, не противореча, внимательно слушали, только оглядывались, не шпионит ли за ними чужак. – Того, что я думаю, они вовсе не ожидают, – говорил он дальше, – видя короля испуганным и готовым на всё, нас тоже считают трусами. Поэтому никаких трудностей, дай-то Бог, я тут не предвижу, только нужно напасть на них смело и врасплох. Он всегда один входит в комнату, почти безоружный, нас десять, ну, пятнадцать, устроим засаду; а я, как первый, сдавлю ему горло, чтобы даже пара из его рта не вышло. Доспехов он не носит; того, кто приходит с ним, он оставляет во дворе. Наша челядь с ними справится, а замок… хоть бы в самом верхнем, бросив нижний, пришлось держаться, я думаю, выдержит, пока не придёт подмога.

Заклика с письмом едет в Подолье, это хорошо. Это нам нужно. Он был бы последним болваном, если бы с дороги, хотя бы за ним следили, не толкнул кого-нибудь в Краков, сказав, что уже о жизни идёт речь. Шляхта должна на коня сесть.

Эта смелая мысль Андрея из Тенчина отчаявшимся и измученным, которым нечего было терять, пришлась по сердцу, как надежда на спасение.

Один Древицкий немного был ею недоволен, потому что предательским убийством гнушался.

– Нужно, по крайней мере, довести его до того, чтобы напал на кого-нибудь из наших. Будет легче на совести, а так напасть на безоружного…

– Разве защищать господина и короля не наша обязанность? – вставил Монжик, который вместе с другими уже облюбовал предложение Андрея из Тенчина. – Хоть бы пришлось умереть, однажды нужно выйти из этого омерзительного гнёта, в котором нас хуже холопов держат. Он оскорбляет, ругает, угрожает. Во дворе ни один из нас показаться не смеет, чтобы русины над ним виселицей не издевались, на которой его повесят. Ей-Богу, этого уже достаточно. Человек, может, снёс бы, жертвуя ради ран Господних, но смотреть, как он издевается над старым королём, волосы на голове встают дыбом. Этого уже достаточно!

– Достаточно! Слишком много! – начали поддакивать другие. – Святые слова! Задушить его!

Андрей из Тенчина сам удивился этому неожиданному согласию. Охота к действию ещё в нём возросла.

– Тихо! – воскликнул он. – Король не должен ни знать об этом, ни догадываться; нужно хорошо оглядеться, рассмотреть замок, созвать людей, разделить, где который лучше… и держаться кучкой! Этот пьяный сброд Свидригайллы нам не страшен, половина его сбежит, половину задушим. Когда мы запрёмся в замке, они чёрта с два нас достанут.

Древицкий уже также не отказывался.

– А еда? – спросил он.

Андрей из Тенчина усмехнулся и добавил:

– Ещё при жизни Витовта я хорошо осматривал и обходил верхний замок. Мне показывали, хвалясь, ресурсы, которые у покойного князя всегда были готовы на всякий случай. Их хватит хотя бы на год осады.

Все покачали головами, сопротивления не было.

– Значит, за дело, и смело! – воскликнул Тенчинский. – Пусть каждый идёт готовиться, смотрит, и думает только об этом. Оружие нужно снести в кучу, а то теперь оно валяется по комнатам там и сям, доспехи иметь готовыми. Один другому пусть мужества добавляет, не отбирает. Мы положим этому скоту конец, какой он заслужил. Заколем его, как вепря.

Они постепенно начинали расходиться, советуясь с Тенчинским, а для отвода глаз делились на пары, по трое и шли в разные стороны. Пан Андрей остался один с Древицким.

– Ну а с письмом что сделаем? – спросил подканцлер.

– Ах! – вздохнул Тенчинский. – Письмо – это ваше дело.

– Я отдал бы много лет моей жизни, – забормотал Древицкий, – чтобы можно было мне не писать и не запечатывать.

– Тут нечем помочь, вы должны! Приказ короля, – сказал Тенчинский. – Бедный старик был вынужден в неволе, нож у горла, такое письмо ничего не стоит. Свидригайлло его хочет, нужно ему им глотку заткнуть, пока иначе его не задушим.

Подканцлер начал прохаживаться по комнате, вздыхая и ломая руки. На стене висел образ Христа, который он постоянно возил с собой; он обратился к нему с душевной молитвой.

– Если бы нашлось какое-нибудь средство! – забормотал он, стоя перед Тенчинским. – Если бы у Заклики был разум и мужество…

– О! – рассмеялся Топорчик. – Ни одному из наших Топорчиков милостивый Бог понемногу ни в том, ни в другом не отказал. Родом петухи хохлатые… Только одним дал больше мужества, другим – ума. Тарло неглуп, а отвагой с ним сложно сравниться.

– Нужно дать ему, хоть в башмак или одежду зашив, второе, секретное, письмо к Бучацкому, – шепнул тихо Древицкий. – В нём можно поведать, что король по принуждению высылает приказ, но они ни слушать его, ни сдавать замков не должны.

– Ба! Это был бы хороший способ, – усмехнулся Тенчинский, – но вы знаете, что из нас ни одного не выпускают из замка, не обыскав карманы, не пощупав за пазухой. И башмаки готовы снять. Королевского посла с письмами не отправят, не обыскав его, не везёт ли какой измены. Бог знает, отпустят ли его одного. Наверное, ему охрану дадут.

Оба задумались. Тенчинский грустно улыбнулся.

– Милый Боже, – сказал он, – я всего в жизни ожидал, потому что для рыцарского человека всякие приключения, как рыбе вода, а такие перепитии, в каких мы тут оказались… мне никогда даже не снились.

Древицкий, который, как подканцлер постоянно имел дело с воском, заметил в эти минуты жёлтую толстую восковую свечу, лежавшую на столе. Взял её в руку и задумался, поворачивая во все стороны.

Тенчинский молча глядел на него.

– Что вы думаете? – спросил он.

– Что я думаю? Гм! – ответил канцлер. – Думаю, что, если бы я эту свечу разрезал, вложил в неё письмо, склеил её хорошо обратно, чтобы было не видно, и дал её Заклике на дорогу, чтобы светил себе вечерами в постоялых дворах… Гм? Что вы скажете?

Андрей из Тенчина обхватил его от радости обеими руками.

– Я с воском дело не имею и обходиться с ним не умею, – воскликнул он, – но если нужна моя помощь, говорите! Я готов хоть зубами свечу грызть.

Древицкий, не дожидаясь, уже достал нож, разрезал пополам свечу.

– Однако нужно сказать Заклике, – добавил он со смехом, – чтобы не очень жёг свечу и отдал её в руки самому Бучацкому[1].

Они ещё стояли так, склонившись, у стола, работая со свечой, когда вошёл Заклика.

– Ну, – воскликнул он от порога, – у меня есть уже повозка и подвод, знаю, что со мной будет попутчик, и какой. Его прислал Свидригайлло, чтобы под страхом смерти завтра были готовы письма. Мне добавили такого же пьяницу, как он сам, только ещё более тугой головы… князя Михаила Бабу.

– Ну, а ты баб всегда любил, – рассмеялся Тенчинский, – для тебя это в самый раз. Бог тебя справедливо наказал. Вот тебе – баба!

– Мне его уж показывали, – добавил Заклика, – и говорили о нём. – Всю дорогу будет ужасно пить и покоя мне не даст, потому что, я слышал, болтает, когда пьёт.

– Тем лучше, когда башку зальёт, – прервал Тенчинский. – При пьяном трезвый всегда пан, хоть бы тот и князем был.

– Князь Баба поможет тебе охранять королевское письмо, – доложил Древицкий, обращаясь к нему. – Можешь его доверить ему, лишь бы ты мою свечу довёз целой.

– Свечу? – спросил удивлённый Тарло. – Какую свечу?

– Вот эту, которую я дам тебе на дорогу, – сказал подканцлер, показывая, – помни, её не жечь, а пану Бучацкому как можно скорее отдать её в руки, прежде чем… прочитает письма… Понимаешь?

Древицкий улыбнулся. Заклика поглядел и увидел на столе уже много выскобленного из середины воска и приличное отверстие, сделанное в ней. Об остальном было легко догадаться.

– Не бойтесь, – сказал он, – свеча доедет, лишь бы я живым на место попал. Буду её при себе держать – хотя бы на сердце.

– Ты доедешь целый и невредимый, не бойся, – сказал Тенчинский, – Баба будет бдить над тобой. Ты везёшь слишком важные письма для них, чтобы за тобой в дороге не присматривали.

Когда Тенчинский с Закликой вышли, подканцлер закрыл комнаты на ключ, перекрестился, прося у Бога помощи, и сел сначала писать это таинственное письмо к Бучацкому, чтобы было готово и хорошо спрятано в свечу, пока ему не помешают.

Едва он успел это сделать, когда постучал каморник, высланный королём, и спросил, был ли написан и запечатан приказ к Бучацкому. Ему не терпелось удовлетворить безумного брата и избавиться от преследования.

Подканцлер со вздохом достал из мешочка печать и, поцеловав её, точно просил прощения, что должны её использовать для такого акта, поставил на верёвке, висевшей на пергаменте.

Ягайлло ждал, то и дело спрашивая, беспокойный, уставший и встревоженный.

Он слишком хорошо знал Свидригайллу, чтобы пренебрегать его угрозой. Было достаточно, чтобы к гневу, который имел в сердце, он подлил старого мёда, и прибежал в замок разъярённый; король не мог быть уверен, что останется живым, а о сговоре своих защитников не знал.

Тяжело ему было отказываться от Подолья, он знал, что за это будет терпеть серьёзные упрёки от епископа и польских панов, потому что земля была текущей мёдом и молоком, всего было в изобилии, но он должен был спасать жизнь.

Ему приходило в голову, что он был сам виноват, предприняв это несчастное путешествие, несмотря на просьбы и предостережения жены. Тогда боялись только Витовта, никто не мог предвидеть, что гораздо более серьёзная пытка ждала Ягайллу от брата, которого любил, которого жалел, из любви к нему жертвуя ему Литву.

Он обвинял других, но обвинял и самого себя, потому что епископ, уезжая, уговаривал его вернуться; он очень обижался на польских панов, что не спешили с освобождением и, выдав его в добычу, покинули.

С этими мыслями бедный король, не в силах теперь выехать на охоту, потому что его бы не выпустили из замка, да и нужно было опасаться засады, почти целыми днями лежал в кровати. Тогда приходил кто-нибудь из его придворных, остановливался перед ним и должен был рассказывать обо всём, что слышал, видел, а иногда потакать жалобам короля.

Чтобы развлечь уставшего, с утра, начиная с погоды, с поля, какое представлялось охотникам, ему должны были постоянно рассказывать то, что приходило в голову: что делали люди, о чём болтала челядь, какое будущее предсказывали и тому подобное.

Никто не сделал движения, не вышел, не вернулся, чтобы король не спрашивал, не подзывал и не велел подробно рассказывать ему о малейших делах. Его всё интересовало, но больше всего Свидригайлло и его товарищи, их пиры, драки, гнев князя и преступления, какие он то и дело совершал.

Он отправлял на разведку, подслушивать, был любопытен, и это его развлекало. Из всего, что слышал, он по-своему извлекал успокаивающие прогнозы.

На другой день, как объявили, Заклика с князем Бабой должен был выехать в Каменец. Поэтому он пришёл попрощаться с королём и за письмом, которое, обёрнутое в шёлк, уже ждало рядом, а рядом кошелёк на дорогу.

Вид Заклики произвёл на Ягайллу неприятное впечатление, хоть спешил его отправить. Бормоча, он отдал ему то, что предназначил, благословил на дорогу и добавил в конце:

– Скажи Бучацкому ради Бога живого, пусть сдают замки, речь о моей жизни.

Итак, Тарло с одним явным письмом, другим, спрятанным в свече, в сопровождении князя Бабы двинулся в Подолье.

Он должен был пойти попрощаться к Свидригайлле, который велел прочитать ему письмо с печатью, а Бабе сурово велел поспешить.

В этот день у брата уже не было времени, чтобы напасть на Ягайллу, оставил его в покое, хотя постоянно бдил и ждал.

Вечером один из челяди прибежал с удивительной новостью, что своими глазами видел прибывшего из Польши бывшего королевского каморника Хинчу из Рогова; но люди Свидригайлло схватили его сразу у ворот, обыскали до рубашки, ища письма, и, ничего при нём не найдя, отвели к самому князю.

Воспоминание о Хинче на мгновение омрачило лицо короля, но в то же время пробудило любопытство, откуда он там взялся и что делал. Поэтому Ягайлло беспокоился, раз за разом спрашивая, что стало с этим Хинчей.

Доносчики говорили правду, потому что действительно Хинча из любви к королю и заботы о нём отправился добровольцем, не только, чтобы принести новости из Кракова, но он вёз Свидригайлле папские письма, кои тайно должен был отдать епископу. Их уже не было с ним, когда у ворот его обыскали.

После долгого ожидания и напрасных усилий на разведке, наконец Хинча появился в замке, страшно измученный дорогой, а больше, может, аудиенцией у Свидригайллы.

Когда его привели, король даже с кровати поднялся, на которой лежал, и сел.

– А ты тут откуда? – сказал он быстро и невнятно. – Кто тебя послал? С чем? Говори!

Хинча едва успел поклониться королю. Он был взволно-ван его видом, потому что, несмотря на то, что Кракове знали о тяжёлом положении Ягайллы, он не ожидал его найти таким измученным и подавленным. Он тяжело вздохнул.

– А! Милостивый государь! – воскликнул он. – Меня никто не посылал (не хотел признаться, что привёз письма). Начали у нас рассказывать, как тут, в Литве, с нашим королём очень плохо, поэтому я приехал добровольно, – не пригожусь ли на что? Но Боже мой милосердный! У меня и в голове не было, что наши оказались тут в такой жестокой неволи.

Он схватился за голову. Король, глядя на него с любопытством, вздыхал.

– Как дела в Кракове?

Хотя Хинча там был, и в этом боялся признаться, чтобы, рассказывая о дворе, не пробудить каких-нибудь подозрений. Он ответил, что только из слухов знает, что там все здоровы и с грустью ждут господина.

– Когда ты сюда приехал, тебя обыскивали и расспрашивали? – спросил он дальше.

– Мало того, что у меня в саквах всё перевернули, – сказал Хинча, – казалось, что внутрь меня хотят заглянуть… чуть брюха не распороли. Потом меня отвели к князю, чтобы я выслушивал его выдумки и брань.

– Он сам тебя спрашивал? Что ты ему сказал? – прервал король, наклоняясь к нему, чтобы лучше услышать ответ. – Меня притащили в Гастолдов дом, – говорил, приблизившись, Хинча. – Длинная комната, стол во всю длину, лес жбанов. Князь у одного угла, дружина вокруг, а когда вошёл, я почувствовал такой хмель, что от одного воздуха можно было опьянеть. Князь начал с брани, угрожая, что и меня, и всех ляхов повесит, если я ему сразу не признаюсь, с чем я был послан и кем. Я предложил хоть на Евангелии поклясться, что прибыл один по доброй воле, прослышав, что с королём мало людей, а я был его бывшим слугой.

Они бросились ко мне, постоянно угрожая то дыбой, то петлёй.

– Дыбой! – прервал грустно король. – Что удивительного! И мне уже ею угрожали, ты не лучше меня!

– Из пустого никто не нальёт, – говорил дальше Хинча. – Я не мог ни в чём признаться, ни имея ничего на уме. Потом стали спрашивать, что делалось в Кракове.

Ягайлло с беспокойством поглядел на Хинчу.

– А ты что им говорил?

– Как обстоит дело и правду, что созывают шляхту и собирают большую армию, чтобы идти на Литву короля отбивать. А если у него с головы упадёт хоть волос, то тут камня на камне не останется.

Король сильно встревожился, но руки его сжались.

– И ты ему это сказал?

– А почему я не должен был ему сказать? – отвечал Хинча. – Пусть знает, что его ждёт. Не лишнее. Правда, услышав это, бросились на меня, крича, рыча, кулаки мне под нос подставляя; один даже ударил в шею сзади и начали кричать, что они сами раньше пойдут на Польшу и обратят её в пепел.

Но сам князь только усы закусил и, покачивая головой, посмотрел на своих.

– То, что я им сказал, это правда: что шляхту созывают на Варту, чтобы как можно скорей собрать войско, – говорил Хинча, вздохнув. – Злились, злились, смеялись, шутили, но в итоге это им было как-то не по вкусу. Начали друг с другом спорить, а мне указали на дверь.

Король глубоко задумался, рассуждая, хорошо ли поступил Хинча, угрожая войском; не увеличил ли этим опасности? Прибывший спокойно стоял, уже немного остыв после того, что вытерпел.

На отголосок о прибытии Хинчи и пан Андрей из Тенчина, Монжик, Древицкий и другие начали входить в комнату, дабы узнать, с чем он приехал. Хинча им всем объяснил, что прибыл по доброй воле, услышав, что король в опасности, чтобы служить ему или с ним умереть.

Король, который вспомнил, как несправедливо его мучили в Хецинах, в совести чувствовал, что был в долгу перед ним, и молчал, а потом забормотал:

– Если Бог даст, живыми спасёмся из этого плена, я тебя за всё вознагражу.

Когда его расспрашивали, Хинча не признался, что бывал в Кракове, рассказал только о том, что слышал об отправленных папе письма, на которые не сегодня-завтра князю Свидригайлле должен был прийти выговор.

Он не хотел хвастаться тем, что сам счастливо привёз эти письма, вшитые в одежду, присланные в руки епископа Мацея, и, прежде чем появился в замке, отдал их отцам францисканцам.

Этот день был не очень весёлым для князя Свидригайллы, потому что сначала ему привели этого Хинчу, от которого он узнал, что шляхта вооружается и собирается идти на Литву, а спустя несколько часов епископ Виленский Мацей подъехал к Гастолдову дому, желая с ним увидиться.

Сначала его хотели отправить ни с чем, потому что Свидригайлло не любил католическое духовенство и боялся, но епископ через боярина велел объявить, что у него есть письмо от папы князю.

Услышав это, Свидригайлло сразу протрезвел. Уже Хинча дал ему пищу для размышления, а тут прибыло папское посольство, о цели которого легко было догадаться. Должно быть, за Ягайллу заступались его защитники.

Ксендза Мацея впустили к князю, который из столовой комнаты, потому что без конца в ней просиживал, вышел, чтобы его принять, в другую.

После нескольких слов епископ достал пергамент со свинцовой печатью, при виде которого лицо Свидригайллы скривилось. Сам он читать не умел; с деланным пренебрежением спросил, что в этом открытом письме было.

– Суровое слово от святого отца, – ответил епископ, – чтобы вы короля Ягайллу не держали в неволе.

Свидригайлло вскочил и начал кричать то же самое, что повторял постоянно: что Литва была его, что она принадлежала ему, и ни Польше, ни папе он подчиняться не думает; у него будет свой патриарх и епископ.

Когда на это епископ даже не хотел отвечать, князь смутился, остыл и, вырвав письмо, бросил его на стол.

Потом болтал о своих обидах, о неволе и притеснениях, о том, что в течение девяти лет страдал от Ягайллы, о присвоении его прав на Литву.

Он поднимал вверх сжатые руки, бросал их, но молчаливый, знающий людей, терпеливый епископ Мацей стерпел этот гнев, зная, что в заносчивости уже зародился страх, некое сомнение, колебание.

Не вдаваясь ни в какой спор с разгорячённым и наполовину пьяным человеком, пытающимся только пугать, ксендз Мацей, в течение какого-то времени послушав повторные нарекания и угрозы, поклонился и хотел уходить.

Это хлоднокровие, молчание, физиономия, не проявляющая ни малейшей тревоги, больше беспокоили князя, чем могли бы слова епископа.

Он не смел его задерживать и дал ему уехать, сам возвращаясь к своим боярам, которых нашёл так же, как оставил, за столом, за кубками, наполовину в шутку, наполовину правдой ругающихся, аж до кулаков.

Среди русинов было достаточно и литовцев, которые лучше знали Польшу и её силы, Ягайллу привыкли уважать, а Свидригайлле только из страха должны были служить.

Те начали приводить в себя и смягчать русинов, легко принимающих участие в ляхах, доказывая, что они плохо послужат князю Свидригайлле, когда испортят его отношения с королём и Польшей. Однако они должны были обращать их осторожно, потому что с распущенными дело было нелёгким.

К счастью, именно в этот день вернулся русин, отправленный на разведку узнать, что делалось в Польше, который, добравшись до Люблина, уже там слышал, что в Варке собиралась шляхта, созывали армию и хотели отправить послов с угрозой к Свидригайлле.

Князь, вернувшись от епископа, когда сел за стол, нашёл вокруг очень горячий разговор.

Одни ляхов высмеивали и ни во что их не ставили, и обещали забросать их шапками (это старое выражение), другие, более осторожные, вспоминали, что у князя не было готового войска, и если польские рыцари придут к Вильну, они должны будут сдать его и бежать, потому что ни в людях, ни в замках они не были уверены, где много старых тайно благоприятствовало Ягайлле.

Свидригайлло слушал, опираясь на руку, пил, не говоря ничего, брови его взъерошились, лоб покрыли складки, плечи дрожали. В течение нескольких дней постоянно слышали его крики, теперь мрачно молчал. Слегка колебался. В душе ничего не изменилось, но он понял, что торопливостью мог всё себе испортить.

Поздним вечером, вдобавок, совсем неожиданно прямо в Виазмы приехал князь Симеон Голшанский. Родной дядя Соньки. Свидригайлло должен был принимать его как гостя, потому что русинов хотел привлечь на свою сторону, и видел в нём одного из своих будущих союзников.

Симеон жил далеко от Литвы и не вмешивался в здешние дела, человек был немолодой, спокойный, но люди знали, что ему в необходимости храбрости и ума хватало. Он не рвался на завоевания, чужое его не соблазняло, но то, что держал, умел держать сильной рукой.

В голову Свидригайлле сразу пришло, что дядя королевы мог быть послан по делу Ягайллы, но где Краков, а где Виазма?

Старый Симеон, кланяясь великому князю Литовскому, при входе поведал ему, что прибыл к нему, чтобы жить вместе с ним в союзе и согласии и посоветоваться об общей обороне и безопасности.

– Мы как были с Витовтом, – сказал он, – так хотим с тобой быть и идти, куда нужно… и глаз друг другу не выкалывать.

Поэтому он, должно быть, был рад будущему союзнику Свидригалло, а так этот гость давал ему возожность поесть и выпить, начали снова заставлять столы и приносить жбаны.

Князь Симеон, с твёрдой головой, привыкший к простой жизни, ел хорошо и от выпивки не отказывался. Его никто не видел опьяневшим, хоть целый день иногда с людьми за столом сидел и кубок за кубком выпивал. Он пил не спеша, поэтому, хоть постоянно, но безвредно.

Когда Свидригайлло сел с ним в конце стола, немного отодвинувшись от своих бояр, не мог выдержать и сразу начал рассказывать и хвалиться, как он тут у немощного старца ещё при жизни Витовта всё выхватил из рук, как захватил сокровища, которые княгиня Юлианна хотела себе присвоить, захватил замки искусством и предательством, и теперь уже чувствовал себя там таким могущественным, что никого не боялся.

Эта победа, которая далась ему легко и бескровно, опьяняла Свидригайллу больше, чем мёд. Он без меры дерзко рассказывал о захвате Руси, Подолья, Волыни и тех русских земель, которые держали поляки. Это казалось ему таким же лёгким, как захват Литвы без оружия, которому обязан был болезни Витовта и доброте и слабости Ягайллы.

Симеон слушал, внимательно присматриваясь, не прерывал, не противоречил, не поддакивал, с тем превосходством, какое даёт спокойный ум над дикой яростью. Свидригайлло, привыкший к тому, что бояре ему горячо поддакивали и поднимали каждое слово, в конце концов уже сам начал остывать. Он испугался этого немого слушателя, с такой важностью и хладнокровием вытягивающего слова, на которого он, всё сильней сражаясь ими, казалось, никакого впечатления не произвёл.

– Я слышал, – сказал наконец Симеон, – что вы тут короля Ягайллу в замке держите?

Свидригайлло подтвердил головой.

– Что с ним думаете делать?

Князь, удивлённый этим прямо брошенным вопросом, когда ему казалось, что свою ненависть и всё желание мести излил, замолчал.

– Что я с ним сделаю? Ну что? Он меня держал в неволе! Меня… Девять лет я мучился… от меня отделывались милостыней… Всё забирал Витовт, мы должны были ему служить и кланяться, а он хозяйничал на моём наследстве. Что же? Теперь я здесь пан и научу его уму-разуму, пусть сидит!

Симеон не показал ни малейшего удивления.

– Готовьтесь к войне, не мешкая, – ответил он сухо. – Ну, война эта будет немаленькой и нелёгкой и протянется, наверное, долго. Я слышал, что ляхи уже к ней готовятся. Папа разослал против вас письма, все уже знают, что Ягайлло в плену. Поляки купят венгерского короля, который жаден до денег.

Свидригайлло, которому это привело на ум недавно полученное папское письмо, с многословного стал вдруг молчаливым.

– Князь Симеон, – сказал он после раздумья, протягивая ему руку, – вы мне брат, вы русин, как и я… ну, советуйте, что мне предпринять? Как лучше?

И слегка заколебавшись, добавил:

– Я Ягайллу хорошо достал… это трудно исправить, но его нужно было напугать. Он такой. Ему угрожать легче всего… Я ляхам угрожал виселицами, держу их в плену. Что же, теперь их отпустить и поклониться? Стыд и срам… Я ещё должен душить, пока Подолья не отдадут.

Князь Симеон хорошо знал, что убеждать словами Свидригайллу было напрасно; он покивал головой и говорил дальше, как если бы напал на его мысль.

– Что я вам посоветую? Вы зашли уже далеко, назад отступать нельзя. Не дайте им взять вас голыми руками. Готовьтесь к войне, к войне. Оглянуться не успеете, как она придёт. А у вас, несомненно, есть люди и гарнизоны в крепостях?

– Война! Я не боюсь её! – закричал Свидригайлло, взмахивая руками. – Что мне война? Нужно время, чтобы собрать полки. Да! Бояр и старшин, что пойдут со мной, у меня достаточно, а людей – кто их знает? – разве в местных можно быть уверенным? Они с ляхами общались, держались, пили, ели.

Войско нужно стягивать с Руси, а гарнизоны разобрать и рассадить. Ни сегодня, ни завтра этого не смогу сделать. Меня бояться, потому что убиваю немилосердно, они должны знать ужас, но что у тех Витовтовых внутри? Кто их знает?

Свидригайлло подёргал бороду.

Гольшанский по-прежнему внимательно слушал и давал ему исповедаться.

– Поляки тоже к войне так скоро не приготовятся, – говорил дальше князь, – я их знаю! Они должны много болтать и совещаться, ссориться и спорить, прежде чем что-нибудь решат. Армии у них теперь не много… а я им на шею крестоносцев пущу.

Он рассмеялся, прищурив глаза.

– Это правда, – спокойно сказал Гольшанский, – но для них речь идёт о чести, о старом короле, которого держат в неволе. Весь свет знает, это позор для них. Что люди скажут, если бы своего государя не защитили? Он столько лет ими правит!

– Говори: они – им, а не он – ими! – крикнул Свидригайлло.

– Именно за это его любят, – ответил Гольшанский. – У нас на Руси иные обычай и люди. Мягкого пана они не выносят, потому что сами твёрдые, а ляхи уклончивые и гладкие, железной руки над собой не выносят… Ягайлло им мил… Я слышал, в Польше кипит и готовится…

Свидригайлло всё внимательней прислушивался; уже хотел заподозрить Симеона, что его могли послать по делу Ягайллы, когда тот прибавил:

– Вы ведь держите Подолье? Там в замках нужно посадить сильный и верный гарнизон. Хотите верных людей? Дам вам моих русинов.

Это подношение снова подкупило Свидригайллу и развеяло подозрение.

– Ха! Подолье! – воскликнул он пылко. – Эти негодяи ляхи вырвали его у меня предательством. Довгерда схватили за горло… и он выпустил ключи… Но Ягайллу, угрожая колодками, я прижал так, что он должен был выслать письма, чтобы замки вернули назад моим наместникам. Я отправил Михайла Бабу. Они должны отдать мне замки, иначе их короля из тюрьмы не выпущу.

– Король дал письма? – спросил Гольшанский.

– Должен был! – закричал Свидригайлло. – Должен был… Испугался…

В течение минуты молчали. Свидригайлло смочил губы в кубке.

– Ну, – сказал он, – что стало, то стало; но если Ягайлло будет жив и свободен, не забудет вам этого плена. Вы сделали его навеки своим врагом. Его ляхов также. Это уже вечная ссора с ними. Если вы так вели себя с королём, наверное, с панами его не лучше… они этого не простят! Не простят!

– Я плюю на них! – дико вскакивая, воскликнул Свидригайлло. – Что мне они? Что? Ну, а с Ягайллой, князь мой, я лучше знаю, что всегда можно сладить. Это человек такого сердца, что мстить не любит, не умеет. Сразу убил бы, может, а на другой день забудет. Я его знаю. Говорят, что когда он крестоносцев разбил на голову, когда самого старшего магистра и лучших солдат трупом положили, он потом на поле боя молился за них и плакал. Ляхи и немцы где-то его в молоке приготовили. Я бы танцевал, глядя на трупы, радовался и пинал их ногами!

Гольшанский так дальше вёл разговор, что не преображал Свидригайллу, не усмирял его, а спрашивал только, приготовился ли к тому, что его ждёт, и боялся для него войны. Этим он больше его вывел из себя и разволновал, чем если бы противоречил и угрожал. Спокойно и покладисто Свидригайлло не умел разговаривать. Почти не было дня, чтобы за столом не полоснул ножом и не дал пощёчины кого-нибудь из своих, когда все напились.

Тут с князем Симеоном ссора была невозможна, а надоел ему тем, что постоянно напоминал, что, не будучи готовым к войне, он нарывался на неё. Поскольку Гольшанский ехал с Руси, а Свидригайлло опасался Сигизмунда Стародубовского, брата Витовта, как бы тот не требовал наследства после него и захваченных в Троках сокровищ, обратил вдруг разговор на него и начал спрашивать, не слышал ли о нём. – Сигизмунд Кейстутович столько лет спокойно сидит на своём уделе, – сказал Гольшанский, – что люди о нём забыли. Ничего о нём не слышно! О нём нечего беспокоиться. Хоть это Витовтов брат, но он никогда не был ему ровнёй. Он постоянно общался с Мазовецкими и от них научился спокойно сидеть в дыре.

Свидригайлло сделал презрительную гримасу.

– Я ни ему, ни Юлианне не думаю давать гривны из того, что забрал в Троках… – воскликнул он. – Это литовское сокровище… Мне самому теперь много нужно, потому что, желая иметь людей, каждого нужно брать золотом. Насытить их трудно – давай и давай! Это сокровище пойдёт быстро.

Вконец утомленный этой спокойной беседой князь ударил кубком о стол.

– Э, кум Симеон, – крикнул он, – достаточно беды вытаскивать и забивать себе голову тем, чего нет, а может, никогда не будет… На погибель врагам! Напьёмся!

Гольшанский не отказался. Бояре, привыкшие на службе Свидригайллы к этой забаве, подвинули жбаны, начали наливать. Голоса сразу возвысились, смешались, поднялся весёлый шум. Прибывший гость, казалось, ею вовсе не гнушался, поддерживал их, с интересом прислушиваясь, слегка улыбаясь. Казалось, он полностью разделяет веселье и мысли.

До поздней ночи продолжалось это пиршество, в конце которого Гольшанский трезвый встал из-за стола и, оставив ещё пьющего Свидригайллу с его двором, пошёл в свою гостиницу.

Наутро король, попросив епископа Мацея отслужить святую мессу, слушал её набожно на коленях.

Это был пятничный день, а значит, и пост, который Ягайлло всегда строго соблюдал. Поэтому после мессы он позавтракал хлебом и водой, с грустью на душе, когда ему объявили, что пришёл поклониться князь Симеон Гольшанский.

В одиночестве и неволе этот дядя жены, хоть не часто появляющийся и немного забытый, был ему как посланник небес. Он очень ему обрадовался.

С распростёртыми объятиями он вышел ему навстречу.

– Ну! Ну! Смотри, князь, смотри! – начал он шутливо. – Хей! Что со мной случилось! И от кого! От родного брата, которого я люблю, которому я отдал Литву, хоть знаю, что поляки мне за это голову намылют! Ну, гляди! Я! Король, у него в плену!

Гольшанский огляделся, не смея говорить, потому что королевский двор окружал их и слушал. Он только многозначительно подёрнул плечами. На сердце Ягайллы было тяжело!

– Смотри! Смотри! – повторял он. – Не как короля, не как брата, как язычника меня мучает и угнетает. Я старый, не вынесу этой нужды и позора.

И, прервав нарекание, воскликнул:

– Вы видели его? Вы говорили с ним?

– Ещё вчера, – сказал Гольшанский тихо, бегая глазами вокруг. – Он свирепый и забывчивый, да вы знаете его, сердится недолго, долго выдержать не может; этот гнев пройдёт!

– Дай-то Бог, – вздохнул король.

Затем подошёл подканцлер Древицкий и обратился к князю:

– Ваша милость, вы должны бы поговорить с князем Свидригайллой. Это невиданное дело, чтобы кто-нибудь так сажал в тюрьму своего пана и издевался над ним. Если это месть, то несвоевременная и нехристианская, всё-таки король его вознаградил, дав Литву.

Ягайлло и другие, обступив Гольшанского, стали обращаться к нему с жалобами. Князь слушал и молчал. Только из его физиономии и нескольких слов можно было догадаться, что надеялся на лучшее будущее и перемены.

– Я тут ещё на какое-то время останусь, – шепнул он в конце, – но я готов служить посредником. Не поеду отсюда, пока не дождусь, что это обернулось к лучшему.

Довольный король, встав, начал обнимать князя Симеона, который, не желая оказаться в подозрении, вскоре с ним попрощался и вернулся из замка в Гастольдов дом. Находясь постоянно при Свидригайлле, он хотел предотвратить новый произвол.

Это прибытие князя Симеона, папских писем, о которых он уже знал, и даже Хинчи из Рогова, немного Ягайллу в этом заключение взбодрило и добавило надежды.

Свидригайлло, который практически каждый день на него нападал с бранью и угрозами, безжалостно мучил, несколько дней в замке не показывался.

Товарищи Ягайллы, поляки, пользуясь этим, тайно разбирали и готовили к исполнению свой замысел освобождения короля, хоть бы убийством, чтобы в любую минуту его можно было осуществить.

Андрей из Тенчина и Монжик осматривали все углы, обходили дворы, считали людей, заранее распоряжались, где кто должен стоять, и делили между собой работу.

Все поклялись, что если князь снова отважится напасть на короля, злоупотреблять и раздражать, они бросятся на него, убьют и немедленно дадут знак маленькому гарнизону выбираться из замка.

Если Свидригайлло приедет, один должен был встать под окном и ждать знака платком, что Свидригайлло умер, чтобы расправиться с литовцами и захватить замок. Хинча, которого допустили к совету и действию, всем сердцем пристал к ним.

IV

В следующее воскресенье епископ Виленский Мацей в часовне, устроенной на скорую руку в королевской комнате, вновь отслужил святую мессу.

С того дня ни Свидригайлло, ни Симеон Гольшанский в замок не заглядывали. Было глухо. Никакие новости из Гостолдова дома не доходили, а эта удивительная тишина увеличивала нетерпение поляков и беспокойство за своего государя. Опасались, как бы Свидригайлло, каким-нибудь коварством или силой схватив Ягайлло, не выслал его в какой-нибудь другой замок в глубине Литвы и не отделил от двора. Ни на минуту от него не отходили.

Поговаривали о том, что Ягайллу хотят выслать в Крево или в Новогродок, а Андрей из Тенчина, Монжик, Хинча и другие раздумывали, как противостоять насилию. Однако они немного рассчитывали на князя Симеона.

После святой мессы епископ отвёл короля в сторону и объявил ему новость, которая была у него от отцов францисканцев, что шляхта на съезде приняла решение немедленно собраться всеми силами в Киянах на берегу Вепря и не мешкая двинуться оттуда в Литву.

Свидригайлло был уже со вчерашнего дня об этом осведомлён, и когда гонец донёс ему, в Гастолдовом доме так кричали и шумели, что стены тряслись.

Бояре по-пьяни рвались, угрожали, но Свидригайлло, по-видимому, рассчитывал, и только усы кусал и ругался. Он не ожидал, чтобы поляки так скоро могли выступить.

Король обрадовался и испугался, как бы эта новость о войске не довела до бешенства уже немного успокоившегося Свидригайллу.

Епископ Мацей, сообщая об этом, превозносил к небесам большое рвение и усердие королевы Соньки, которая не имела отдыха, пока не выпросила съезд, а потом сама на нём не вымолила решение поспешно собрать армию для освобождения короля.

Он говорил, что вся Корона знала, что эта оперативность была делом королевы.

Услышав это, Ягайлло смутился и опустил глаза, почувствовал себя виноватым. Ксендз Мацей уверил его, что сильной тревоги, скорби, неизмеримому труду королевы те, кто были свидетелями, как ревностно она старалась, не могли не восхититься и нахвалиться.

Она одна сделала на съезде так, что не тянули до весны, а решили выступить, пока ещё держалась зима, пользуясь замёрзшими болотами и реками.

Они стояли так, разговаривая, у окна, когда Ягайлло, поглядев в него, побледнел.

В воротах, которые были видны только оттуда, он увидел въезжающего на коне Свидригайллу. К счастью, его сопровождал князь Симеон.

Придворные-заговорщики, увидев вдалеке князя, согласно данному слову, тут же договорились, чтобы каждый занял условленное место. Сделался шум, бегали, шикали, хватались за оружие, а Андрей из Тенчина, Монжик, Хинча и семь самых сильных так разместились за дверью комнаты, чтобы по данному знаку молнией вбежать в неё.

Короля охватило сильное беспокойство, он попросил епископа не покидать его, с той надеждой, что чужой свидетель, духовное лицо, может сдержать приступ гнева, к которому он был готов. Он давно не видел Свидригайллы иначе как в ярости, вбегающего в замок с угрозами и оскорбительными словами.

Комнату наполнила тишина и только у дверей, за которыми стояли заговорщики, приоткрыв их так, чтобы нельзя было поднять щеколду, слышно было тяжёлое дыхание. Андрей из Тенчина перекрестился, обратился к Богу и достал подушку. Другие последовали его примеру. Впереди стояли они вдвоём с Монжиком. Под окном ходил в ожидании знака белым платком Берсач.

Ягайлло медленным шагом вышел навстречу брату, готовый ко всему, что могло с ним случиться.

Свидригайлло, бледный, с закушенными губами и беспокойно бегающими глазами, вошёл, не так спеша, как обычно, в королевскую комнату. Снял колпак с головы, чего раньше никогда не делал.

Его лицо было нахмурено, угрюмо, зло, но видно было, что он пытался сдержать себя.

– Ну что? Ляхи болтают, что я тебе в плену держу? Я, я хотел только, чтобы ты отдал польские замки, которые принадлежат Литве, так как их держал Витовт. Я не хуже, чем он. Ты дал письма, я тебя не держу. Ты свободен… Ещё тебе в подарок я приказал выдать из казны сто тысяч рублей, а для твоего двора соболей, куниц, шуб и шёлка столько, чтобы им на всю жизнь хватило. Будешь ещё на меня жаловаться?

Все слушали, не веря ушам. Свидригайлло, словно принуждённый, сдерживая голос, бормотал дальше:

– Какая тут была неволя? Какая? Я тебя не закрывал. Я не выпускал тебя до тех пор, пока не сделал, что следовало. Теперь иди! Богом свидетельствую, пусть и князь Симеон слушает… Не держу. Возвращайся в Польшу. Ляхи мне какими-то послами угрожают, я не буду с ними говорить, не нужно послов. Зачем? Армией мне угрожают; разве я объявлял вам войну?

У слушавшего Ягайллы прояснилось лицо, он вытянул к нему обе руки, но Свидригайлло их не коснулся.

– Я сразу отправлю в Польшу курьера, – сказал король, – чтобы ни послов, ни войска они напрасно не высылали.

– Но подольские замки – мои! Прикажи мне их сразу отдать! – прибавил Свидригайлло, уже резко повышая голос.

Король опустил глаза.

– Ведь я дал письма.

– Ну! Ну! Лишь бы твои ляшки не вырывали, не бросались и не покушались отобрать, потому что тогда – война! – сказал князь.

Король ему ничего уже на это не отвечал. Последовала минута неприятного молчания.

– Возвращайся к жене, – сказал насмешливо Свидригайлло. – О! Она там, я слышал, место себе не находила, чтобы как можно скорее мужа из неволи выпустили. Какая тут была у тебя неволя? Я не сажал тебя в темницу. Ты в замке сидел как пан, ты и твои ляхи. Я голодом вас не морил, колодок никому не надевали. Теперь ещё отсюда серебра, как льда, вывезешь достаточно, и подарков дать не постыжусь. Ну, ворота открыты, не держу вас. С Богом, возвращайся в Польшу…

Свидригайлло покачал головой, и когда король подошёл, чтобы его благодарить, он, надев колпак, ни на него и ни на кого уже не глядя, повернулся к двери и вышел.

Князь Симеон остался.

На королевском дворе после беспокойства и тревоги наступила непередаваемая радость. Ягайлло ожил. За неимением кого обнять, он обнял князя Симеона, потому что ему присывал эту внезапную счастливую перемену.

Гольшанский отрицал и шептал тихо:

– Из Польши пришли слухи о войске… Сонька поспешила их отправить. Её благодарите.

Ягайлло сложил руки для молитвы.

Андрей из Тенчина, Монжик, Древицкий, которые, спрятав подушки, вошли в комнату, целуя королю руки, начали настаивать, чтобы немедленно собирались в дорогу, не откладывая ни на один день, чтобы безумному человеку в плохой час не пришла охота задержать короля.

Нельзя было предвидеть, что донесут о подольских замках, сдачу которых могла остановить свеча, и снова рассверепевший Свидригайлло был готов заключить короля в темницу.

Так что надо было пользоваться временным настроением.

Король соглашался на всё, но, всегда послушный, он находил, что приготовления должны занять по меньшей мере несколько дней.

Тем временем для того, чтобы остановить послов и объявить о полученной свободе, Хинча вызвался ехать назад первым гонцом.

Так сверх всех ожиданий, в минуты, когда отчаившийся двор готовился к безумной обороне короля, рискую собственной и его жизнью, оковы чудесным образом лопнули, и вместо преследования, их осыпали подарками.

Они были свободны!

Более серьёзные, как Древицкий и Тенчинский, были вне себя от радости, благодаря Бога за освобождение.

В первые минуты все, не исключая короля, обезумели. Только он, пользуясь счастливой переменой, утверждал, что порывистый, безумный брат-чудак, в сердце был добр и привязан к нему.

На это другие молчали; поскольку знали и каждый день смотрели на эту доброту, жертвой которой падали люди.

Древицкий в тот же день приготовил письма к королеве и сенаторам, донося, что всякая опасность миновала, а Ягайлло возвращается из плена.

Когда Хинча на следующее утро пришёл проститься с королём, а тот его, по привычке, хлопал по плечу и спрашивал, чем его вознаградить за службу, верный Хинча поднял голову и, целуя королевскую руку, сказал:

– Милостивый пане, разве я смел бы это просить?

– Ну, проси, проси смело, – прервал Ягайлло.

– Я ничего не желаю, только, – тут он снова начал целовать руку, – только, чтобы тот, кто меня оклеветал и отправил в Хецин, за свой змеиный язык ответил. Призову его на суд.

Король смутился и лицо его вытянулось.

– На что тебе это? – проговорил он. – На что?

– Чтобы я был чист в глазах людей. Страш свободно ходит и хвалится, что безнаказанно очернил королеву!

– Не время начинать с ним дело, – ответил Ягайлло. – Возвращайся-ка в Польшу.

Хинча уже уходил, когда король спросил:

– А где этот Страш?

– Сидит у себя в Бьялачове, и волос с его головы не упал.

По лицу старого государя видно было, что воспоминание об этом несчастном деле пробуждало гнев, погребённый в сердце.

Хинче добавили двоих из челяди, и посольство отправилось в путь.

Ягайлло, чувствуя, что уже в безопасности, хотел поехать в литовские леса на охоту, по которой соскучился, но Андрей из Тенчина и Древицкий упросили его, чтобы этого не делал, как можно скорей покинул Вильно и спешил в Польшу, где его беспокойно ожидали королева и знать.

Может, Ягайлло не дал бы им так легко склонить себя к этому, если бы в тот же день вечером не пришёл князь Симеон доверчиво предостеречь, что Свидригайлло по-пьяни снова угрожал королю, и если бы не сдали подольских замков, угрожал неволей и местью.

Итак, двор короля, уже почти не слушая его, приказал выкатывать кареты, нагружать их, собирать сундуки, вязать саквы, подковывать коней и быстро готовиться в дорогу.

Подканцлер и то заметил, что Ягайлло из тех ста тысяч тысяч рублей, которые пожертвовал ему брат, из того меха, шуб, сукна и шёлка так уже во все стороны бросал подарки, начиная с Симеона Гольшанского, что если бы они остались там дольше, наверное, раздал бы всё до динара.

Остановить его было невозможно, а это доставляло ему такое удовольствие, что было жаль лишать его этого.

Уже был выбран день для отъезда, когда Ягайлло во что бы то ни стало захотел попрощаться с братом, который сам к нему прийти не хотел. Поэтому, взяв с собой Древицкого, Тенчинского и немного людей, он поехал в Гастольдов дом.

Там по целым дням и ночам пировали, и если князь был дома, всегда, в любой час его можно было застать за столом с пьяными боярами, при мисках и жбанах.

Там и нашёл его Ягайлло. Увидев, что он входит, князь даже не удосужился встать, только бояре пошли отдать дань уважения.

Свидригайлло был в довольно хорошем настроении, хоть доверять ему не стоило. Он закричал королю издалека:

– Уже едешь? Езжай! И не оболги меня, что я тут тебя мучил и в плену держал. Ничего с тобой не сделалось, ты цел, возвращаешься к жене. С другим человеком, не со мной, так бы легко не прошло.

Тогда король, присев на лавку, благодаря за подарки, мягко начал давать советы, чтобы не раздражал поляков, и так уже взбешённых, и оставался верным королевству и ему.

– У меня есть свой разум, ты не учи меня, – прервал его Свидригайлло. – Буду знать, что делать! Узнают меня твои ляшки… только усижу здесь.

Кто-то из бояр, более осторожный, дал ему знак, чтобы так не открывал своих мыслей, поэтому он замолчал и начал подшучивать над королём. Наконец, налив себе и ему кубок, он вынуждал Ягайллу выпить с ним.

– Ты знаешь, что я никогда не пью ни мёда, ни вина, – сказал спокойно король, – воду, если хочешь, с тобой выпью.

– Ты что… боишься, что я тебя отравлю? – крикнул князь. – Можешь пить со мной то же, что и я. Я не хуже тебя.

– Отродясь ничего горячительного и хмельного в рот не беру, – повторил Ягайлло. – Не могу.

– Но со мной должен пить.

– Воду.

– Нет… мёд!

Ягайлло молча отставил кубок, потому что, как запаха яблок он не выносил, так и горячительного напитка даже вдыхать не мог.

Лицо Свидригайллы уже начало краснеть, губы – дрожать, и, схватив кубок, он силой впихнул его в рот Ягайлле, даже Симеон Гольшанский прибежал его защищать.

Князь напал на него и на короля с ужасной злобой, начал ругаться, а так как в гневе он не знал удержу и можно было бояться какого-нибудь применения силы, потому что он становился всё более агрессивным, Тенчинский с Монжиком схватили короля под руки и вывели из комнаты, а Гольшанский тем временем удерживал на лавке мечущегося Свидригайллу, сам предлагая ему выпить за короля, сколько хочет кубков. Он вынудил его с ним пить. Он вынудил его с ним пить, и так это кончилось.

Это неожиданное столкновение в минуту отъезда тем больней задело Ягайллу, что было множество свидетелей, потому что в комнате было полно бояр, которые, пьяные, осмелевшие от дерзости князя, смеялись и уважать его не хотели.

Первый раз Ягайлло почувствовал себя сильно обиженным, но отъезду уже не только не противился, но сам его хотел ускорить.

На следующее утро король со всем своим отрядом заехал к отцам францисканцам послушать святую мессу, куда и епископ Мацей его проводил. Там Ягайлло, одарив монахов, веселее отправился в путь, направляясь прямиком в Хелмское.

Только тогда, когда старик заехал в лес и вдохнул воздух, к которому грудь его так привыкла, к нему вернулась жизнь, вся свобода и весёлость. А так как везде по дороге люди встречали его с уважением, оказывая ему почтение, он теперь ощутимей вспоминал, какое сильное унижение испытал в Вильне. Он перед всеми жаловался и, вспоминая о плене и обхождении с ними брата, возмущался.

У границы на дороге появилась шляхта, приветствуя. Из Кракова дали знать, что королева Сонька, епископ Збышек, воеводы Краковский и Сандомирский, каштелян Краковский, великий маршалек и достаточно других панов едут навстречу Ягайлле, который на масленицу в Туре хотел приехать в Сопот и там встретиться с женой и с ними.

Сонька везла с собой двоих сыночков, для которых только что съезд назначил учителя и надзирателя, Винцента Кота из Дубна, хранителя Гнезненского и шляхтича Петра Рытерского.

В Сопоте король нашёл, что все его уже ожидали. Заплаканная королева с детьми вышла с ним поздороваться. Вышестоящие кланялись ему в ноги, епископ благословил и окропил святой водой, толпы подбрасывали шапки с криком: «Да зравствует!»

Когда он видел, какая любовь его там окружает, его мужество росло.

Королева не хвалилась тем, и даже не вспоминала, как неутомимо на протяжении всего плена она кричала, просила и торопила отправить войско. Об этом свидетельствовали другие, говорил епископ, когда она ушла, свидетельствуя, что она не знала отдыха, покуда не склонила шляхту вооружиться для эффективной защиты особы и чести своего пана.

Ягайлло тоже стал с Сонькой нежнее и послушнее, былая привязанность к ней вернулась; хотя жили они теперь как друзья, не как супруги, а королева думала только о детях; Ягайлло снова думал об охоте, лесе и вынужден был думать о делах государства, бремя которых легло на него. Осаждали его с ними, лежало множество дел; он все дела отсылал к епископу Збышку.

Не задерживаясь надолго в Сопоте, все поехали на Масленицу в Сандомир, куда созвали шляхту. Там двор опередил Хинча, который, как прямой свидетель, рассказал о королевском пленении, об издевательстве над ним.

Из слухов уже знали, что Ягайлло вытерпел от брата в Вильне, и хотя одной правды было достаточно, чтобы возмутить людей, но Хинча кое-что к ней прибавил, так что короля в Сандомире готовились приветствовать как мученика. Гнев шляхты на Свидригайллу увеличило и то, что его гарнизоны из пограничных замков выезжали в Люблинское и на Русь за добычей, словно хотели вызвать войну.

Прогуливаясь так перед приездом короля с королевой по городу и замку, среди многочисленного съезда шляхты на другой день он надменно встретился с приятелями и гуляющим с братом Чёрным Яном Страшем.

Сначала он не хотел верить своим глазам; не думал, что он рискнёт там появиться, зная о королеве. Кровь в нём закипела.

Ян Страш, доверяя друзьям, которых было у него достаточно, полагая, что со смертью Витовта дело было забыто, приехал специально, чтобы не показать тревоги и окончательно стереть воспоминание об этом.

Хинча не показал по себе, что задумал, что сейчас или никогда должен отомстить и призвать к суду.

Они несколько раз прошли рядом друг с другом, Хинча ничего не говорил, не обращал на него внимания, притворялся равнодушным, но ждал прибытия королевы.

– Сам Господь Бог так устроил, что виновник попал ко мне в руки, – говорил он тихо, – теперь или никогда.

Приехал король, которого радостно и горячо приветствовали; толпы проводили его в верхний замок, а когда на следующий день он вышел в комнаты, набитые сенаторами и шляхтой, приветствуемый сердечными криками, начал благодарить, потом сам попросту рассказывать, как его там мучили, и что он выстрадал… за грехи свои (он со смирением так выразился), крикам и угрозам в адрес Свидригайллы не было конца.

Тут же за троном сидела королева, прислушиваясь, и сердце её, должно быть, росло, видя, как там красноречиво проявлялась привязанность к Ягайлле и его роду.

Она также советовала королю, когда он должен был выходить, чтобы жаловался и рассказывал, как страдал за свой народ, чтобы этим его сердца склонил к себе.

Возвращённое ей влияние теперь выросло и окрепло, Ягайлло чувствовал, что в ней имел лучшую советчицу.

Совещания в Сандомире были в начале бурные, особенно по причине Подолья и Луцка, принадлежащих короне, которые Свидригайлло присвоил себе силой.

Отправили оттуда к нему посольство, вызывая на общий съезд и переговоры, на что, как можно было предвидеть, князь с усмешкой ответил, что ему нет необходимости участвовать в съездах и вести с ними переговоры, а то, что держит по праву крови и наследства, этого никому не отдаст.

На узурпатора было уже сильное возмущение, но оно выросло до наивысшей степени, когда отправленного с упрёками Лутка из Бжезия разозлившийся Свидригайлло ударил по лицу.

Прежде чем сандомирский съезд разошёлся, Хинча через охмистра Мальского обратился к королеве с мольбой и уговорами, чтобы вызвала Страша на суд короля, потому что лучшего времени для этого не было, а виновник находился в Сандомире.

Уже в Вильне Хинча, как мы знаем, просил Ягайллу об этом суде, теперь королева горячо подхватила поданную мысль. Напрасно охмистр, а с ними многие другие отговаривали от суда, Сонька во что бы то ни стало хотела открыто очиститься, король сопротивлялся, упрашивал, наконец согласился. Королева умоляла, целуя ему руки, стояла перед ним на коленях, повторяла, что иначе не отмоется от этого пятна.

Остановились на том, что был назначен рыцарский суд, а заседать на нём должен был Пётр из Видавы, судья Серадзкий.

Страш, не имея ни малейшего предчувствия, что его там ждало, весело развлекался, самоуверенный из-за долгой безнаказанности, когда, как гром с ясного неба, на него упал вызов в суд.

Он застал его среди большого сборища друзей, родственников, свойственников, которых Страш всегда щедро принимал и заполучал их расположение.

И случилось неожиданное чудо – в мгновение ока комната и дом опустели, все разбежались, отказываясь от всяких связей с несчастным.

Только один, стыдясь его покинуть, родной брат Страша по прозвищу Чёрный, остался ему верен. Оба понимали, что бороться с королевой было трудно, и должны были готовиться к суровой казни. Не знали, что делать, и Ян, спасая голову, думал сбежать в Литву к Свидригайлле, или в Чехию к гуситам… но и побег был труден, потому что вокруг дома охраняли, он не мог сделать ни шагу.

Только теперь Страш вспомнил, что видел и встретил тут Хинчу, и был уверен, что никому иному, только ему он был обязан местью.

Всю ночь провели два брата у лампы, потихоньку совещаясь, как нужно защищаться.

– Хоть бы я поклялся, – сказал Ян, – не поможет это, а если бы судья освободил, и так не избегу кары.

Серьёзные люди появлялись со стороны королевы как свидетели и обвинители. Во главе их охмистр двора её Войцех Наленч Мальский, каштелян Ленчицкий, Мшщуй из Слечинна, Клим Вотрубка из Стжелца, Пётр Куровский, Ясько из Конецполя, Хинча из Рогова и многие урядники, каморники и придворные.

В замке был созван суд.

С одной стороны стояла вся эта громада обвинителей, с другой стороны Ян Страш, один-одинёшонек, потому что никто на помощь ему не смел прийти, кроме брата. Все, что вчера его окружали, в тревоге спрятались, некоторые отрицали знакомство с ним.

Обвинение клеветника, против которого раздавалось столько голосов, было несомненным.

Страш стоял униженный, бедный, казалось, просит судью только о милосердии. Он потерял выправку, голос, спесь, дрожал и не смел поднять глаз.

На дороге, когда они шли с братом в замок, их встретил Хинча и, словно умышленно и насмешливо ему поклонился. – Если вы льстите себе, – крикнул он, – что лаем из-под лавки, как Гневош Долевич, избежите страшной кары, вы очень ошибаетесь. Вы должны вкусить того же, что мы по вашей милости вытерпели!

Дали показания перед судом по очереди сам охмистр Мальский, потом другие, что Страш рассеивал по Кракову лживую информацию, чернил перед придворными королеву. Также всем было известно, потому что сам князь Витовт этого не утаивал, что Страш ездил к нему в Вильно, обвиняя королеву, и по его наущению князь обвинил её перед королём.

Все согласно дали показания против Страша.

Виновник в свою защиту не мог сказать ничего больше того, что ничего не знает, что не жаловался, не говорил ничего. Всё отрицал.

Когда свидетели закончили, Страш, подняв правую руку, начал вызывать на поединок, на суд Божий.

Но эти суды уже не были в обиходе, и Хинча первый гордо ответил:

– Ни один рыцарский муж с человеком обвинённым, без чести, под таким обвинением на ристалище выйти не может; он бы запятнал себя, сражаясь с неравным себе и бесчестным.

Другие также повторяли за ним, что с клеветником никто в поле не выйдет. Наступило зловещее молчание.

Судья, не в состояние иначе, велел Страшу очиститься клятвой.

Хотя клятвопреступление было явным, виновник, спасая жизнь, дрожащим голос опроверг то, чему много серьёзных людей были свидетелями, достойными веры.

Это его не очистило, не могло избавить от наказания за лжеклятву. Хинча из Рогова уже стоял наготове с приказом короля, чтобы тот немедленно был выдан старосте Сандомирскому и заключён на дно башни. Ему едва дали попрощаться с братом, когда замковые слуги схватили его у двери и поволокли за собой. Хинча хотел, чтобы он был отправлен в Хецин, но сандомирская башня была не лучше той, в которой он сидел, а перевозить его не было необходимости.

Так была отомщена невинно оклеветанная королева, хотя её врагам это не закрыло рот. Король с королевой уже были в Кракове, когда обиженный Лютек из Бжезия, на силу живым вырвавшись от Свидригайллы, вернулся из Вильна, прося отомстить.

Уже давала о себе знать открытая война с тем неблагодарным братом. Ягайлло ломал руки, не зная, что делать, и чувствуя, что сам был виноват, своей уступчивостью в начале осмелив Свидригайллу.

Олесницкий и другие упрекали его в этом.

В одну из таких минут горечи и ворчания вошла королева. Она сначала дала мужу долго горевать, потом, когда он, беспомощный, жаловался на свою долю, она начала говорить:

– Пока есть время, с этим нужно справиться, а то дальше будет трудно. Слушайте меня только. Как женщине, самой мне не пристало вмешиваться в эти дела, вы делайте то, что я посоветую, не говоря, что это у вас от меня.

– Советуй! – воскликнул государь, поворачиваясь к ней. – Чтобы было эффективно.

– Свидригайлло – ваш брат, – сказала королева, – но такой, каким Авель был Каину. Если бы он не боялся мести, кто знает, выпустили бы вас живым из Вильна. Он не хочет держать Литву из ваших рук и быть подвластным вам, хотя и при Витовте он нарушал клятву верности. Вы должны его сбросить, а на его место поставить другого.

– Но я ему кольцо дал и сделал великим князем.

– То, что дали, вы так же можете отобрать.

– А как же это сделать? – воскликнул Ягайлло. – Он всё держит в руках, вся Русь с ним… Он захватил все замки… Я был бы должен вести войну.

– Вы и без войны от него избавитесь, – говорила королева тише. – Достаточно кивнуть Сигизмунду Кейстутовичу, тот найдёт подходящую минуту и Свидригайллу схватит или в тюрьму посадит. Симеон, мой дядя, будет лучшим посредником в этом деле. Брат Витовта – человек спокойный, трезвый, серьёзный, и, будучи обязан вам княжеством, не восстанет против вас. У него и на Руси есть друзья, он легко свалит Свидригайллу… Вы только ему кивните.

Король, слушая, глубоко задумался.

– Ты умна, моя женщина, – сказал он, подумав. – Совет твой хорош, но без Збышка ничего, нужно ему это сказать…

– Скажите сами ему это, – прервала королева. – Вмешиваться в это – не моё дело. Говорить и думать должны вы. Женщине не пристало лезть в дела государства, потому что врагов и завистников она себе прибавляет, а тех и так достаточно. Даже когда хочет что-нибудь сделать, должна через других… Пусть меня в этом никто не видит, не знает, что это от меня.

– А ты уверена в Симеоне? – спросил король.

– А кто же его склонил поехать в Вильно к Свидригайлле? – сказала Сонька с улыбкой, в которой пробивалась гордость. – Я всё-таки сама должна была стараться об этом, но так, чтобы никто обо мне не знал.

Ягайлло промолчал. На следующий день в Совете уже тайно говорили о Сигизмунде. За него было именно то, что от другого бы оттолкнуло.

Ближе не знал его никто, мало кто о нём слышал, так спокойно он хозяйничал в своём уделе во время всего правления Витовта, ничего не добиваясь больше того, что ему дали.

И справедливо говорили о нём то, что мы повторили: что, вступая в брак с мазовецкой княжной, он принял обычаи мазовецких князей, охранял свою землю, на чужую не покушался, дабы наслаждаться миром.

Епископ Збышек и многие из сенаторов были на его стороне, хотя раньше, наверное, не поднимали бы за него голос, чтобы наследство после брата не казалось преемственным.

Только многим не нравилось то, что с Кейстутовичем нужно было договориться тайно и избавиться от узурпатора втихаря, предательством. Для этого дядя королевы Симеон был на руку как посредник. Они должны были согласиться на то, чтобы Свидригайллу каким-либо либо образом свалить и выгнать.

Первый раз упомянул о Сигизмунде Кейстутовиче сам Ягайлло, но для тех, кто его знал, было явным, что эта мысль пришла к нему не сама собой, потому что неблагодарного Свидригайллу он всегда любил, имел к нему слабость и, даже намереваясь его сбросить, бормотал, что ему придёться что-нибудь выделить на Руси.

Збигнев Олесницкий, а с ним другие угадали в этом совет королевы. Эту идею приняли, но, несмотря на то, что она была хорошей, от того, что вышла от Соньки, свидетельствуя о её влиянии, она многих плохо к ней расположила.

Враги росли вместе с мощью и влиянием, которое она каждый день себе приобретала. Это не была уже боязливая Сонька первых дней, незнающая страну и людей, среди которых должна была жить, а женщина, проверенная несчасчастьями и страданиями, закалённая борьбой, сильной воли, мать, стоящая у колыбели своих сыновей, заботливая об их правах.

Клевета, оружие завистников, лилась на отважную женщину со всех сторон, хватаясь за всякие предлоги, как во время бури текут потоки по большим норам и расселинами, вырывая землю и прокладывая себе новые дороги.

Корибут и чешские гуситы, которые приехали в Краков для обсуждения христианской правды, разгромленные и изгнанные Олесницким, во мнении враждебных имели Соньку тайной опекуншей и советницей.

Когда Ягайлло тянул с выступлением и походом против Свидригайллы, чтобы отобрать Волынь, неосведомлённые о том, что делала королева, приписывали ей задержку, хотя она поддерживала Сигизмунда.

Это был год воин и поражений, потому что на помощь обезумевшему Свидригайлле бросились все враги Польши.

Уничтожение, пожары, убийства и грабёж распространялись вокруг. Старый король воевал на Руси, Сонька бдила в Кракове.

Чашу горечи, которая была ей предназначена, она ещё не испила до дна.

В том же королевском замке, рядом с детьми Соньки, скрывалась Ядвига, эта внучка Казимира, на которую ещё были обращены глаза всех расположенных к Пястам.

Несмотря на сердечную доброту и расточительность, Ягайлло всех сердец себе купить не мог. После двадцати лет царствования в нём по-прежнему видели чужака, узурпатора… Некоторые до сих пор называли его язычником, королеву прозывали Русинкой, скучали по дряхлым Пястам.

Хотя обручение старшей дочки, Ядвиги, с Фридрихом Бранденбургским было почти разорвано, какие-то обязательства всё ещё продолжались. Приятели Пястов надеялись увидеть на троне Ядвигу, а с нею предпочитали скорее Бранденбурга, чем литвина.

Из чего это родилось? Сегодня определить трудно. Всем владело духовенство, оно не могло пожаловаться на свою обездоленность, однако часто должны были вести борьбу с королём, находили в нём сопротивление и стимулы к самоуправства.

И отсюда, может, проистекала эта неприязнь к Ягайлле и его крови. Не забыли ему ни епископа Выша, ни епископсмких владений, занятых во время войны для того, чтобы накормить голодных; его и семью подозревали в тайном расположении к гуситам, то снова в симпатии к восточному обряду. Вины Витовта, Корибута, Свидригайлло бросали на плечи старого короля, а часть из них перепедала на королеву.

Любопытные издалека, тайно глядели на тот уголок замка, в котором, изолированная, как монашка, коротала свои дни принцесса Ядвига.

На неё возлагали тихие надежды, что капля крови Пястов вернётся на трон.

У Соньки было два сына и она могла надеяться, что корона на кудель не перейдёт. Поэтому её подозревали… в ненависти и желании избавиться от Ядвиги, которая также имела права на трон.

Для новой клеветы пища была готова. Когда король ещё собирался в Литву и проездом был в Кракове, посмотрев на свою старшую дочь, он нашёл её грустной и бледной, и с беспокойством спрашивал, что с ней было.

Её старшие дамы, воспитательницы, двор опускали глаза, не хотели и не могли ответить. Шептали, что она больна.

Вызванный магистр Генрих, посмотрев на принцессу, вынес суждение, что это была болезнь молодости, от которой одно взросление её излечит. Внезапное развитие изнурило принцессу, созревание исчерпало. Но старые кумушки и злобные бабы думали иначе. Когда принцесса начала бледнеть, румянец – гаснуть, появился сухой кашель в груди, шептали в уши друг другу: отравлена.

Это слово, сказанное злобными устами на ветер, назавтра из клеветы стало правдой, уверенностью, доказанной вещью. Однако первыми это рассказывали те, кто был ближе, кто мог знать лучше.

А кто мог отравить королевского ребёнка, ежели не та, у детей которой он угрожал отобрать корону?

Говоря о яде, не решались называть по имени отравителя, но искоса, многозначительно… глядели в ту сторону, где жила Русинка.

Ксендзы, вздыхая, шептали на латыни: Is fecit cui prodest.

Никто не спрашивал, было ли на чём-нибудь основано подозрение. Принцесса таяла на глазах, бледнела, кашляла, слабела… поэтому говорили о яде.

Когда слабость Ядвиги становилась всё явней, слуги придумывали, что в присутствии её наречённого, маленького Фридриха, после того, как чего-то выпила, она потеряла сознание, а потом сразу началась эта неизлечимая болезнь. И… продолжалась целый год… что самым лучшим образом доказывает, какой глупой выдумкой была эта мерзкая клевета.

Отрицать её никто не решался.

Королева чувствовала её в воздухе, хоть никто не смел ей об этом объявить. Не в состоянии сама приблизиться к больной, чтобы не быть заподозренной, потому что знала, как ненавидят мачеху, она посылала лекарей, молилась Богу, чтобы отвести от неё этот удар.

Но принцесса гасла на глазах.

Она ходила как грустная тень по замковым комнатам, преследуемая любопытными глазами, заранее оплакиваемая как жертва.

На самом деле жертвой этой фатальности была королева Сонька, которой судьба готовила новую боль. Кто знает? Может, даже в отцовском сердце ужаснейшее подозрение.

Бедной женщине дано было испытать все мученичества и всяческое злословие. Ей нужны были мужество и нечеловеческая сила, чтобы их вынести, пережить и не упасть под ними. Этой таинственной силой были… дети. Её вооружало материнство. Не могла бросить их сиротами, должна была жить для них.

Словно для того, чтобы продлить пытку, болезнь принцессы протянулась целый год, а в это время были минуты заблуждения и надежды, которые, казалось, объявляют о спасении.

К Ядвиге вернулись румянцы, к ней возвратилась детская весёлость. Она улыбалась своим служанкам, хотела жить и рвалась к жизни. Но эти последние приливы молодых сил быстро проплывали и уходили. Принцесса снова бледнела, кашляла и слабела. Возвращалались скрываемые слёзы, тайные молитвы, зловещие предчувствия.

Королева редко могла её видеть, потому что девушка неохотно к ней шла, возвращалась разгорячённая. Ей привили такую сильную ненависть к мачехе, что даже мягкость и доброта Соньки назывались лицемерием и предательством.

Старые няньки в глазах королевы читали ожидание смерти, когда она спрашивала о здоровье; говорили, что была нетерпелива, хотела, чтобы как можно скорее наступил конец.

Неумолимая смерть подходила. Принцесса слегла.

Страдая, бедная, может, повторяла то, что шептали около неё:

– Меня отравили! Отравили!

Няни, которые сами подали эту мысль, потом, как подхваченные из уст Ядвиги, свидетельство, обвинение разносили по свету.

Однажды вечером старая Фемка пришла к королеве заплаканная, но когда та её спросила о причинах слёз, она признаться не хотела.

Она только жаловалась на день и час, которые их сюда привели, на эту горячую корону, которую надели ей на голову.

– О, лучше бы мы не видели этого края, этого города и этих людей с языками ужей и змей! Мы слезами поливаем наши дороги и должны будем пить слёзы.

– Фемка, что случилось? – спросила королева.

Старая воспитательница с внезапно высохшими глазами сделала резкое движение.

– Эти негодные ляхи! Смеют говорить, что ты её отравила! Повторяют, что она сама тебя обвиняет, что слышали из её уст. Этого нам ещё не хватало!

И залилась слезами. Королева уже даже не могла плакать. Раньше умела выплакаться и это приносило ей утешение, теперь слёз у неё не было… они сгорали где-то внутри и одновременно обжигали её грудь. Погружённая в мысли, она поглядела на свою старуху и, заломив руки, пошла к окну.

Два краковских каноника, ксендз Адам Свинка и ксендз Ян Элготт, почти ежедневно навещали принцессу.

Первый из них развлекал её благочестивым чтением, другой был её исповедником, советником и утешителем. Оба были очень к ней привязаны.

Ксендза Элготта королева знала; ей в голову пришло, пока жива Ядвига, через капеллана обратиться к её совести и использовать свидетельство, что не подозревала её в отравлении.

Но захочет ли девушка, в которой поддерживали и подпитывали ненависть к мачехе, засвидетельствовать истину?

Король находился ещё в Кракове. Каждый день он заботливо спрашивал о своей старшей, ему доносили, что ей плохо… и грустно вздыхал. Сонька скрывала от него свои слёзы и беспокойство, их и так всегда было достаточно. Практически ежедневно приходил Олесницкий, почти каждый раз принося горькие упрёки и страшные угрозы.

Уверенный в своей власти над королём, епископ его не жалел. Он ругал слабоумного старика как подростка. Иногда кровь литвина на минуту бурлила, он сопротивлялся, кричал, угрожал, но на следующий день, униженный, прощал. Королеве слишком нужна была его сила сегодня и завтра, чтобы даже в защиту мужа смела выступить против неё.

Окружённая врагами, в одном Олесницком она находила опеку и защитника; на него она возлагала надежду, что он сохранит трон за её сыновьями. Епископ привык распоряжаться, был жаден до власти, если не ради себя, то ради костёла, а опека над малолетними и королевой обеспечила ему правление на долгие годы.

Но, доверяя Олесницкому, следуя его советам, она не смела ему жаловаться на эту новую клевету, может, ещё более страшную, чем первая, создателей которой нельзя было ни выследить, ни наказать.

Епископ, должно быть, угадал её мысли, потому что сам начал разговор о Ядвиге.

– Отец мой, – отвечала королева со слезами на глазах, – ничего я о ней не знаю, кроме того, что больна; приближаться мне к ней нельзя, потому что я мачеха, и меня подозревают…

Об остальном епископ догадался… немного задумался.

– Ваша милость, позовите к себе каноника Элготта, – сказал достойный муж, – он сумеет этому помочь, чтобы принцесса сама дала свидетельство правде.

Такой совет был согласен с мыслью самой королевы, он укрепила её в том, что намеревалась делать.

Каноник Элготт и Свинка были единственными из духовенства, которые ближе других общались с Ядвигой; этот цветок на отростке королевского стебля, только распустившийся и уже увядающий, пробуждал в них живое сострадание. Оба были людьми больших способностей и уже тогда выделялись среди магистров в быстро разрастающейся Краковской академии.

Первый из них, Элготт, занимался больше теологией, другой – латинской поэзией, и ею славился. Королева велела пригласить к себе на следуюший день Элготта.

Хотя набожная и ревностно исполняющая все религиозные обязанности королева, подозреваемая в том, что отдавала предпочтение восточной традиции, была не очень любима латинским духовенством. Подозрительно смотрели, когда она крестилась, входя в костёл, потому что были люди, которые утверждали, что креститься по-католически она не научилась.

Каноник Элготт очень редко её видел, в замке показывался только из-за Ядвиги, впрочем, он не имел там никаких обязанностей. Однако просьбу королевы он немедленно удовлетворил. Она хотела говорить с ним лично.

– Отец мой, – сказала она, когда они вошли в боковую комнату, – я обращаюсь к вам как к духовному отцу в таком важном и щепетильном деле, что никому на свете не хотела бы его доверить. Вы видите моё поведение, смотрите на мои отношения с принцессой Ядвигой. Я стою вдалеке, чтобы не дать повода к клевете, и однако злобные люди обвиняют меня, что я желаю её смерти, и даже, что я ускорила её ядом. На дворе повторяют, что якобы сама Ядвига, чувствуя, что умирает, меня в этом обвинила. Бог свидетель, я избегала видимости… я любила этого ребёнка моего мужа, её силой от меня отпихнули, в её молодом сердце прививая ненависить. Отец мой, уверьте её, как страж совести, как её духовный отец, пусть скажет, может ли меня подозревать. Пусть с грехом этой клеветы не идёт на суд Божий.

Каноник весь вздрогнул от возмущения, услышав то, что говорила со слезами королева.

– Милостивая пани, – прервал он горячо, – я из уст принцессы, которая является ангелом доброты и терпения, никогда ничего подобного не слышал.

– Просите её, требуйте, пусть скажет открыто, что не подозревает меня, пусть снимет с меня это бремя. Сделанное при вас в присутствии епископа признание облегчит её душу, а меня очистит.

– Я уверен, что принцесса это охотно сделает, – сказал Элготт, взволнованный мольбой. – Это чистая душа, которую Господь Бог, может, потому хочет забрать с земли, что на ней, среди испорченного света, её жизнь стала бы мучением. Быть может, – добавил каноник, – что окружающие её растроганные и неразумные женщины, как обычно простолюдины, несут вздор, но она!..

Королева вздохнула.

– Увы! – ответила она. – Не дали мне ни приблизиться к ней, ни узнать её лучше. Между нами специально ставили препятствия, не желая подпускать её ко мне, меня – отталкивая от неё.

Элготт ещё повторил:

– Я выполню приказ вашей милости, хотя я думаю, что в таком свидетельстве и очищении вы не нуждаетесь.

– Люди хуже, чем вы полагаете, отец мой, – отвечала королева, – а у меня больше врагов, чем друзей, хоть зла я никому не делала.

Попрощавшись с королевой, каноник Элготт под впечатлением этого разговора пошёл прямиком к принцессе Ядвиге.

Та уже практически не вставала с кровати. Её каждый день одевали в белые одежды, причёсывали её длинные, красивые волосы, потом сажали на кровать, обкладывая подушками.

Бледная, как воск, с большими глазами, окаймлёнными тёмными кругами, она иногда ещё улыбалась жизни, забывала о страдании, то впадала в грусть, страх и сомнение в себе. Полдня она молилась одна или с кем-нибудь из капелланов. Её белые ручки с длинными худыми пальцами уже никакой работы удержать не могли, малейшее усилие доводило её до обморока.

Двор постоянно окружал кровать, денно и нощно менялись слуги, пытаясь отвелечь её и развлечь.

Своего исповедника Ядвига приветствовала улыбкой; в этот день она чувствовала себя лучше. Каноник, промолвив несколько слов, дал женщинам знак удалиться.

Не раз так случалось, что им приказывали уходить на исповедь.

– Моя милостивая госпожа, – сказал священник, – сегодня я пришёл к вам, дабы склонить к выполнению святой обязанности.

Испуганная этим необычным вступлением, она слегка зарумянилась.

– Твоя чистая душа не должна быть ничем обременена, – говорил он дальше. – Злые люди мучают королеву тем, что поговаривают об её умысленном вмешательстве в вашу болезнь, ещё худшие лживо смеют утверждать, что из ваших уст слышали это обвинение… Может ли это быть?

Испуганная Ядвига покраснела и вся начала дрожать, её глаза наполнились слёзами.

– Нет, нет! – сказала она голосом, в котором чувствовался плачь. – Я ни её, никого не обвиняю… Бог хотел…

Она опустила глаза и замолчала.

– Была ли у вас какая-нибудь причина подозревать? – спросил Элготт, внимательно в неё всматриваясь.

Словно искала чего-то в памяти, принцесса тянула с ответом.

– Нет! Нет! Никогда! – начала она быстро говорить.

– Чтобы вырвать жало клевете, – прибавил Элготт, – вам следует повторить это признание в моём и епископа присутствии.

Ядвига тихо повторила:

– Хорошо, отец мой, я сделаю всё, что вы мне прикажете.

Предмет разговора был слишком досадным, а мучение на лице больной чересчур заметным, чтобы каноник тотчас его не изменил, заговорив о Боге, о небе и счастье избранников Господа.

Казалось, девочка слушает с удовольствием, внимательно, повернувшись к нему, забыв о своей грустной жизни на земле.

На другой день каноник Элготт привёл с собой епископа, а Ядвига тихим, но смелым голосом повторила перед ним признание, что не имела повода подозревать королеву.

Новость об этом разошлась по двору, потому что некоторые из женщин, стоя у двери, присутствовали при этом и слушали.

Таким образом, Сонька могла вздохнуть свободней, но что значило это свидетельство, не всем знакомое, рядом с уже распущенными и подавленными слухами, которые всегда, чем более ужасные, тем больше вызывают доверия у толпы?

Особенно незшее духовенство, не понимающее таких людей, как Олесницкий, видя, что он постоянно спорит с королём, осуждает, жалуется, приобретало некоторое отвращение к Ягайлле и его семье. Поэтому оно распространяло новости, вднохновлённые ненавистью, не только против королевы, но против её мужа, которого подозревали в равнодушии к своему первенцу.

Всегда и везде народ принимает сторону слабых и притесняемых, и здесь также всё сочувствие обращалось к умирающей во цвете лет принцессе. Толпы сбегались к замку узнать о её здоровье; теперь, когда жить не могла, ей показывали больше любви, чем когда была жива и здорова.

За два дня до Непорочного Зачатия лекари объявили, что минута смерти близка. В кафедральном собора на Вавеле и в костёле Св. Михаила постоянно читали молитвы. При больной неотступно сидел Элготт, а заменял его Свинка.

Она лежала уже неподвижно, тяжело дыша, ручкой сжимая грудь, разрывая на себе платьице и покрывало, но её уста ещё повторяли за капелланом молитвы.

Еду вливали ей в рот, вытирали вески, последний час приближался. В субботу, в самый день Пресвятой Богородицы, когда на заутрени пели Te Deum, её чистая душа отлетела в лучший мир. В замке раздался громкий плач, объявляя королеве и Ягайлле, что Ядвига умерла.

Зазвонили в колокола, духовенство, сенаторы, все менее склонные к королеве, враги её и рода Ягеллонов показывали сильное горе, словно потеряли последнего потомка, которому принадлежал трон. Клеветники находили, что отец и мачеха слишком мало почувствовали эту смерть, что ни слезинки не пролили над её могилой. Зато городское население со слезами, нареканием проталкивалось к украшенному цветами гробику, который положили рядом с останками матери.

Каноник Свинка написал на её надгробном камне: «Ты была чистым изумрудом, лилией снежной белизны, фиалкой небесного благоухания, гиацинтом, который затмевал пурпур роз… Где сегодня эта твоя красота? Где очарование красивого лица? Где лучистые блески со светлого лица? Покойся, достойная девица, под венком тех цветов, которых зима не заморозит, солнечный жар не спалит, дыханием кровавой пасти не заморозит злой кабан с кровавыми клыками».

Только один Бог ведал, что обозначал на могиле этот страшный кабан с кровавой пастью.

V

Последние годы стареющего, бессильного короля в борьбе с взбунтовавшимся Свидригайллой, с Русью, с пользующимися удобной порой для них вероломными крестоносцами и наконец с панами и духовенством, которое стремившихся под опеку Польши чехов по причине их ереси отталкивало, были тяжелы.

Эта наука, которую с диким фанатизмом распространяли чешские реформаторы, поддерживая её своим оружием и кровью, для таких умов, как у Ягайллы и его недавно обращённой семьи, для русинки Соньки, для незрелого и жаждущего действия Корибута была очень заманчива.

Её значение и все последствия этого разрыва с Римом, оторванность её от единой церкви верных не мог ни видеть, ни почувствовать постаревший Ягайлло.

Чешские священники, горячо говорившие о Христе, казалось, провозглашают чистое слово Божье, то истинное Евангелие, которым позже реформаторы XVI века разделили христианскую общину на два враждующих лагеря.

Корибут, может, тайно сам Ягайлло, может, молчаливая королева испытывали сочувствие к этим людям, которые на понятном для них языке требовали свободы совести, не зная границ, к которым она могла привезти. Им также, наверное, улыбалось и обещанное гуситами освобождение от власти духовенства и Рима. Они не видели далеко.

Олесницкий, зная расположение Ягайллы, должен был неустанно над ним бдить; он открыто убеждал чехов примкнуть к Риму и потихоньку жалел их.

Корибут, который уже искупался в этой жаркой бане религиозной смуты, был её представителем перед королём и миссионером в Польше. Он и его Пухала уже приобрели тут прозелитов в тех, которым были втягость десятины, захотелось церковного добра или безнаказанного грабежа.

Таким образом, это были дни горькой борьбы, постоянного бдения, опасений и всестороннего раздражения. Под этим бременем старый Ягайлло всё больше терял сил. Королева должна была быть начеку, послушно смотря в глаза епископу Збигневу.

Открыто деятельной она не смела быть. Её старания и хлопоты выдают результаты, но нигде не видно. Их скрывают молчание и умышленная темнота. Всё делается интригами, тайным течением, скрытыми манёврами.

Чем старее становился король, тем срочней нужно было обеспечить сыновьям преемственность. Ягайлло об этом не думал, тянул, как всегда, откладывал, королева должна была его побудить, чтобы на день Св. Войцеха он созвал всеобщий съезд в Серадзе. Олесницкий был не против.

Поехали король с королевой, потому что одного короля Сонька отпустить не могла, забрали с собой обоих сыночков.

Король сел на трон, рядом с ним встала мать со своими ребятами перед собравшимися со всей Польши панами и шляхтой, прося за детей взглядом и улыбкой.

Силой и насилием в Польше всегда было трудно что-либо получить, но хватая за сердца, всё легко приходило. А мать с несовершеннолетними мальчиками была так красноречива своим покорным молчанием!

Кланялись старый король, королева, их дети, а те, кто в Ленчице рассекли на части пергамент, когда Ягайлло хотел показать свою силу, ныне торжественно, с поклоном гарантировали своему пану, что наследие трона не обойдет его кровь.

Сперва Сонька с детьми вышла благодарить и королевичи кланялись, посылая воздушные поцелуи, а вид этих невинных червячков велел на время забыть, что в них не было крови Пястов.

У Влодека, старшего, восьмилетнего мальчика, лицом похожего на отца, уже была почти рыцарская фигура, а был он таким же красивым, как некогда мать, и мечь у пояса уже не был ему втягость. Он обещал, что сможет стать вождём.

Этот съезд в Серадзе прошёл счастливо, потом король с женой и детьми поехал в Познань, чтобы расположить к себе великополян, и там, вместо Кракова, сыграл свадьбу дочки своей любимой сестры, жены и вдовы сейчас Зеймовита Мазовецкого, которую выдал Богуславу, княжичу на Слупе.

Эту Эмильку король сам воспитал на коленях, она росла на егмо глазах, он делал ей разные украшения, она дарила ему радость, потому что Ольга-Александра или приезжала с детьми к королю, или он приезжал в Плоцк, долго там просиживал, любил гостить. В Плоцке было ему свободней и о заботах царствования мог забыть.

Королева теперь не покидала супруга, и имела для этого веские основания. Уже знали о приближающихся чешских послах, которые хотели наладить отношения с Ягайллой. Они предложили ему подкрепление против крестоносцев, чтобы помирить его с Корибутом и заполучить для своего дела.

Чешское королевство, в тех же условиях, что и Литва, стремилось под крылья Польши, хотела с ней объединиться.

Королева стояла в тени, её тут было не видно, но четыре епископа, а в их числе Войцех, архиепископ Гнезненский, не отталкивали чехов, которые утверждали, что до сих пор их не исключили из христианской общины, что могли помириться с церковью.

За этими четырьмя епископами, к которым не принадлежал Олесницкий, который видел быстрее, судил строже, за многими светскими панами, которые смотрели только на расширение государства и сил, возможно, стояла королева, которая склонила Ягайллу к тому, чтобы он разрешил чехам ехать в Краков.

От Олесницкого ждали сильного сопротивления, но против него стояли четыре епископа с примасом во главе, а король наверняка думал, что один Збышек с ними не справится.

Закипела ожидаемая борьба и разошлась до такой степени, что храброму и неустрашимому епископу угрожали смертью. Тарновский предостерегал его о заговоре на его жизнь. Он советовал ему быть начеку или бежать.

Мужеством и хладнокровием, которыми справился с Витовтом, епископ победил гуситские угрозы. Он благодарил Тарновскому.

– Бог воздаст за доброе предупреждение, – ответил он спокойно, – я не думаю ни менять своих привычек, ни убегать. Как ежедневно, пойду спать в свою спальню, а когда захочу пойти в костёл на заутреню, возьму с собой, как всегда, одного ксендза и одного слугу с фонарём. Не склоню головы перед палачами. Если жертва моей крови будет приятна Богу, пусть её примет.

Всё разбилось об эту непоколебимую отвагу.

Участие королевы в тайном назначении Симеона Кейстутовича будущим князем Литвы, потому что там с руки королевы действовал Симеон Гольшанский, было несомненным. Свидригайлло, на которого напали в Ошмане, бросив жену, убежал на Русь, где его очень почитали, и угрожал Польше долгой войной.

Королева должна была постоянно присматривать за мужем, а теперь, когда в силу преклонного возраста и слабого зрения в военных походах ему грозила опасность, она бдила за тем, чтобы его щадили. Он сам бы так же охотно шёл на войну, как ездил на охоту, но Сонька должна была прикрывать дорогую для подростающих сыновей жизнь.

Также Ягайлло не пошёл против крестоносцев, его заменили назначенные польские полководцы. Он жил в Конине, почти постоянно рядом с ним была жена, потом поехал в Серадзь, куда, пользуясь отдалением Олесницкого, забрели чешские посланцы.

Во время этой поездки, развлекаясь, как мог, старый пан допускал их к столу, сажал рядом с собой и давал чешским священникам публично заниматься миссионерской деятельностью. Ягайлло с доброй верой слушал рассказывающих с запалом о религии, не в силах разглядеть в ней ереси. Разница понятий была ему непонятна, а чехи так красиво рассказывали о братстве людей и Христа! Ему казалось, что таких добрых христиан Рим не должен был отталкивать.

Гневный Олесницкий должен был снова бранить, делать выговоры и просвящать. Уже теперь, на изломе царствования, епископ Краковский был всем. Меч, знак власти, от имени короля и Польши он отдавал новому великому князю Литвы, его по делу с крестоносцами высылали на собор в Базель. В минуту отъезда беспокойный за будущее Олесницкий должен был вновь упрекать короля в его винах, из которых самой большой была старость и дряхлость сил.

Резкое нападение епископа король отразил чуть ли не со слезами, но его возмутила смелость, и он сказал, что у архиепископа Гнезненского больше прав делать ему выговоры, чем у епископа Краковского.

Но за тем епископом были все, за королём – никого. Даже сам архипастырь Войцех Ястжебец не смел выступать против могущественного Олесницкого в защиту старца.

Ягайлло, королева, епископы, паны должны были слушать этого человека железной воли и мужества, но в то же время резкого и слишком дающего чувствовать, что он один имел там разум и власть. Почти поражает это неустанная навязчивость Олесницкого с готовностью к мученичеству и следование по следу Станислава Шчепановского.

Король вздохнул, когда этот неумолимый страж удалился готовиться к поездке в Базель.

Пасхальный праздник король с королевой провели в Кракове (1434).

Наступала весна, начинали зеленеть леса. Большой их любитель, старец не мог уже усидеть в стенах своей столицы. Королева, которая имела над ним больше власти, но не смела изменить старого режима жизни, по которому скучал Ягайлло, тщетно старалась его удержать там.

Причиной для этого путешествия в лес на Русь обеспечил съезд в Галиче с молдавским господарем Стефаном.

Таким образом, король не спеша ехал в свою излюбленную Медику, а путешествию благоприятствовал мягкий воздух и предательски рано наступившая весна.

Но когда он прибыл на место, вдруг потянуло морозом. Уже распустившиеся листья, цветы, подросшие злаковые подкосил холодный северный ветер. Во второй половине мая, что у нас часто случается, ненадолго вернулась зима, похолодал воздух, и хотя потом засияло солнце, тепло скоро вернуться не могло.

Однако сопровождающие короля паны, челядь, каморники не могли удержать короля в доме в Медике. Он рвался и просился в лес. В глубинах пущ холод не всё уничтожил; любимые Ягайллой соловьи пели, напоминая старику о его молодости, о Литве, о его лучших временах.

Уже не на охоту, потому что время года было неподходящее и сил для неё не хватало, ехал король сесть где-нибудь на колоду среди леса и слушать птиц, которым весна велела петь. Там мог он забыть и о вероломном Свидригайлле, и о епископе, который его так отчитывал, о всех неблагодарностях и разочарованиях. Маршалы, ловчие, верная челядь напрасно его предостерегали, что в лесу весенней порой сидеть вредно.

Ему уже было почти нечего терять, а соловьи пели так красиво.

В этот день, поехав с полудня в лес, он вплоть до ночи не дал себя из него вытянуть. Ночь пронимала холодом, король был в одном своём старом потёртом кожухе. Когда он возвращался, на него напала дрожь, но от этого мог помочь любой тёплый напиток.

Назавтра король должен был ехать в Гродек, куда в назначенный день хотели прибыть послы от господаря.

Бедняга слез с постели и, хотя был уставший и нездоровый, поехал… Он сел там еще с молдавянами к столу в ненатопленной холодной комнате, когда среди обеда его начал ужасно трясти озноб. Уже нельзя было назначить съезд на определённый день, Ягайлло должен был лечь.

Известная болезнь, от которой есть тысячи лекарств, лечат её бабы, у каждого есть от неё верное средство. Поэтому не теряли надежды, что король, несмотря на свой возраст, выздоровеет.

Он сам первый день совсем не тревожился. Его поили бобовником и горечавкой, давали как лекарство вино из кореньев. Всё это побеждало горячку, но упрямая лихорадка возвращалась.

Наконец старца начали покидать силы. Теперь страх охватил его спутников. Считали годы и труды… Во все стороны послали курьеров за лекарями.

Спасения уже не было.

Утомлённый жизнью, он первый почувствовал, что она исчерпалась. Он давно скучал по отдыху. Он потребовал исповеди, и капеллан Николай несколько раз его исповедал. Он благочестиво приготовился к смерти и с великим душевным покоем. Простой и добродушный, он никогда от себя не скрывал вин своей слабости, знал их. Не делал себя великим, хотел быть чистым.

В последний час того, который такой щедрой рукой сыпал вокруг благодеяния, беспокоило только одно: не оставил ли после себя какой-нибудь неоплаченный вред.

Он то и дело обращался к исповеднику, напоминая ему, умоляя его, чтобы его душу не обременяли слёзы людей.

– Попрощайтесь с женой и детьми, благослови их от меня… Молитесь за мою душу, я всем всё простил.

Потом он хотел отдохнуть. Это была последняя ночь; те, что за ним ухаживали, разошлись, уставшие.

Один Янек Слабош, ложничий, стоял ещё при нём, то поправляя изголовье, то укладывая одеяло… и плача по доброму пану, который каждый свой гнев и минутную вспыльчивость оплачивал сторицей.

Внезапно король беспокойно задвигался.

– Янек! Слабош! Подойди сюда! – сказал он глухим голосом.

Верный слуга наклонился к нему.

Король беспокойно перебирал дрожащими, бессильными руками. Он тщетно пытался снять с пальца кольцо, которое никогда его не покидало.

Это было обручальное кольцо Ядвиги.

– Возьми это кольцо, – сказал он, – это самая дорогая для меня памятка из всех. Я никогда не снимал его с руки. Отдашь это кольцо Збышку, епископу Краковскому, пусть он его после меня спрячет, и пусть простит меня, если я в возбуждении действовал против его требований. Если я обидел его, пусть забудет. Ему я поручаю память о душе моей, королевство, вдову, сыновей… особенно старшего… отдаю ему в опеку всё, пусть помнит, что я своих милостей ему не жалел.

И уставший, но спокойный, он сомкнул веки.

Последняя ночь обещала быть ранней – а была она в последние дни мая. Умирающему пели ещё соловьи на деревьях, окружающих дом… Комната снова наполнилась медленно наплывающими людьми. Каждый хотел поглядеть на умирающего и ещё с ним попрощаться. Слабеющими глазами он тоже по одному прощался со своими верными слугами, иногда обращаясь к ним с каким-нибудь невнятным словом. У всех на глазах были слёзы, будто теряли отца.

Ксендзы прочитали последние заупокойные молитвы, движение губ показывало, что он повторял их за ними.

В окна смотрели первые лучи рассвета, когда король спокойно испустил дух, словно заснул после долгих трудов.

В комнате царила тишина, прерываемая рыданием присутствующих. Ксендзы опустились на колени, читая первого «Ангела Господня» за его душу.

Так окончил мечтой о соловьином пении этот король чистого сердца, простого духа, который пытался справиться с непосильным бременем правления огромным государством, ещё необъединённым, – и не мог. Бедному мученику, ребёнку пущ, тоскующему по лесу, по свободе, приходилось быть невольником долга, скованному золотым обручем, который окружал его чело.

Смерть этого человека, который королём был уже только по названию, как гром, полный угроз, разнеслась по осиротевшей стране. Один епископ Збигнев мог теперь справиться с бременем безвластия, а тот был по дороге в Византию.

К счастью, и он, и канцлер Конецпольский остановились в Познани. Той же ночью гонцы скакали к королеве и к нему.

В Кракове ничего не позволяло предчувствовать новость, которая должна была упасть на вдову; король покинул её вполне здоровым и весёлым, потому что, проведя всю свою жизнь в постоянных разъездах по стране, только в дороге чувствовал себя свободным, и мог радовать людей и себя маленькими подарками. Весна обещала быть прекрасной. Королевичи со своим магистром и надзирателем сидели за книжками или радостно играли во дворах. Сонька радовалась, гдядя на них.

Вдруг как бы дрожь пробежала по городу. Раздался некий голос, неведомо откуда, неизвестно, кем принесённый, – король умер!

Таинственно шептали друг другу на ухо, не веря. Кучки людей собирались на рынке и рассеивались по домам. Нельзя было проследить, человек или ветер принёс жалобную новость. Несколько всадников промелькнуло через город к замку.

Через мгновение ударили глухо колокола.

Никогда значение одного человека, на которого народ возложил все свои упования и судьбы, который представляет собой государство, не чувствуется сильней, чем тогда, когда внезапно вождь этого народа умирает. При жизни он может не иметь власти, потерять силу, переложить их на других, в минуту исчезновения и смерти кажется, будто лопнуло звено, которое всё объединяло и держало.

Спокойная королева Сонька была занята своими ребятами, которые в нижней комнате замка сидели у открытого окна, один за книжкой с Котем, другой – с Рытерским, играя наполовину маленькой сабелькой, наполовину большими буквами, которые ему тот показывал и объяснял.

Во время учёбы королева так часто приходила присматривать за детьми, расспрашивать учителей и, слушая, учиться сама. Книги и науки её живо интересовали; она знала, как они важны для сыновей, а постоянное пребывание на дворе образованных иностранцев привило ей необходимость изучать языки и образование в целом.

Не раз она с болью сознавала, что немцы особенно смеются над польским варварством, хотя у них также учёба не была больше распространена и заключалась в тесном кругу духовных лиц, клириков, канцелярских писарей и общением с ними более образованных магнатов.

Поставить своих сыновей наравне с самыми образованными людьми той эпохи и в целом распространять просвещение, очагом которого была развивающаяся Краковская академия, стало излюблинным делом королевы с того времени, как дети начали подростать.

Добродушная простота Ягайллы, которому приходилось то и дело использовать других, будучи неосведомлённым во многих вещах, пробуждала в ней желание, чтобы Влодек и Казко были более самостоятельными.

Поскольку в те времена мудрость текла и основывалась на знании Священного Писания, а до сих не было его перевода на польский язык, королева первая для себя и сыновей из славянской и чешской Библии велела приготовить польский перевод.

Также красноречивый ксендз Павел из Затора начал для неё каждое воскресенье читать проповеди на Вавеле по-польски множеству людей, которые слушали его с воодушевлением.

Когда кому-нибудь из профессоров Академии нужна была дорогая рукопись, он через ксендза Кота, учителя королевичей, отправлялся к Соньке, уверенный, что она ему в помощи не откажет.

Наконец, чтобы заслужить у народа любовь к своим детям, и от доброго сердца, королева разрешала бедным ребятам из города смело приходить к её сыновьям за той милостыней для учёбы, которая позже вошла в Кракове в обычай.

Бедные ученики с горшочками ходили от двери до двери и кормились милосердием краковских мещан.

Но эта традиция зародилась в королевском замке, на глазах королевы, под её опекой, при посредничестве её сыночков. Ребят специально пускали в замок, к окну той комнаты, где Владек и Казко учили алфавит, а королева через их руки раздавала бедным одежду, бельё, обувь, еду.

Особенно сироты, которые приходили в Краков учиться из дальних сторон, находили там защиту, бедные дети силезцев, поморян и соседних государств.

Обычно кучка таких оборванцев, наполовину босая, бедно одетая, собиралась под знакомым окном; королевичи улыбались этим бедолагам, а ксендз Кот, вытянувшись к ним, понемногу слушал экзамен, дабы убедиться, что это были действительно студенты, а не уличные нищие.

Трудно было по внешности отличить бедного студента от бедного бродяги, так большая их часть бедно выглядела, а всё-таки многие из них знаниями и трудами добились позже высших должностей.

Как когда-то в Париже жадная до знаний молодёжь лежала на улице на соломе, лишь бы слушать прославленных магистров, так уже в то время в Кракове сходились толпы, заслышав, что тут открылся источник, из которого любой мог черпать.

Подготовительные школы уже существовали во всех костёлах и приходах, а особенно в Краковском было их много. Едва закончив в них начальное обучение, босой, голодный, шёл бедный студент в эту alma mater, которая никого не отталкивала.

Тут… на брусчатке, где-нибудь под костёлом, под стеной, у забора засыпали, а днём шёл мальчик с горшочком выпрашивать немного еды, и так садился на школьную скамью, в простом кубраке и башмаках.

Иногда какой-нибудь старый ксендз брал на службу, принимали в бурсы, питались, как могли, лишь бы учиться. Среди этих студентов были и бледные мальчики, едва переступившие порог детства, и юноши с усами, запоздавшие на дороге…

Это было новое уличное краковское население, прежде незнакомое, а теперь с каждым днём увеличивающееся, с которым вскоре несчастные евреи должны будут рассчитаться, потому что от них студентам следовал козубалес.

Когда бедные студенты собирались под окнами королевичей, королева всегда выходила, приказывая нести за собой приготовленную одежду, обувь, еду и другие подарки, даже самую дорогую из всего простую бумагу и таблички для письма раздавали бедным, но ксендз Кот сначала слушал катехизис и чтение.

И в этот весенний день королева имела удовольствие разглядывать красивую картину раздачи собравшимся милостыни.

У окна стояло с десяток мальчиков с непокрытыми головами, не очень старательно причёсанными, в залатанных кубраках, в завязанных башмаках на ногах, с горшочками на шнурках, привешенными на спину. Некоторые из них худые и высокие, как стебли фасоли, другие маленькие бродяжки; руки и глаза всех были обращены к окнам.

Ксендз Кот с королевичем Владиславом сидел у одного окна, Рытерский с младшим Казимиром – у другого. Королева тоже стояла вдалеке со слугами, кои обычно носили милостыню.

Некоторых студентов ксендз Кот уже знал, и они его, других зацеплял, смеясь, королевич. Ответы на вопросы живо лились из уст группы, все с ними вытягивались, смеясь, смело приближаясь, потому что были уверены, что их добродушно примут.

Учитель королевичей спрашивал, в чём они нуждаются. Одни показывали дырявые епанчи, другие – босые ноги, вылезающие из рваных башмаков, изнурённые лица других сами говорили, что их нужно было накормить.

Старая женщина вышла с огромной миской и ложкой наполнять их горшочки, а по той причине, что королевская каша и клёцки были вкусными, голодные дети лезли с горшочками одни вперёд других с криками: «А мне! А мне!»

Одежду тем, кто в ней нуждался, подавали из окна сами королевичи.

Радость была невероятная, крики весёлые… а у королевичей тоже росло сердце, когда так учились милосердию, хотя оно было у них от крови отца, и для них не было более счастливого часа, чем тот, когда могли раздавать.

Студенты уже расходились, подпрыгивая и радуясь улову, а некоторые по дороге начали опустошать свои горшочки, королевичи возвращались к учёбе, а королева Сонька вошла в свои комнаты, окна которых также смотрели во двор, когда заметила на нём какое-то странное замешательство.

Люди сбегались. Въехали несколько всадников и, спешившись неподалёку, что-то рассказывали подходившим. Челядь поднимала руки и хваталась за голову. Изо всех дверей начали высовываться любопытные каморники и собирались в группы.

Другие, едва тут что-то подхватив от прибывших, стремительно возвращались в замок. Королева ещё ничего не услышала, но сердце её забилось неким предчувствием, она закрыла глаза.

Внутри шептал какой-то настойчивый, жестокий голос:

– Король умер!

Она так стояла, ошарашенная, в ожидании, не смея спрашивать, с дрожью, никого не зовя. Она предпочитала оттянуть эту минуту неопределённости, чем услышать страшный приговор, которого боялась. По замковым коридорам началась беготня, до неё доносились шёпоты и выкрики, но дверь оставалась закрытой и никто к ней не приходил.

Сердце в груди у королевы колотилось всё живей. Казалось, что все от неё убежали, вместо того, чтобы собраться возле неё.

Людей во дворах становилось всё больше, их наполнял всё усиливающийся ропот. Королева должна была опереться на кресло, потому что её охватила слабость и стоять дольше у неё не было сил. Теперь казалось, что из открытых окон со дворов, с весенним ветром, текли повторяющие голоса:

– Король умер!

Она заломила руки, опустила, головой поникла на грудь, как виновница, ожидающая голоса судьи.

Наконец дверь отворилась, вошёл бледный, взволнованный охмистр её двора Наленч Мальский и, словно не смел приблизиться, остался на пороге. Королева хотела спросить его и уже открыла рот, когда в неплотно закрытую дверь вошёл более смелым шагом каноник Элготт, но и на его лице были вырыты боль и страх.

– С Божьей волей и приговором Провидения всякое создание должно смириться, – сказал он дрожащим голосом. – Мы будем молиться за душу нашего пана; король умер!

Из уст Соньки вырвался слабый крик. Она поглядела вокруг, словно искала детей. Ксендз Винсент Кот как раз привёл в комнаты обоих мальчиков. Встревоженные и заплаканные королевичи шли к матери… Старший глотал подступающие к нему слёзы. Их обоих королева обняла одним объятием, прижала к груди, и только тогда разразилась стоном и плачем.

Ксендз Винсент велел воспитанникам встать на колени, приклонил колени сам и начал громко читать молитву за душу короля. Упала на колени королева и, скрыв в ладонях лицо, молча рыдала.

Затем на Вавеле и по всему городу забили колокола.

Через час Сонька сидела с детьми, погрузившись в глубокие мысли; глаза её были сухие и опухшие. Великим мужеством своё горе и боль она должна была взять в руки, чтобы защитать детей и присматривать за ними, задобрить опекунов, обеспечить наследство отца…

Всё зависело от неё, лежало на её плечах.

Резолюции шляхты, её обещания, надежды могли разбиться об один бурный съезд, улететь с одним бурным криком.

Она тут стояла одинокая, чужая, среди равнодушных толп, среди непримиримых врагов, с небольшой горсткой людей, на которых могла рассчитывать. Но во главе тех, кто обещал ей корону для старшего сына, стоял могучий епископ Збигнев.

С ним и за ним шли его родственник Ян, коронный маршалек, дядя Добеслав, родственные Топоры и Леливы, Конецпольские и Тарновские, почти вся Малопольша и значительная часть Великой Польши. Гонец мчался в Познань к епископу Збышку. Возьми всё в свои руки, спасай!

VI

Летним июньским вечером в направлении Рытвиан мчалась по тракту кавалькада рыцарей, так стремительно, словно от этого зависела жизнь. Всех коней было с десяток, а ни они, ни те, что на них сидели, не отличались великолепием костюма и вооружения.

То была наскоро собранная дружина, и в те времена, когда на дорогах и погони за путниками, и засады на них не были редки, скачущих в клубах пыли кое-как одетых всадников можно было заподозрить, что мчались за какой-то добычей.

Во главе их мчался безумным галопом не старый ещё, высокого роста, страшно бледный и исхудавший, кожа да кости, мужчина с пылающими огнём глазами, взглянув на которого, можно было подумать, что встал из могилы.

Лицо было отмечено безумием какой-то похоти, мести, жадности, ненасытной жажды.

Несмотря на худобу, болезни, эта костлявая фигура рыцаря, на котором висели доспехи, несмотря на свободный кафтан, и сползали с рук и груди, была наделена огромной силой, потому что люди, которые мчались за ней следом, едва могли догнать её, а конь под ударами кнута и шпорами, казалось, напрягает последние силы, чтобы выполнять жестокую волю всадника.

Рытвианский замок, берег Чёрной реки и поселение уже были видны, когда гарцующий пан встретил двух человек, которые спокойно ехали ему навстречу.

Были это придворные слуги пана Дерслава на Рытвианах Ястжебца, племянника архиепископа Гнезненского Войцеха.

– Пан дома? – послышался громкий голос при встрече с ними, и всадник чуть приостановил коня.

Два юных и очень нарядных каморника Дерслава остановились. Один из них довольно громко крикнул:

– Нет!

Вся группа, которая поднимала огромные клубы пыли, начала останавливаться. Её худой и бледный предводитель воскликнул отчаянным и напряжённым голосом, обращаясь к стоящим:

– Куда же он подевался, чёрт возьми?

Придворные странно поглядели друг на друга, сначала молчали, не знали, следовало ли отвечать. Что-то их сдерживало.

– Где же он? Где? Он мне срочно нужен? – повторил вдруг всадник, лошадь которого едва дышала и упёрлась, словно уже дальше идти не хотела.

Придворные ещё смотрели друг на друга и, казалось, хотели посовещаться, когда этот незнакомый мужчина с каким-то сильным пылом вынудил коня приблизиться к стоявшим, прижал их и грозно начал кричать:

– Говорите! Вам что, рты замазали! Я друг вашего пана, не враг, мне нужно его увидеть, должен… Достану его где бы он ни был.

Требование было таким настойчивым, что более смелый из двоих, поглядев на товарища, наконец ответил:

– Наш пан в Ожельце!

– В Ожельце! – повторил, водя по кругу бледными глазами, всадник. – В Ожельце…

Он поглядел на своего коня, на всадников, ехавших за ними на клячах, равно запыхавшихся, и тяжело вздохнул, сказав себе:

– Чёрт его в этот Ожелец понёс!

Он схватился рукой за волосы, пожал плечами и, не поглядев даже на придворных, которые присматривались к нему с чрезвычайным любопытством, медленно шагом поехал к местечку.

Придворные пана Дерслава стояли ещё на тракте, когда группа всадников, которая их задержала, отдалилась и начала исчезать за ивами над дамбой.

Тут же неподалёку был населённый пункт, а возле него недавно построенный замок на пригорке.

Зная, что не застанет пана дома, этот импульсивный путник искал постоялый двор прямо в поселении, а там был только один, в котором с горем пополам можно было покормить коней и достать связку сена под голову. В то время мало кому из рыцарей и шляхты был нужен постоялый двор. Их ставили для холопов и бродяг. Шляхтич, пан направлялись прямо в усадьбу, будучи уверенными, что им окажут ещё гостеприимство, духовное лицо заезжало в дом священника. Шляхтичу также сесть за стол там, куда ходили холопы и лишь бы какая толпа, не годилось.

Спрыгнув с коня, он не посмотрел на него, не позаботился о людях, которые с ним ехали; каким-то шатаюшимся шагом он вышел к постоялому двору, ворота которого выходили на обширный, пустой рынок. На нём паслось несколько коз и худая корова. Вдалеке можно было увидеть нескольких босых детей в чёрных рубашках, которые прятались за углами.

Там было нечего разглядывать, но неподалёку, за городом, перед ним была дорога и ворота к замку.

Именно по этой дороге ехал вооружённый, как он, мужчина; за ним следовало несколько всадников. Возможно, смотрящему показалось бы странным, что из-за замка, в котором не было пана, выезжал кто-то достаточно пански и нарядно.

Тот, увидев вдалеке на постоялом дворе вооружённого мужчину, тоже рассматривал его, но шагу не прибавил. Обоим было интересно…

У всадника, ехавшего из замка, была гордая и энергичная физиономия. Человек был ещё молодой, загорелый, с обычными чертами лица, но рыцарского и наглого выражения. Его волосы сверху ёжились, а в серых, больших глазах сверкала отвага.

Смотрящий на него вздрогнул, приложив к глазам руку. Тот медленно приближался. Тот, который стоял у постоялого двора, крикнул ему усталым голосом:

– Куропатва!

Тот остановился, устремил на него глаза и прибавил:

– Яшко из Ланцохова, позванный на службу! А вы кто?

– Не узнали меня?

Куропатва покрутил головой.

– Бог мой! Ян Страш! Я!.. Ян Страш.

Пан Ланцуховский постоял, удивлённый, и быстро слез с коня.

– Страш! – сказал он и, приблизившись, начал его рассматривать.

– Ну что? Правда? – простонал Страш. – Видишь! Видишь, что со мной стало! Что они со мной сделали! Похож ли я на живого человека, или на труп? Я уже был трупом и возвращаюсь с того света…

Они молча какое-то время стояли напротив друг друга, покачивая головами. Долго подавляемая боль не могла надолго скрыться в груди Страша.

– Я Страш… или тень Страша… Разбойники держали меня на дне башни в Сандомире, дожидаясь, скоро ли испущу дух. Ян из Чижова – хороший староста замка! Голод, холод, смрад, всё против меня обратил, чтобы я там сдох. Наконец из большой милости, когда были самые крепкие морозы, он прислал мне котелок угля на дно башни… а угли чуть ли не до смерти меня довели. Достали меня потом из башни почти окостенелого, я чудом восстановил здоровье.

Он поднял худую, костлявую руку вверх.

– Но жив Страш! Жив! А если не может отомстить королю, потому что его уже нет, отомстит королеве за свою казнь, её детям, вплоть до…

Голос ему изменил, он задохнулся своей злостью.

Куропатва слушал холодно.

– Тогда ты, верно, поехал к Дерславу, чувствуя в нём союзника? – спросил он.

– Я бы не только с ним, но с дьяволом связался ради мести! – крикнул Страш.

Кровь залила его худое лицо и он стал страшен от пыла. – Где Дерслав? В Ожельце? – спросил он.

– Говорят, что в Ожельце, – ответил Куропатва холодно. – И я его искал. Мы также с другими, о которых ты, наверное, знаешь, думаем выступить против клириков и того епископа, который хочет у нас на головах колышки тесать…

– Я с вами! Я с вами! Смилуйся, Яшко, – пылко начал Страш. – Давайте работу, говорите, куда идти. Понесу голову… Лишь бы отомстить.

Более спокойный Куропатва слушал эти порывы довольно равнодушно.

– Мне сдаётся, что мы оба сюда в эти Рытвианы и к Дерславу напрасно спешили, – сказал он тише. – Всё-таки я не отрицаю, пойдёт он с нами, но этого человека нужно вести и…

Сказав это, Куропатва оглянулся и добавил:

– Войдём куда-нибудь под крышу, нужно поговорить. Ты недавно из башни, знаешь только, что голоден до мести, а где её искать и как, ты не обдумал. Ты нам пригодишься и мы тебе. Я не тороплюсь. Пойдём в какую-нибудь избу.

Люди Страша, наверное, привыкшие к этому, уже очистили какую-то каморку для своего пана, выбросили оттуда хозяина, его манатки, двоих детей, и как раз несли постелить сено, когда Куропатва со Страшем вошли на порог.

Прибывшие бросились на сено. Страш велел подать дорожную флягу, потому что устал и хотел пить, а Яшко начал говорить.

– Короля не стало в самую пору, Збышек был на дороге в Византию…

– Да, – прервал резко Страш, – он как раз хотел на следующий день отправиться с Конецпольским в дорогу, и у нас было бы настоящее бескоролевье, когда лихо так сделало, что его из Гродна нагнал гонец с известием о смерти короля.

– Я это знаю, – сказал Куропатва.

– А не знаешь того, что слелал старый клеха. Я оттуда еду! – сказал Страш, бросаясь на сено. – Ни одного часа не потерял. Смерть короля – это вода на его мельницу. Молодой королик, мать послушная… чего ещё желать? Он сию минуту созвал в Познани съезд из своих и провернул так, что уже там сразу, не спрашивая краковян, потому что они все у него в руках, провозгласили ребёнка королём и назначили день коронации!

Страш вскочил с сена и встал на ноги.

– Чего бы мы стоили, если бы это разрешили? – крикнул он. – Они созвали съезд в Познани из своих, мы постараемся найти других, а детям этой русинки властвовать над собой не дадим. Не дадим! Не дадим! – всё сильнее возвышая голос, воскликнул Страш.

Куропатва внимательно на него поглядел.

– Дай-то Бог, – сказал он. – Для нас речь идёт не о детях – они ли будут нами править, или какие-нибудь другие, но о гораздо более великом и важном деле. Посмотрите на Чехию, которая освободилась от епископов и клириков, от десятин и римского владычества. Достаточно они нами командовали… Кто у нас пан? Ни король, ни сенаторы, ни шляхта, только ксендзы, епископы с папой… а мы кто? Невольники. Нет! Нет! Мы должны ввести у себя тот же порядок, что Жижка и Прокоп в Чехии.

Страш в свою очередь так же равнодушно слушал вероисповедание гуситской веры, как Куропатва его мстительные угрозы. Внешне их объединяло только одно – что оба были одинаково рассержены на королеву, её детей и епископа, который их опекал.

– Что же Дерслав? – спросил Страш. – Он будет с нами?

– Наверное, – ответил Куропатва, – и я ехал к нему, чтобы в этом подстраховаться, но я не рассчитываю на то, что он будет с нами долго. Шальная голова! – говорил он дальше. – А на таких людей, как он, нельзя полагаться.

– Почему? – спросил Страш.

– Ты сидел на дне башни, – продолжал Куропатва, – и то, что вытворил Дерслав, до тебя мало дошло.

Он пожал плечами.

– Он влюбился в прекрасную Офку, дочку Болька, князя Мазовецкого, и сходит по ней с ума. Ради неё он на всё готов, а остальное для него ничего не значит. Девка, правда, красива как ангел, ну, и княжна, но если бы была простой холопкой, стоило бы по ней сходить с ума. Дерслав потерял разум… всё состояние, какое у неё было, пошло на эту любовь, но у него в роду есть архиепископ, который умеет грош за грошом стягивать и скупится для костёла, чтобы свой род поднять; Дерславу хватит.

Куропатва начал смеяться.

– А знаешь, что он делает в Ожельце?

– Кто его знает! – ответил неохотно Страш.

– Ну, и я тоже знаю, – говорил Куропатва. – Ожельца ему архиепископ всё-таки не уступил, а он его занял. Знаешь почему?

Тут Яшко из Ланцухова схватился за бока и от смеха не мог говорить. Он долго так смеялся, на что Страш делал дивные глаза, прежде чем приступил к рассказу.

– Старый архиепископ собрал огромные сокровища, это всем было известно, но где их прятал, об этом знали только двое… Одним из них был этот любимый племянник… Войтус построил в Ожелецком замке красивую часовню, якобы во славу Господа Бога, а в действительности для своих золотых и серебряных гривен. Когда Дерслав истратил всё до последнего динара, а Офку не получил, и дальше должен был прислуживать около неё… подумал, что старому архиепископу дяде закопанные сокровища ни к чему, и они предназначены никому иному, только ему. Вот он захватил Ожельцы, разобрал пол в часовне и достал гривны.

Страш пожал плечами.

– Если бы он хоть использовал их на хорошее дело, а не на эту девку… – воскликнул он.

– Мне говорили, – прибавил Куропатва, – что архиепископ должен сегодня идти со своим войском захватывать Ожельцы, а Дерслав поклялся, что готов до последнего защищать замок.

После минуты молчания, которую задумчивый и погружённый в себя Страш не прерывал, Куропатва докончил:

– Ты видишь, что от этого Дерслава большого утешения мы ждать не можем. Он будет с нами, хотя бы наперекор дяде, но я не верю ему. Архиепископ с ним помирится, поймают его в какую-нибудь ловушку, и ещё к ним пристанет. Ему нет дела до веры, не так важно, кто будет править; важнее, чтобы ему дали Офку и много денег. А Офку он не получит и деньги, если ему сейчас дать сто тысяч гривен, быстро бы их спустил.

Страш вздрогнул.

– Если не Дерслав, то кто же будет с нами? – спросил он. – Я, хоть лбом о стену, пойду, куда прикажете, буду лаять, а этих ребят Соньки не допущу к правлению. Я всё отдам, жизнь положу… но я один, вы, а хоть бы и Дерслав третий, мало нас на Збышка.

– Нас больше, – ответил Куропатва. – Я много не сделаю; вы, если жизнью готовы рискнуть, может, больше; всё-таки другие наши тоже что-то стоят.

– Какие? – спросил Страш.

– Ты думаешь, Абрам (Збуский), судья Познаньский, – говорил Куропатва, – мало значит и его легко съесть в каше? А Спытек из Мелштына, а Янко из Рогова, Дьялоша?

Страш вздрогнул.

– А этот нам на что? Он ведь родственник этого негодяя Хинчи.

– И поэтому пойдёт с нами, – говорил спокойно Куропатва. – А Яна Монжика Донброву ты ни во что не ставишь? А воеводу Судзивоя из Остророга? А Петра Корчбока? – Даже столько! Хо! Хо! – веселей прервал Страш. – Но вы в них уверены?

– Я ещё Николая Корнича не добавил, – кончил Куропатва, – а этот храбрый, и не испугается.

– Я с вами! С вами! – начал Страш задумчиво. – Я понимаю, что для вас речь идёт о чём-то другом, чем для меня; я этого племени не хочу, я рад бы у этой королевы кровавые слёзы выжать; вы сражаетесь с клириками… но мне всё едино, лишь бы у меня были союзники.

Он протянул худую руку Куропатве, который взял её и потряс.

– Наше дело – свято, – сказал Яшко из Ланцухо-ва. – Мы с трудом выбивали себе свободы, при короле Луи, при восшествии на трон литвина, в его правление, когда мы в Ланчицы рассекали пергамент, а это всё ничего не дало… Клехи так писали законы, чтобы только им достались свобода и правление, а нам десятины и неволя. Чехи дали нам пример… Однажды нужно выбиться из их ярма.

– А королева со своими… пусть проваливает туда, откуда прибыла, – докончил Страш.

– И епископа Збышка ей добавить опекуном, – сказал Куропатва.

Страш начал живо ходить по комнате.

– С этим человеком дело будет трудное, – произнёс он. – Он победил многих, его боятся.

– До поры, до времени жбан воду носит, – вставил Куропатва. – С добродушным Ягайлло ему легко было… с нами придётся трудней, тому угрожал Римом и папой, а мы их бояться не будем.

– Ведь Рим владеет всем христианством, – забормотал Страш.

– Вас ещё нужно высылать в Чехию на учёбу, – рассмеялся Куропатва. – Видно, что вы сидели в башне и не знаете, что творится на свете. Гуситы такие же хорошие христиане, как и те, кто слушает папу.

Погружённый в свои мысли Страш сказал:

– Лишь бы королеву вон выгнать, а Хинчу из Рогова повесить; впрочем, делайте что хотите.

Поговорив, они сели на сено, уже более спокойные, но Куропатва, горячий сторонник гуситов, хоть разговор был исчерпан, не переставал заниматься миссионерством.

– Смотри-ка, – говорил он, – если бы мы не давали десятин, а эти огромные владения епископов, канонические, монастырские забрали, не было бы нам лучше? Духовенство говорит о бедности, нет бы научило нас примером, как постом и милостыней живут.

Страш сделал гримасу, не хотел вдаваться в диспут, и заключил, повторив своё:

– Лишь бы русинка со своими двумя ребятами шла прочь!

– У тебя только одно на уме! – рассмеялся Куропатва.

Наступила ночь, встал Ян из Ланцухова, потянулся, выглянул в окно и покивал головой.

– Пожалуй, до дня с тобой переночую, – сказал он, – потому что дальше в дорогу впотёмках мне не хочется ехать. А ты куда думаешь направиться?

– Я за Дерславом ехал, – отвечал Страш, – а вижу, что здесь делать нечего. Поеду, куда прикажете, раз вписался с вами на одну службу. Мне всё равно куда ехать, лишь бы против королевы и Збышка, и этих детей не допустить…

Куропатва задумался.

– Збышек созвал в Познань съезд и там своевольно навязал нам короля, мы должны собрать другой. Великопольскую шляхту и малополян нужно хлестать, чтобы не дали епископу водить себя за нос. Езжай с этим по людям.

– Я один? – спросил Страш.

– Ты не будешь один, придут в помощь другие, – говорил Яшко из Ланцухова, – но ты тоже пригодишься, потому что ты горячий человек и не дашь ничем себя подкупить.

– Вы можете быть в этом уверены, – воскликнул Страш, – пока я жив, мести им моей не подарю.

Они так разговаривали почти до утра, а когда едва задремали, их разбудил крик, шум и скрип повозок перед постоялым двором. Страш, который не раздевался и постоянно был в какой-то горячке, выбежал в ворота.

Уже светало, а по тракту возле замка ехали гружённые телеги и шли вооружённые люди, немного пьяные, загорелые, смеющиеся, словно их поход прошёл очень удачно.

За всем рядом телег, на которых видны были сундуки, мешки и разные вещи, ехал в отряде из нескольких сотен товарищей Дерслав из Рытвиан, которого Страш узнал издалека. Его легко было узнать среди других, потому что фигурой и лицом он в то время не имел себе равных, хотя юноши, воспитанные иначе, все были резвыми и цветущими.

Превосходил в ней своей славной мужской красотой Ястжебчик, парень крепкий, сильный, светловолосый, голубоглазый, с такими красивыми чертами лица, что ему все удивлялись и не могли насмотреться. В нём было что-то благородное, привлекательное, но также безумно гордое и смелое. Когда он был в рыцарских доспехах, его сравнивали с изображениями св. Георгия Победоносца. Он, наверное, знал об этом, гордился этой своей красотой и наряжался с настоящей панской роскошью, а сотни гривен платил за французские и испанские доспехи, вязанную одежду и украшения для себя и лошади.

Весь его двор наравне с ним также всегда был изящно нарядным, на что он не жалел денег.

Этому способствовали любовь к роскоши, взгляды прекрасной Офки, Мазовецкой княжны, которой уже была пожертвована значительная часть состояния… пытаясь заслужить её милость и не желая никому дать затмить себя… потом вошла в привычку эта панская жизнь, окружение себя многочисленным двором, наконец украшение дорогими камнями всё более разной и всё более великолепной и изящной одежды.

Его окружала и составляла двор целая толпа родственников, более бедных Ястржебчиков из Мазовии, одетых на манер пана. Были маршалек, подкоморий, подчаший, ловчий, конюшие, и даже клеха, который писал за него и составлял письма. Был и цитарист, и придворный певец.

Хотя он ещё не женился на княжне и рассудительные люди сомневались, что ему её дадут, несмотря на то, что дядя был архиепископом, он уже выступал по-княжески. Притом он был неслыханной наглости и смелости, а в его натуре было то, что чем труднее казалось ему предприятие, тем упорней за этим гонялся.

Дерслав ехал на коне с дорогой и красивой попоной, которую другой, пожалуй, использовал бы в торжественный день, подбоченившись, с поднятой головой, улыбающийся и торжествующий.

Поскольку едва светало, у ворот постоялого двора можно было с трудом различить Страша, и он заметил только его худую фигуру, которая внимательно к нему присматривалась; он направил туда коня, поклонился и выкрикнул:

– Призрак или живой! Страш…

– Я, а правда, сам не знаю, живой или призрак, потому что вот из той могилы в сандомирской башне выбрался.

– Что ты тут делаешь?

– Я приехал к вам!

– И остановился на постоялом дворе! Собирайся и живо ко мне в замок… Я тебя откормлю!

Он рассмеялся и, повторив: «Давай быстрей!» – пришпорил коня и поскакал к замку.

Затем Страш разбудил Куропатву и, приказав вести коней в замок, они сами пешком пошли за Дерславом.

Замок был почти новый, маленький, но очень красиво построенный. В готическом стиле, с не очень большими комнатами, но с красивыми сводами, окрашенными и позолоченными, он выглядел как игрушка, потому что Дерслав его для себя роскошно украсил.

Расточительный паныч не жалел на это дядюшкиных сбережений, самому работать для этого не было необходимости.

Там, где рисунков на стенах не было, их покрывали великолепные драппировки, а всюду, где только могли стоять полки и шкафы, громоздилась роскошная позолоченная, серебряная, медная и оловянная посуда. Одно помещение выглядело как арсенал, оно было всё завешено оружием; в другой стулья были покрыты бархатом, алой тканью и парчой, наконец они были украшены драгоценными камнями.

Когда Страш с Куропатвой вошли в замок, многочисленная и приготовленная к приёму пана служба уже расставляла столы.

Сняв доспехи и переменив одежду, Дерслав в заморском наряде, изысканном, как всё, чего он носил, наполовину сидел, наполовину лежал, вытянувшись в кресле, крутя ус и выдавая приказы. Его товарищи стояли вокруг, прислуживая. Он не встал приветствовать Страша и Куропатву, только давал им знаки рукой.

– Я вернулся из храброго похода и расправы, – начал он говорить, улыбаясь им, – и хотя я привык к невзгодам, но все кости в себе чувствую.

Сказав это, он поднял руки.

– Мы были вынуждены дать огня войскам дяди-архиепископа, которыми, вроде, он сам командовал! Это была фатальная необходимость. Я не мог впустить его в Ожелец, а то бы он выхватил у меня своё сокровище, а я его, правда, лучше, чем этот старый гриб, смогу использовать.

Таким образом, мы дали из одной пушки холостой выстрел, для устрашения… и архиепископ со всем своим войском был вынужден бежать от стен собственного замка. Я видел, как он, стоя на телеге, поднял руки и потом закрыл глаза. Они уже не покусились вернуть Ожелец.

Но я отдам его дяде, ворота я оставил открытыми, теперь, когда я добыл из гнезда золотые яйца! В Рытвианах его гривнам веселее будет, чем под холодным полом в ожелецкой часовне.

Пан Дерслав и не мог усидеть, и смеялся.

– Скажите, не храбро ли я сделал? Не хорошо ли я поступил? Крысы бы растащили гривны, а они так мне нужны…

– Поздравляю, – прервал, кланяясь, Куропатва, – вы хорошо наловили, будет, на что веселиться рядом с прекрасной Офкой. Всё это хорошо, но, однако, если бы я был на вашем месте, не очень бы развлекался. Наверняка епископ имеет вдвойне или втройне больше того, что закопал в часовне, а родственников у него достаточно; вы должны с его наследством распроститься. Жаль!

– О! Что я взял, то моё! – смеясь, прибавил Дерслав. – Человек не уверен в завтрашнем дне, а старина не разглосит о случившемся, потому что ему будет стыдно. Всё это сотрётся и я помирюсь с ним.

Уже вносили тарелки, Дерслав поднялся со стула и прошёл к столу, к которому приглашал гостей.

Страшу есть не хотелось, но пить был готов.

– Ну, – сказал он нетерпеливо, – ваша казна полна, желания хоть отбавляй, пора нам начать другую войну с епископом Збышком и королевой. Я прибыл к вам с этим. В Познани уже назначили коронацию… а мы должны этого рода… не допустить править нами. Мы достаточно его имели в течение долгого царствования Ягайллы! Война с Ягеллонами… этих негодяев… прочь… Мы найдём себе Пяста.

– Болька! Отца Офки на трон! – горячо закричал Дерслав. – Это только золотая мысль. Я ему корону дам, он мне дочку.

– Пусть Болько правит, пусть Дерслав, кто хочет, только не сыночек Соньки, – воскликнул Страш. – А значит, милый хозяин, вы с нами против них!

– Об этом вам и спрашивать было не нужно, потому что я собираюсь не на шутку; и я, и много человек со мной. Клехам не дадим нами править, уже достаточно они у нас были.

Куропатва закашлял.

– Да, да, – сказал он, – вся суть в этом. Надобно ввести новый порядок. Прочь десятины, отобрать у них имущество, Божьи слуги не нуждаются в этой мирской суетности. Оставим им нетронутыми власяницу и дисциплину!

Дерслав смеялся.

– Война против клириков! – воскликнул он, поднимая вверх кубок.

– Против королевы, – поправил Страш.

– У тебя только она в голове, – прервал хозяин.

– Посмотрите же на меня, – отозвался Страш, – не будете удивляться ненависти… Зуб за зуб. Хинчу из Рогова повесить…

Хозяин слушал, улыбаясь вокруг.

– Если война, – сказал он, – это всегда хорошо… У епископа Збышка, его семьи и друзей нужно вырвать из рук державу. Нас били ею достаточно по голове… Сперва нужно напасть на владения епископа и поживиться. Что будет, то будет. Первая вещь – ограбить их, как я моего дядюшку. Сразу станут покорными…

Тут он повернулся к Страшу.

– Что касается королевы и этих, как ты их называешь, отбросов, – за прозвище они сопротивляться не будут, хоть бы ещё хуже звучало – нам будет с ними трудней, чем с епископами.

– Хо! Хо! – выкрикнул Страш. – А это почему?

– Ба! – ответил Дерслав. – Когда камень четыреста лет лежит на одном месте, создаёт себе ложе и стелит. То же самое Литвин приобрёл для себя и своего рода. Послушай-ка тех, кто видел по дороге тело покойного, которого везли в Краков; что они об этом расскажут.

– Что там за чудеса происходили? – спросил Куропатва.

– От самого Гродка, я слышал, – говорил Дерслав, – по всей дороге толпы заплаканного народа сопровождали останки в Краков. Вокруг дубового гроба, украшенного короной и королевскими знаками, толпились все… высыпали деревни и города навстречу… По всей дороге стояло духовенство с хоругвиями, с крестами, с реликвиями. Процессии приходилось постоянно останавливаться для богослужений и траурных речей, из-за наплыва толпы, которая хотела хоть приблизиться к гробу. Шляхта, паны, князья, даже простой народ повсюду с рыданием встречали королевский катафалк.

– Не иначе как умершего полюбили больше, чем когда-то живого, – добавил Дерслав, – но определённо, что привязанность к семье и этим личинкам от этого усилится… Не так легко будет вымести Литвинов вон…

Страш бурчал, слушая.

– Что это всё значит? – отпарировал он дико. – Что думает народ? Ему лишь бы в колокола ударили и хоругви развевались, готов бежать. Когда мы их выгоним прочь, он будет так же радоваться, как теперь плачет на похоронах немощного старика.

Куропатва покрутил головой.

– Вы всё слишком как лях видите, – сказал он. – Нужно сперва начинать с тонкого конца. Духовенство держит Ягеллончиков; сначала мы ударим на духовных лиц, всё изменится, а если обязательно Ягеллоны или Литва должны править, мы возьмём Корибута, который в душе гусит.

– У нас есть Пясты, – воскликнул Дерслав, – зачем искать чужих богов?

– Литва пропадёт, – вертя головой, прибавил Куропатва, – а её жаль.

– Почему пропадёт? – прервал Дерслав. – Разве Болько не рождён от литвинки? Именно эта кровь у них двоих… Я Болька приведу.

Страш высушил кубок и громко ударил им по столу.

– Приводите, кого хотите, лишь бы королеву выпроводить.

Над этим упорством Страша все начинали усмехаться, что его ничуть не смутило.

– Вы все, сколько вас тут, этой женщины не знаете, – сказал он, – и поэтому недооцениваете. На польском троне не было ещё подобной ей. Глядя на неё, когда она гордая и холодная стоит в костёле или в замке, спокойная, равнодушная, никто бы не угадал, что она в своих маленьких руках всё держит. Даже Збышек, который сопротивлялся Витовту, не защитился от неё. Он делает то, что она хочет, потому что его собственный интерес хитрая женщина запрягла в свою повозку. Со стороны кажется, что она ни в чего не вмешивается, ни о чём не знает, слабая и бессильная… А где нет её руки и глаз? Чего она не сделает, когда захочет? Только никогда сама, её не видно за другими. За неё делают ксендз, воевода, какой-нибудь небольшой человек, как Хинчи, какой-нибудь клирик, урядник, за ними стоит она. Нужно ей было сыновей, у неё они есть, мешала Ядвига, она умерла. Во время малолетства она отдаст власть епископу или его друзьям, лишь бы для сына корону достать. Ей нужно, чтобы её любили, она сможет купить себе любовь, будет покорна, её никто не почувствует… а руку её на шее только тогда все узнаем, когда уже вздохнуть будет нельзя!

Страш говорил горячо, с невероятным запалом, а все слушали его сначала с ухмылкой, позже стали более серьёзными, а в конце давали одобряющие знаки кивком головы.

– Видишь, – сказал Дерслав, когда Страш закончил, – что с такой женщиной, какую ты нам показал, и королевой ещё, не так легко будет, как тебе кажется. Епископом Збышком тоже пренебрегать не стоит… За ним также громада силачей.

– Да, – начал Страш, – но у нас тоже есть силы… Нужно знать свой народ. У нас один такой смелый человек, как епископ, тянет за собой тысячи. Только нужно иметь отвагу и громкий голос. Как шли за похоронной процессией толпами, так пойдут против королевы, лишь бы нашёлся тот, кто их поведёт.

– Поводырей хватит, – вставил Дерслав, – Судзивой Остророг, Спытек из Мелштына, Абрам Збусский… а наконец, и мы также…

Сказав это, он гордо поднялся. Совещание окончилось, потому что легкомысленному и горячему хозяину было уже достаточно говорить об этом. Он вернулся к своему приключению с архиепископом, которое было ещё в его сердце и памяти.

Напрасно Страш и Куропатва хотели от него добиться, чтобы заранее что-нибудь решил и обдумал, что нужно делать. Дерслав отсылал их к Спытку и Одроважу, соглашаясь только на одно – чтобы как можно скорее вдалеке от Кракова созвать съезд шляхты, чтобы там собраться и на нём решить, выбрать ли нового короля или, по крайней мере, отложить коронацию.

– Прежде всего сделайте так, чтобы на съезд не мог прибыть епископ Збышек, потому что он готов нам ряды смешать.

– Пусть Страш едет в Познань, в Краков, когда хочет… и созывает, чтобы шляхта как можно скорей собиралась под девизом – коронацию не допустить. Тем временем мы приготовим Пясту людей, провозгласим его и коронуем…

Всё это Дерславу теперь, когда он это выдумал, казалось легче, как будто уже всю страну имел в руках.

Куропатва и даже Страш иначе смотрели на это, но знали, что разговаривать с Дерславом было напрасно. Убедиться, что он пойдёт с ними, назначить ему для выполнения хотя бы самую трудную задачу, этого было достаточно. Разгорячённый, он мог быть полезен, но управлять им должен был кто-то другой. Зато самый безумный порыв он, вероятно, мог проделать лучше других.

Страш с Куропатвой разделили между собой работу, и первый из них, как лучше знакомый с Краковом, хотел направиться туда тайно, чтобы уговаривать собраться на съезд, на котором и малополяне должны были находиться, другой обязался ехать к судье Познаньскому и воеводе Остророгу, чтобы побудить их к действию…

Съезд должен был состояться как можно скорее… внезапно быть созванным и так поспешно распущенным, чтобы противники в этом всём не имели времени принять участие.

В тот же день неутомимый Страш, когда речь шла о мести, которою весь жил и дышал, поехал в Краков.

Он спешил так, что, прежде чем медленно плетущаяся похоронная процессия добралась до столицы, он её уже опередил. Выезжая, хоть теперь ему ничего бояться было не нужно, он не хотел, чтобы его узнали и выследили, опасаясь, как бы сторонники королевы не шпионили за ним или не устроили какой-нибудь засады; поэтому он смог проскользнуть незаметно, а на Гродской улице у него была старая комната у пекаря Виршовца, в которой чувствовал себя в безопасности как у Бога за пазухой.

Виршовец, по происхождению чех, тайно благоприятствующий гуситам, враг клириков и всего, что противилось слиянию поляков с чехами, со Страшем был в давних отношениях, равно как с теми, кто был тайным препятствием епископу и королеве. Человек был богатый, хитрый, на первый взгляд ни во что не вмешивающийся, весьма осторожный, но очень рьяный.

Он не видел Страша с того времени, как его заключили в тюрьму, и ужаснулся, увидев, что он так страшно изменился. Он принял его заботливо, разместил безопасно, и сразу в первую минуту дал ему отчёт о том, что делалось в Кракове.

Страш не скрывал, с чем прибыл. Виршовец покачал головой.

– Умершему короля показывают очень сильную любовь, её, вероятно, так специально разжигают, чтобы вдова и дети при ней погрелись. Завтра увидите… потому что останки как раз сюда приедут…

Это было в четверг, в день св. Малгораты, а на следующий день, в пятницу обещали привезти останки… С утра уже весь город вывалил на улицу, а Страш, так одевшись, чтобы его нелегко было узнать, вышел с другими.

Толпы ждали в торжественном молчании. Прекрасный, ясный июньский день обливал весенним блеском эту траурную процессию. На всех лицах видны были грусть, которая родила и скорбь по королю, и неопределённость судьбы государства.

Страш мог видеть издалека, с гневом в сердце, как, в траурных одеждах, королева с двумя сыночками выехала встречать королевский катафалк. Её бледное лицо было залито слезами, но она мужественно подняла голову и всё ещё красивое лицо, отмеченное по-настоящему королевским величием и важностью…

Траурная повозка медленно приближалась, окружённая двором, несущим факелы… Королева, ведя сыновей, с плачем бросилась к ней и повисла над гробом. Оба мальчика, по её примеру, с плачем и рыданием, поддерживаемые ксендзем Котом и Рытерским, склонились над останками отца. Уже нельзя было их и Соньку оторвать от телеги, и с нею вместе, перед тысячами лиц королева и дети шли через город.

Смотря на это, Страш рвал на себе одежду.

В эти минуты при звоне колоколов изо всех костёлов стали выходить процессии с хоругвиями, длинные ряды монахов, братства, цеха, кающиеся. Городское население проталкивалось тоже… и общая скорбь, такая же заразительная, как и всеобщая радость, передалась всем. Вспоминали доброту Ягайллы, его победы, мир и свободу правления, а недостатки и слабость человека забыли.

Страш тщетно искал себе кого-нибудь, с кем бы мог разделить свою антипатию к королевской семье; все соболезновали этой боли и хотели её подсластить.

Через неделю со всей пышностью и церемониалом, освящённым традициями, короля похоронили.

Почти все польские епископы со своим примасом во главе, бесчисленные отряды духовенства сбегались отдать дань памяти усопшему государю.

В многочисленной группе одетых в траур женщин, окружённая двором, держа при себе двух заплаканных ребят, королева стояла на протяжении всего грустного обряда, тихо проливая слёзы, на глазах собравшихся панов и многочисленного народа, пробуждая всеобщее сочувствие.

Магистр Павел из Затора вышел на проповедь, всем понятным и доступным польским языком волнуя сердца всему народу. Королева требовала и просила это от него, желая, чтобы не только избранные, но вся это многочисленная толпа послушала вдохновенное слово и приняла его к сердцу. По костёлу разошёлся плач.

С грохотом въехали на конях хорунджии, ломая древки у гроба и падая рядом с ним сами. В эту минуту казалось, что не одно царствование, но судьба всего государства шли в могилу с этими останками.

VII

Не напрасны были хлопоты Яна Страша и его союзников. Сам он, едва закончились похороны, узнав, что коронация, назначенная на день Свв. Петра и Павла, была отложена сенаторами до дня Св. Иакова, побежал потихоньку и тайно собирать всех врагов королевы и епископа на съезд, объявленный в Опатове.

Во время похорон короля умы всех так были заняты ими и самыми срочными делами, так никто не предчувствовал и не догадывался о дерзком созыве собрания, о котором Совет и главнейшие сенаторы вовсе не знали, что не имели ни малейших сомнений, что запланированной коронации ничто не помешает.

Очень тщательно скрывали съезд от тех, которые могли или предотвратить его, или своим влиянием изменить. Сам епископ Збигнев, обычно лучше всех знавший обо всём, что делалось или готовилось в стране, был в полном неведении относительно коварных интриг своих противников.

Всё, казалось, идёт по его желанию. При жизни короля получили гарантию выбора преемника; на трон был назначен Владислав. Коронация становилась только подтверждением того, что было торжественно обещано.

Хотя епископ был спокоен за будущее и старался успокоить королеву, оставалось обдумать столько дел на время несовершеннолетия нового короля, что совещание ни на минуту не прерывали.

По целым дням, часто ночью, сходились туда главнейшие сенаторы, обсуждая вопросы опеки, губернаторов, раздела власти, раздачи разных земель и части страны в руки людей, которым можно было доверять. Епископ Збигнев хорошо знал своих противников и их силы, но не допускал такого нахальства и самоуправства с их стороны, какое его ждало.

Войцех Ястжебец, со слезами жалущийся на племянника Дерслава, первым пытался его поведение представить епископу как вызванное междуцарствием и объявляющее, что следовало ожидать других беззаконий.

Олесницкий пренебрегал выходкой Дерслава из Рытвиан, он считал её одним из тех домашних дел, семейным инцидентом, которому не годилось приписывать излишнего значения.

Из этой гарантии и веры в себя его вдруг вывело неожиданное событие, почти невероятное: объявление, что известный бунтарь и друг гуситов Николай Сиострзенец Корнич, когда-то бурграф в Будзине, напал на его имение Славсковское.

Когда Олесницкому это объявили, он ушам своим не хотел верить. Он не остыл ещё от удивления и ужаса, когда придворный королевы прибежал к нему с настоятельной просьбой поспешить к ней. Дело не терпело ни малейших отлагательств.

Присутствующий при этом вызове родной брат епископа Ян из Олесницы, коронный маршалек, который только что покинул замок и виделся с королевой, когда тот его спросил, не был ли он в курсе, зачем его так срочно вызывали, ничего сказать не мог. Он оставил королеву, которая присматривала за детьми, как обычно, и была поглощена тысячью малюсеньких забот, кои вдовство на неё возложило.

Несмотря на горе, Сонька не имела времени заливаться слезами и проводить день на сетованиях. Она сама должна была быть активной, хотя верила в бдительность и заботу Олесницкого.

Также в её комнатах сбегались нити множества сетей, растянутых по всей стране. Каждую минуту приезжали гонцы, приходили донесения, отправляли посланцев, разносящих приказы. Всё это делалось с ведома епископа, по его разрешению, по его желанию, но королева сама обдумывала средства, назначала людей, приводила в движение множество колёс этой машины.

Она была неутомима, а тот, кто знает, как работа лечит от страданий, какое облегчение приносит, поймёт, что Сонька, вместо того, чтобы чувствовать себя этим обременённой, почувствовала более легкую боль в сердце.

Несмотря на заверения, она ещё не считала себя в безопасности. Ей ежедневно доносили об угрозах людей, о враждебности которых к себе и епископу она знала. Она дрожала, предвидя, что они могут решиться на всё.

Одним из тех, кто теперь ей наиболее ревностно служили, был Хинча из Рогова. Человеческой природе свойственно привязываться к тем, из-за кого страдали. Кроме того, Хинча был осведомлён об освобождении Страша и боялся его. Поэтому решил следить за всеми его шагами.

Сразу после похорон он исчез из Кракова, объявив только королеве, что должен поехать по срочным делам. И так же внезапно, как выехал, одного дня вернулся назад, несмотря на необычный час, требуя, чтобы его немедленно впустили к королеве.

Весь ещё покрытый дорожной пылью, с залитым потом лицом он предстал перед ней. Его внешний вид и спешка, с какой он навязчиво ломился в дверь, насторожили Соньку.

– Милостивая пани, – сказал, едва поклонившись, Хинча, – знает ли что-нибудь епископ Краковский или кто-нибудь о созыве съезда шляхты в Опатове, которая хочет воспротивится коронации?

Сонька осенила себя крестным знамением и отошла, испугавшись.

– Ни епископ, ни я, никто о нём не слышал!

– Раны Господни, – сказал Хинча, – едва есть время это предотвратить, а Бог знает, можно ли ещё что-нибудь сделать. Съезд в эти дни, несомненно. На него собираются все враги епископа и ваши.

Королева, не долго думая, лихорадочно хлопнула слугам и, не прекращая спрашивать Хинчу, отправила придворного к епископу.

– Чьих же рук дело этот съезд? – спросила она.

– Достаточно сказать, что Страш приложил к этому руку, – воскликнул Хинча, – а с ним едут и бегут самые смелые. Это устроили так ловко, что, когда дадут знать панам сенаторам, если им соизволят об этом объявить, на уже расставленных на дороге конях у них не будет времени добраться до Опатова.

Услышав об этом, королева снова ударила в ладоши с присущими ей спешкой и энергией.

– Позвать мне конюшего, – крикнула она вошедшему придворному, – сию минуту!

Хинча ещё рассказывал дальше, когда на порог комнаты уже входил конюший, привыкший к тому, что королеве нужно было служить быстро.

– Всех моих лошадей в тот же час расставить по дороге в Опатов[2], – воскликнула она.

Конюший едва пробубнил, что ему жаль коней, когда Сонька прервала его:

– Ты слышал приказ, никаких отговорок. Ты отвечаешь за каждую потерянную минуту. Всех моих лошадей на дорогу до Опатова, а лучшие останутся для моей лёгкой кареты. Иди! Исполняй!

Удивлённый конюший вышел.

Сонька с нетерпением ждала епископа, который подъехал, особенно не спеша, всегда спокойный и не любитель показывать горячую заинтересованность чем-либо. Его авторитет от этого страдал бы.

Взгляд королевы искал на его лице следы беспокойства, какое новость о съезде в Опатове должна была вызвать.

– Мой защитник, – воскликнула она оживлённо, – ты уже знаешь, что намерены делать враги моих детей?

Она говорила таким взволнованным и отчаянным голосом, что епископ был удивлён.

– Разве случилось что-нибудь новое, о чём бы я не был осведомлён? – спросил он.

– Созвали съезд в Опатове… и на этих днях, чтобы помешать коронации – кто знает? – может, чтобы подорвать выбор Владислава.

– Кто? – спросил весьма удивлённый епископ. – Съезд? Без сенаторов? Что это должно значить и кто его созывает?

Королева дала знак Хинчи, чтобы вошёл.

– Говори, – сказала она.

Епископ молча ждал.

Хинча немедленно приступил к повествованию, а по мере того, как говорил, лицо епископа стягивалось.

– Этот съезд не будет иметь никакого значения, – сказал он, выслушав.

Королева ломала руки.

– А! Опекун моих детей, ты, которому их доверил отец, – воскликнула она. – Ты уже много сделал для них и для меня, сделай ещё эту жертву, будь на этом опасном съезде. Другие сенаторы тоже…

Погрустневший епископ думал. Он спросил Хинчу о дате съезда… и забормотал, что даже с конями будет проблема, потому что в срочной поездке из Познани он на смерть своих замучил.

– Я уже моих приказала расставить, – ответила с дрожью королева, то и дело заламывая руки. – Отец мой, не покидайте нас. Даже если бы этот съезд решить ничего не мог, они осмелели, он откроет ворота другим, поколеблют то, что вы решили с панами сенаторами. Одно ваше присутствие может всё спасти. Наши враги уже говорят о Больке Мазовецком, ни во что не ставя обещание, данное покойному.

Беспокойство вызвало у королевы слёзы, она с плачем приблизилась к епископу, целуя его руки и уже прося его своими слезами. В эти минуты вошёл её десятилетний сын, которому она кивнула.

Прибежал и он на приказ Соньки, хоть не зная причины, из-за которой он должен был умолять епископа, и поднёс к губам его руки.

Збигнев был взволнован.

– Поскольку времени мало, – сказал он, – я должен немедленно идти посоветоваться с братом и другими, и прошу, ваше величество, не тревожьтесь напрасно. Борьба со смутьянами равно моя, как ваша, они и мне объявили войну, напав на Славков. У нас будет много дел, но с помощью Божьей и честных людей, верных костёлу, мы победим.

Сказав это, он поднял руку, благословил королеву и её сына и быстро удалился.

Заехав в епископство, он нашёл там Спытка из Тарнова, воеводу Сандомирского, и Яна, своего брата, который приветствовал его на крыльце новостью о назначенном съезде в Опатове. Оба были возмущены нахальством тех, которые, никого не спрашивая, самовольно созвали собрание, рассчитывая на то, что сами будут в нём командовать.

Ян Гловач из Олесницы, брат епископа, гневный и надутый, начал с того, что никто из наиболее важных людей на этот съезд ехать не должен, чтобы не придать ему значения. Они нами пренебрегают; мы тем более должны их недооценивать? Пусть кричат и пусть составляют резолюции. Кто их послушает?

У приблизившегося тут же Ваврина из Калинова Зарубы, каштеляна Серадзкого, выражение лица было очень пасмурным и, услышав, что говорил Гловач, он прибавил:

– Наверное, нам туда не стоит ехать. У меня есть информация, что съезд – это засада. Могут схватить сенаторов и посадить их в тюрьму. Такие люди на всё решатся.

Епископ слушал.

– Если бы даже и была опасность для других, – сказал он, – я её для себя не вижу, а королева просит и я должен ехать.

Все крикнули, а особенно Гловач.

– Побойся Бога! Я не пущу. Упаси Боже, с тобой случится несчастье; что мы тогда предпримем? Лучше, чтобы десять из нас пошло в неволю, чем ты один.

– Они не посмеют ничего мне сделать, – воскликнул епископ. – Вспомните, когда тут чехи с Корибутом были, как они угрожали мне смертью, засадой, нападением; всё же я один ходил на заутреню и ничего мне не сделали. Поеду в Опатов, в пасть им, и выйду целым. Ехать же, повторяю, я должен, и то через час, ибо съезд уже начинается.

Всех смутил этот бесповоротный приговор епископа. Более смелый брат маршалек, постоянно качая головой, ещё сопротивлялся.

– Я, – сказал Спытек из Тарнова, – ехать не думаю. Я ничего бы там не сделал, лучше останусь здесь на страже.

Заруба тоже не показывал желания отправиться в дорогу.

– Если есть работа, которую нужно сделать, один епископ может её сделать, – сказал он. – Мы, идя под приказы панов шляхты, гуситов, которые нападают на собственность духовенства и грабят на дорогах, либо подверглись бы нападению, либо выставили себя на посмешище. Они там, наверное, ожидают большинство, и нас перекричат.

Когда это говорили, начали приходить и другие сенаторы, потому что новость об этом неожиданном съезде в Опатове разошлась молнией по городу и всех напугала. Но они согласны были с тем, что ехать не стоило. Этого же мнения был и канцлер, Ян из Конецполя, и Ян из Тенчина, каштелян Бецкий, и другие.

Епископ, объявив своё мнение, молчал и слушал, задумчивый. Брат тщетно пытался его отговорить от намерения оправится в Опатов, доказывая, что достаточно послать кого-нибудь, чтобы побывал там, послушал и привёз какую-нибудь информацию о том, что там будет происходить.

– Я дал слово встревоженной королеве, – наконец сказал спокойно Олесницкий, – я должен ехать. Возьму с собой капеллана и немного слуг. Ничего там со мной случится не может.

Впрочем, никого из вас, против его убеждения, не уговариваю.

Гловач ходил по комнате, заломив руки; он был в тревоге за брата.

– Подумай, что ты делаешь, – сказал он. – На тебе сейчас всё… Они хорошо знают, что если головы не станет, когда пастуха не будет, овцы рассеются. Могут допустить насилие… Дерслав из Рытвиан приказал стрелять в родного дядю архиепископа, обчистив его сокровищницу. Нечто иное было оказаться с глазу на глаз с Ягайллой и подвергнуться его гневу, который проходил быстро, потому что то был монарх внимательный и верный сын церкви; другое дело – с этими людьми, которые не уважают ни человека, ни митры. Помилуй.

– Видишь, что я совсем спокоен, – воскликнул епископ, не показывая волнения. – Это люди злые и наглые; кучка, что их окружает, больше легкомысленна, чем порочна. Они не отважатся на меня покуситься, ибо знают, что даже их собственные приятели такого нападения на Божьего помазанника опасались бы.

Тот, кто был знаком с епископом Олесницким, хорошо знал, что, однажды что-нибудь вбив себе в голову, он не отступит от этого и, будь что будет, намерение исполнит. Поэтому брат, канцлер Конецпольский и другие решали только, как бы обеспечить безопасность человеку. Епископ чуть ли не с улыбкой постоянно отвечал, что лучший защитник – Господь Бог, а эти черти, может, не такие чёрные, как кажется издалека.

Олесницкий применил это к Спытку из Мелштына и Дерславу из Рытвиан, к Абраму Збускому и Страшу, которые были главными распорядителями съезда. Потом епископ с полной свободой сел за ужин со своими гостями, велел приготовить всё для дороги на рассвете и, отслужив в своей часовенке святую мессу, как сказал, так и сделал – один с капелланом и челядью в несколько человек в карете королевы и её лошадьми поехал в Опатов.

Уже в те времена это был довольно значительный и торговый город, разделённый на два, а скорее, на три района, из которых один, старый, сосредотачивался у монастыря Бернардинцев, второй – при коллегиате, третий же занимали почти одни евреи. Стены, опоясывающие одну часть, и ворота в них были такими жалкими, что не могли служить для какой-нибудь обороны от неприятеля.

Прибывший Олесницкий, несмотря на поспешность, уже нашёл город полным, шумным; весь рынок был занят палатками, постоялые дворы кишели людьми, везде коней, слуг, карет без меры.

Большое количество шляхты кочевало под чистым небом; другие ютились в халупах и еврейских домах. Поскольку жаркая весенняя погода до сих пор благоприятствовала, даже переговоры проходили во дворах.

Когда подъезжающего епископа заметили и узнали, по всем прошёл очевидный испуг. Те, кто увидели его первым, пошли сообщить об этом старшинам, Спытку и Дерславу. Они, только что первый раз встретившись со шляхтой, хотели приступать к тем объявленным совещаниям, когда задыхающийся Губа Наленч побежал к Дерславу и, потянув его за рукав, бросил ему в ухо:

– Епископ Збышек приехал.

Мы уже видели, что дерзкого Дерслава, который приказал стрелять в собственного дядю, трудно было чем-либо испугать.

Спытек из Мелштына, может, ещё превосходил его спесью и распущенностью, и получил от отца равно большую храбрость, как гордость и неизмеримую веру в себя. Сын того, кто, не имея двадцати лет, был краковским паном, он полагал, что достоин высших должностей. Горячей крови, неукрощённой спеси, богатый, молодой, храбрый, он думал, что, встав во главе людей, равно смелых и готовых на всё, может сотрясти всю страну или, по крайней мере, вынудить королеву и сенаторов к переговорам и возвращению ему положения, для которого считал себя предназначенным.

Однако оба эти командира, некоторое время назад уже прогнозирующие себе уверенную победу, известием о прибытии епископа были поражены как молнией. Они переглянулись, но в эти же минуты, престыженные, они если и не восстановили спесь, один другому хотел показать, что её не потеряли.

Первый пробубнил Спытек:

– Что нам до него? Приехал, пусть, если хочет, сидит при костёле и молится, мы можем о нём не знать.

Тут же рядом с ними стоял Страш, который был неизмеримо активен, а немного дальше – старичок Говорек из Хробран. То был повсеместно уважаемый человек, славившийся умом, некогда красноречивый, немалого влияния у своих, которого Дерслав и Спытек старались привлечь на свою сторону, дабы своей партии придать некоторый вес.

Говорек не был особенно сообразителен, а был немного тщеславен. Ум, которым он был знаменит, обращался в довольно тесном кругу, давал себя обманывать и водить за нос молодёжи. Лишь бы ему кланялись, выставляли вперёд и уважали, он немного видел дальше. Это было виной пожилого возраста.

Красивый старец с седыми волосами, патриархальной внешности, с мягкой улыбкой был нужен молодым бунтарям как печать на пергаменте. Он придавал им вес. Поэтому они с ним дружили, и здесь также должны были им воспользоваться.

Услышав вердикт Спытка, который и епископа знать не хотел, и ничего о нём, Говорек покачал головой, точно не очень это хвалил.

Тем временем Страш живо вставил:

– А нам какое дело до епископа? Хочет прибыть на собрание, мы не закроем ему дороги, но приглашать не обязаны.

– Я тоже так думаю, – рассмеялся Дерслав, – однажды нам из этих оков нужно освободиться, чтобы у нас епископы не распоряжались. Епископ хорош в костёле, а тут дела светские.

Старый Говорек закашлял.

– Епископ не епископ, – сказал он, – но он сенатор.

Его не слушали. Только Спытек, боясь его обидеть, что-то начал ему шептать на ухо, а старичок, стиснув губы, замолчал.

Новость о прибытии Збигнева в одну минуту пробежала из уст в уста по всем группам. Её передавали друг другу.

– Вы знаете? Епископ прибыл.

– Какой?

– Ну, Збышек!

На лицах шляхты так явно рисовалась забота, что она встревожила Спытка. Поэтому он сделал тем более смелую и самоуверенную физиономию и громко начал говорить, что они ни в каких епископах не нуждались.

Дерслав обращал в шутку тревогу тех, кто привык бояться Олесницкого и приписывать ему чрезвычайное могущество.

– Это не как при Ягайлле, – говорил он, – пана у нас нет. Мы тут теперь паны.

Некоторые ему поддакивали, но в стороне между собой видно было, что всех всполошил неожиданный приезд.

Куропатва из Ланцухова, один из самых ревностных польских гуситов, отличался тем, что боялся духовенства, и может, поэтому хотел бы сбросить с себя его ярмо. Епископ же Збигнев олицетворял для него всю эту мощь церкви и никто ему не казался страшнее, чем он.

На Куропатву эта новость произвела удручающее впечатление.

– Раз он здесь, – сказал он, – всё пошло к чертям. Мы ничего не сделаем. У него в пальце больше ума, чем у нас всех в головах. Если бы он не знал, что нас сломит, не поспешил бы из Кракова.

Другие, которые были туда привлечены личными связями, а с церковью разрывать не думали, уважали краковского епископа, как благочестивого и храброго капеллана, наконец, другие видели в нём магната, тесно связанного с Тенчинскими, Тарновскими, с Конецпольскими, и знали светскую силу этих родов.

Спытек из Мелштына мог сказать себе, что епископа знать не хочет и не думает делать для него никакого шага; ему не возражали, но поглядывали на коллегиата беспокойно.

Дерслав из Рытвиан и Куропатва были убеждены, что епископ, выбросив из сердца гордость, сам к ним в этот же день приедет.

Тем временем совещание шло. Но известно, как у нас издавна проходили подобные съезды. Много и громко говорили, до последнего слова дойти было трудно, а когда уже все устали и ждали окончания совещания, кто-то ловко бросал постановление и его принимали криками, заглушая противников. Как раз тут сопротивления не было и почти все соглашались с одним. В длинной речи Говорек из Хробрян выложил, подерживая историческими аргументами, что правление малолетних для государства опасно, поэтому коронацию следовало отложить и обдумать для страны сильную власть и положить её в руки опытных и верных.

Полностью обходя обещание, торжественно данное королю Ягайлле в Бресте, даже не вспоминая о нём, и Говорек, и другие требовали новых вещей. Было легко догадаться, что они имели в виду выбор другого короля.

Так они диспутировали, пока все не устали. День всё больше припекал, жажда и голод донимали. Поэтому они закрыли совещание, а Спытек из Мелштына забрал к себе угостить одних, Дерслав – прочих. Другие кучками расположились в палатках и постоялых дворах. О новом заседании в этот день речи не было, но умы за пивом и мёдом, друг с другом соприкасаясь, одни подстрекая другие, разогревались, становились смелее, и в конце концов рассуждали даже гомко о том, о чём вначале молчали – о правлении головастика.

Не обращали внимания на то, что некоторые из шляхты, более осторожные, вечером потянулись к дому епископа. Дерслав и Спытек так щедро до поздней ночи принимали гостей, что некоторые только на рассвете с песней пошли искать свои палатки и кареты, и, крепко уснув, не проснулись до очень позднего времени.

Несмотря на это, на утренней мессе епископа Збышка в коллегиате было достаточно верующих, что дало Дерславу пищу для размышления. Спытек тоже в этот день был зол и беспокоен, но настаивал на том, чтобы не приглашать на совет епископа и не знать о нём.

Это дошло до Олесницкого.

На его положении, с этой привычкой к правлению и уважению при Ягайлле, для человека, который победил Витовта, который умел привить во всех почтение к себе и признание своей власти, такое пренебрежение, должно быть, было очень ощутимым. Но показать обиду – это значило быть задетым маленькими людьми, которых Збигнев Олесницкий наравне с собой ставить вовсе не думал.

Только свою дверь он оставил открытой, а из шляхты, собравшейся в большом количестве, многие пользовались возможностью поклониться могущественному епископу, послужить ему и приобрести его расположение. Те все первые выразили ему удивление и возмущение, что, зная о его присутствии здесь, не вызвали его на собрание.

Епископ даже не отвечал на это, не придавая значения. Он говорил с прибывшими об общих делах, холодно, спокойно, точно они его совсем не заботили. Это невозмутимая важность всегда производит впечатление и велит догадываться об остальном.

Весь этот день много говорили о коронации, о малолетстве, о необходимости обдумать будущее, а Дерслав в стороне подговаривал в пользу Болька Мазовецкого.

Однако всё окончилось на том, что ничего не решили и съезд не осмелился разрушить то, что было решено ранее, более торжественно, чем он, вместе с сенаторами, с королём.

Старичок Говорек из Хробрян, который на первый взгляд всеми там командовал и радовался тому, что его внимательно слушали, а его красноречие было оценено, как всегда, почувствовал в конце какую-то жалость, что не мог его продемонстрировать князю Церкви и мужу, равно славившимуся красноречием, как Олесницкий.

Вечером, ничего никому не говоря, старик за другими направился к епископу, с которым раньше был знаком. Олесницкий, зная, какую он играл там роль, принял его со своей обычной епископской важностью, но в то же время с любезностью. Говорек, поздоровавшись с ним, начал сетовать по поводу того, каким трудом он старался сохранить некоторый порядок во время съезда.

– Ваша милость, вы не оказали чести нашему съезду своим присутствием, – прибавил он. – Очень жаль, а я над этим особенно страдаю, потому что тут под боком такой знаменитый муж, а среди нас его не видим… это было для всех унизительным. Вы не соизволили.

– Милый мой пане, – ответил епископ, – вы ведь знаете обо мне? Не стоило вам навязываться, особенно, что среди вас много заблудших овечек. Почему, ежели вы думаете, что я вам могу на что-нибудь пригодиться, не позвали меня, как пристало и следовало? Я обязан своему епископскому сану, чтобы требовать некоторого уважения. Я бы пошёл на собрание и совещание, но я напрасно ждал какого-нибудь слова с вашей стороны. А это всё-таки мне следовало.

Старик слегка смутился.

– А! Потому что это непроверенная молодёжь! – воскликнул он. – Только безумные люди, горячей крови и своенравные! Им нужно многое простить.

– Потому что не знают, что делают, – докончил, смеясь, епископ. – Но о чём же вы договорились? Я хотел бы знать.

Говорку было трудно это описать. Говорили много, но ничего не решили. Всё то, что там Куропатва и другие плели против духовенства, его силе и власти, нельзя было повторять епископу. Старичок путался в рассказе. Епископ долго, молча его слушал, дал ему признаться и похвалиться. Иногда он даже поддакивал Говорку, что доставляло ему большое удовольствие, а что касается вопроса о коронации, епископ специально не открыл ему всей своей мысли; старик думал, может, что задобрил его.

Они беседовали довольно долго, пока Олесницкий не произнёс наконец:

– Вы не позвали меня к себе, я буду к вам более снисходителен, и приглашаю завтра на беседу ко мне. Соберитесь тут. Я хотел бы послушать, чего вы хотите, и поговорить с вами о тех вещах, которые кажутся вам сомнительными. Поэтому я любезно вас приглашаю, уважамый пане, и самых остроумных из шляхты завтра собраться у меня.

Старому Говорку польстило, что епископ обращался с этим к нему, как к голове, поэтому принял это горячо к сердцу и торжественно обещал, что завтра приведёт с собой к епископу главнейших из них. Выйдя от епископа, Говорек поспешил к Спытку и Дерславу, не объясняя им, как дошло до этого приглашения, объявив только, что епископ вызвал его вместе с прочими, которые захотят принять участие в совещании, к себе.

Сначала закричал Спытек:

– А кто для меня такой этой епископ, чтобы звать к себе?

Дерслав равно дерзко ему вторил, крикнул что-то Страш, остальные промолчали. Голоса начали раздаваться несмело. – Всё-таки он сенатор и епископ… что есть, то есть…

Другие пошли за этим голосом. Говорек также советовал умеренность, а раздражать не хотел. Спытек и Дерслав, сильно обеспокоенные, видя, что большинства за собой не имеют, должны были, бубня, замолчать. Наутро решили идти к епископа, ибо это ни к чему не обязывало.

Только тогда Спытек и Дерслав заметили, какую большую ошибку совершили, не позвав епископа на общее собрание, где бы за ними была толпа. К епископу же должны были идти избранные, главнейшие и те, что уже были склонны поклониться ему и послушать его, а потом они могли потянуть за собой остальных. Ошибка была неисправима.

После ухода Говорка Дерслав предложил, чтобы они со Спытком и Страшем не ходили к епископу.

– Это бы значило, что мы его испугались и считали себя проигравшими! – ответил Спытек. – Этого не может быть. Я иду.

Хотя Дерславу это было неприятно, и он должен был идти. Страш объявил, что к клирику не пойдёт. Оставили его в покое. Другие все в страхе, как бы старого Говорка и других более степенных людей он не перетащил на свою сторону, объявили, что пойдут.

Однако весь вечер, как будто предвидели, что будут побиты, Спытек с Дерславом один на другого сваливали вину за то, что не пригласили епископа.

Говорек, проходя вечером по шатрам и домам, собрал как можно больше старых людей, чтобы его сопровождали.

На следующее утро, когда все собрались, под предводительством старого Говорка пошли к дому, в котором пребывал епископ при коллегиате; среди них царило кислое молчание, а на лицах было заметно беспокойство. Спытек и Дерслав хотели присутствовать, и шли с другими, но специально спрятались в толпе, не желая выступать вперёд.

Большая комната и прихожая в епископском доме, объединённые открытой настежь дверью, могли с трудом поместить прибывших. Епископ принимал их в торжественных одеждах, со всем величием своего сана, но в то же время весело, любезно и без малейшей заботы.

Спытек, который начинал бояться, как бы старый Говорек не был слишком послушен, первым оратором назначил Яна Дзялошу Надобного из Рогова. Он не был так красноречив, как Говорек, но был более горяч и более смел, чем он. Он выступил прямо от имени шляхты с тем, что она решила отменить постановление о коронации и расстроить.

– Нам, – сказал он, – нужен храбрый монарх, который может выступить против неприятеля, а не ребёнок. Я знаю, что такое правление малолетних! Они попадают в бабские руки, или к фаворитам и великорядцам, по милости которых мы уже достаточно натерпелись.

Ему громко начали поддакивать. Епископ молчал.

Вставил слово и Ян Монжик из Донбровы, в том же ключе, показывая, как опасна была минута, которую поджидали враги. Другие также громко требовали, чтобы не допустить коронации десятилетнего подростка.

Олесницкий очень терпеливо слушал эти излияния.

И Говорек не мог упустить такой хорошей возможности продемонстрировать своё красноречие и, откашлившись, приступил к долгому историческому обзору о безвластии, о бунтах, о беспокойствах, какие можно было ожидать в правление малолетнего.

Дали ему говорить, а Олесницкий и теперь ещё не прервал. После этих нескольких ораторов, когда новых аргументов уже не хватало, а повторяли одно, наконец он взял голос:

– Правление малолетнего, может, опасно, это правда, – сказал он, – но опека старших и верных сынов этой короны будет бдить над незрелым монархом. Стократ более опасны заговоры, сговоры, тайные интриги, которые разрывают единство и согласие, и готовят гражданскую войну. Мы стоим в стороне, эта минута может дать нам или долгие годы мира и благополучия, или привести к неминуемой гибели. Ваше дело выбирать, и на ваши плечи ляжет вся ответственность… О коронации нам сегодня уже не годится говорить и ставить её под сомнение, потому что этот вопрос решён. При жизни покойного короля мы торжественно ему гарантировали в Бресте, что после него выберем сына. Ради памяти о нём и собственной чести мы должны сдержать слово.

Поднялся ропот… Познаньский судья Абрам Збуский крикнул из угла:

– Salus republicae suprema lex.

– Но здесь спасение страны заключается именно в сдерженном слове, – воскликнул епископ. – Вероломство пятнает, а никогда к цели не ведёт. Где нам искать чужих богов, имея после пана наследника, который уже был выбран?

Дерслав при слове наследник шутливо шикнул, но его перекричали.

Ему пришлось замолчать.

– Если часть народа, верная слову и решению, от нас отцепится, угрожает ни что иное, как гражданская война. Поэтому примите к сведению, что она с собой принесёт, когда в неё вмешаются крестоносцы и Сигизмунд Люксембургский, когда и Русь, и Литва могут оторваться… Вы долго наслаждались миром и безопасностью, значит, вновь хотите вернуть те времена, когда после смерти Луи государство было выставлено в жертву братской войне?

Ягайлло, сломленный возрастом, сам в последней войне выступить не мог, был беспомощен, а всё-таки страна защищалась, и осталась целой. Прежде всего следует сдержать слово, и не выставлять родину на противоборство претендентов на корону. То, что вы тут решите, хорошо помните, будет решением жизни или смерти ваших семей, гарантии, богатства, спокойствия. Завтра может разгореться война. С чужим врагом расправа не страшна, с домашним – и грешна в глазах Бога и губительна, бесконечна.

Он говорил, а в помещении царило глубокое молчание. Переглядывались. Важность и елейность его слова, уверенность, с какой он выступал, оказывали воздействие на умы; они покачивали головами.

Говорек первый, не сопротивляясь и почти соглашаясь, расставил руки, поднял их, вздохнул.

Собравшиеся стали тихо разговаривать между собой, но Олесницкому не отвечали. Епископ, где слышал что-то такое, против чего мог протестовать, начинал говорить. Он так по одному задабривал людей, подходя к ним и не колеблясь с каждым из них заново начинать диспуты.

Спытек и Дерслав, стоявшие вдалаеке, сами не хотели вступать в разговор, напрасно толкали вперёд других. Было очевидно, что епископ выигрывал дело. Вспоминали противостояние Наленчей с Грымалами, разорение страны… Все постепенно согласились с тем, что лучше согласно короновать малолетнего, чем вести войну за корону и подвергать родину пожару и уничтожению.

Менее смелые и усталые начали медленно выходить из дома епископа. Осталась маленькая кучка, с которой епископ уже свободно беседовал, как с убеждёнными и перетянутыми на свою сторону.

– Езжайте домой, не ведитесь на посулы смутьянов, которые готовы пожертвовать родиной, чтобы была удобная пора для нападений, чтобы нагрузить сумки и опустошить их для дебоша.

Уставшая от переговоров, длившихся несколько дней, шляхта с благодарностью приняла этот совет. Они выходили из епископского дома, повторяя друг другу, что пора была ехать по домам, а там уже нечего делать. В конце концов Спытек и Дерслав заметили, что ждать им было нечего. Они были побиты на голову, почти без борьбы.

С безумной свирепостью на епископа Спытек вырвался из дома. Дерслав спешил за ним. Они хотели поймать расплывающуюся шляхту, но голоса их уже не имели значения, их не слушали, все разъезжались.

Втроём со Страшем, почти покинутые, добежали они до постоялого двора Дерслава, который ругал клехов, не исключая дядю.

– Обошёл нас, изменник!

Страш упрекал шляхту, что первому попавшемуся даёт себя за нос водить, что дома жёны, а вне дома клехи делают с ней что хотят. Но все эти крики и брань ни к чему не приводили.

Спытек и Дерслав стали спрашивать друг друга, что делать дальше.

Один Страш не потерял головы.

– Здесь нечего думать, – кричал он. – Коронация назначена на день Св. Якова. Надо гурьбой, толпой ехать на неё и не допустить. Не может быть, что, несмотря на крики и сопротивление такого количества шляхты, ребёнка короновало. Мы пойдём в замок, в костёл… и не дадим… не допустим. Не позволим!

– А много нас там будет? – спросил Дерслав.

– Как себе постелим, так выспимся, – кричал Страш. – Что, трудно шляхту согнать на свои расходы и привести её? Она должна спеть песенку того, на чьём возке приедет.

Спытек начинал ему кивать, но ему было горько.

Многие из тех, на которых рассчитывали, подчинились епископу. Известные склонностью к гусизму в последние минуты замолчали.

– Они могут нам так же послужить при коронации! – воскликнул он.

Страш отрицал.

– Вы сваливаете вину на них, вы сами виноваты, – воскликнул он. – Я не ходил к епископу, вы пошли; и что же вы сделали? Вы оба молчали, стоя в углу. Ни у одного бы появилось мужество, если бы вы его пример дали… Вы струсили.

Дерслав грозно на него устремился, но Страш не отступил.

– Я спрашивал тех, кто возвращался от епископа, – сказал он. – Вы не отзывались, у других отпало желание спорить. Неужели вы не могли в глаза клехе правдой хлестать… и отнять у него эту его гордость? Вы стояли как трусы; разве он не должен был победить?

Спытек, подумав, первым признал справедливость Страшу.

– Если мы поедем на коронацию, нужно готовиться горлопанить, ругаться и выдумывать; это лучше, чем тихая злоба. Смелостью человек всегда выигрывает, а молчание ни к чему не приведёт.

Дерслав прервал, истолковав это изменой Говорка, которого назвал Грибом, жаловался на познаньского судью, на Дьялошу, который, когда заговорил, все замолчали.

Таким образом, в заговорщиков снова вступило мужество, а дал его им Страш, в котором тем больше разгоралась месть, что не мог её удовлетворить. Спытек считал своих верных, Дерслав задумался, кого взять с собой. Хотели воспользоваться тем, что шляхта ещё не разъехалась, но уже было слишком поздно. Прямо от епископа, опасаясь упрёков от Спытка и других вождей, кто мог, выехал из Опатова. Даже старый Говорек, не прощаясь с Дерславом, не объясняя, исчез из города. Других, более значительных, поймать было невозможно, а с более мелкими гордая молодёжь говорить не хотела.

Страш немедленно начал собираться в Краков, чтобы там заключить связи и приобрести тайных союзников.

VIII

Жарким июльским днём вечером в Краков въезжала превосходная группа молодых рыцарей, во главе которой ехал нарядный, с поднятым забралом и удивительно красивым лицом юноша, оглядываясь вокруг, и, казалось, говоря любопытным, которых полно было на улицах:

– Разве я не красавец?

А сказать правду, он был не только прекрасен, но так пански выглядел, а те, которые его сопровождали, были так подобраны, многочислены и наряжены, что его можно было принять за какого-нибудь князя из Мазовии или Силезии. На шлеме, забрало которого он специально поднял, сидела птица с крыльями, распростёртыми как для полёта, ястреб, держащая в когтях подкову.

Мещане, которые не очень могли отличить ястреба от орла, готовы были Дерслава из Рытвиан принять за удельного князя.

Недавно раздобытые в Орзельцкой часовни сокровища дяди обеспечили его гривнами на прекрасное выступление в Кракове во время коронации, которую он, Спытек, Страш и многие другие прибыли предотвратить и не допустить. Юноша вовсе не заботился, что там глаза в глаза встретится с дядей, которого обчистил таким нахальным и неблагодарным образом. Он практически был уверен, что пугливый старец, чтобы избежать скандала, даст себя убедить и лишь бы чем успокоить.

– Свои гривны старина не увидит, – говорил он приятелю, – но сёдла с серебряными стременами и иной лом, который находился внизу, я готов ему отдать.

Вот уже несколько дней у краковских мещан были всё более новые зрелища; они рассматривали приближающихся к столице послов и многочисленных панов, епископов, прелатов, которых в Краков привела коронация. От Симеона Кейстутовича из Вильна уже приехали два пана, потому что он сам, ещё воюя со Свидригайллой, прибыть не мог. На другой день молдавские послы, потом мазовецкие князья, Зеймовит, Казимир, Болеслав появились в Кракове. Они сами ничего не говорили, а прибытие их было, очевидно, знаком почтения молодому королю, но на них многие оглядывались, и они знали об этом. Дерслав хотел поддержать Болеслава в деле короны, другие потихоньку думали поверить Зеймовиту опеку над малолетнем.

В замке, в городе, во дворце епископа было оживление, сильная работа, беспокойство; и хотя Олесницкий с обычным своим спокойствием смотрел сверху на то, что вокруг волновалось, двигалось, роптало и угрожало, королева в смертельной тревоге считала часы, отделяющие её от коронации. Она была решённой, казалась несомненной, а в последнюю минуту против неё поднимались всё менее ожидаемые голоса и рождались сомнения. Даже в кругу сенаторов, привыкших идти по указке Олесницкого, находились противники.

Королева Сонька молилась и плакала. Весь день держала при себе старшего сына, всегда в готовности вести его, рекомендовать, показывать всем и просить за него.

Из замка то и дело скакали посланцы в дом епископа, в город, принося то утешительные, то тревожные новости.

Хинча, который там бдил, знал о каждом обороте Страша, следил за каждым его шагом; для него не было тайной, что он, Спытек и Дерслав при помощи своих приятелей должны были вызвать решительное сопротивление. Но не столько, может, опасались этих беспокойных людей, которые не имели значения и были ославлены как союзники гуситов, сколько нескольких седых голов, в сенаторской раде отзывающихся с сомнением, чего Олесницкий не скрывал от королевы.

Сонька ничем не пренебрегала, чтобы задобрить людей, о которых знала, что они могут быть её противниками. Сыпала обещания и подарки, но не всегда они могли приобрести тех, которые думали о родине, не о себе.

Приближался день Св. Иакова.

В пятницу епископ с советом сенаторов, на котором королева с сыновьями присутствовала вдалеке, в замке торжественно принимал послов Сигизмунда и господаря Мультанского. Сначала он с ними посоветовался и внушил им то, что им следовало громко объявить, что хотят скорейшего выбора старшего сына Ягайллы.

Посольства готовили сознательных людей проголосовать подобным образом. Едва ушли молдавские послы и удалилась королева, когда среди заседающих панов стали робко раздаваться упрёки на эту спешку, с какой приступали к вопросу коронации.

Остророг, воевода Познаньский, заподозренный в близких отношениях с Дерславом и Абрахамом Збуским, первый поднял щепетильный вопрос.

– Милостивый пане, – сказал он, поворачиваясь от епископа к прочим, – ещё есть время подумать, не грешим ли мы поспешностью. Вы коронуете ребёнка. Десятилетний мальчик не справится с властью над таким огромным королевством. Подумайте, сколько это пробудит конкуренции, зависти и неприязни.

Следом за Остророгом заговорил родич Мелштынских, Ян из Горки.

– Веками мы добивались принадлежащие нам права, свободы, за которые наши отцы проливали кровь. Мы имеем право попросить их подтверждения; если бы даже малолетний король их гарантировал, это не имело бы никакого значения. Может, когда достигнет совершеннолетия, он отменит и бросит нам в глаза, что не имел права связывать себя. А мы захотим ждать с подтверждением совершеннолетия… Кто нам гарантирует, что он не откажет?

Олесницкий неоднократно присутствовал на этих диспутах, которые повторялись в течение этих нескольких дней. Он вспоминал коронацию Казимира.

– Коронование малолетнего – дело не беспримерное, – сказал он. – Сама благодарность матери и сына не допустит, чтобы он мог нас обмануть. Мы будем за ним следить, мы сможем привить ему верность обязательствам. Вспомните мягкость и доброту отца, которую он от него наследовал.

За епископом стоял его молодой капеллан, которому Олесницкий шепнул на ухо какое-то слово, и тот немедленно вышел.

Николай из Михалова, пан краковский, заговорил о молодом государе, которого имел возможность часто видеть, восхваляя его рыцарские качества и благородное сердце. Это подтверждал маршалек пан Гловач. Противники на минуту замолчали, когда высланный епископом капеллан вернулся в залу; он нёс большую книгу в белой кожаной обложке с позолоченными застёжками.

Все обратили на неё взгляд. Эта книга должна была быть защитником молодого короля в эти дни, которые решали будущее, подать за него свой голос.

Был это свод законов, изданных Казимиром, который взяли из библиотеки кафедрального собора в Вавеле. На первой странице её современный просветитель изобразил короля, память о котором все почитали, сидящем на троне с обнажённым мечом, словно в защиту законов, которые дал народу.

– Посмотрите и послушайте меня, – сказал Збигнев, взяв книгу в руки. – Пусть она скажет вам лучше, чем я сумел бы сказать.

Все замолчали.

Епископ читал из Казимировых статутов, как обычному человеку, которому не оказывают столько внимания и не проявляют такой заботы в воспитании, как королевскому ребёнку, в пятнадцать лет уже признают совершеннолетним. Таким образом, нужно подождать только пять лет, чтобы Владиславу исполнилось пятнадцать лет, хотя детям царствующих особ его признают раньше. Что означали эти годы при всеобщем внимании и могли ли они угрожать большей опасностью, чем новый, неопределённый выбор, в которым бы единства и согласия никогда не было? А обида вдовы-королевы и сироты не обременила бы совести всего народа?

Так очень взволнованно говорил Олесницкий и раскрыл книгу с изображением Казимира, лежащую на столе. Сенаторы обратили глаза на эти страницы, на это изображение с неким уважением и умилением. Сердца их смягчились. Все замолчали…

Олесницкий этим воспользовался и серьёзно и грустно добавил:

– Жребий государств в руках Бога. Никакой людской разум не может ни предвидеть его, ни избежать того, что приготовило им Провидение. В силах человека только одно: исполнить обязанность, сдержать слово, сдержать присягу. В лоне этого совещания должны отозваться согласные голоса, в то время, как горстка смутьянов хочет замутить нам мир и бросить государство в добычу врагам. Давайте сосредоточимся около трона, будем все его сторожами и опекунами. Пусть это изображение великого короля будет свидетелем нашего обязательства в отношении семьи умершего государя!

Все почуствовали себя взволнованными и никто не смел возражать. Сенаторы встали. Был уже вечер, епископ пошёл прямо к королеве, которая в постоянном беспокойстве ожидала известий.

Победа сделала его более спокойным и весёлым. Королева могла прочитать по лицу, что он принёс ей такое желанное утешение.

– Я пришёл с Совета, – сказал он весело. – Если были ещё какие-нибудь сомнения насчёт завтрашнего дня, думаю, что они упразднены. Король Казимир помог мне победить их. Все сенаторы согласны.

Королева сложила руки, и по данному знаку молодой человек пришёл поцеловать руку епископа.

– Несмотря на ваши заверения, отец мой, – сказала тише Сонька, – этот завтрашний день будет нелегко пережить. Враги готовятся. Негодный Страш, неистовый Спытек, легкомысленный Дерслав и вся громада их приятелей объявляют, что коронацию не позволят. Угрожают, что готовы кричать у костёльных дверей и народ подстрекать.

Олесницкий презрительно нахмурил лицо.

– От этих людей, которые ни Бога, ни церкви не уважают, и порвали с верой, в лоне которой воспитывались, всего можно ожидать. Они покроют себя позором, но ничего не сделают. Люди с презрением от них отвернутся… а мы на их крики и шум вовсе не думаем обращать внимания. Мы вынуждены уважать их право свободного голоса, но слушать их нас ничто не обязывает.

– Ах! Если бы можно было избежать этого! Упросить их! Одарить! – сказала королева беспокойно.

– Ни просить их, ни торговаться с ними мы не можем, – ответил епископ. – Мы придали бы смелости смутьянам, мы показали бы слабость и неуверенность в наших правах. Что значат голоса нескольких человек?

Тут епископ, понизив голос, выразился ещё отчётливей:

– Собаки лают на луну… для этого она светится…

Это была ночь, в которую никто в Кракове не заснул. Готовился великий день. Однако нигде на лицах не было видно радости, а на многих было мрачное предчувствие грядущего. В замке делали приготовления к завтрашнему празднеству, в костёле служба ставила трон и накрывала для сенаторов лавки. На рынке мещане готовились принести клятву верности молодому королю. В одних постоялых дворах царило молчание, в других – лихорадочное беспокойство.

Все те, кто назавтра готовился к яростной войне, уже заранее заметив, что она будет для них проиграна, метались гневные и бессильные.

Они ехали туда с надеждой, что станут гораздо более сильным отрядом. Они много себе обещали. Краков ежеминутно отбирал у них союзников, они отпадали и прятались. Даже самые смелые поддавались этой атмосфере, в которой там находились. Они убеждались, что у них была ничего не значащая горстка, которая может создать переполох, но ничего добиться не сможет.

Только неумолимый Страш, Спытек, который из гордости не хотел отступать, и легкомысленный Дерслав, который хочет широко раструбить о своей дерзости, продолжали сопротивляться коронации, вопреки всем. Впрочем, вся их партия состояла из уже выше перечисленных лиц, которые действовали в Опатове, а из тех даже Остророгу мало кто верил, потому что сенаторы его научили, а Абрам Збусский, хоть обещал не отступать, слишком деятельным быть не хотел.

Кучка людей без имени и значения должна была окружить предводителей, но на тех они сами мало рассчитывали. Это были такие, которых авторитет большинства, один отблеск и величие магнатов должны были рассеять.

Июльская ночь прошла у окон, открытых на Гродзкую улицу, в постоялом дворе, в комнате Дерслава, на отрывистом разговоре, который Страш подпитывал проклятиями. Ещё очень исхудавший, с горящими румянцами, изнурённый напрасными усилиями, он всё чаще тянулся к кубку, пил и, ходя по комнате, угрожал.

– Увидят, правда, увидят, что не смогут нас испугать.

Спытек молчал, Дерслав подпевал. Последний видел вечером Остророга и принёс от него холодное слово… ничего не обещающее. Воевода даже не советовал им напрасно сеять смуту.

Уже хорошо начинало светать, когда Спытек, лежащий на лавке, уснул. Страш метался по комнате, хозяин, Дерслав, сидел в задумчивости, зевая, когда из двери, открытой из-за жары, показался его родственник Ястжебчик, который при нём воспитывался; звали его Чубом. Был это самый расторопный из его двора, которым он прислуживался охотней других, хотя они часто ссорились. Когда Страш стоял, отвернувшись, Чуб дал тихий знак Дерславу, прося его выйти.

Он не знал, что означала эта тайна, но лениво встал с лавки и вышел из комнаты. Чуб предшествовал ему по пути в боковую каморку; открыв её дверь, он показал, что там кто-то его ждал. Действительно, в утренних сумерках можно было увидеть мужчину высокого роста, который стоял, вложив руки за пояс, а, увидев входящего, поспешил к нему.

Удивлённый Дерслав узнал в нём своего двоюродного брата Сташка, который жил с архиепископом и распоряжался в его доме.

С того времени, как напали на Ожелец и похитили сокровища, Дерслав никого из своих близких, находящихся при епископе, не видел. Он был вынужден с ними порвать, применив силу. Появление Сташа его немало испугало.

Намного старше него, родственник, он вёл его, ничего не говоря, от двери до окна.

– Человече, – воскликнул он серьёзно, – что ты сделаешь лучше? Позор всей семье! Опомнись! Из-за одной смазливой, глупой девки, даже если бы и княжной была, и которую тебе не надут, забыть о том, чем ты обязан дяде, своему кличу, Богу и людям! Ты идёшь на погибель… в пропасть!

Дерслав возмущался, метался, но ответить ему было нечего. Думая, что он хочет удрать, Сташ задержал его за руку.

– Что произошло у нас с дядей, это наше домашнее дело, – сказал он. – Всё можно стереть и смягчить, но будет хуже, когда, объединившись со смутьянами, как слышно, ты выступишь против епископа и королевы. Зачем тебе это? Закрываешь себе дорогу ко всему… Дядя на тебя злится, но его можно склонить мольбой, а если пойдёшь с гуситами и Збусским, то пропал!

Дерслав дико поглядел на говорившего.

– А что же мне делать? – крикнул он.

– Архиепископ сжалится над тобой; я за тем пришёл, – прибавил Сташ, – чтобы оттащить тебя от края пропасти. Одумайся, пока есть время.

Дерслав печально задумался.

– Я дал слово… должен идти.

– Идти в залу никому не запрещено, но молчи и не вырывайся, – говорил Сташ. – Пусть другие кричат, это не твоё дело… Страш, Спытек, а хотя бы и Збусский – гуситы и враги церкви, но ты… ты, племянник архиепископа… Они тебе этого никогда не простят.

Дерслав слушал молча. Надежда помириться с дядей, которого он ограбил, в видах наследства после него… заманчиво ему улыбалась. Ради неё стоило принести жертву.

– Было бы лучше тебе не идти с ними, – промолвил он, – ты мог бы сказаться больным; но не можешь ли от них освободиться? Молчи, забейся в угол и ни слова. Таким образом ты хоть как-то смягчишь дядю, чтобы не проклял и не лишил наследства.

Сказав это, брат уже хотел уйти, не дожидаясь ответа, когда Дерслав после колебания и раздумья задержал его.

– Ну, согласен, – сказал он, – если дядя этого от меня требует, я готов молчать. Тем не менее я должен быть с ними в зале и стоять.

– Но рот не открывай и смотри, чтобы тебя там как можно меньше было видно. Все ваши усилия напрасны, королевича Владислава коронуют сегодня, а он и мать его будут помнить тех, кто сопротивляется коронации; никто из них ничего не добьётся.

Ничего не говоря, хозяин подал руку брату, проводил его до двери, передал Чубу в руки, а сам вернулся в большую комнату, по которой ещё ходил Страш, добавляя себе вином храбрости.

Спытек дремал, но день становился все более ясным. Нужно было пораньше появится в белой зале замка, потому что, прибыв позже, наверное, и из-за толпы было бы трудно попасть, и могли найтись такие, которые бы умысленно не пропустили известных бунтовщиков.

Страш спешил. Для того, чтобы войти, ему также никакие приготовления были не нужны, ни одежда. Из рода презрения к собранию, к сенаторам, и для того, чтобы показать, сколько выстрадал, он хотел идти в замок специально в ежедневной выцветшей одежде, как был.

Спытек, напротив, много заботился о том, чтобы одежда была панской и праздничной. Дерслав также хотел надеть как можно более парадные одежды, но после свидания со Страшем стал равнодушен.

Разбуженный Страшем, Спытек пошёл на свой постоялый двор, чтобы сменить одежду. Дерслав тоже позвал шатного, но шепнул ему, что в этом сборище свои лучшие одежды не думает пачкать, и велел дать ему менее броскую и бедную.

Когда это происходило, город проснулся и оживился. В замок, к Вавелю, в костёлы заранее шли все живые, дабы занять место. Рассказывали, что епископ хотел, чтобы коронация началась пораньше, потому что церемония занимала достаточно долгий отрезок времени.

Все знали, что церковный обряд предварял Большой совет в белой зале, где должны были объявить Владислава королём и тут же потом отвести его в кафедральный собор и начать коронацию. Именно там Страш, Спытек и их сторонники хотели оказать сопротивление и протянуть его так, чтобы месса уже не могла начаться из-за поздней поры; всё было бы отложено до следующего воскресенья, а неделя должна была служить им, чтобы заполучить людей и перетянуть их на свою сторону.

С обеих сторон готовились к противостоянию, но Олесницкий, на стороне которого был и архиепископ, и другие духовные лица, был почти уверен в победе.

Накануне королева Сонька, опасаясь, как бы против её сыновей не ставили мазовецких Пястов, так умела вести дело, умолять и обещать им от этого выгоду, что мазовецкие перешли на её сторону и обещали с ней вместе постоять за молодого короля перед народом.

Нижняя белая зала начала наполняться очень рано, но входили и выходили, а сенаторов ещё не было. Для королевы стояло под балдахином приготовленное сидение, для светского и духовного сената – покрытые лавки… для прочих – простые, на сколько хватало мест.

Шляхта и мелкие чиновник уже начинали наплывать и садиться, выбирая себе удобные места, когда подъехал очень нарядный, с гордым выражением лица, окружённый довольно многочисленной группой, Спытек из Мелштына. Около него с одной стороны ехал исхудавший и страшный от ярости Страш, с другой – Абрам Збусский, судья Познаньский, чуть дальше – Дерслав из Рытвиан и разные поменьше кучей проталкивались в залу. Там уже было достаточно народа.

Спытек хотел сразу выбрать себе ближайшие к трону и сенаторам места, но маршалек их не дал ему, сказав, что они были сохранены для воевод и каштелян. Поэтому он со всей группой должен был отступить к одному окну и занять самые последние места, ещё достаточно близкие, чтобы был слышен его голос.

Дерслав молча остановился за ним; к великому удивлению Страша, он, казалось, не очень заботится о том, чтобы быть на виду. Это поразило его, а может быть, и других, но в зале начинать об этом спор время было неподходящее.

Зала всё больше наполнялась и в ней слышался только тихий шорох. Смотрели друг на дружку. По лицам было видно, что должна была закипеть горячая борьба. Коронация в этот день зависела от часа окончания голосования и споров.

Перед полуднем архиепископ должен был выйти с мессой. Поэтому оставили едва пару часов на разгром неприятеля.

Все коронные урядники были заранее на своих местах, когда в своих торжественных одеждах появился епископ, а рядом с ним краковский Збигнев, номинат Владислав Вроцлавский, Станислав Плоцкий и епископ Ян Хелмский. Собрание приветствовало их стоя, в молчании сели на места.

Олесницкий, заняв место, бросил смелый взгляд в сторону Спытка, смерил глазами его и тех, которых он привёл, вздохнул и отвёл взгляд, словно пренебрегал этими людьми.

Архиепископ не смел поднять глаз, потихоньку разговаривал с Плоцким епископом, чтобы не показать волнения, какое испытывал. Поглядеть в ту сторону, где ожидал увидеть стоявшего племянника, он не смел.

Затем дверь за троном открылась, все встали, вошла бледная королева; она была в трауре, в длинных накидках, серьёзная и грустная.

Она хотела быть мужественной, но ноги под ней тряслись. Рядом с ней шли два сыночка, за ней – четыре мазовецких князя. Уже то, что они её сопровождали, имело значение. Наступила минута молчания… Епископы совещались между собой.

Войцех Гнезненский заговорил слабым голосом, прося сенаторов приступить к голосованию. Только он договорил, встала королева и сделала несколько шагов вперёд. В зале царила полная тишина…

Сначала она начала говорить таким тихим голосом, что ближесидящие едва могли её услышать.

Она просила всех собравшихся сдержать слово, данное покойному королю, и выбрать одного из её сыновей его преемником. За соблюдение всевозможных обязательств и подтверждение привилегий после достижения несовершеннолетия, она предложила гарантию свою и князей Мазовецких.

В конце этой речи, которая нелегко ей далась, она, немного осмелев, подняла глаза, поглядела на собрание и вытерла две слезы. Голос её отзвучал и никто сразу не заговорил.

Епископ Краковский Збышек уже вставал, чтобы произнести речь, когда Адам Збусский, выбравшийся первым, пылким голосом, хоть вроде бы умеренными словами, приступил к тем же выводам и аргументам, которыми фехтовали в Опатове.

Были это слово в слово те же сомнения, те страхи, та неспособность малолетнего править, то же опасение за привилегии шляхты, которые новый король мог самовольно отобрать. Збусский выразил это достаточно красноречиво и ловко. Его не прерывали.

Не давая ответить противникам, после Збусского резко и неловко начал говорить Страш. Злобы и огня в его речи было достаточно, но больше всего пыла. Только окружающая его и Спытка группа вторила этому выступлению и давала знаки согласия. В зале поднялись шум и гам.

Спытек, которого уже злило то, что его опередили, подбоченясь, начал кричать:

– Ксендзы-епископы и паны сенаторы хотят нас вынудить к этой коронации. Мы её не хотим и не можем допустить. Нам говорят, что мы обещали это королю в Бресте, но это было условно… Некому подтвердить наши привилегии. Кучке людей, что окружает трон, на руку короновать себе малолетнего, разобрать между собой должности и власть, а остальных рыцарей взять в неволю. Но мы не дадим заковать себя, не хотим этого короля и тех, кто его опекает. Мы согласились на этот съезд в Опатове, чтобы выразить протест, и тут мы стоим и будем крепко стоять. Не дадим навязать себе короля… Выберем его сами и коронуем, когда придёт пора.

Приятели Спытка начали кричать:

– Не дадим себе короля навязать!

– Не дадим…

– Созвать новый всеобщий съезд.

– Коронации не допустим…

Напрасно Збышек, потом Николай из Михалова, Тарновский из Конецполя хотели взять голос. Шум возрастал, и хотя кучка, которая его вызвала, была небольшой, численность заменяла бурным, постоянным выступлением.

Резкость, с какой говорил Спытек, крики и призывы Страша, ловкое красноречие Абрама Збусского, как часто случается в подобных собраниях, на людей менее смелых, спокойных и с неопределённым мнением явно начали оказывать действие.

Быстрые глаза Олесницкого читали на лицах колебание, сомнение. Нельзя было допустить дальнейшей дискуссии, которая угрожала лишить смелости очень многих.

Поэтому выступил, возвышая голос, так что заглушил Спытка, Ян Гловач из Олесницы, не с той важностью и величием слова, как его брат, но с чисто польской развязностью, в воздействии которой на умы был уверен.

– Такая забота об общественном благе, какую проявляют те, кто не хочет короля, а хочет бескоролевья, – великая добродетель! Мы с ней знакомы, потому что во время капюшонов можно нападать на имущество духовных лиц, не знать над собой пана и закона, брать крепости… чего даже при малолетнем не разрешено.

Мы знаем тех, которые боятся за свои привилегии; у них идёт речь не о шляхетских свободах, а о всевозможной безнаказанности. Мы, старые сенаторы, которые стояли у бока покойного короля, тоже заботимся о наших свободах. Мы дали доказательство этого, защищая их не раз с риском для нашей жизни. Разве может мнение нескольких беспокойных людей превалировать там, где согласна значительнейшая часть народа?

Ян из Конецполя, канцлер, прибавил за ним:

– Кричать легко, но крик есть только доказательством хорошего горла, ничего другого. Поэтому кому нравится кричать, никто не запрещает, а мы, несмотря на это, доделаем то, что решили.

– Мы также имеем право не допустить, – закричал Спытек, – как вы, хотим самоуправством поставить на своём.

Он поднял руку вверх. Все его приспешники крикнули за ним.

Ян Гловач, стоявший напротив, вызывающе на них поглядел и громко рассмеялся.

Важное совещание грозило переродиться в пылкие крики и противостояние. Одни вставали, сдерживая, другие – требуя молчания. Ничего не помогало. Королева, которая сидела на троне бледная, отправив детей, потому что Владислава должны были одеть для коронации, заломив руки, вышла из залы.

Епископ Збышек с полной уверенностью в себе, не теряя терпения, ждал минуты, когда сможет заговорить. Однако он не справился с шумом и криком; встал, подходя к сенаторам, и шепнул Спытку из Тарнова, чтобы они поручили маршалку в последний раз решительно обратиться к собравшимся.

Час был поздний, время шло; если бы спор протянулся, коронацию пришлось бы отложить, а тогда за будущее никто не мог отвечать.

Наделённый громким голосом Ян из Олесницы поднял руку, прося голоса.

Начало затихать, не потому, что Спытек и Страш уступили и дали себя сломить, а потому что им было интересно, что скажет маршалек.

– По поручению панов сенаторов этого королевства, – воскликнул Гловач, – объявляю собравшемуся здесь народу, что старшины этой короны и все настоящие сыновья отечества решили посадить в королевскую столицу и короновать старшего королевича Владислава. Кому это решение не нравится, пусть выступит и станет по левую руку; тот, кто с нами, встанет по правую. Откроется, какова численность тех, кто хочет выступить против общего голоса.

Все присутствующие в зале заёрзали, проталкиваясь направо и восклицая: «Да здравствует король Владислав!».

Это единогласное, всеобщее движение потянуло за собой осмелевших и тех, кто колебался.

Страш тщетно кричал, Спытек нервничал. Збусских хотел взять голос… На них никто не смотрел. Оглядываясь, Страш заметил, что и Дерслава рядом не оказалось. Он исчез.

Мелштынский, он и Збусский вскочили на опустевшие лавки и напрасно кричали.

В торжественном молчании все духовные и светские лица пошли, обходя их, не глядя и не слушая, в покои королевы, чтобы объявить ей о выборе, забрать с собой Владислава и немедленно идти вместе с ним в костёл, где давно было всё приготовлено.

По-настоящему драматическая сцена и, может, единственная в истории, разыгралась в эти минуты в Белой зале.

Неистствующий Спытек, увидев, что его все покинули, со сжатыми кулаками, стуча ногами о лавку, над головой прохожих метал оскорбления. Его бессильный гнев выражался грубым, диким, безумным образом. Ему помогал Страш. Они напрасно так метались. Збусский не покидал места, стоял и смотрел, но молчал.

Никто из прохожих даже не повернул глаз, не дал понять, что слышал брань Спытка и проклятия Страша.

Наконец дошла очередь до маршалка Яна из Олесницы пройти под бурей этих оскорблений, а нужно было сверхчеловеческое терпение, чтобы, не начиная ссоры, вынести, не оборачиваясь, словно не слыша, что Мелштынский посылал в его адрес.

– Слушай, ты, Гловач, ты палач наших шляхетских свобод и прав… палач… ты служка клехи… ты плюгавый раб… Думаешь, что тебе это пройдёт безнаказанно… Насильник… Подлый трус… если у тебя есть отвага, выходи помериться со мной силой. Я готов отдать жизнь за наши права… Тебе можно безнаказанно плюнуть в лицо.

Маршалек достал меч, и пролилась бы кровь, а коронация обратилась бы в ничто, если бы его не остановили идущий рядом с ним канцлер и другие.

С хладнокровием, неслыханном в польском шляхтиче, Гловач, сжав губы, пошёл медленным шагом, не вздрогнув, не повернувшись, вынужденный делать вид, что не слышит. Жертва с его стороны была поистине героическая.

Наконец из большой Белой залы вышли последние; зала опустела. Голос Страша и Спытка тем сильнее по нему разлетался, но никто его не слушал.

Они остались только втроём… побеждённые, позорно побитые. Страш рвал на себе одежду от злобы. Спытек угрожал Олесницким местью и грабежом. Но самый сильный гнев его охватил, когда он оглянулся и увидел, что многие из тех, кто обещал ему помощь, кто клялся верно стоять, все ушли, никого не было.

– Дерслав! Дерслав! Где этот негодяй? Где? При первой встрече я ему голову разобью.

– О! Этого мазовецкий Болько, который находится при королеве, одним кивком уговорил, – начал Страш. – Он для этой своей Офки от родного отца бы отказался.

– Чёрт возьми! – бормотал Спытек.

В зале наступила великая тишина.

Мелштынский соскочил с лавки. На этом он, может, закончил бы, ища мести где-нибудь в другом месте, если бы не Страш… Они не спеша пошли к двери.

– Ну что? На этом конец? – крикнул он. – Разве нет костёла, в котором они все будут и своего ребёнка туда приведут? Разве мы не можем идти в костёл так же им кричать над ушами, как здесь?

Спытек не хотел показать себя менее отважным. Остановился.

– Пойдём в костёл! – воскликнул он.

– Я не пойду, – сказал холодно Збусский. – До тех пор, пока мой голос мог быть услышан, я охотно говорил, и вы видели, что я их не испугался, но напрасного крика, как пьяный уличный бродяга, поднимать не буду.

Страш возмутился.

– В таких бесстыдных людей можно бросать и камнями, и словами, – закричал он. – Пусть знают, что мы их не боимся и не уступим.

Спытек не дал Збусскому отговорить себя, они вместе вышли во двор, спеша, чтобы влезть в костёл, который уже был полон.

Тем временем галереями духовенство и сенаторы вели уже переодетого в духовное облачение королевича: стихарь, долматик, манипул, епитрахиль, сандалии и позолоченную верхнюю мантию, – в кафедральный собор. За ним шли мать, маленький Казимир, многочисленный двор, который вместе с Сонькой в смертельной тревоге, слушая эти крики, ждал этого часа.

Собирались они до полудня, так что архиепископ Войцех едва имел время начать святую мессу. Небольшой в то время костёл был забит до отказа, дворы наполнял любопытный народ. Спытку со Страшем вначале трудно было пробиться к двери, а про внутренние помещения и говорить нечего.

Но Страш, которого месть делала безумным, а безумие придавало необычайные силы, начал с порога распихивать людей, прокладывая дорогу Спытку, костюм и панская выправка которого вынуждала более робких отступить.

Так оба смутьяна, которые не умели уважать Божьего дома, пробились к центру и смогли занять такое место, с которого угрожали кулаками сенаторам и особенно маршалку Олесницкому, насмехались над ними и ругали.

Королева была вынуждена на это смотреть, но так как всё уже было преодолено, а обряда коронации ничто уже прервать не могло, она легче снесла эту обиду, за которую знала, кому обязана. Поскольку Страш не только не скрывался, но равно, как Спытек, вырывался вперёд.

Это возмущало всех, но пример терпеливого маршалка Олесницкого, которого вызывали и оскорбляли, послужил другим; никто даже не показывал, что видит их и слышит. Отводили взгляды, пение ксендзев и голос органов приглушали их крики. Только во время присяги, которую король повторял за архиепископом, тишина позволяла издевательскому смеху и угрозам Спытка разлетаться по костёлу.

Духовенство могло бы потребовать выкинуть прочь этих людей, которые не уважали покой Божьего дома, но епископ Збышек предпочитал дать им безнаказанно издеваться над собой и другими, зная, что самыми страшными для них судьями будут люди, которых они сделали свидетелями своего безумия.

Так и случилось. Страш и Спытек не нашли там ни одного человека, который оправдывал бы их бунт. От них все отступали, словно боялись к ним прикасаться.

Раз войдя в костёл, когда долгий коронационный обряд протянулся до самого вечера, они должны были остаться до конца, уставшие и опозоренные.

Спытек ещё рвался встать на дороге и кричать, когда молодой король будет возвращаться из замка, но Страш был наполовину бессознательный, охрипший и, наконец, даже он видел, что их безумие, которое люди презирали, не могло иметь никакого эффекта.

Последняя костёльная песнь закончилась почти в сумерках… Страш и Спытек вышли, а Мелштынский, взглянув ещё на маршалка, с жезлом предшествующего королю, обругал его издалека.

Духовные лица, сенаторы, все присутствующие на коронации шли в замок пировать с молодым государем и его матерью. Только Спытек и Страш поплелись на постоялый двор.

Из головы Мелштынского не выходил Дерслав. Что с ним стало? Куда и как он исчез, так прежде угрожая и понося?

Поэтому сначала они зашли к нему…

Там было почти пусто. Значительная часть челяди смотрела во дворе замка на шествие короля и панов.

На кровати, раздетый, скрутив руки под головой, лежал Дерслав, глядя в потолок.

Взглянув на приближающегося Спытка, он зевнул и рассмеялся.

– Ну что? – сказал он. – Охрипли? Поэтому коронация состоялась и у нас есть король…

Спытек хотел начать браниться, когда Дерслав холодно прибавил:

– Я впустую не люблю кричать. Пока я надеялся, что мы перетянем на нашу сторону половину сенаторов… я готов был. А тут вдобавок и мой дядя лишил бы меня наследства.

Мелштынский с презрением глядел на него.

– Садитесь и наслаждайтесь хорошим заслуженным отдыхом. Сомневаюсь, что вас пригласят на пиршество в замке, а у меня разве есть что-нибудь ещё, кроме вина и хлеба…

Страш упал на лавку и только стонал.

Мелштынский пожал плечами и, не отвечая хозяину, хлопнул в ладоши, словно был дома, приказывая дать ему вина и еды, какая была.

Он не хотел полностью разрывать отношения с Дерславом и сказал:

– Правда, я должен был бы считать тебя предателем, но с тобой, как без тебя, мы ничего бы не смогли, потому что эти разбойники превосходили нас числом. Я только сделал то, спроси Страша, что в присутствии всех назвал маршалка Яна Гловача палачом и подлецом, вызвал его на поединок и сделал его трусом.

– А он что на это? – спросил Дерслав.

Страш застонал, Спытек сплюнул.

– Не конец на этом, – сказал он, – устрою на него засаду и голову ему разобью… Он и епископ во всём виноваты. Начало было хорошим, люди колебались, Збусского слушали с уважением.

Спытек опустил голову, прервал и добавил:

– Это не конец, меня так легко не сломят.

Постепенно к Дерславу начали стягиваться и другие; те, кто не отваживался выступать до конца, а теперь снова спешили к своим, чтобы хоть погоревать вместе. Приплёлся Куропатва из Ланцухова, Надобный из Рогова и даже Збусский. С понурым лицом, вздыхая, они собирались в группу, одни других упрекая.

– Мы никогда ничего не сможем сделать результативно, покуда нами будут править попы. Сперва нужно от них избавиться, как в Чехии, и ввести иной порядок. Всё это работа Збышка, он тут король и пан… Маршалек Гловач, его родной брат, канцлер Олесницкий, женатый на племяннице, Добеслав Люблинский, каштелян, дядя его, каштелян Радомский, женатый на сестре, маршалек из Тенчина, Ян из Тенчина, шурин, – все держатся за руки и стоят под его митрой.

Он повернулся к Дерславу.

– А дядя вашей милости, – прибавил он, – хоть primas, дрожит перед Збышком и перед ними; что говорить о других епископах, когда у него есть руки в Риме?

Куропатва сплюнул.

– Нам нужен Жижка или Прокоп! – вздохнул он.

Они сели в круг, вздыхая.

– А мы, – сказал Надобный из Рогова, – как ничем не были, так ничего и не добьёмся.

Он ненароком сказал то, что, вероятно, мучило их больше всего, – что они были ничем, и уже не надеялись ничего приобрести.

– За Дерслава не ручаюсь, – прервал с капелькой иронии Спытек, поглядывая на него. – Он преждевременно вышел из залы, а дядя может ему прощение выпросить, лишь бы ожелецкие сокровища отдал.

– От этого сокровища, как от съеденного ореха, – сказал Дерслав, – если что-нибудь могу отдать, то, пожалуй, только скорлупу.

Они грустно улыбнулись.

Страш лежал и стонал. Так, когда в замке весело пировали, вспоминая утренние бури в Белой зале, когда молодой пан вместе с матерью угощал сотрапезников, играла музыка и двор был наполнен криками, побеждённые вспоминали о своём падении. Спытек не сдавался.

На следующее утро юный король должен был принимать присягу своих верноподданных на Краковском рынке, сидя на троне в окружении всех достойных панов и послов. Всю ночь велись работы по приготовлению трона, сидений для двора и великолепных ступеней, которые обивали алой тканью. На улицах до утра не было спокойствия. Дерслав уснул не скоро, потому что гости ему не дали уснуть.

Когда, слегка вздремнув, он утром проснулся, вспомнил мазовецких князей, а прежде всего Болько, отца возлюбленной Офки, не видел их вовсе и не поклонился. Позже, днём трудно было поймать князей, которые хотели сопровождать короля на рынок.

Итак, он как можно скорей оделся и поспешил в гостиницу, которая имелась при замке.

Князья хорошо его знали по тем безумствам, какие он совершал ради красивой девушки, и немного смеялись над племянником архиепископа, который слишком много тратил, надеясь заполучить руку княжны.

Последнее его деяние, нападение на Ожелец, хотя принесло ему много гривен, не поправило славу.

Дерслав хотел увидеться наедине с князем Болеславом, но застал их всех вместе на очень оживлённой беседе.

Князья были мрачны. По правде говоря, королева и епископ их поработили, так что они стояли на стороне молодого короля, но до конца имели какую-то надежду, что коронация может сорваться.

Теперь, когда она свершилась, все чувствовали себя, не признаваясь, лишёнными тайной надежды, которой кормились. Смеялись во время застолья в замке, но поглядывали друг на друга грустными глазами. Болько был особенно разочарован.

Когда Дерслав ему кланялся, он как раз выпалил, обращаясь к Зеймовиту:

– Что вы думаете? Мы должны уступить епископам?

Дерслав вздрогнул, услышав; не понял, о чём шла речь.

Зеймовит в присутствии чужих осторожно хранил молчание. Болько, более горячий и ближе знакомый с Дерславом, обратился к нему:

– Молодой король едет сесть на Краковском рынке, дабы получить от мещан клятву верности… По закону нам, князьям, польским отцам, надлежит сесть по его правую руку, потому что мы после него первые. Епископы хотят нами обладать! Это нельзя позволить.

Дерслав хотел уже спросить, был ли дядя на стороне этого, когда Зеймовит, словно угадал его мысль, сказал гордо:

– Ваш дядя, ксендз Войцех, как всегда, так и теперь, рад бы сидеть на двух стульях. Не хочет нас обескураживать и обижать, Збышка боится… поэтому, я слышал, что короля сопрождать не будет. Пойдут только епископ Краковский и мой Плоцкий.

– Олесницкий наверняка никому не принадлежит, – сказал Дерслав.

– Мы тоже! – горячо воскликнул Болеслав Мазовецкий. – Правда, мы достаточно сделали для королевы и на просьбы епископа, давая поруку за короля и становясь рядом с ним у трона, который, может, скорей бы принадлежал нам, чем этому малому. Сядем по правую руку, или… пойдём оттуда.

Зеймовит нахмурился.

– Уходить отсюда было бы рано, – ответил он. – Я как раз обрушусь в сенате на то, кого назначить опекуном Владиславу. Поэтому справедливо, раз мы ручались за него, чтобы опекали его мы, никто другой.

– Справедливо, это правда, – прервал тихо Дерслав, – но у нас выигрывает не то, что справедливо, а то, что… скажет Краковский епископ. Мне кажется, что он не даст опеку в княжеские руки, когда сам её может держать.

Князья замолчали, поглядывая друг на друга; а Болько, ударив ногой об пол, добавил:

– У меня пока нет ни желания взять опеку, ни надежды получить её, но надлежащего места у трона не уступлю. – И я! – сказал Зеймовит, а за ним другие повторили то же самое.

В Дерславе, хоть он обещал не примешивать себя к бунтовщикам и частично сдержал слово, всё ещё дрожала та жилка противостояния и противоречия, которая была практически у всей шляхты. Надежда на новую ссору между королём и князьями, когда едва одна буря была предотвращена, улыбалась ему. Он рад был ей тем больше, что мог смотреть на неё издалека, не подвергая себя какой-либо ответственности и опасности.

Поэтому он охотно подлил масло в огонь, и лихорадочно сказал:

– В самом деле, ваши милости, вы можете быть уверены, что в этом споре будете иметь за собой почти всю шляхту, потому что всем уже осточертело преобладание священников, которые одни хотят нами править.

Когда они это говорили, вернулся с перекошенным лицом юный Славич, слуга князя Зеймовита, которого с этим делом выслали к епископу Збышку.

– Ты говорил епископу, – начал немедленно Зеймовит, – что мы не откажемся от нашего права?

– Я выполнил посольство в соответствии с приказами ваших милостей, – сказал Славич, – но мне не повезло.

– Как это? – спросили вместе Семко и Болько.

– Епископ настаивает на своём, – сказал Славич. – И так же, как он однажды победил, показывая старый статут Казимира, снова мне тем самым статутом доказал, что архиепископ, или самый старший после него из епископов, не только имеет право сидеть по правую руку короля, но на том же троне, как король, и правит наравне с ним… Один мечом, другой крестой владычествуя над народом. А правда, что на первой странице статута нарисован король и епископ на одинаковых тронах, остальные пониже…

Зеймовит молчал.

– А кто это рисовал? – спросил он через минуту. – Такой же клеха, как и они! Не удивительно, что своего епископа он наравне с королём посадил… Мы не уступим.

Славич вздохнул.

– Епископ говорит, что не для себе, а по причине своего достоинства, которое тут представляет власть над душами святого отца, уступить также не может.

Все замолчали. Более горячий Болько начал бормотать:

– Мы поедем прочь.

– Нет, – прервал Зеймовит, – не поедем, напротив, будем с королём на рынке и вплоть до трона будем с королём, а тут решится дело…

Славич был озадачен. Дерслав, видя, что тут уже делать нечего, поклонился и вышел.

Он сразу поехал в город, везя Спытку из Мелштына желанную новость, что, хоть всё казалось оконченным, новый спор с князьями мазовецкими обещал раздвоение, которого так хотели.

Когда он с этой ведомостью вбежал к Мелштынскому, вскочил обрадованный Спытек, приказав позвать больного после вчерашнего дня Страша, чтобы обдумать, как этим спором воспользоваться.

Абрам Збусский и все враги епископа Краковского уже готовы были поддержать князей Мазовецких, видя в них своих будущих союзников.

Поскольку ни та, ни другая сторона уступать не хотела, они надеялись на рынке, в присутствии тысячи людей… если не устроить смуту и ссору, то по крайней мере какую-нибудь выходку князей Мазовецких. Так, те, что уже потеряли надежду вызвать ссору и гражданскую войну, снова пришли в движение от подходящей возможности выступить против епископа.

Когда это происходило в городе, королева в замке, которая всем тайно управляла и знала о каждом волнении умов, угрозе и намерении противников, с утра была поставлена в известность насчёт спора, который угрожал именно там, где обычный народ, не много понимающий, мог быть свидетелем приключения, умаляющего силу юного короля.

Когда ей об этом сообщили, она испугалась, но ни к епископу с напрасной просьбой, ни к князьям она посылать не смела и времени не было.

Как раз под её надзором шатный и слуги одевали королевича, а Сонька со слезами радости и материнской гордости смотрела на своего красивого ребёнка, который улыбался ей в королевском наряде. Маленький Казимир с любопытством бегал вокруг брата, разглядывая его и тоже по-детски радуясь.

Мать прижала его к груди.

– Подожди, – шепнула она ему, – и тебя ждёт корона! И ты её оденешь… я это чувствую и вижу!

На столе лежала приготовленная для Владислава корона, которую он должен был надеть на пурпурную шапочку, потому что была слишком велика для его головы.

Королева, которой свежее донесение не давало покоя, подошла к торжествующему сыночку и, поцеловав его в лоб, шепнула:

– Смотри, чтобы сделал так, как говорю… слушай меня хорошенько и пойми.

Владислав обратил искрящийся и любопытный взор на мать, дав знак головой, что исполнит её приказание.

– Когда сойдёшь на рынке с коня, чтобы занять место на троне, учти это хорошенько, если князья Мазовецкие начнут спор с епископами, кто должен сесть по твою правую руку…

Королева подняла руку вверх.

– Своей короной ты обязан епископу; ты был бы неблагодарным, если бы встал против него, но Мазовецкие и так враждебны, а обескураживать их не стоит.

Казалось, Владислав удивлёнными глазами ищет, каким бы средством эти две силы объединить.

– Лучше не садись на трон, чем в первый день, на первом шаге сделать себе врагов. Принимай мещан стоя, не вступая на трон.

Владислав, услышав этот совет, схватил руку матери и поцеловал.

Королева обняла его.

– Иди! Езжай! Тебя уже все ждут!

И, дрожа, осенила его в воздухе крестным знамением.

На рынке стояли такие густые толпы, что он весь казался усыпанным людскими головами. Окна были полны, крыши покрыты… Солнечный день обливал светом эту разноцветную картину, оживлённую и весёлую. Потому что, несмотря на то, что посреди этой многочисленной толпы была кучка враждебных и побеждённых, с завистью в сердце смотрящих на то, что происходило помимо их воли, это меньшинство исчезало среди неизмеримо большего числа весёлого народа, счастливого тем, что снова у них был свой государь, своя коронованная голова, свой видимый вождь.

Спытек, Страш, Абрам Збусский и те, кто был на их стороне, старались попасть как можно ближе к трону и ступеням, обитым алым сукном, ведущим к нему. Они рассчитали место, где юный король должен был сойти с коня. Там ожидалась ссора, которую они хотели разжечь и раздуть криками.

Но на рынке ожидать пришлось долго. Более важные сенаторы, Ян из Тенчина, каштелян Бецкий, Спытек из Тарнова, Клеменс Ватробка пытались ещё по дороге к рынку склонить князей Мазовецких к уступкам.

Триумфальный поход юного короля специально отсрочили, вступая с ним в костёлы, чтобы выиграть время и с помощью посредников умилостивить князя Зеймовита. Однако гордый пан оказался невозмутим.

Слишком много глаз видело бы его унижение. Поэтому он стоял на своём, что с братьями надлежит быть по правую руку.

Медленно, насколько можно оттягивая приближение решительной минуты, ехал король на рынок; там его ещё привели в костёл Девы Марии, где ждало духовенство со святой водой, крестом и песнями.

У его дверей он сел на коня, направляясь к трону, который виден был вдалеке под ратушей. Над ним развевались хоругви государства, краковской земли и города. У подножия можно было увидеть стоявших с дарами мещан.

Молодой король, обращаясь по очереди то к епископу, то к князьям, изучал их лица и хотел угадать настроение. Олесницкий ехал такой же спокойный, как всегда, Мазовецкие – с искрящимися глазами и искревлёнными лицами. Однако Владиславу казалось, что беспорядки, должно быть, уже предотвратили.

Он очень хотел сесть на тот трон среди рынка, в своей короне и плаще, на виду у тысяч и с этой вышины услышать приветственный крик народа, настоящего народа. До сих пор только достойная грудь панов и рыцарей провозглашала его имя, там, на рынке до его ушей должен был первый раз дойти голос того множества, той великой тьмы, состоящей из малюсеньких, бедных и едва подросших людей от плуга и ремесла… из хат и дворов.

В ту минуту, когда лошадь остановилась, а юный король с неё слез, князь Зеймовит, до сих пор молчавший, сказал решительным голосом:

– Место по правую руку принадлежит нам…

Минуту продолжалось молчание. Олесницкий сказал:

– Только архиепископ может сесть по правую руку короля, а я сегодня его тут заменяю.

Они измерили друг друга глазами. Юный король стоял, словно в ожидании того, как это решится, но соперники молчали, как будто решение предоставляли ему.

В это мгновение Владислав с безоблачным и весёлым лицом сделал несколько шагов к ожидающим его мещанам, сказал им несколько неслышных слов, повернулся к коню, которого велел ему подать и, не садясь на трон, поехал дальше по городу.

Какое-то время длилось молчание ожидания. Народ думал, что увидит короля на троне; когда он сел на коня, по знаку мещан сначала загремел более тихий, потом стотысячный крик:

– Да здравстует! Да здравствует!

IX

На улице Св. Анны в доме, который примыкал к одной из коллегий возрождённой Ягайллой Академии, жил в то время магистр Генрих, прозванный Чехом. Он славился знаниями.

На самом деле был он наполовину поляком, наполовину чехом, по отцу и матери, а данное ему имя относилось к тому, что в молодости учился в Праге, жил там какое-то время, только позже переехал в Краков.

Он принадлежал к тем любопытным и жаждующим правды умам, какие выдаёт практически каждый век, хотя не любое время и не любая почва позволяет им оставить после себя память о великих работниках на вечном поле человеческого труда.

Исчезает много забытых, которые ещё уничтожают бесплодные поля, которые исправляют незнакомые дороги, и любым огоньком дают себя вывести из них. Не их кости, а умственное наследие удобряет почву, становится навозом для грядущих поколений. Через много лет на земле, пропитанной их потом, всходят посевы, растут цветы.

Магистр Генрих был в своё время мужем большого труда и науки, но ему выпала эпоха, которая была предназначена очистить место для последующей.

Уже были заметны признаки возрождения наук, в умах пробудилась эта жизнь, которая обещает рассвет, у всех была жажда знаний, но мало из них могло подняться над руинами и схватить оторванную нить работы людей прошлого.

Однако этот век не был таким бесплодным, каким его позже хотели сделать безрасудные суждения. Вся эта схоластика, это злоупотребление и утончение понятий и слов, знаков и вещей, дифференциация, игра с очевидными мелочами приготавливали умы, родом гимнастики духа вырабатывало силы для великих побед и завоеваний в будущем.

Ни один из тех ударов мотыги, которая разбивала затвердевшую землю, не был потерян. Зерно, хоть должно было лежать мёртвым веками, не пропало. В пятнадцатом веке готовилось возрождение шестнадцатого.

Магистр Генрих Чех, которого, глядя с высоты наших времён, мы можем назвать безумным мечтателем, так же был нужен в эти годы подготовительных трудов, как самые учёные мужи современности. Он был астрологом, а астрология прокладывала дороги астрономии, так же, как алхимия готовила поле для химии её будущим завоевателям.

В глазах людей того времени, имеющим глубокую веру, не было самого маленького создания на земле, которое бы не имело в большой совокупности веса и значения. Все они были друг с другом в тесной связи, и поэтому верили, что звёзды и небесные тела влияют на судьбы всевозможных созданий и людей.

Согласно этому древнему учению, возрождённому арабами, день и час рождения определяли будущее. Вера в Провидение соединялась там с фатализмом, в глубине которого коренится эта идея нерушимых, неизбежных законов, управляющих миром.

Магистр Генрих был астрологом, но был в то же время лекарем, математиком и исследователем таин природы, на которые смотрели ещё глазами Аристотеля и Плиния.

Прежде всего был это человек, согласно нашему собственному выражению, любопытный, желающий поймать тайны природы на всех известных и неизвестных дорогах.

Но в эту эпоху ещё не обращались к самой природе, спрашивая о её тайнах; сперва хотели знать то, что люди старины о ней изучили и оставили. Изучение тонуло в книгах, а то, о чём они рассказывали, принимали с уважением, не подвергая критики. И магистр Грегор тоже, вместо того, чтобы смотреть в небо и на людей, смотрел и погружался в книги.

Это был уже старый человек, сгорбленный от корпения над рукописями, с пергаментным лицом, с впалыми глазами, чужой для мира, погружённый в себя и писаннную мудрость.

Небогатый, всякие деньги, какие у него были, он обращал на приобретение рукописей, до которых в то время были жадны все, которые переписывали; платили как за реликвии и драгоценности.

Бедняга часто повторял пословицу: продай плащ и покупай книгу (Vende pallium, eme libros), но у него не было даже плаща для продажи и должен был сократить затраты на еду.

Его жилище носило на себе все черты современной, энциклопедической, неупорядоченной работы, которая ищет во всех сферах какой-то лучик света.

Стопками лежали рукописи самого различного содержания, рядом с ними астролябии, в банках хранились чудовищные существа, чучела животных, стянутые с них шкуры, засушенные цветы, переписанные формулы разных тайн.

А оттого что у магистра Генриха были только две комнаты, а в той, в которой работал, ел обеды, которые ему приносили, потому что за общий стол он редко мог сесть, среди рукописей также были видны и глиняные мисочки с костями рыбы, остатками каши, крошками хлеба.

Среди этого внешнего беспорядка, которого никакая рука профана коснуться не смела, магистр Генрих один был как дома. Знал он о любом клочке бумаги, о малейшем фрагменте, даже о странице, на которой перестал читать и заложил её закладкой.

Посетители, не исключая мальчика, бедного студента, который служил магистру, должны были держаться на пороге и не входить дальше в этот лабиринт столиков, пюпитров, полок и сундучков, касаться которых кому-либо было запрещено.

Также учёный не любил гостей и навязчивых, каждая минута была ему дорога, потому что от тех, кто к нему ломились, он ничего узнать не мог. Однако неизбежным последствием славы было то, что в дверь его часто стучали. Более значительные семьи хотели иметь гороскопы новорожденных, а магистр Генрих слыл не только опытным астрологом; утверждали, что то состояние духа, в каком он постоянно пребывал, выработало в нём дар пророческого ясновидения. Хотя он меньше в себе это ценил, знал также хиромантию и науку гадания по руке, на которой не для всех читаемым почерком может быть написана судьба человека.

Мало общаясь с людьми, он имел прекрасный дар узнавать характер по лицу, и впечатление, какое они на него производили, редко подводило.

Мы, что живём в остывшем веке, который вырабатывает в нас иные функции, а многие, развитые раньше под влиянием времени, стирает, можем улыбаться над этими пророческими видениями, какие раньше были у людей, однако тем не менее они были возможны и дар ясновидения у них был отменный.

Таким слыл и магистр, учёный Генрих Чех. Но эта его учёность не только не остужала сильной набожности, но была в очень тесной с ней связи. Религиозные практики служили ей стимулом для выработки сил, для поддержания их в постоянном напряжении. Молитва и просьбы вызывали у него подобие лихорадки, которая усиливала умственные способности.

Во время этих событий, театром которых был Краков, – совещаний по поводу выбора и коронации молодого короля, его восхождение на трон, торжества, сопровождающие обряды, а позже ликований и восхвалений сената, который тем временем должен был обдумать правительство для Польши, – он сидел взаперти. Он ничего не видел, а слухи о том, что делалось в столице, доходили до него отрывистые и мало волновали.

Учёного гораздо больше интересовало, в каком отношении стояли планеты, в каком доме находилась каждая из них, и объявляли ли аспекты конъюкцию или оппозицию, кто правил: грустный и холодный Сатурн, или влажная и печальная Луна, или пылающий и сухой Марс, или благословенный и ясный Юпитер.

Склонившись над своими расчётами или над старыми рукописями, магистр Генрих едва знал, что королевство получило нового государя.

В столице уже затихло, гости разъехались и мир обещался на земле равно, как на небе, когда одного августовского дня в дверь магистра Генриха постучали; он как раз был занят рукописью, которая его очень интересовала. С неохотой и грустью он поднял голову, что-то невразумительно пробормотав, встал со стула, на котором сидел согнувшись, и увидел в двери важного мужчину средних лет, в облачении клирика надлежащего сана.

Посетитель был ему незнаком, хоть магистру Генрих показалось, что он когда-то уже видел это лицо. Осанка и одежда говорили, что, должно быть, он занимал не последнее положение. После христианского приветствия учёный скромно ждал, чтобы гость объявил ему о цели своего визита.

– Магистр, – сказал прибывший, – твоя слава привела меня к тебе. Не для себя хочу прибегнуть к твоему совету, но для вышестоящей особы, которую интересует судьба её детей. Ни для кого не тайна, что, хотя человек своей судьбы избежать не может, зная о ней, может иногда предотвратить и смягчить то, что его ждёт… Материнское сердце, которое опекает детей…

Магистр Генрих не дал докончить говорившему.

– Чего же вы хотите узнать от меня? – спросил он. – Я вам могу поведать только то, чему меня научат звёзды… они неумолимы… А полезно ли человеку заранее знать своё будущее? Если бы Провидение видело в этом пользу и необходимость для нас, разве не наделило бы нас этой функцией?

– Оно всем его дать не могло, – сказал священник, – потому что детям ножей не дают, но некоторые умы и избранных людей благословляет видением будущего. Почему бы этим даром не поделиться?

Старый учёный вздохнул.

– Эта женщина хочет видеть и говорить с вами, – добавил незнакомец, – но так, чтобы о ней не знали…

Магистр Генрих задумался.

– Я слышал, – прибавил гость, – что вам нужна некая рукопись, о которой рассказывал ректор университета, что она стоит несколько грошей. Могу помочь вам приобрести её в Венеции, если не откажете в моей просьбе.

Услышав это, магистр Генрих весь содрогнулся, поднял руки и чуть не обнял говорившего.

– О! Благословенен тот час, когда вы переступили мой порог! – воскликнул он. – Говорите, что я должен делать. Всю свою бедную мудрость я складываю у ваших ног и этой благодетельной женщины.

– Сегодня ближе к вечеру ждите меня, – сказал довольный клирик, и уже хотел направиться к двери, когда какая-то мысль его остановила.

– Отец мой, – сказал он тише, – если вы в будущем увидите слишком грустную картину, не обливайте кровью сердце матери.

Старик поднял руки.

– Будьте спокойны, – сказал он, – опыт научил меня рассчитывать, сколько могут вынести плечи каждого. Не возложу на неё непосильного бремени.

После того, как гость ушёл, магистр Генрих уже не вернулся к своей книге, радовался как ребёнок надежде получить рукопись. Потом он долгое время стоял задумчивый, пытаясь разрешить какую-то загадку. Его лоб нахмурился, он вытер с него пот, улыбнулся и ударил в ладоши. Ему казалось, что он угадал то, что желал узнать.

Быстрым шагом он пошёл к столику и из кучки бумаг и пергаментов, закрытых в нём, достал, отряхнув их, три гороскопа. Один из них, посмотрев на него, он спрятал назад, два начал изучать у окна и размышлять над ними.

В углу большой комнаты, мало различимом и затемнённом, стоял простой аналой из соснового дерева, а на нём маленький распятый Христос, наверное, чей-то подарок, ибо статуэтка была дорогая и красивая.

Старик опустился на колени, сложил над головой руки и долго молился или думал – это понять было трудно, был погружён в мысли.

Шелест в коридоре, ведущем в его комнату, пробудил его. Он перекрестился и встал. Дверь отворилась, и в компании священника, который о ней говорил, вошла медленным шагом, в вуали, важная женщина высокого роста. Чёрная вуаль спадала со лба на её белое и бледное лицо, на котором ещё горели тёмные глаза, полные огня.

Магистр Генрих низко перед ней склонился, становясь в покорную позу к её приказам.

– Я пришла спросить вас о судьбе моих детей, – сказала прибывшая храбрым голосом. – Я должна её знать, чтобы применить к ней мою и их жизнь. Бог дал вам знания и пророческий дар…

Она замолчала. Некоторое время магистр Генрих тоже стоял молча, как бы собираясь с духом.

– Людская наука, – сказал он, – не много значит, если её не поддерживает сила Божья, а свет с небес не всегда сходит, потому что человек не всегда его достоин.

Он задержался, тяжело вздохнув.

– Позвольте спросить, – сказал он робко. – Бог дал вам троих сыновей, одного забрал к себе?

Удивлённая женщина вздрогнула.

– Так ли это? – спросил он.

– Правда. Действительно, трое у меня было, двое осталось!

Магистр Генрих торопливо потянулся дрожащей рукой за двумя свёртками бумаги, которые приготовил на столе.

Он долго смотрел в них, словно читал.

Ожидающая дама беспокойно следила за каждым движением его лица.

– Старший, – произнёс он, – дитя счастья, дитя веселья, лежащий в серебряной колыбеле… будет героем. Над его головой я вижу две золотые звезды, два ясных круга, как корона. Напротив него месяц… пусть остерегается месяца…

Тут он замолчал.

Женщина слушала, ничего не говоря, дрожащая кайма выдавала сильное волнение.

Магистр Генрих одну бумагу положил на стол и долго читал другую.

– Второй ребёнок, дитя слёз и боли…

Слабый крик вырвался из груди слушающей женщины, а старик не спеша, будто бы ничего не слышал, погружённый в себя, говорил дальше:

– Дитя слёз и боли и над ним светит корона… Я вижу долгую, тяжёлую дорогу жизни, изобилующую острым тернием, заваленную булыжниками, но на её краю стоит уставший победитель. Рядом с ним женщина, которую он не хотел, но полюбил, и семья… Среди неё также горят звёзды.

Тут его голос начал слабеть и он выпустил из рук бумагу.

– Ты благословенная мать, – прибавил он, – хоть оплатишь слезами, болью и страшным трудом счастье детей… Тебе нужно мужество до конца, на долгую ещё жизнь, и всё, что обещано, будешь видеть собственными глазами.

Сказав это, он сделал в воздухе крест. Его голос изменился, словно он вдруг протрезвел и спустился с вершины. – Я уже ничего не вижу, – прибавил он. – Верьте в Бога, который оплачивает всякий труд, любовь, стойкость и веру в Него.

Женщина вздохнула, словно с её груди упала великая тяжесть. Она была взволнована и ещё дрожала. Стоявший за ней священник тихо положил на стол мешок, который принёс с собой.

– Да воздаст вам Бог, – сказала женщина, – вы дали покой душе моей. Если вам когда-нибудь понадобится помощь… просите её у меня. Вы знаете, кто я, потому что от вас ничего не скрыто.

Она склонила голову и, сделав знак рукой, исчезла в двери.

Священник, который остался на пороге, повернувшись к согнувшемуся в поклоне Генриху, тихо сказал:

– Королева!

Старик грустно улыбнулся, он видел её издалека в замке, и по величию облика понял бы, не зная, кто она.

– Королева! – шепнул он, кланяясь ещё раз. – Да! Мученица! И будущее даже её могилу не будет уважать…

Конец

Дрезден 1882

Примечания

1

Историческое событие.

2

Историческое событие.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Мать королей

Том первый

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Том второй

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Примечания