Юзеф Игнаций Крашевский

Две королевы

Том первый

Осенний вечер был ещё тёплым, но в воздухе чувствовался тот запах, который отличает каждое время года. Лёгкий ветерок с Вислы, лугов и полей, с дальних лесов и зарослей приносил испарения увядающих листьев, засыхающих трав, прорастающих посевов зерновых, которые живо зеленели среди пожелтевшей стерни, и невидимый осенний туман. Небо золотилось, румянилось, окрашивалось синими и лиловыми облаками, из которых проглядывала бледная, зеленоватая лазурь севера. Издалека не доходил ни один голос, на полях не видно было движения и жизни. Только кое-где на охотничьих тропках и трактах, которые перерезали кривыми поясками поля и луга, маячили, как муравьи, трудноразличимые фигуры.

Тишина вечера и осени укачивала мир Божий ко сну…

У открытого окна Краковского замка, на первом этаже, сидела прекрасная девушка.

Отблеск вечернего света чудесно обливал её лицо своим мягким блеском. Она сидела, словно должна была служить моделью для картины Луини и Беллини, одному из тех итальянских художников, которые последние женские идеалы, словно прощаясь с ними, перенесли на полотно.

Дивное личико с правильными чертами, свежее, хотя бледное, также напоминало камею руки мастера, вырезанную на дорогом камне. Печаль и тоска придавали поэтичное выражение этому облику мадонны.

Она смотрела в окно на далёкие луга, но, наверное, ничего не видела, кроме того, что рисовалось на тёмном фоне её души. По нему проходили какие-то тени прошлого или надежд.

Неподвижные чёрные глаза будто плавали в слезах, которые наполняли их и упасть из них не могли, так же как грусть её не могла выйти из души на свет.

Это была необычная красота. Мраморные черты классического очарования, вырезанные смелыми, но в то же время мягкими линиями, окружали пышные волосы, частью сплетённые и локонами ниспадающие на плечи, того особенного цвета, который любили венецианские мастера. Тёмные брови, чёрные глаза были дивно оттенены золотистыми косами, даже блестящими, такой яркий был у них цвет. Маленькие губки, в данный момент сжатые, закрылись горькой улыбкой и, казалось, упрекают в разочаровании судьбу и мир, судьбу и людей.

Как будто застывшая от этой боли, она неподвижно сидела, опустив руки на колени. Давно выпавшая из них работа, красочная вышивка на шёлке, лежала вместе с клубочком у её ног. В нише окна, которое находилось в толстой стене, оправленное рамой, была маленькая комнатка.

Наряд девушки был очень пикантный и изящный. Платье из тяжёлой шёлковой ткани, переливающейся зеленью и желтизной, было всё обшито лентами, шёлковыми шнурами, кокардами и стеклянным бисером. Ему соответствовал богато убранный пояс с сумочкой, а туфельки, концы которых высовывались из-под платья, также были подобраны ко всему наряду.

Комнатка, слабо освещённая тем окном, не слишком украшенная, с изящными сводами, окрашенная и позолоченная, несмотря на полумрак, какой в ней царил, имела в себе что-то молодое и весёлое, как бы предназначена была для счастливого гнёздышка.

Грустное лицо на её фоне смотрелось странно.

Всё, что в этом XVI веке, любящем изысканности, ароматы, цвета, роскошь, можно было собрать, чтобы, как игрушку, украсить желище избалованной девушки, собрали для украшения покоя.

Мраморный пол, о котором только у порога можно было догадаться, покрывал восточный ковёр предивной гармонии красок, очень смело смешанных… мраморный камин украшали две женские кариатиды, улыбающиеся, несмотря на вес, который поднимали. Их опоясывали венки цветов и листья, брошенные с великим мастерством. Над ними висело венецианское зеркало в раме из стеклянных украшений, сверкающих, как бриллианты, а на камине стояли чудесные безделушки, вырезанные из стекла, майолики, золота и серебра. В одной из ваз увядал букет осенних цветов.

Возле одной из стен стояли стулья из дерева, искусно покрытого резьбой, по которым бегали золотистые нити. Стол, покрытый лёгкой скатертью, почти весь был также завален безделушками, которые своими формами притягивали глаза. На нём стояли шкатулки, сделанные из чёрного дерева, слоновой кости, янтаря и золота, баночки изящных форм, на крышках которых поднимались статуэтки, кубки различного размера и формы. Вместе с небрежно брошенным на него шёлковым платком складывалась картинка привлекательная и богатая.

На одном из стульев была видна пренебрежительно брошенная красивая цитра, также искусно инкрустированная, с голубой лентой. У камина, в затемнённом уголке, полуоткрытые дверцы, которые заслоняла висящая перед ними тяжёлая портьера, позволяли разглядеть в другой комнате кроватку на резных столбиках, с шёлковыми одеялами, над покрывалом которой поднимались букеты перьев.

Всё там имело впечатление мягкости, изнеженности, любви к жизни, сновидений и удовольствий. Грустная девушка среди этой роскоши и игрушек поражала как непонятное противоречие.

Вчера там всё, должно быть, было песней, счастьем, весельем, забвением грусти жизни; а сегодня?

Сегодня с безвольно опущенными белыми ручками, на пальцах которых блестели драгоценные кольца, девушка сидела как птичка в клетке, задумчивая, окаменелая.

Вечер постепенно терял яркие огни заката, отдалённые краски серели и какой-то туман, как полупрозрачная занавесь, казалось, отделяет их от смотрящей.

Одна за другой исчезали краски, стирались формы, сливались предметы – даль исчезла уже в полумраках. Только на руках отражался ещё горячий блеск солнечных лучей… и кое-где маленькие стёклышки домов сверкали как глаза чудовищ. Но девушка, казалось, либо ничего, либо мало что видит.

Вдруг или неожиданный вечерний холод на неё подул, или какая-то мысль потрясла всё существо, – она задрожала, возмутилась, приложила ко лбу руку и неслышный вздох, вырвавшийся из груди, полетел в свет. Девушка так была погружена в себя и свою грусть, что даже не слышала, правда, тихие, но всё отчётливей слышавшиеся шаги, которые из другой комнаты приближались к двери. По шелесту платья можно было угадать женщину.

Она шла медленно, ища глазами и не находя грустной жительницы этого весёлого уголка.

Она остановилась в дверях, с любопытством выглядывая из-за них, и теперь её можно было полностью увидеть.

Была это женщина средних лет, на немного дряблом и разлитом лице которой были остатки необычайной красоты. Всё, чего возраст не мог испортить и исказить, свидетельствовало о ней.

Некогда светлые волосы, глаза странного неопределённого цвета и ещё более особенного выражения, римский носик, немного полный уже подбородок, вместе взятые, делали эту физиономию похожей на какую-нибудь жену Цезаря со старой римской монеты. И выражение тоже соответствовало этому характеру.

Он был страстный, деспотичный, словно желал и бросал вызов к борьбе. Ничего мягкого, женского, доброго в эти минуты не прояснило этот профиль, полный гордости и страсти.

Голова в богатых драгоценностях и завитушках, высокая белая шея, грудь, ещё полная и правильная, сочетались с фигурой величественной и панской.

Наряд, несмотря на возраст, потому что она была уже немолодой, изысканный и, прежде всего, богатый и великолепный, показывал, что она, должно быть, относится к высшему общественному кругу. Чёрное платье, хорошо рассчитанное по цвету, чтобы увеличивало свежесть лица, бархат, атласы, кружева, шёлковые ленты и шитьё украшали богато. На её груди была золотая цепочка искусной, тонкой работы, изделие венецианских или генуэзских ювелиров, подобные украшения видны были у пояса, а белые пухлые руки так покрывали драгоценные кольца, что кончики некоторых пальцев едва были видны.

Грозно нахмуренные в эти минуты брови, сжатые бледные губы, заострённый беспокойством взгляд придавали приближающейся даме выражение, которое могло испугать слабое существо.

Но, казалось, что она пришла сюда не показывать этот гнев, который несла в сердце, шла осторожно, не желая напугать. Остановилась на пороге, словно ей нужно было подумать, стоит ли входить. Она всматривалась в задумчивую девушку, приподняв тяжёлую дверную портьеру, и стояла, стояла долго, пока, наконец, специально не покачала портьеру, чтобы дать знать о себе.

Испугавшись, девушка вскочила, ей нужно было время, чтобы вспомнить, где была. Погружённая в мысли, она утратила чувства и ощущение реальности.

Входящая дама, которая медленным шагом приближалась к ней от порога, придала минуту назад гневному и мрачному лицу неестественное, принуждённое выражение доброты и мягкости.

Но, несмотря на усилия, оно так ей не шло и было необычным для лица, привыкшего к свободному выражению резкой вспыльчивости и вспышек железной воли, что, как мимолётный гость, который должен быстро исчезнуть, казалось заимствованным и фальшивым.

Девушка её увидела и, словно пристыженная, застигнутая врасплох, мелкими шажками поспешила сойти с двух ступенек, которые отделяли углубление окна от покоя.

Другая остановилась напротив той, которая там, очевидно, была хозяйкой.

Старшая женщина с жалостью подошла к девушке и, ничего ещё не говоря, белой рукой поласкала её по личику, которое та грустно повесила на грудь. Обвела комнатку глазами; у стола уже стояло, точно приготовленное для неё, большое кресло, единственное, какое там было. Прибывшая дама бросилась в него, положила лицо на руку и на минуту мягкие черты снова омрачились мрачным гневом.

Девушка стояла, повернувшись к ней.

– Ты плакала, Дземма! Вижу это по твоим милым глазам! – сказала она по-итальянски, но в её устах даже эта музыкальная речь не звучала гармонично: жёстко, остро летели из-под дрожащих губ слова. – Ты ребёнок! Ты уже знаешь! Да! Все знают! Я не могла предотвратить! Да! Но беда тому, кто со мной начнёт войну; я никогда не признаю себя побеждённой и не сложу оружия. Я всегда должна поставить на своём. Стало быть, его женят на австриячке!

Она злобно усмехнулась.

– Теперь, Дземма, ты мне очень нужна, теперь добудешь окончательно, навсегда его сердце! Беда тому существу, которое втиснется сюда помимо моей воли, чтобы отобрать у меня сына! Никогда! Никогда! – воскликнула она, забываясь и топая ногой.

Во время, когда она это говорила, больше сама себе, чем слушающей покорно с опущенными глазами девушки, руки её были в постоянном движении, лицо менялось и выкрикивало, брови стягивались, уста мгновениями принимали характер карикатурной маски. Должно быть, какая-то страшная буря кипела в живо вздымающейся груди.

– Слушай, Дземма! – сказала она, немного поднимаясь. – Не время плакать, не время быть грустной, ты должна быть красивее, чем когда-либо; ты должна ту любовь, которая у тебя была, которой не утратила, не только сохранить, но заковать её в кандалы. Я рассчитываю на тебя, ты – моё оружие… но взамен тебе дам…

Тут она немного задержалась и добавила:

– Осыплю тебя золотом, дам тебе самое прекрасное положение рядом с троном… выберешь его сама! Сделаю тебя княгиней, госпожой широких земель.

Дземма обеими руками закрыла глаза.

По бледным устам королевы промелькнула усмешка, она положила палец на губы.

– Тихо! Не плачь! Нужно работать, поднатужить все силы, чтобы победить. Тебе нечего опасаться. Ты должна меня знать. Ты при мне почти с детства… ты смотрела на то, сколько тут битв я должна была вести; а они когда-нибудь меня побеждали?

Все эти пожилые, важные сенаторы, всё это мудрое духовенство, их крикливая шляхта, ораторы, интриганы напрягали на то, чтобы ослабить моё влияние, чтобы у меня его отобрать, а, несмотря на это, оно растёт с каждым днём. Я никогда не чувствовала себя сильней госпожой, никогда ею так не была…

Тут королева прервала себя.

– Ты скажешь мне, что этот брак провели против моей воли. Да, предотвратить брак совсем было невозможно, вся страна его требовала. И я не хочу, чтобы он умер без наследника, но до этого ещё много времени. Теперь жена не должна его у меня отобрать, потому что мне необходимо царствовать с ним, как царствовала с отцом. Я допустила австриячку, – говорила она тише, водя по комнате недоверчивым взглядом, – потому что этот хрупкий цветок быстро тут должен увянуть… потому, что каждая иная могла бы выйти победителем из того испытания, какое её ждёт, она же должна пасть!

Она встала со стула.

– Дземма! Радуйся, – начала она живей. – Везут ему эту жену, но это жертва, предназначенная на погибель. Она прибудет сюда с зародышем смерти. Он, он никогда её настоящим мужем не будет…

Для девушки, жадно слушающей всё, это были вещи малопонятные, неопределённые, но, привыкшая верить в слова той, которая пришла её утешать, почувствовала в себе возраждающееся мужество. Её бледное личико начало слегка покрываться румянцем, прекрасные чёрные глаза поднялись смелей, дух снова вступил в измученную.

Она молча склонилась к руке королевы и оставила на ней поцелуй, за который заплатила ласка.

– Не мучай себя, не грусти, – говорила пани, стараясь придать голосу мягкость, хотя в нём ещё звучал гнев. – Ничто так не вредит красоте, как забота, а ты, ты счастлива, тебе не о чем беспокоиться! Он тебя одну любил и любит, с того времени, как родилась эта любовь.

Это дитя моё, от меня он не имеет таин! Дземма! Нужно пережить эту бурю, которая будет, может, сильной, но короткой. Повторяю тебе, я никогда бы не разрешила этот брак, если бы не была уверена, что смерть его быстро разорвёт.

Девушка, слушая, невольно вздрогнула.

– Ничего не бойся, – проговорила, смеясь, королева, – ни у кого нет тут нужды убивать её, смерть она сама с собой принесёт.

Глаза девушки требовали открыть эту загадку, но брови королевы грозно стянулись и она добавила:

– Это моя тайна!

Она приложила палец к губам.

– Будь весёлой, этот гость промелькнёт, как тень, а я не допущу, чтобы он покинул тебя ради неё ни на минуту. Она будет женой и королевой, но ни его сердца, ни правления не коснётся. Это жертва. Разве я виновата, что нам её навязали?

Дземма ловила каждое слово, но заговорить не смела.

Темнота вечера стала распространяться всё больше в этих комнатах, мало освещённых окнами.

Королева дважды сильно хлопнула в ладоши и из-за портьеры спальни появилась женская головка.

– Света! – воскликнула госпожа… и, быстро запечетлев поцелуй на лбу Дземмы, она дождалась только немедленно появившиеся свечи, чтобы быстро выйти за ними из комнаты итальянки.

Собираясь уже её покинуть, она шепнула ещё ей на ухо:

– Дземма! Будь красивой и весёлой…. Грустного лица он не любит. Притворяйся, что ничего не знаешь… Пой ему и улыбайся ему. Ты пани и ты королева его сердца…

Сказав это, она вышла важным шагом, а оставшаяся на месте Дземма закрыла глаза и держала так руки, прижатые к лицу, пока служанка, возвращающаяся со светом, не пробудила её от задумчивости.

* * *

Две молодые служанки королевы ждали её со свечами в тяжёлых серебряных подсвечниках, а другие две, одинаково одетые, должны были идти за пани, неся веер, перчатки, платок и накидку. Государыня шла медленным шагом, проходя сначала комнаты, которые занимал её женский двор, гораздо менее красивые, чем покои Дземмы, потом часть коридоров и замковых галерей, из которых открывался вид на внутренние дворы.

Внимательный глаз королевы распознавал здесь среди коней, службы, карет и экипажей особ, которые находились в замке, цвета каждого двора и упряжки господ. Её подвижное и чувствительное, гордое лицо по очереди то прояснялось, то хмурилось.

Были это её сторонники и неприятели, потому что высшие классы общества делились тогда на два вражеских лагеря, открыто борящихся друг с другом, которые, хоть иногда соприкасались друг с другом, помириться не могли. Во главе одного из них стояла королева Бона, которая сама хотела всем распоряжаться и требовала, чтобы Польша сдалась ей и легла у ног государыни, чтобы она имела возможность делать с ней, что ей нравилось; другой, казалось, воглавляет король Сигизмунт Старый, но в этот период жизни удивительно безразличный, свысока глядящий на всё, что делалось на свете, не имел ни сил, ни охоты вести войну.

С величественной серьезностью, с подобием философской иронии смотрел он, улыбаясь, на игры судьбы, на гнев жены, доходящий аж до ярости, на сопротивление, которое ей оказывали достойные мужы сената, на очередные победы своих приятелей и приспешников Боны. В Сигизмунде было что-то от молчаливого, холодного, сдержанного отцовского характера и во многих случаях он его напоминал, превосходя только большим величием, достоинством, о котором он заботился, и тучностью, какая появилась в последние годы.

Приятели, пособники, союзники, любимцы Боны брали с каждым днём верх, а король, казалось, даже не оценивает поражения, какое терпел. В одном только деле брака сына с близкой родственницей Елизаветой, внучкой Владислава Чешского, очень давно решённом, которому Бона упорно сопротивлялась, именно король более энергичным проявлением воли победил. Брак был решён. Бона не могла противостоять этому, но заранее поклялась отомстить и преследовать ту, которая помимо её воли должна была прибыть и отобрать сердце сына, может, мужа, и делить, если не вырвать, её власть.

Проходя по коридорам, королева бросала рассеянные взгляды, с выражением гнева, на людей, которые ей встречались. Почти все они, зная это лицо пани, старались прошмыгнуть незамеченными – Бона была раздражённая и гневная!

Было известно, что в эти минуты раздражения малейшая вещь могла довести до безумия государыню, которая вспыльчивости своей ни скрыть, ни обуздать не пыталась.

В помещениях, которые вели одновременно в покои короля и королевы, где собиралось множество ожидающих аудиенции, где отдыхали придворные пана и пани, королевские каморники, двор духовных, прибывших в замок, – недалеко от той двустворчатой двери, через которую королева Бона должна была войти в свои покои, стоял, точно специально поставленный на перешейке, мужчина в чудаческой одежде, с не менее оригинальной физиономией, глядя на которого придворные хохотали, показывая его друг другу.

Этот разодетый мужчина средних лет, казалось, вовсе не обращает на это внимания.

В правление Сигизмунда в Польше, как никогда, наплодилось таких разнообразных, таких странных, подхваченных с разных сторон света нарядов, что национальной одежды, как свидетельствуют современные писатели, отличить было почти невозможно.

Одна старомодная, простая епанча её заменяла. Среди множества итальянской, турецкой, французской, немецкой, чешской одежды многое поражало странностью, но как раз это притягивало тех, кто её носил. Она обращала на них взгляды, чего бы иным способом не достигли.

Стоявший у дверей мужчина, Петрек Дудич, сейчас королевский каморник, хоть панской каморки никогда не видел, выглядел чересчур своебразно.

Немолодой, он нарядился коротко, слишком ярко, вроде бы по-итальянски, без вкуса, а его сухая, длинная, костистая фигура в облегающей одежде казалась еще более худой и удлинённой. На загарелой обнаженной шее, которую оплетали жилы, сидела небольшая голова с редкими волосами, старательно причесанными, и с потешным и мерзким лицом.

Круглое, плоское, кроме сильно выступающих щёк, с маленькими глазками, это лицо отличалось едва заметным носом, сидящим на нём как солидное покрасневшее зерно боба, и неимоверно отдаленными от него губами, широко растянутыми от уха к уху. Относительно большое пространство между носиком и ртом хотели занять усики, но они были жалкие, необильные и выщепанные.

Дудич был ужасно отвратителен, а ему очень хотелось быть красивым, что доказывала эта итальянская, изящная, дорогая одежда, безыскусственного покроя – делающая его каким-то монстром.

Дудич, некогда бедный слуга, сомнительного дворянского происхождения, служил на дворе того славного подскарбия Костелецкого, после которого Бонер взял солончаки.

Этот несчастный Костелецкий влюбился в ту силезку, которую с собой раньше привез Сигизмунд, мать Януша из литовских князей, и женился на ней, невзирая на то, что она была королевской любовницей. Не простил ему этого брат, порвав с ним, и такое от него, от панов и шляхты встречало презрение, что бедняга от расстройства умер.

При этом муже великой отваги, прекраснейших качеств души, который только имел мягкое сердце, Дудич провел долгие годы, а так как был им предназначен для солончаков, солью заработал состояние и стал богатым человеком.

Люди над ним смеялись, потому что и заикался, и смешно выглядел, но кошелек имел набитый, поэтому его подчас ни один проклинал. Каким образом Дудич попал на панский двор и его назначили каморником, об этом знал только он один.

Попав в замок, он умел так обходиться с людьми, что, хоть служил королю, хоть целовал руку ксендза Мациевского, не менее низко кланялся Гармату, а в покои королевы доступ был разрешён. Его мало кто любил, но также никто не гнушался и не отталкивал.

Дудичу было, вероятно, больше сорока лет; он до сих пор не был женат и только теперь думал вступить в святое состояние брака… сердце имел мягкое и пылал великой любовью – невероятно – к самой красивой из девушек двора королевы Боны – к той обожаемой, воспетой Дземме (Гемме) Пагилари, в честь которой поэты складывали оды… а потихоньку говорили, что молодой король Сигизмунд Август давно смертельно был в неё влюблён.

Это было бы непростительной наглостью для Дудича, если бы Дземма не была бедной, бедной, как костёльная мышка, а он не метил уже в паны. Знали, что пан каморник имел несколько деревень в Краковском и, помимо этого, денег у него хватало.

Девушка глядеть на него не хотела; говорила, что он пробуждал в ней неописуемое отвращение… но королева Бона, опекунша Дземмы, которая занималась её судьбой, хорошо знала о том, что Дудич вздыхал по прекрасной неаполитанке, иногда злобно усмехалась, и не выгоняла его, не отталкивала. Напротив, временами могло казаться, что поощряла выдержку, что давала ему какие-то надежды.

Дудич был ей, очевидно, для чего-то нужен.

Те, у кого в Краковском замке и на дворе были связи, и знали, что там делалось, утверждали, что королева одинаково потакала любовницам сына, не только смотрела на них сквозь пальцы, но невзначай им помогала и тайно им содействовала.

Дземма была у неё в большой милости, а с некоторого времени именовалась фавориткой и любимицей. Королевич со своей стороны, мать от себя одаривали красивую девушку, осыпали всем, чего только могла пожелать.

Как у старой королевы согласовывалось покровительство Дудичу и благоволение к любви сына, для многих было загадкой.

Как сегодня, так почти всякий день Петрек Дудич искал любую возможность показать себя и напомнить о себе Боне, поймать слово, приказ, кивок, на которых строил надежды.

И теперь он стоял на перешейке, надеясь, что возвращающаяся королева одарит его хоть улыбкой, но пани несла на пасмурном, как ночь, лице, в нахмуренных бровях только исповедь гнева и боли.

Она взглянула на стоявшего у двери длинного Дудича и, задержавшись на мгновение, кивнула ему, чтобы вошёл за ней. Послушный каморник вошёл в дверь вместе с идущими за королевой девушками. Бона дала им знак, чтобы шли дальше, а сама подняла глаза на Дудича, который, склонившись, казалось, ждал приказов.

В течение какого-то времени королева размышляла. Должно быть, обдумывала ещё какую-то мысль. Дудич не говорил по-итальянски, но из школы и жизни вынес немного латыни, а королева отлично, искусно и изящно говорила на этом языке.

– Что, Дудич? – спросила она. – У тебя много тут работы при старом государе?

Петрек усмехнулся.

– Совсем ничего, – сказал он медленно, заикаясь, – моя служба – стоять несколько часов в приёмной, чтобы черни было над кем смеяться. Никто никогда не соизволил использовать меня для чего-нибудь. Маршалек глаза отворачивает.

– Потому что их там при моем государе достаточно, – добавила Бона живо, желая сократить разговор. – Ты должен искать иной службы… Молодой король женится, знаешь? Ему будет нужно для себя или для жены больше слуг. Хочу, чтобы ты постарался туда записаться.

Дудич послушно поклонился.

– Лишь бы меня приняли, – забормотал он.

– Об этом постараемся, – прибавила Бона, уже отворачиваясь, точно ей нетерпелось уйти в глубь своих покоев, – но Дудич должен помнить, что где бы он ни был, прежде всего он мой слуга.

И, рукой указав на себя, Бона удалилась немного торопливым шагом.

Задумчивый Дудич на минуту остался у порога – потом отворил дверь и вернулся в приёмную, в которой царил тихий ропот придворных и каморников.

На лавках под окнами в полумраке кто-то играл в шахматы и шашки, другие, смеясь приглушенными голосами, что-то друг другу рассказывали. Сидели одни, прохаживались другие, а некоторые более смелые сквозь открытую и только куртиной из ковра отделенную от приёмной дверь, заглядывали в дальние покои, только в глубине которых старый король принимал своих гостей.

Среди этого общества Дудичу, который чувствовал себя чужим для него, было также неловко. Никто, встречаясь с ним, не показывал охоты разговаривать, ни один из придворных не приближался к нему. Почему в этот вечер он хотел там дольше остаться, сам, может, не знал. Надеялся ли каким-нибудь случаем увидеть хоть проходящую вдалеке Дземму?

После короткого раздумья Дудич, осторожно проскальзывая, так, чтобы никого из собравшихся там кучками не задеть, дошёл до куртины, поднял её и, тихо ступая, прошмыгнул в пустые покои. Они стояли в ряд, открытые, мало какие были освещены, в них почти никого не было. Проходили слуги, неся королю серебряные жбаны на золочённых мисках, замковая служба и какие-то силуэты, плохо различимые.

Из последней комнаты, довольно отдалённой, в которой сидел король, лишь изредка доносились голоса. Эти пустые комнаты, достаточно больших размеров, но, как и королевские, довольно скромно убранные, были объяты тишиной и мраком.

Стояли тяжёлые лавки, покрытые подушками и коврами, стулья, на резных подлокотниках которых кое-где поблёскивала позолота, на стенах – тёмные картины, на иных изображения выцвели, со сводов свисали подсвечники с незажженными жёлтыми свечами – больше ничего было не видно.

Войдя туда, Дудич замедлил шаги, мог отдохнуть на пустых лавках и поразмышлять без помехи… Никто ему тут ни смехом, ни разговором не мешал. Пройдя первую комнату, он скользнул во вторую, в которой было несколько больше света. Помимо нескольких свечей на стенах, через окно, выходящее во двор, попадал отблеск горящих факелов, которые держали панские слуги и возницы. Петрек хотел уже сесть в углу и осматривал место, когда, обратив глаза внутрь, увидел старика; он сидел на лавке напротив, удобно растянувшись, заложив ногу на ногу.

Он, должно быть, принадлежал ко двору, но не был ни высоким урядником, ни обычным прислужником. Сам его преклонный возраст свидетельствовал, что занимал тут какое-то особенное положение.

Дудич, увидев старца, остановился с некоторой опаской и уважением вместе. Фигура была необычная.

Блики, бьющие из окна, резко её освещали, делая выступающими черты, у которых старость не отняла жизни, какая в них дрожала.

Лицо было длинное, лоб высокий, полысевший, ироничная, мягкая улыбка держала губы как бы равнодушием закрытыми ко всему, что улавливали проницательные глаза. Бесчисленные морщинки, складки и впадины словно порванной сетью покрывали щёки прямо до лба, который был гладкий и блестящий… там на своде, где правила мысль, царила ясность.

Своеобразное сострадательное презрение придавало этой красивой голове философа выдающийся характер.

Видно было, что этот человек, должно быть, много страдал, много пережил и всё уже презирал.

Не в чертах, а в их значении было что-то сократовское. Соломоновый vanitas vanitatum говорил в каждой из этих улыбающихся морщинок. Но гнева в этом смехе не было. На нём была длинная одежда на манер епанчи, с капюшёнчиком, под которой можно было угадать другую одежду.

Одной рукой, сухой, морщинистой, жилистой он опирался на трость, которая одна только объясняла, кем был этот старец, отдыхающий тут на лавке, как будто был у себя дома. К этой пёстрой трости было прицеплено несколько лисьих хвостов и колокольчиков, которым вынули языки, чтобы постоянным звучанием не докучали.

Этим старцем был тот славный королевский шут, Станчик, который уже трём королям, трём братьям бросал в глаза горькую правду, безжалостным и острым сарказмом.

Кто он был, этот Станчик, которого уважали все, боялся каждый, старец, который иной жизни не желал и в отдыхе не нуждался, – о том уже даже стёрлось воспоминание.

Говорили, что он шляхтич, и имел важность своего сословия; предание гласило, что он некогда был солдатом, который едва живым ушёл из-под Буковины при Ольбрахте… а потом? Как отказался от карьеры и имени, как упал или поднялся аж до шута при дворе, слухи ходили разные. Он сам о себе никогда не рассказывал. А знал всю Польшу, все роды, людей, связи, характеры, точно был живой хроникой.

На самом деле у него там не было должности и обязанности шута; он развлекал редко, хотя часто больно, говорил мало. Блуждал по замку и улыбался сам себе. Когда кто-нибудь бросал ему вопрос, если он соизволил на него ответить, то после долгого размышления и несколькими словами, часто как лезвие итальянского ножа, пронзающими грудь и остающимися в памяти навсегда.

Неудивительно, что Дудич, некрасноречивый, робкий, оказался с глазу на глаз с той силой, которой боялся, не знал, что делать: уйти потихоньку, поклониться, спешно уйти или приблизиться. Станчик уже устремил на него глаза. Эта карикатурная физиономия забавляла его… закрытые губы невзначай стянулись.

– Садись, Петрек, – отозвался старик, указывая на лавку. – Что же ты так вырядился сегодня, точно в сваты или на свадьбу? А ночью тут у нас все коты чёрные и моя старая епанча стоит твоего нового саяника.

Дудич не знал, что ответить, но, не смея возражать, занял место на лавке на приличном расстоянии от шута.

Станчик повёл за ним головой.

– Слушай-ка, – сказал он, – ты это для баб так нарядился? Разве они тебе еще порядком не надоели?

Дудич привстал и покачал головой.

– У меня не было времени знать их.

– А теперь солёный, беспечный, – сказал Станчик, – думаешь на вторые полвека пуститься танцевать гонион! Хей! Это опасный танец!

Петрек слушал поучения, опустив голову, не решался открыть рта.

– Подул брачный ветер, – забормотал Станчик, – молодому королю дают пани. Действительно, пора иметь одну, столько их вкусив…

Дудич нетерпеливо вздрогнул и это движение, наверное, Станчик и лавка почувствовали.

– Фрауцимер старой пани отдохнёт, – говорил он, – когда королю её привезут, а прекрасная Дземма глаза красивые выплачет!

При воспоминании о своей богине, потому что так её Дудич называл, придворный снова живо заёрзал.

– Дземма? – повторил он странным голосом, в котором звучало нечто большее, чем безразличный вопрос.

Станчик злобно посмотрел на него.

– Ты хотел бы взять себе итальянку? – прервал шут. – Но для нас, поляков, скажу тебе, всякая итальянщина нездорова. Съесть её можно, иногда приходится по вкусу, переварить трудно.

Он говорил, не спуская глаз с Дудича, а лицо его грустно смеялось той смесью боли и иронии, которая есть чертой людского сомнения. Иногда она появляется на физиономиях философов, порой на лице безумных. Сходятся в ней мудрость и безумие.

Дудич не решался открыть рот, ему было стыдно признаться в своей слабости этому насмешнику.

Станчик, который угадывал то, чего не мог знать, читал в этом бедном Петреке, как в открытой книге.

– Зачем тебе крутиться и висеть при дворе? – начал он потихоньку. – Ты заработал из соли хлеб, можешь иметь для свободы то и другое. А тебе хочется служить! Привычка к ярму! Шея свербит, когда её что-нибудь не угнетает! Ехал бы репу сеять и Бога прославлять.

Дудич почувствовал себя задетым.

– А что я? Двора не стою? Простак такой! – забормотал он.

– Гм! – воскликнул старик. – Может, и этот двор тебя не стоит!

Его плечи приподнялись, он отвернулся. Пасмурный Петрек что-то мурчал себе под носом.

– А вы? Почему живёте при дворе? – послышалось наконец. – Гм!

Шут направил лицо к говорившему, вытянул свою огромную руку и тяжело бросил её на плечо Дудича.

– Правду говоришь, – произнес он, – и я тут ни к чему. Старый король оглох, поэтому не слышит, что говорит Станчик, молодой слушать не имеет времени, только королевы любят шутов… а ну, мне уже тут недолго и некуда, а ты…

Разговор был прерван. В соседней комнате короля было слышно движение и возвышенные голоса, точно гости, которые там были, собирались уходить. Смутившийся Дудич, не желая, чтобы его тут видели вместе с шутом на одной лавке, живо встал и, не попрощавшись со стариком, поспешил к боковым дверям, уходя.

Станчик остался… задумчивый, обе руки сложив на скамейке, сгорбленный, с опущенной головой, он не поднял даже глаз, когда громко отворилась дверь панских комнат и на светлом фоне её показались важные фигуры немногочисленных сенаторов, прощающихся со старым паном.

Впереди шёл подканцлер Мациевский.

* * *

В Краковским замке, который тогда всё ещё реставрировали и украшали, для чего привозили из Италии многочисленных каменщиков, строителей, скульпторов, которые с каждым днём увеличивали итальянскую колонию, уже и так многочисленную, в замке не было такого множества комнат, чтобы даже очень необходимых королю сенаторов разместить под его боком.

Значительную часть комнат занимали женщины, служба, двор старой королевы, которой нужно было множество людей, а по мере того, как влияние её росло, около Сигизмунда становилось всё меньше людей, при Боне – больше.

Даже те, с которыми король должен был постоянно советоваться и прибегать к их помощи, искали в городе квартиры у наиболее богатых купцов. И самого верного и самого незаменимого панского советника, епископа Плоцкого, Мациевского, ждала та судьба, что в замке бывал он только гостем, хотя там размещалась его канцелярия. Может, этот достойный муж был рад тому, что хоть в течение одной свободной минуты дня, не опасаясь шпионов, враждебных глаз и ушей, мог вздохнуть и с приятелями своими посоветоваться и отдохнуть.

По-настоящему грустным было положение этих немногих советников старого короля, которые, состоя при нём, спасая остатки его величия, должны были оказывать сопротивление всему многочисленному войску поверенных Боны, неразбирающемуся в средствах. Борьба становилась всё более трудной, а рыцарей для них не хватало. Шеренги достойных мужей поредели. Король с каждым днём старел и становился слабее. Былая упорная энергия Ягеллонов, железное сопротивление отца смягчались, сломленные болезнью и умелыми нападениями Боны, которая хорошо знала супруга, и не колебалась, чтобы поставить на своём, прибегать к крайним средствам.

Напротив Мациевского, со смирением, мужеством и величием ведущего этот бой с королевой, стоял тот бесславный, маленького роста, Гамрат, сейчас одновременно, против церковных прав и обычаев, заседающий в двух высших епископских столицах, Гнезне и Кракове. Кто был этот Гамрат, к которому Сулимы раньше неохотно себя причисляли, о котором говорили, как о Цёлке (а он был его домочадцем и воспитанником), что прибрёл в лаптях, с палкой, пешком из Подгорья в краковскую школу?

Человек-загадка, был он, несомненно, очень способным и равно лживым, отважным, дерзким карьеристом.

Цёлек, который из сына трактирщика по милости Александра достиг наивысших церковных должностей, был ему примером, королева Бона – инструментом, как он её слугой и поверенным. Несмотря на короля, который его не любил, несмотря на всех достойных и честных, которые им гнушались… несмотря на бесчестие, которым был покрыт,

Гамрат добился чего только желал, и был вместе с Боной почти паном той Польши, которой слабеющий Сигизмунд звался королем.

Около двора епископа собирались итальянцы, которые служили при дворе, при Мациевским и Тарновским – гетманы, что остались верными королю.

Каменица на рынке, которую занимал Мациевский, когда не мог сбежать на отдых в свою виллу у Прудника, на самом деле внешне не очень отличалась от других, не была красивее других, но, зайдя внутрь, легко узнавалось жилище человека, который приобрёл изящный вкус от долгого пребывания за границей, особенно в Италии.

Тогдашние отношения двух стран были такими тесными, точно их не разделяли огромное пространство.

Королевский брак с Боной Сфорцей оживил их, но он также был результатом очень старых и постоянных связей Польши с Италией. Достаточно перелистать список тогдашних сановников костёла, профессоров академии, наших лекарей, панов, вождей, чтобы убедиться, что мало кто из них не учился в Италии, не вывез из неё идеи, науки, вкусы, направления будущей жизни.

Не было месяца в году, чтобы кто-нибудь из Кракова не был послан в Рим или оттуда не вернулся. Кишели нашей молодежью Падуя и Болонья. Учились там и занимали кафедры поляки, как тот Струсь, самый прославленный из лекарей в Польше, который ради неё забросил кафедру медицины.

Подканцлер Мациевский для одних дел, которые накопились в его канцелярии, должен был удерживать многочисленный двор молодежи. Оттуда должны были выйти те, кто впоследствии прославился на самых высоких должностях… там молодежь училась для практической жизни.

Кроме того, к Мациевскому льнули все, кто с болью смотрел на правление Боны, фаворитов, Гамрата, чужеземцев, без любви к стране выжимающих её… Здесь, если совещаться было нельзя, погоревать открыто было можно.

А горевали тем больше, что будущее не обещало быть более ясным, потому что молодой король Сигизмунд Август, которого теперь должны были женить, был больше воспитанником королевы, чем короля, итальянцев, чем поляков, фрейлинам Боны, чем рыцарей из-под Обертина.

Многочисленный ряд комнат на первом этаже представлял жилище епископа Самуэля, когда внизу тиснулись двор и служба, как сельдь в бочке, живя, как в лагере.

Не было роскоши около епископа Самуэля, потому что он сам сокровищ не имел, не собирал их и не транжирил, но комнаты отличались серьёзной изысканностью большого вкуса.

Картины итальянской кисти, итальянский мрамор и бронза, фламандские гобелены, скульптуры из дерева украшали комнаты, которыми простой человек не очень восхищался, потому что особенно не блестели, но знатоку было там на что посмотреть.

Как раз наступал вечер и епископ Самуэль, возвратившись от короля, отдыхал у себя, призывая домашних и мягко давая им разные приказы.

Прекрасной, как душа Самуэля, была его наружность; панская без гордости, достойная без высокомерия, благородная без принуждения, милая для глаз, хоть об этом он не старался. Возраст не много её смог ослабить. Черты лица сохранялись тем мужественным спокойствием души, которое даёт покой совести и веру в цель жизни.

Мациевский видел её перед собой в службе костёла и края. Духовный сан к обоим его обязывал.

Сидя за столом, он вёл разговор с облокотившимся на него маршалком своего двора, когда гул в дальних покоях вынудил его прервать совещание.

Пришли вечерние гости, которых тут всегда хватало. Не бывало здесь толп, потому что не было застольев, забав и шума, но комнаты никогда не стояли пустыми.

В эти минуты прибыл Тарло, епископ Премышльский, а тут же за ним шёл жупник (урядник в солончаках) Северин Бонер, когда на лестнице светили Андрею из Горки, каштеляну Познаньскому, великорядцу Великопольскому.

Все они были ожидаемы, желанны.

Не хватало только в этот день гетмана Тарновского, который в силу своих срочных дел остался дома. Мациевский у порога приветствовал своих приятелей, к которым вскоре присоединилась и горстка менее громких, но не менее ему верных.

Видны были весёлые лица… но по этой умеренной, тихой весёлости можно было узнать людей, которые ни страдать крикливо, ни шумно развлекаться не умели.

Тарло начал поздравлять Мациевского с победой.

– Вы преодолели эти нечистые силы, – сказал он. – Вы жените молодого короля, а благодаря этому, может, вызволите его из-под власти матери, отдалите от неё. Ей-Богу! – добавил он. – Что же это за время, что за наше положение, когда мы должны радоваться, что сына у матери вырвали?

– Ей-Богу! – прервал пан из Горки, муж очень рыцарского облика, который вместе с Тарновским завоевал лавры под Обертином. – Но дело еще не завершено…

– А! И далеко до конца! – сказал Мациевский, садясь сам, когда другие гости начали занимать свои обычные места. – Мне кажется, что этот брак, обещанный у колыбели, который давно был намечен, состоится, несмотря на сопротивление Боны… но какая судьба ждёт эту бедную молодую пани!

На этот грустный выкрик, который вырвался из уст епископа, отвечало молчание.

– Молодая, робкая, а что хуже, по-видимому, щуплая и слабая, – сказал Тарло, – как она одна тут сможет (тут он понизил голос) сопротивляться чудовищу?

– Припомните старые легенды, – произнёс Мациевский, – Бог охраняет невинных, а она имеет силу, которую разум не сможет оценить. Сколько же таких девиц, брошенных в жертву чудовищу, закрыли невидимые руки ангелов.

– Дай-то Боже! – вздохнул Тарло.

– Я короля не видел ещё, – отозвался пан Андрей с Горки, оборачиваясь к епископу, – каков он?

Мациевский долго не отвечал, словно ему тяжело было окрыть уста, лицо покрылось грустью.

– Не будем заблуждаться, каштеляне, – сказал он. —

Правда, я давно ежедневно с ним общаюсь, но не вижу его дряхлости, как другие, а, несмотря на это, король ужасно слабый, уставший, равнодушный… невозможно не увидеть, нельзя отрицать.

– У него всегда были минуты слабости, – отозвался пан Андрей, – когда его одолевали женский визг и крики, но в нём жило то отцовское Казимирово постоянство мысли, так что минутной уступкой с правой дороги отвести себя не давал.

– И сегодня он видит ясно, – сказал епископ Самуэль, – но его охватил какой-то спокойный фатализм старости. Говорит, видно, себе, что Провидение дела людские ведёт к определенному концу, и хоть уступает, опасности в этом не видит.

Мациевский сделал паузу и добавил с улыбкой:

– Его любовь к этой коварной итальянской гадине давно остыла. Он знает её лучше, чем нас всех. Насквозь проглядывает каждое её слово, намерение и дело, иногда ругает и в глаза называет её глупой или безумной… что же из того? Когда доведенная до крайности старуха начнёт кричать, плакать, бросится на землю, порвёт на себе одежду, волосы разбросает, начнёт и Польшу проклинать… Сигизмунд наконец кричит: «Иди, иди, делай, что тебе жизненно необходимо».

Слушали в молчании, пока не прервал епископ Тарло:

– Мне короля и пана моего жаль, – сказал он, – потому что он был великим мужем и монархом великий.

– Без сомнения, – подтвердил Мациевский. – Подошёл возраст, преклонные лета, болезни сделали своё. Он не тот, каким был в начале. Видит ясно, делать не имеет силы; поэтому спасается в своей совести, тем, что я указал… верой в Провидение. А я его, так, как оно есть, скорей бы фатализмом мог назвать. Хорошо положиться на волю Божью, потому что без неё ничего не делается, но и человеку дана воля в некоторой мере, которой он обязан воспользоваться.

– Qiud sine viribus ira! – шепнул Тарло, вздыхая. – Наша Польша должна быть вам благодарна, брат Самуэль, что вы с паном гетманом настояли на браке молодого короля и спасли им будущее.

– Utinam! – вздохнул Мациевский. – Сделали, что было можно, но не будем заблуждаться, повторяю. Мы встали для борьбы, один Бог знает, за кем будет победа.

– За добрым делом, – ответил Андрей с Горки.

– Да, но нас, что сражаемся за него, горстка, а плохих, что стоят против, тьмы и легионы, – сказал хозяин.

– Как же итальянка приняла поражение? – откликнулся Северин Бонер, жупник, мужчина с умным лицом, хоть некрасивой квадратной физиономии и довольно ординарными чертами.

– Свою злобу она, должно быть, выместила за куртиной на карликах и слугах, на тех, кто ей служил и подвёл… но когда раз было решено, – говорил Мациевский, – что ей было делать? Она иронично усмехнулась, вызывающе, как бы говорила: не трубите победу, пока в ней не уверены.

– А что она сделает? – спросил Тарло.

– Боже мой! – говорил Мациевский. – Спросите лучше, чего не сделает. Разве вы итальянских штук не знаете? Несомненно, что там в этой стране и хорошему можно научиться, и плохому. Кровь у них живей бежит и людьми вертит. Разве вы не знаете, что там могут яд, стилет и еще более страшная, чем они, ложь? Это всё могут использовать против нас, против этой невинной жертвы.

Он внезапно замолчал.

– Я был бы грешником, – добавил он, – если бы без доказательств, что это может быть, сурово обвинял… но я смотрел, видел и знаю много. Даст Бог, мы справимся с этим чудовищем, которое в гербе Сфорца пожирает детей! Это Omen (предзнаменование)!

Тарло вздрогнул и одну руку поднял вверх.

– Ведь молодой король должен полюбить жену; стоит на него рассчитывать, что будет защищать её от матери.

Пан Бонер встал, покачивая головой.

– Против любви к жене тут множество любовниц, все более свежих, все более важных, есть бывшие возлюбленные… а она мать, Боже, прости мне сравнение, она как

Неронова Агриппина имеет огромную власть над умом сына.

– Да, – подтвердил епископ Самуэль. – Мы смотрели на воспитание королевича, которое единственно было рассчитано на то, чтобы получить большую власть над его умом.

Все паны громко и сильно требовали и требовали, чтобы юный государь получил мужское воспитание, рыцарское, потому что, хоть временами у нас мир, никогда нельзя сказать, что мы в безопасности от соседей. Война – наше предназначение, наше ремесло. Не дала Бона сделать сына военным, отобрала и поместила к фрейлинам, нежа его, чтобы размяк… держит его вдалеке от отца, от людей отделяет, от света заслоняет юбкой… чего от него ожидать?

Затем прервал пан Северин Бонер:

– Может, не так уж до крайности плохо, как бы могло быть, – сказал он. – Я знаю молодого короля с детских лет его. Пан незаурядных качеств ума, великого сердца и благородства.

– Что же с того, что он стал женоподобен? – спросил Тарло. – Слабость в мужчине есть великим изъяном… стимула нет, часы не идут… что же говорить про царствующего, который должен думать за тысячи?

– Но, – отозвался пан Андрей из Горки, – о будущим мы не печалимся чрезмерно, готов и я со старым королем стать фаталистом! Бог сжалится над нами. Между тем нужно думать, как этой молодой пани, которая должна сюда прибыть, создать отряд, сплотить защитников, обеспечить надзор.

– Я, – сказал после короткого молчания Мациевский, – больше рассчитываю на старого короля. Поскольку всегда видел в нём особенную любовь к этой нареченной сына и такой близкой родственнице.

Это наша кровь, внучка Владислава Чешского, и этому ли, молодости ли, или проекту, заранее принятому и долго вынашеваемого, Елизавета обязана, что её уже сегодня Сигизмунд как собственного ребёнка любит. Ни одну из своих дочек, даже Изабелль, любимицу Боны, не любил он так, а Дантышек и Лутальский, которые её видели, утверждают, что эта любовь вполне оправдана. Она красивый ребёнок, скромный, милый, с хорошими манерами, воспитанный в боязни Бога, предивного сердца, пробуждающегося ума; а так как заранее её предназначили нашему Августу, так как даже письма писали друг другу, следовательно, в молодом сердце есть уже чувства к будущему мужу.

– И эта невинная голубка, – забормотал, покачивая головой, Андрей из Горки, – должна пасть жертвой стервятников.

– Найдёт защиту! На Бога надежда, – добавил Мациевский.

Во время этого разговора, как обычно у епископа Самуэля вечерами, когда видели свет, входил тот и другой из его приятелей.

Появились умный Баяновский, Лупа Подлодовский и несколько других. Но, не обращая на них внимания, потому что все были свои, те беседовали дальше и никто не скрывал свою мысль.

Затем у дверей послышался шелест и некоторые головы обратились к ним, потому что кто-то смелым, размашистым шагом приближался к разговаривающим… а был это человек очень привлекательный для тех, кто его не знал, и необычной внешности.

Такого меньше всего можно было ожидать в покоях епископа Самуэля, потому что там все выглядели по-пански и весьма парадно, а прибывший, хоть фантазии ему хватало, был одет с простотой и небрежностью.

В странных костюмах в те времена недостатка не было, и почти на каждом человеке можно было видеть всё более иную моду, но по входящему трудно было понять, к какому принадлежал народу.

Ботинки имел длинные, какие обычно носили в Польше, внизу была одежда, скроенная как кафтан, но потертая и блеклая, хотя материя для неё была некогда дорогая и красивая. Сверху же на ней была шуба из белки пепельного окраса, покрытая выцветшим бархатом, какая бы едва старому слуге в будний день подобала. В руке же он держал меховой колпак, такой же прилично старый, как вся одежда. За поясок на кафтане была заткнута поношенная пара перчаток, – сбоку ни меча, ни сабли, только под мышкой нёс какую-то обитую тросточку.

Этот невзрачный человек средних лет, несколько лет назад постаревший, имел огромную голову, на которой торчал лоб, как купол; лицо худое, длинное кончалось заострённо. Он был отвратительный, но в глазах имел столько разума, а в лице столько жизни, что пробуждал какое-то уважение. А должно быть, он считал себя значительным, потому что эти достойные мужи, эти ткани, наряды и цепи, к которым он так фамильярно входил, отнюдь не лишили его смелости.

Те, что стояли у него на дороге, отступали с поклоном, те, кто был вдалеке, приветствовали с великой любезностью, а ксендз Самуэль, заранее приветствуя его рукой, дружелюбно улыбался.

Приблизившись к столу, новый гость с той же смелостью, с какой вошёл, поклонился по кругу и остановился.

– Вы у меня редкий и очень желанный гость, милый Струсь, – произнёс епископ, – здравствуйте!

Струсь немного склонил голову.

– Благодарение Богу, я был тут не нужен, – сказал он, – а в другое место я должен идти, необходимость. Доктору все рады, лишь бы его не звать.

Этот Струсь был тогда самым вызываемым лекарем в Кракове, хоть там их было предостаточно, потому что и поляков, что в Италии учились, и итальянцев, и разных чужеземцев много можно было насчитать.

Струсь превосходил других знаниями и быстрыми глазами в распозновании людских болезней и темпераментов. Его всюду уважали за большие познания, но и за не менее прекрасный характер. Как это случается со многими лекарями, ежедневно привыкшими к виду смерти и людские дела привыкшими видеть бренными, Струсь сохранил свободу ума и речи среди самых достойных особ и не перед кем не сгибался. Ему так же легко было сказать правду королю, как батраку, а та всегда была здоровая и ядрённая. Он также никого не боялся, когда все его требовали.

Струсь, должно быть, входя, уловил последние слова разговора, крутившегося около принцессы Елизаветы, потому что, когда они затихли, он сказал:

– Я не хотел бы прерывать Encomium (панегирик) нашей будущей пани, но мне было бы приятно узнать, что у бедняги будет достаточно сил и здоровья, чтобы была в состоянии справиться здесь с любовью одних и ненавистью других.

– Что до её здоровья, – понижая голос, сказал епископ с некоторой задержкой, – кружат разные слухи, дай Боже, лживые и злобные… Она, должно быть, слабая и хрупкая.

У слушающего Струся сильно нахмурились разросшиеся под высоким лбом брови.

– Я тоже кое-то слышал, – сказал он, – и поэтому спрашиваю. Говорят, что у её матушки плохое здоровье, да и от отца некоторые недуги могли перейти к ребёнку… хотя не факт, что она их наследовала. Это наследство встречается часто, но не всегда, одних детей минует, других отягащает.

Задумчивый Мациевский молчал.

– Откуда я это знаю, – сказал он, – извольте меня не расспрашивать. Однако от тех, кто часто в последние дни видел старую королеву, я слышал, что её очень утешает, только, может, преждевренно, то, что знает о какой-то скрытой болезни будущей королевы, которая не обещает ей долгой жизни.

Все какое-то время молчали, а пан Северин Бонер потихоньку шепнул епископу Тарле, рядом с которым сидел:

– Может, заранее обещают болезнь, чтобы ей не удивлялись, когда потом итальянским мастерством дадут её в кубке или запахе.

Струсь, дослушав, грустно усмехнулся.

– Вы называете это итальянским мастерством, – сказал он, – хотя оно и во Франции, а также и в других странах в это злое время было доведено до совершенства. На самом деле это мерзко и грустно, когда человек свой разум и знания использует на то, чтобы тайно и безнаказанно плести интриги. Мы дошли до того, что и Локуста лучше отравить не умела, чем наши отравительницы.

Стыдно признаться, что среди докторов есть такие, которые работают над тем, чтобы делать как можно более тонкие яды, которые потом продают не на вес золота, а за огромные суммы.

– Да, но есть противоядия, – отпарировал через минуту епископ, – и говорят о таких камнях, нося которые, никогда не отравишься.

Струсь усмехнулся.

– Эта вера пришла к нам из старины, так же, как об аметисте говорят, что он не даёт опьянеть, но это должен быть волшебный камень, чтобы один взгляд на него и ношение его поглощенный яд уничтожило. Сказки это.

– А правда то, – спросил Бонер, – что и запахом можно убить?

– Быстрее, чем вылечить, взглянув на камень, – сказал Струсь, – но это грустная тема для разговора… оставим её лучше.

– С весёлым трудно, – сказал епископ Самуэль.

После этих слов собеседники разделились и каждый из них вступил с кем-то в личную, тихую беседу. Все же они более или менее касались одного предмета – молодого короля и будущей королевы, на которых возлагали большие надежды… так как Боны и её правления, всё более раширяющегося, все боялись, утешаясь только тем, что оно с жизнью старого пана должно было прекратиться.

Это слово было на устах всех и, услышав его, епископ Самуэль сказал, что и это не факт, если Бона, которая для приобретения сердца сына работала с его детства, не сможет его сохранить, имея тысячи способов сделать это.

– Какие они, – снова возвысив голос, сказал Мациевский, – мы знаем, потому что их видели. Молодому пану много нужно, потому что привык к изящной и роскошной жизни, любит всё красивое, а что красиво, должно быть респектабельным.

Старый король не хочет обеспечивать его безделушками и хотел бы держать суровей, чему Бона не мешает, в то же время имея возможность тайно его снабжать из казны, что одна любовь и поддерживает. Есть в Хетинском замке то, из чего кормить всякую роскошь. Хуже другое, – кончил епископ, опустив глаза, – потому что рассчитанное на пылкий темперамент молодого короля. У Боны всегда предостаточно красивых девушек, итальянок и полек, а она сквозь пальцы смотрит на романы сына.

– Я об этом тоже могу кое-что поведать, – шепнул Струсь, – поскольку вчера молодой король через своего придворного велел позвать меня, чтобы я, не открывая, что это вышло из его уговора, прописал что-нибудь итальянке Дземме, потому что она больна.

– Известно, – вставил Бонер, – что очень красивая итальянка, потому что это жемчужина на дворе королевы, давно приглянулась юному государю… а злые люди говорят, что Бона сама этого хотела и устроила.

– Вы были у неё в замке? – спросил с любопытством Андрей из Горки.

Струсь покачал головой.

– А как бы я больной и королеве мог отказать? – сказал он. – Придворный Мерло, что провожал меня, так старался выбрать время и дорогу, чтобы нас не заметили. Не знаю, видел ли меня кто, блуждающего в пустых коридорах, пока Мерло, шедший впереди, не дал мне знак, что могу войти. Когда я вступил на порог, – говорил дальше Струсь, – в ту же минуту у второй двери упала куртина, и я не ошибаюсь, потому что узнал молодого уходящего пана. В комнате, такой аккуратной и нарядной, какой никогда наши принцессы не имели, так как около тех скромно и бедно, я нашёл ту красавицу, у ног которой ещё лежала брошенная недавно лютня и её струны тихо звучали недоигранной песней. Увидев меня, она сильно покраснела и встала неподвижно, как статуя, так что у меня время присмотреться, медленно приближаясь. Глаза она долго не смела на меня поднять.

– Она, правда, очень красива! – сказал Бонер.

– Даже в Италии таких не много, – подтвердил Струсь, – хотя женщины там в молодости славятся красотой, только она непродолжительна; когда наши женщины, если красивы, то и в пятьдесят могут стоять среди девушек, а итальянка, едва дожив до тридцати, уже старая. Я обратился к испуганной, спрашивая, больна ли она была. Только тогда она подняла на меня красивые глаза и тихо сказала:

– Все нормально.

Я взял её за руку и проверил пульс, который был довольно учащённый и нерегулярный. В крови чувствовалось беспокойство души. На мой вопрос она едва хотела отвечать, всё время поглядывая на дверь, портьера которой дрожала, точно за ней кто-то спрятался. Больной я её не нашел, но здоровой назвать не годилось, потому что от такого беспокойства во всём человеческом теле могут возникнуть серьёзные неполадки и привести даже к смерти.

Тут мои аптекарские лекарства не могли быть эффективны. Поэтому я посоветовал ей сохранять спокойствие и быть в хорошем настроении, искать развления, отказаться от музыки. Сонные и успокоительные травы я также обещал ей прислать.

– Причину этой болезни легко открыть, – прервал пан Бонер. – Во дворе все уже знают, потому что и старая королева удержать языка никогда не может, что молодой король жениться. Поэтому любовница очень беспокоится; а она была и есть любовницей Августа, в этом на дворе ни у кого нет сомнений. Старая королева осыпает её милостями, а через неё держит сына при себе и надеется сохранить его. – Несомненно, что таков был план, – прервал Мациевский, – его легко подсмотреть и отгадать, но не знаю, столь же легко будет привести его в исполнение.

Все замолчали.

– Для этого старая королева заранее обдумала способы, – сказал Горка, – времени у неё достаточно. Ходят слухи, что будущая жена везёт с собой какую-то болезнь, не для чего другого, только, чтобы всех оттолкнула. Это будет хороший повод, чтобы отдалить Августа, которого Дземма утешать не замедлит.

Епископ Самуэль вздохнул, но затем маршалек двора отворил дверь столовой и объявил, что ужин подан, и, как бы для него, вошёл, смеясь, брат епископа, – и все вместе, кроме Струся, который поблагодарил за вечерний хлеб, двинулись в соседнюю залу.

* * *

Дом краковского епископа, хотя в нём жили Олесницкий и кардинал Ягеллончик, такой пышности и великолепия, как во времена Гамрата, не знал.

Это старая и доказанная истина, что тот, кто привык с колыбели к хорошему быту, к достатку, менее склонен хвалиться ими.

О Гамрате говорили, что он в лаптях пришел из Подгорья, так же как о Цёлке, который был сыном корчмаря или сапожника, а оба они без больших богатств обойтись не могли.

Надворная стража, многочисленные каморники, служба, вплоть до самого маленького слуги, ежели не каждый день, то на торжества, сопровождали Гамрата в таких костюмах, доспехах и украшениях, что своими цветами и снаряжением затмевали отряды самых могущественных домов.

Правда, что вместе гнезненского и краковского архиепископств, двух княжеских бенефиций могло Гамрату хватить на княжескую роскошь и он мог соперничать хотя бы с Тарновским, Горками, Зебридовским и самыми богатыми магнатами.

Когда у других щедрость сочеталась с изысканным вкусом, Гамрат особенно любил то, что восхищало глаза общественности и притягивало их блеском.

Поэтому цвета были с золотым обрамлением, попоны на коней, золотом и бархатом светились кареты, а количество отрядов соответствовало должности. Двор его больше походил на свиту светского пана, чем на дружину священника, – но и он сам, несмотря на высшую должность в церковной иерархии, менее подходил серьёзностью к капелланской.

Прежде всего он хотел быть паном, поэтому бывал и по-пански благодетельным, потому что, когда отправлялся в путешествие по своим землям, шли за ним повозки, гружённые одеждой и хлебом для бедных. Сыпал так же щедро, как ему было легко собирать.

Не поскупилась природа для счастливого ребёнка при-приданым, дав ему красивое лицо, хоть оно уже в эти его годы было значительно разлито и погрубели черты, притом имел великолепную фигуру, рост и живот панские. В глазах сверкали разум и хитрость, также был быстрого ума и легко отгадывал даже то, чему никогда не учился.

Глубоких познаний Мациеевских и Томицких у него никогда не было, но было живое и гибкое остроумие, слово лёгкое и вид речи буйный и цветущий, который зменял мудрость. С людьми, которых хотел приобрести, был таким милым и казался таким искренним, хоть им не был, что легко покарял сердца.

В средствах он вовсе не разбирался и жизнь его явно во многом можно было упрекнуть, но он об этом не заботился. Не умея усмирить свои страсти, если бы даже притворялся добродетельным, никого бы не обманул.

Когда с одной стороны его поступки оправдать было невозможно, однако в нём был какой-то стыд, что за них пытался платить громкими делами.

Он сыпал полной горстью для бедных, особенно там, где не только левая рука тянулась, но тысячи глаз с правой и левой стороны могли это видеть. Молодежи охотно помогал в учёбе, денег на это не жалея, для приятелей был щедрым, а чем громче мог что-то сделать, тем охотней делал.

Но так же, как он хвалился хорошим, так плохого не скрывал; его любовница из Собоцких Дзерговская и её семья почти проживали в епископском дворце. Изображение красивой дамы висело в покое на стене, а когда архиепископ отправлялся в дорогу, шла за ним карета той, которую публично звали женой архиепископа.

Она тоже не стеснялась быть любовницей Гамрата, а придавать ей смелости должно было то, что у королевы Боны в покоях также все видели её изображение итальянской кисти и старая пани говорила о любви архиепископа к ней, как о вещи достойной и узаконенной.

Духовенство это возмущало, потому что со времени Павла из Пжеманкова подобного скандала в краковской столице не видели. Легкомысленную жизнь вёл кардинал Ягеллончик, но его всё-таки заслоняли, чтобы это не бросалось в глаза. Гамрат ею чуть ли не хвалился, а называли это с ударением «итальянским обычаем».

Обычно, когда старая королева жила в Краковском замке, Гамрат постоянно был ей нужен. Обойтись без него не могла, должен был служить и для совета, и для исполнения, поэтому значительнейшую часть дня он проводил в Вавеле и возвращался поздно.

Но редкий день обходился потом без ночного застолья, потому что епископ и есть хорошо любил, и пить ещё лучше, а когда ел или пил, никогда один не садился за стол, окружая себя весёлым обществом, людьми, что бы могли его развлечь и добавить хорошего настроения. На этих славных гамратовых ужинах, которые в летние дни не раз продолжались до утра, брали на зубы всех, кто не принадлежал к лагерю королевы, а грубое слово и едкая шутка не были новостью.

Этим пиршествам хватало всего, что могло разбудить и поднять настроение: и шутов, и музыкантов, и льстецов-фаворитов; не хватало только умеренности и скромности.

Женщинам с пани Дзерговской вход также не был запрещён, хоть духовные лица у стола превосходили числом.

Но кто из них бывал у Мациевского, тот у Гамрата не оставался, и наоборот. Когда вынужденный профессор академии, какой-нибудь прелат занял место за столом, выходил перед окончанием пиршества, потому что, чем дольше оно длилось, тем больше был разгул.

А такова несчастная мощь власти, значения и всякой силы, что, хотя сам Гамрат в общественном законе был ничтожеством, ему всё больше кланялись могущественные люди, гостили достойные, все меньше там ожидаемые.

И люди самых громких имен, как Опалинские, как Кмита, не избегали архиепископа, потому что те, кто были на стороне королевы, должны были держаться с Гамратом. Особенно в последнее время, когда король всё очевидней начал стареть, а жена брала над ним всё больший перевес, Гамрат также рос и укреплялся. Ни до правительства, ни до уха короля нельзя было достучаться без него. Было недостаточно подарка, хоть королева себе за всё велела платить, поклон был необходим. А кто дольше им кланяться не хотел, тот потом должен был кланяться ниже.

В этот вечер в доме к возвращению епископа готовили ужин, и из открытых окон кухни прямо на двор долетал аромат заморских пряностей, без которых никакая панская кухня не обходилась. Были они по вкусу или нет, из-за одной своей цены их нужно было использовать, чтобы показать, что их хватит на то, чтобы имбирем, шафраном, мускатом, корицей были приправлены блюда.

Многочисленный двор довольно хаотично крутился во дворе с песнями на устах, побренькивая на цитрах, устраивая такие гонки, точно это был не двор ксендза и жилище духовного. Глаза также встречали больше вооружённой черни, чем капелланского облачения, которое многие сбрасывали или так перекраивали, что могло показаться светским.

По правде говоря, синоды строго предписывали и тонзуру, и сутану, и беспомощность, и отказ от зеркал, но сам пастырь наряжался и никого, кто был с ним в дружеских отношениях, за это не порицал.

Карета Гамрата ещё не прикатила из замка, когда Собоцкий, которого в то время сестра силой протежировала на должность воеводы, вместе с нею подъехал на алой карете с оловянными светильниками к главным дверям.

Вместе с нею (Дзерговской) прибыла другая её подруга и родственница, также Собоцкая. Двоюродный её брат, который их сопровождал, стоял на ступеньке кареты, держась за балясины, на которых покоилось покрытие… Мужчина был такой же красивый, как сестра, по милости которой он был под охраной Гамрата, но уже от возраста и жизни растолстевший, отяжелевший и на слишком румяном лице с отметинами от горячительных напитков. Одевался, однако, молодо, заботился о своей красоте и хотел ею еще хвастаться.

Выходящая из кареты Дзерговская, любовница Гамрата, вся в шелках, цепочках, драгоценностях, кружевах и золотых орнаментых, была женщиной старше тридцати лет, с красивой талией, хорошей фигурой, сильная, румяная и белая.

Лицо кокетливо улыбающееся, с сапфировыми глазами, говорило равно как и малиновые губы, что женщина любила весёлую жизнь. Она смеялась, высаживаясь, когда Собоцкий её вместе с подбегающим маршалком двора почти на руках вынесли из кареты.

Тут же за ней шла другая Собоцкая, тоже красивая, но не могла сравниться с сестрой. Меньше её, пухлая, полная, она отличалась только белым лицом и нарядом, сделанным из кусочков материи. Маршалек архиепископа объявил ей на пороге, что архиепископ до сих пор из замка не возвращался. – А! – воскликнула, смеясь, Дзерговская. – Если бы Бона не была старой и королевой, я бы ревновала. Два часа или три на всех часах… уже дома давно должен отдыхать.

Маршалек пожал плечами.

– Опоздание, – сказал он тихо и доверчиво, – это ещё ничего не значит. Известно, что наш архипастырь на своей голове и плечах столько поднимает, что ему справиться трудно. Ничего не делается без него. Хуже то, что уже два дня ходит ксендз-архиепископ удручённый, с какой-то заботой, которую ничто развеять не может. Я ещё таким его никогда не видел.

Пани Дзерговская нахмурилась.

– Но что с ним случилось? – воскликнула она. – Разве нам не нужно ничего знать?

Разговаривая так, они вошли в большую ярко освещённую залу, в которой был накрыт великолепный стол. В другом рядом стояла позолоченная посуда и такие же миски, с богато обшитыми полотенцами, приготовленными для мытья рук гостям перед ужином. Служба в углу готова была начать работу по первому знаку.

– Вы ничего не знаете? – спросила Дзерговская.

Маршалек покрутил усы и надул губы.

– Он от меня ничего не скрывает, – сказал он, – но в этот раз я не мог узнать, что с ним. Это тем более странно, что вчера, ложась спать, он был в лучшем настроении, смеялся, шутил… Потом он лёг, а утром встал бледный, вспотевший, уставший, на себя непохожий, так что я хотел послать к пану Струсю или другому лекарю, но он крикнул, что в нём не нуждается. Всё то время, когда одевался, он задумчиво вздыхал, что не входило в его привычку. Сегодня днём эта облачность ещё не прошла.

Дзерговская и Собоцкий поглядели друг на друга, спрашивая. Маршалек стоял, прислушиваясь, не услышит ли грохот кареты архиепископа, которую ожидал. Но тихо было вокруг, только со двора долетали смех, песни и говор.

В одидании прошло четверть часа, когда наконец вдали застучало, и маршалек вместе с Собоцким поспешил навстречу своему пану, а обе женщины одни остались в зале, только немного приближаясь к порогу. Факелы мелькнули у окон, архиепископ прибыл.

Через мгновение его красивая фигура появилась в дверях, но такая пасмурная, с выражением какой-то тревоги и сурового беспокойства на лице, что пани Дзерговская испугалась.

– Что с вами? – спросила она.

– Что со мной! – произнёс епископ, принуждая себя к улыбке. – А кто вам говорит, что со мной что-то случилось?

– Это по лицу видно.

– Лицо лжёт подчас, как и уста, – воскликнул Гамрат. – Уставший человек кажется озабоченным, изнурённый – грустным…

В те минуты, когда архиепископ входил в столовую залу через одни двери, через другие уже тиснулось туда из боковых комнат ожидающее его каждый день обычное общество. Духовные лица, наряженные так, точно не были ими, светские, одетые по-итальянские, по-гусарски, по-венгерски, по-немецки, два карла, шут, всё это вкатилось вместе.

Маршалек, который уже, должно быть, получил приказ, тут же начал приносить миски на стол, а Гамрат уже шёл к кувшинам, из которых слуги начали поливать руки водой. Затем и дамам, и другим гостям подставляли миски и подавали полотенце.

Весёлый говор разошёлся по освещенной и блестящей от серебра и венецианского стекла зале. Однако все, поглядывая на епископа, одинаково видели, что он был не таким, как обычно. Это плохое настроение обычно приписывали тому, что и старая королева, и Гамрат были побиты в деле брака молодого короля.

Женили его, помимо их воли, – обещались бури и тяжёлые битвы.

Когда Гамрат занял своё место, рядом с которым по обе стороны поместились Дзерговская и Собоцкая, а другие также заняли стулья согласно должности, запах полевки разошелся по комнате и в течение какого-то времени был слышен только лязг ложек и звон мисок, соприкасаемых с ними.

Архиепископ, едва коснувшись еды, бросил её, приказал налить себе вина, выпил, не мешкая, и сел, оперевшись на руку.

Привыкшие всегда видеть его на пирах возбужденным, призывающим к веселью, радостным, удивленные, толкали друг друга локтями.

– Что с ним?

На этот вопрос никто не мог ответить, потому что таким его никогда не видели, таким он никогда не бывал.

Дзерговская начала его тихо расспрашивать. Он глядел на неё сверху, хотел мягко улыбнуться, но только сделал гримасу и сказал:

– Плохо себя чувствую. Сам не знаю, что со мной. К меланхолии я не имел никогда склонности, ипохондриком меня никто не видел, скорее холериком иногда… Это пройдёт и постепенно сотрётся. Будьте в хорошем настроении, чтобы я ему радовался, когда собственного не имею.

– Вы так говорите, – ответила Дзерговская нежно, – хорошо это для других, не для меня, которая имеет счастье хорошо знать вас. Какая-то хандра вас донимает и, должно быть, невероятно тяжелая, когда стала так заметна.

Гамрат вздохнул, ничего не отвечая.

Поэтому и Дзерговская, Собоцкий и маршалек, и все те, которые были очень заинтересованы в том, чтобы видеть пана веселым, начали шептаться, крутиться, выдумывая разные способы.

Тогда вышел итальянский лютнист и, побренькивая на струнах, занял место под окном, начав петь старую песню, которую любил архиепископ, потому что напоминала ему молодые годы, проведенные в Риме при Целке. Гамрат поглядел на лютниста, его лицо облила какая-то тоска… и слушал песню.

Его лицо не прояснилось.

Лютнист окончил пение, кубок ему подал сам Гамрат, благодаря, а за столом царила тишина. Те, кто обычно тут главенствовали, сегодня чувствовали себя бессильными.

Затем выступил из угла шут, которого звали Покжиком, что означает то же самое, что по-итальянски Мандрагора, поскольку в неказистой его фигуре усматривали какое-то сходство с этим дивным растением.

Кривой, на кривых ногах, отвратительно горбатый, с большой и бесформенной, как горшок, головой, Покжик славился, если не едким остроумием, то большим цинизмом, который также данное ему имя оправдывал.

Приблизившись к столу, Покжик начал дурачиться… у нескольких человек пробудил смех, но Гамрат, казалось, его не слышит и не понимает. Напрасно он усердствовал придумать ещё более смелые номера, все остались без результата.

– Что это с тобой, отец наш добрый? – спросил он, влезая к нему почти под локоть.

– Ты хотел бы, чтобы я, как ты, был безумным? – спросил Гамрат.

– Толика безумства и умным мужам не повредит, – ответил Покжик, – особенно во время застолья. Ну, смотрите, не только вы грустный, но все потемнели… как будто зашло солнце и сумрак упал на землю.

Архиепископ сделал движение рукой, а потом ею потер уставшее чело и отвернулся от шута.

– Хм! – сказал Покжик на ухо Дзерговской. – Вы скорее, чем я, поможете от меланхолии, я умываю руки…

И он отошёл от стола.

Тот и этот из гостей, особенно те, что больше верили в своё остроумие, начали громко высказывать то и это, думая, что хмурого и задумчивого расшевелят. Не помогло ничего.

Этот ужин, что должен был всех развеселить, прошёл грустно, а под конец его лица нахмурились, и когда снова дошло так до мытья рук, царило тревожное молчание.

Даже для Дзерговской Гамрат не имел тех сладких слов, которыми привык её кормить.

Поэтому сразу после более короткого, чем обычно, пиршества, гости начали собираться к выходу. Тот и этот прощался и исчезал, недовольная Дзерговская с сестрой попрощалась с Гамратом, который их не задерживал, и села в карету.

Только Собоцкий остался, отправив их, с сильным решением расспросить архиепископа и выйти из этой тревожной неопределенности, в которую его ввела необычная пасмурность.

Когда женщины уехали, гости разошлись, а Гамрат остался один с домашними и Собоцким, он кивнул ему и из пустых комнат повёл за собой в тихую, маленькую каморку, которая примыкала к спальне.

Это было его излюбленное гнездо, в которое только самые близкие имели доступ; всё было выстелено коврами, вокруг окружено мягкой широкой лавкой, очень тихое, комфортное и чужим недоступное.

Архиепископ занял тут место на обширном сидении, которое было так устроено, что он мог на нём лечь, опереться и поместиться, как хотел. Только сибарит мог выдумать подобное.

Рядом под рукой на низком столике всегда стояло всё, чего только можно было пожелать на отдыхе… Жбан с холодной водой, сосуды с горячим и студёным вином, разные лакомства и фрукты в сахаре.

Собоцкий занял место неподалёку от него.

– Петр, – сказал он ему доверчиво, потому что были друг с другом как братья и таин не имели, – другим говори что хочешь, а от меня этим не отделаешься. Что-то тебя жестоко задело, никогда тебя таким не видел.

– В самом деле, – вздохнул Гамрат, – потому что никогда я таким не был.

Он немножко помолчал и говорил дальше:

– Я немало жил, а того, что приключилось со мной сегодня ночью, я не испытывал никогда. Поэтому приближение ночного часа так меня мучает и пугает.

– Ночью? – подхватил тревожно Собоцкий.

Гамрат кивком головы это подтвердил.

– Иди, – сказал он, – посмотри дверь, чтобы даже из домашних моих никто не подслушал. Перед тобой могу, ни перед кем другим исповедаться с этим я не сумел бы. Ты знешь меня, знаешь, что имею мужественный дух, а сломили его.

Собоцкий немедленно пошёл осмотреть дверь и быстро, беспокойный, вернулся. Он сел напротив Гамрата, с тревогой всматриваясь в его лицо.

Архиепископ молчал какое-то время, потом тяжело вздохнул и тихим голосом так начал рассказывать:

– Ты знал Куроша? Ты знаешь, как он был близок моему сердцу. Это первый человек, который примкнул ко мне, когда я был мальчиком, и остался мне верным до смерти.

Я плакал по нему, как никогда ни по кому ещё. Ты помнишь, какую жизнь он вёл и во время своих странствий за границу, и вернувшись на родину. Другого такого дерзкого гуляки и забияки не укажет мне никто.

А жизнью наслаждался полной… Когда он умер, наверное, ничего на этой земле не осталось, чего бы он не испробовал, чего бы не измерил, чего бы не вкусил, хотя бы запрещенного… А что было запретным плодом, было больше ему по вкусу…

Достаточно сказать: был Курошем… потому что второго такого не найдётся ни у нас, ни в одном другой стране. До сего дня оплакать его не могу… Этот один был мне другом, хотя бы я от него крови требовал.

Гамрат вздохнул.

Собоцкий слушал, не понимая еще, какую связь мог иметь умерший Курош с тоской Гамрата, когда тот продолжал дальше:

– Вчера, как обычно, я шёл в кровать, будучи в весёлом расположении, не имея повода ни к какой тревоге, ни к заботе. Выехав из замка, я перебирал в голове всевозможные средства, какие старая королева мне доверила, что собирается использовать против молодой пани. Я лёг, размышляя о них и не сомневаясь, что всё приготовится ради нашей пользы. Я крепко уснул.

Вдруг мне показалось, точно глаза открылись, хоть веки были закрыты… В спальне появился какой-то свет, как бы отражённое зарево от огня. На фоне его стоял кто-то напротив меня, распознать его мне было трудно. Тем временем свет рос и вскоре осветило так всю комнату, что я всё в ней мог различить, и того, который стоял напротив меня, всматриваясь в меня, я узнал также… Курош был.

Особенная вещь. Я помнил во сне, что его среди живых нет, а его появление мне вовсе не показалось странным.

– Милый мой Курош, – произнёс я, – здравствуй. Как ты там поживаешь?

Он долго смотрел на меня с каким-то сожалением, прежде чем начал говорить:

– Благодарение милосердному Богу и пресвятой Матери Его, – сказал он. – Я там, куда попасть не надеялся.

А когда я молчал, весьма удивлённый, он продолжал дальше:

– Ты помнишь мою жизнь, потому что был её свидетелем. Я ушёл с этого мира запачканный и запятнанный ею, и если тяжесть грехов не толкнула меня на адское дно, то ждало долгое и суровое покаяние.

Каким бурным вихрем моя подхваченная душа вышла из тела, сквозь страшную темноту летя к морю пламени, этого человеческое слово не выразит.

Затем зашелестели крылья ангелов, этот порыв остановился и меня облил ясный белый свет. Над собой я узрел усеянный звездами плащ, который ниспадал с плеч белой, стоящей в великом излучении девушки… Марии. Я схватил его край и он тут же от меня ускользнул. Я стал лёгким в воздухе, а сверху послышался голос:

– Этот был защитником моей чести.

Тогда пришло мне в голову то приключение на испанской земле, когда я вызвал на дуэль и убил пьяного еретика, который поносил отвратительными словами Богородицу.

В меня вступило такое сильное раскаяние за грехи, что сразу всего перевоплотило. Я чувствовал, как спадают отвратительная оболочка и оковы грехов моих, как я снова возвращаюсь к детской невинности.

Так говорил Курош, а слова его пронимали меня великим ужасом, тревогой и болью.

– Слушай, Гамрат, – прибавил он, – тебе жить ещё два года и несколько месяцев. Потом пойдёшь дать отсчёт с неё. Как я тебя некогда любил, так сейчас жалею. Есть время покаяться, пора опомниться, пора нести покаяние… Помни это и не сомневайся в милосердии Божьем.

Когда Курош это сказал, он растворился, точно в тумане, и исчез с моих глаз. Свет в комнате погас, а я только теперь, реально подняв веки, пробудился.

Что же, Собоцкий, с этим сном хожу целый день, не в состоянии от него отделаться. Постоянно вижу его перед глазами, слышу его голос.

Собоцкий, который слушал с напряжённым вниманием, ничего не сказал.

– Что об этом думать, – отозвался он, чуть поразмыслив, – это какой-то другой сон; сон – кошмар, Господь Бог – вера; о чём днём человек думает, то ночью может невольно вернуться. За душу Куроша мессу бы совершить.

– Он в ней уже не нуждается, – ответил Гамрат.

– Или… или… – вставил Собоцкий. – Я считаю это обычным сном.

– А я – пророческим видением, – прервал Гамрат. – Два года и несколько месяцев… а потом…

Он опустил голову.

– За полвека грехов мало времени на покаяние!

– А! – воскликнул Собоцкий. – Ты не более грешен, чем другие, а Господь Бог тем, что носит великое бремя, прощает больше, чем другим.

Час был поздний. Гамрат, подумав, шепнул, давая знак Собоцкому, чтобы приблизился.

– Слушай, брат, тревожно мне перед этой ночью, а никому довериться не хочу. Спи рядом в другой комнате, мне будет веселей, когда не один останусь.

Сказав это, Гамрат встал и, отворив дверь спальни, хлопнул в ладоши службе. Собоцкий, почти не раздеваясь, отстегнул ремень и лёг на лавку.

Как прошла ночь, он не мог потом сказать, ничего не помнил. Когда он остался один, было ему как-то неуютно и сон с глаз ушёл, поэтому, налив себе из жбана приличный кубок вина с приправами, одним глотком его опорожнил, после чего, когда заснул, не проснулся до белого дня.

Архиепископ стоял над ним уже одетый, но с более приветливым, чем вчера, лицом. Собоцкий потихоньку спросил его, спокойно ли прошла ночь? На что не получил ответа, но бледное и нахмуренное лицо свидетельство, что вчерашнее впечатление еще не стёрлось.

* * *

На следующий день старый король пораньше удалился на отдых, чувствуя себя уставшим; группа доверенных домочадцев разговаривала ещё около Боны в её покоях.

Комнаты, которые занимала итальянка, хотя комфорта им хватало, странно казались голыми и как бы только на короткое время приукрашенными в то, что было обязательным; королевская роскошь соединялась с каким-то пренебрежением и странной скупостью. Если бы Бона, что часто случалось, хотела поехать отсюда в Хецин, либо один из многочисленных своих замков и имений, легко было всё отсюда забрать и не оставить ничего, кроме нагой стены. Все более дорогие вещи были переносимыми. Были видны некоторый беспорядок, поспешность и безразличная расстановка на скорую руку.

Королева была одновременно скупой, жадной и ревнивой за своё величие – этот характер был виден в том, что её окружало. Комната, в которой она принимала, была освещена достаточно экономно, слуги вечером уже надели повседневные одежды, а карлы и панны, которые, мелькали, прислуживая, были одеты почти бедно.

Рядом с королевой за столом Гамрат, её предсказатель, занимал первое место; остальные мужчины, среди которых был виден Опалинский, охмистр молодого короля, в другом конце потихоньку разговаривали. Около архиепископа заботливо ходила королева, несколько дней подряд видя его понурым и мрачным.

Даже после той славной публичной сцены, такой унизительной, когда Гамрата до того довели, что встал благодарить за епископство, которого не должен был получить, и должен был пристыженный сесть, чтобы уступить Хоенскому, – он не был так в себя погружён и прибит. Обычно он приносил с собой мужество, успокаивал, веселил раздражённую пани, – теперь она должна была добавлять ему отваги.

Красноречивый и многословный, он как бы исчерпался, сидел в этот вечер молчаливый, бледный, дрожащий при каждом шелесте, а о причине Бона догадаться не могла. Она была этим, очевидно, раздражена; всё, что сопротивлялось, её всегда резкий темперамент всякими спосбами пытался подбить, надеть ярмо, сломить.

Мстительная, хитрая, коварная, она не имела сдержанности и самообладания, когда речь шла о сокрытии чувств. Она с трудом могла что-то скрыть в себе… срывалась, аж до безумия возбуждаясь, хотя её это выдавало и выставляло на насмешки неприятелей.

Так же она вела себя с мужем, силой добиваясь всего; так же с сыном, так же с прочими. Нужна была крайность, наивысшая опасность, чтобы она сумела на короткое время сдержать себя. Тогда она молчала, сжимала губы, пробовала лгать, но так неловко, что каждый угадывал, что делалось в её душе. Все средства были для неё хороши, когда дело шло о том, чтобы поставить на своём.

Грусть Гамрата, внезапная смена настроения сильно её задели. Она знала человека, это не могло быть без причины. Расспрашивала напрасно. Её уже терзал гнев, потому что имела перед собой тайну, а домыслы её пугали.

– Говори, что с тобой? – настаивала она. – Ты тревожишь меня. Я должна думать, что ты скрываешь от меня трагедию больше, чем ту, которую мы явно понесли.

Гамрат должен был в конце концов открыть рот.

– Милостивая пани, – откликнулся он, – той честью и почтением, какие я испытываю к вам, могу поклясться, что временное огорчение, которое, не сумев преодолеть, принёс с собой, не касается ни особы вашей милости, ни какого-либо из важных дел, а только меня одного.

– Стало быть, у тебя есть дела, которые скрываешь от меня? – ответила Бона, не уступая.

– Только потому, что они маленькие, жалкие, и ушей вашего величества не стоят, – сказал епископ.

– А все-таки тебя так сильно беспокоят?

– Потому что я порой слабый, как ребёнок, – сказал Гамрат, – милости вашего величества меня испортили.

Королева минуту подумала.

– Я знаю уже, – отозвалась она, – наверное, Дзерговская тебе чем-нибудь надоедала. Но пусть мне не показывается на глаза! Неблагодарная.

Гамрат не встал на защиту подруги, желая таким образом избавиться от навязчивой настойчивости. Он пытался стряхнуть чёрные мысли, что ему не удалось. В конце концов он проговорился, что предсказание о короткой жизни во сне встревожило его.

Бона взялась за сердце.

– Сны ложные, – сказала она, – чаще всего их нужно толковать наоборот… Впрочем, для того, чтобы предсказывали что-то более определённое, есть астрологи; но спрашивать их не надо, потому что они потом тревожат человека и охота у него ко всему отпадает… не думай об этом. Я, – прибавила она, говоря живо, – кое о чём другом должна расспросить моего астролога и доктора; хочу знать, что звёзды пророчат молодой королеве. Из Вены я получила её гороскоп, Да Бари уже работал над ним.

Когда она это говорила, её тёмные глаза пылали злобной радостью.

– Она недолго будет нас радовать, – добавила она, – она слабая и впечатлительная… Навязали нам её силой, пусть не удивляются, что не готовим тут ей постлания на розах. Мой сын не сможет к ней привязаться, я слежу за ним… Он мой, не могу подвергать его тому, чтобы, общаясь с больной, сам потерял здоровье.

– Она больна? – спросил Гамрат.

Королева странно стянула губы.

– Ежели не больна, то ею будет, – добавила она тихо, – для этого не нужно ни фильтров делать, ни искать мудрых способов. Ребёнок хилый, мать была слабой… лелеять её мы не будем…

Она говорила это отрывистыми словами.

– Не позволю, чтобы мой сын с нею жил, – повторила она отчётливо наполовину самой себе и всей своей мысли не желая высказать. – Король с каждым днём теряет силы. Я должна быть уверена в сыне, чтобы моя власть удержалась. Теперь вы мне все нужны, я рассчитываю на вас, рассчитываю на Кмиту.

Гамрат невзначай покачал головой. Королева это заметила.

– Ты сомневаешься в каштеляне? – спросила она лихорадочно и с любопытством.

– Я не имел до сих пор повода, – ответил ахиепископ, – несомненно, держится с нами, но с ним, как с огнём, нужно обходиться осторожно. Это огонь, при котором можно согреться и обжеться. Спесь страшная, кровь горячая. Готов рисковать жизнью на одну минуту за то, что завтра в окно выбросит. Всякое сопротивление его раздражает. Кто предвидет, что завтра ему в этой голове засияет? Амбиция ненасытная.

– Может ли он жаловаться на меня? – спросила королева. – Несмотря на все его выходки, вопреки королю, с огромным трудом я привела его к очень высокой должности. – Да, а завтра, ваша милость, вам придётся отказать ему в мелоче, и из-за этой мелочи он станет неприятелем. Это ничего ему стоить не будет.

– Я так черно его не вижу, – прервала Бона, – у меня не было причины на него жаловаться. Кроме Кмиты, у нас много других, и тех, которые будут нам нужны.

Бона цинично ударила по кошельку, висевшему на поясе, и шепнула:

– Куплю остальных!

Она казалась такой уверенной в себе, что Гамрат не смел ей перечить.

– Таких людей, как Мациевский, как Тарновский, – говорила она дальше, – которых приобрести нельзя, останется незначительная горсть, они не могут быть нам опасны. Численность всегда преобладает…

– Молодой король… – вставил Гамрат.

Бона говорить ему не дала.

– До сих пор мой. Я слежу за этим, держу его при себе, нежу, угождая… Старый король к нему суров, королевские сторонники противятся ему, требуют омерзительных вещей, хотят, чтобы он был рыцарем и вождём. Он их боится, отчуждённый и недоверчивый. Впрочем, и он тоже здесь…

Она добавила, указывая на кошелек:

– Я не даю ему достаточно… я его кормлю, я ему даю деньги на фантазии, а ему нужно много, потому что характер благородный и вкусы панские. От короля он всегда возвращается нахмуренный и грустный, приходит жаловаться ко мне… знает, что я стараюсь усладить ему жизнь. Каждый шаг его мне известен, Опалинский обо всём доносит… среди слуг я имею своих, стараюсь окружить себя такими, которые испортить не могут.

Час был поздний, Гамрат, мрачный и неразговорчивый, встал наконец, уставший, и, целуя поданную руку королевы, вышел, чтобы вернуться к себе.

Заботливый о нём Собоцкий ждал в прихожей.

Постепенно свет в замке погас, стихло оживление и только можно было услышать стражу, медленно прохаживающуюся на башнях и стенах.

Только в той части замка, которую занимала королева, временами был виден мерцающий свет, попеременно показывающийся в разных окнах, вдруг исчезающий и через мгновение возвращаюшийся, точно там кипела жизнь.

Беспокойная, неутомимо деятельная, подозрительная, всегда в каких-то делах, которые должны были делаться тайно и в темноте, казалось, она никогда не спит, так же, как её слуги никогда отдыха не знали. Вставали тогда, когда все ложились спать, засыпали на мгновение, когда другие вставали, а лихорадочная суета и беспокойство везде окружали Бону.

Кроме известных, что её окружали и которыми она прислуживалась, не было дня, чтобы там не появлялись новые, иностранцы, прибывающие из разных сторон света. Итальянцы почти из всех государств и городов, немцы, иностранцы с запада, а сейчас также турки и греки, которых Бона должна была скрывать, ведя политику на свою руку для Изабеллы в Венгрии.

Под разными предлогами, как купцы, как монахи, собирающие подаяния на монастырской лестнице, появлялись тут посланцы из Константинополя, шпионы и люди с письмами.

Из многочисленных владений, которые королева держала в разных частях Польши, из её итальянских княжеств, со всех краёв света пересекались тут её слуги и помощники.

Самый пристальный надзор не мог открыть всех тех таинственных нитей, какими она опутывала старого короля, обманывала самых внимательных сторожей, часто в ничто обращала все старания своих противников.

Скупая и жадная, там, где нужно было, она сыпала деньгами и рассчитывала прежде всего на них, редко ошибаясь в расчёте.

Едва прошла ночь и начинало светать, в части замка, занимаемой Боной, тоже стало очень заметно оживление и начали сновать люди.

Чуть проснувшись, королева принимала одних в кровати, других – встав с неё, не теряя ни одной минуты. С утра и вечерами улаживались те дела, на которых день и свет не должны были глядеть.

Неотступной фавориткой, никогда не отдыхающей, как и она, по призыву всегда рядом с ней, появляющейся по кивку, была воспитанная ею для этой службы, для молчания, для невольничьего прислужничества, девушка-итальянка, которую звали Монашкой Мариной. Прозвищу Монашки она обязана была чёрному, невзрачному одеянию почти монашеского покроя и вуали, которую носила, никогда не меняя этой одежды, и покорному и скромному, ничего не говорящему личику.

Монашка Марина не покидала её ни днём, ни ночью. Равнодушная ко всему, для всех она была уже не служанкой, но как бы мёртвым инструментом. На её пожелтевшем лице неправильных черт, которые её преждевременно делали старой, никто ничего прочитать не мог. Были они, как камень, неизменно одинаковые, без выражения. В глаза никому не глядела и себе в них заглянуть не давала. Говорила редко и только полуфразами. Опасались её все, она никому к себе приблизиться не давала.

Когда и где спала Монашка Марина, никто не знал. В полночь, так же как утром, приходила она на знак всегда одинаково одетая, всегда готовая к службе. Боне не нужно было много с ней говорить, Марина понимала её взгляда.

Под приказами этой служанки, хоть и незаметно, оставался весь фрауцимер королевы. Одно слово Марины часто решало немилость и изгнание, а просить её о снисходительности было напрасно.

Она никогда не гневалась, то есть не показывала никому гнева, но мстительной была без милосердия и неумолимой к тем, кто попал у неё немилость. Для мелких услуг у дверей всегда стояло несколько девушек, а в комнате в углу – пара карлов. Ночью и днём всегда кто-нибудь должен был бодрствовать в приемной, кто-то готовый на посылки, потому что в самые необычные часы королева выдавала приказы, которые незамедлительно должны были выполняться.

И на следующее утро, прежде чем около комнат старого короля постепенно закипела жизнь, а стража, тихо подметающая коридоры, отворила дверь на внутренние галереи, у королевы горел свет, и Бона в кресле, обставленном подушками, оперев ноги на подножку, читала за столом бумаги, которые ждали с вечера, и те, которые Марина принесла ей утром.

Уже тихо проскальзывали в темноте люди, принадлежащие к этому двору.

Первый, который, не спрашивая, отворил дверь и вошёл в комнату, был постоянный лекарь Боны, Ян Антонио из Мацерати, итальянец и её купленный слуга.

Бона имела при себе нескольких астрологов и докторов, Ян Антонио был если не самым удивительным, то тем, который знал её лучше всех и ловчее умел с ней обходиться.

Бона в него верила, хотя и он, когда должен был дать лекарство королеве, подлежал тому же закону, что и другие: сперва сам вынужден был его отпить, чтобы не было яда.

В страхе за свою жизнь она подозревала неприятелей в том, что будут покушаться на её жизнь. Не снимала также с пальца и груди камней и амулетов, которые, согласно тогдашним убеждениям, были противоядиями.

Ян Антонио был мужчиной в самом рассвете сил и итальянцем чистой крови, с той подвижной физиономией, полной выражения и жизни, с теми чёткими жестами рук, головы и всего тела, от которых итальянцам так трудно сдержаться. Звали его при дворе обычно Мацератой, а славился он невозмутимым хорошим юмором, хотя имел его не часто, и ловко пытался им порисоваться. Обычно он привык обращать в шутки самые грозные вещи, настолько, насколько позволял взгляд Боны. Он знал свою госпожу так хорошо, что почти по складкам платья мог угадать, в каком расположении она была.

Прежде чем, склонившись у порога, он подошёл к столу, за которым сидела пани, Мацерата уже знал, что Бона была раздражена и неспокойна.

Она держала в руке разложенный поларкуш бумаги, смятые листы которого велели строить догадки. Она поглядела на Мацерату, не бросая его. Ничего не говоря, он взял поданную ему руку и мгновение подержал. Он молча посмотрел на почерк и поклонился.

Слово, которое он ей прошептал, должно было означать, что всё нашёл в самом лучшем порядке. Бона молчала. Он ждал приказов. Она бросила на стол бумагу.

– Джовантонио, – произнесла она, – срочно следи за Дземмой, я за неё беспокоюсь.

Мацерата наклонил голову.

– Она здорова, как рыбка, – сказал он, показывая белые зубы.

– А строит из себя больную? – прервала Бона.

– Капризы избалованного ребёнка, – сказал лекарь.

– Которым до поры до времени нужно угождать, – быстро добавила Бона.

Мацерата выражением лица дал понять, что отлично знал, о чём была речь. Королева приложила палец к губам. Итальянец наклонился к ней и начал что-то шептать.

Затем ухо старой пани ухватило едва слышный шорох в приёмной; она выпрямилась и указала Мацерату, чтобы ушёл в другую дверь, в которой за куртиной показалось бледное лицо бдительной Марины. Тихими шагами на цыпочках Джовантонио вышел.

Марина подбежала к второму входу, приоткрыла дверь и за ней показался монах высокого роста, в чёрном облачении ордена св. Франциска. Чёрные, непослушные волосы, венцом окружающие немного лысую голову, большие выпуклые глаза, лицо красивых черт, но слишком грубо вытесанных, широкие уста с мясистыми губами объявляли умного, но несдержанного человека. Той покорности и униженности, какими отличались монахи этого ордена, вовсе в нём видно не было. Он вошёл смело и уверенно.

Королева не двинулась даже для того, чтобы поздороваться, и не показала ему обычного для священников, бывшее долгом, уважение. Он несколько раз поклонился, приближаясь к ней, на что она ответила едва кивком головы.

Марина уже исчезла за портьерой второй двери, когда он приблизился к столу.

– Падре Франческо, – обратилась к нему Бона, – почему вас так давно не было в замке?

И, не давая ему объясниться, нетерпеливо продолжала дальше:

– Вы знаете, я просила вас развлечь мне молодого короля. Вы знаете, как его занимают эти ваши церковные вопросы, с какой радостью читает, слушает о них. Вы должны снабдить его книгами, стараться его развлечь вашей умной речью.

– Милостивая пани, – отвечал отец Францишек Лисманин, – польское духовенство при дворе не очень хорошо на меня смотрит, сетуют на меня, подозревают даже в ереси.

– Почему это вас волнует? – воскликнула Бона. – Вы не должны ни бояться их, ни обращать внимание. Архиепископ Гамрат всегда вас защитит.

Лисманин покрутил головой.

– Уважаю его преподобие, – сказал он, – но в тех делах, когда идёт речь о ереси, опасаюсь её… Кто же тут в Польше ввёл такую суровую инквизицию? Кто дал сжечь старушку Малхерову, которая сама не знала, что плела?

Бона пожала плечами.

– Гамрат сделает то, что я ему прикажу, – произнесла она, – как раз молодой король следит за этими щекотливыми делами и ими занимается… он всё-таки вас не выдаст…

– Да, но стены имеют уши, – сказал Лисманин.

– Боитесь, как бы и вас не сожгли? Прошу вас, отряхнитесь от этих детских страхов. Будьте сегодня у молодого короля, он нуждается в развлечении. Принесите ему каких-нибудь новых книг. Он любит читать.

Лисманин слушал, не отвечая.

– За книгами, – добавил он через мгновение, – следовало бы ехать за границу. Здесь их не достать, потому что польское духовенство строго следит и за тем, что идёт из Германии и за тем, что привозят издатели.

– Пошлите кого-нибудь! – шепнула Бона.

Лисманин сложил руки.

– Никому, никому в этом деле доверять нельзя, – сказал он поспешно, – речь идёт о жизни. Я сам должен, пожалуй, решиться, и то не иначе, как имея королевское поручение, потому что охрана на границе забрала бы у меня всё, что только печатью пахнет.

Монах пожал плечами.

– Поеду, если ваше королевское величество прикажете, – прибавил он.

– Не сейчас, – быстро и кисло прервала королева.

И, бросив на него взгляд, закончила:

– Иди сегодня к молодому королю!

Монах поклонился. Аудиенция была окончена. Францисканец потихоньку вышел. Едва за ним упала портьера, когда дородный мужчина с красивой фигурой, тип настоящей польской крови и большого рода, показался на пороге.

Поглядев на это ясное, светлое лицо, аж глаза радовалсь, на весь облик, заклеймённый отвагой и рыцарским выражением, можно было удивиться, найдя его здесь во мраке комнаты старой королевы. Только всмотревшись лучше в эти обманчивые черты, в них можно было разглядеть какую-то скрытую хитрость и деланную открытость, покрытую шляхетской гордостью.

Королева с удовольствием всматривалась в это красивое мужское лицо. Новый гость был охмистром молодого короля, Опалинским.

Его привлекли туда к Боне отчасти большие амбиции, которые с её помощью надеялся удовлетворить, отчасти отталкивающая нериязнь к Мациевскому и Тарновскому.

Опалинский явно и тайно служил Боне, он ей доносил о каждом шаге сына, о каждой мысли, намерении, желании его. Подкупленная более мелкая служба помогала ей контролировать то, что приносил Опалинский.

Бона благодарно ему улыбнулась, давая знак рукой, чтобы приблизился. Как знак милости, она вытянула белые, пухлые пальцы, покрытые кольцами, для поцелуя.

– У нас ничего нового, – отозвался Опалинский, – но также ничего плохого. Король здоров и тучи печали медленно уходят. Мы стараемся его развлекать и нашим весельем пробудить в нём хорошее настроение.

– Что он делал вчера вечером? – спросила Бона.

Опалинский ответил только каким-то непонятным знаком, указывая рукой, и быстро добавил:

– Меня интересует посланец, который должен был привезти нам резные камни, заказанные во Флоренции, и медали. Король с нетерпением их ждёт, хотя, – сказал он тише, – не знаю, будет ли у нас, чем их оплатить.

Королеве эта новость не показалась слишком неприятной, по её губам пробежала улыбка.

– Да! – шепнула она. – Он должен будет прибегнуть к помощи матери, потому что отец сурово бы его пожурил. Он знает, что на меня можно рассчитывать, хотя и мне очень тяжело. Мои управляющие и арендаторы плохо расплачиваются. Денег нет, а счетов предостаточно.

Опалинский положил на стол бумагу, объясняя её тихим шёпотом. Бона вложила её за пояс платья… короткая аудиенция закончилась.

В окна смотрел сквозь занавески всё более светлый день, колокола в соборе звали на утреннее богослужение, в замке слышно было ржание и топот коней, грохот повозок, крики слуг.

Марина пришла забрать уже не нужный свет, а на пороге очень смиренно появился кланяющийся до земли шляхтич, невзрачно одетый по старой моде. Руку, в которой он держал шапку, он так вытянул, что чуть ли не подметал ею пол.

Когда поднял потом бритую голову, не смея подойти ближе, – лицо оказалось загорелым, усатым, с правильными чертами, но отмеченное энергией. Он по-латыни поздоровался с королевой. Был это Станислав Фальчевский, наместник тогдашнего Кременца, который держала королева.

Он приехал с деньгами и рапортом. Первые он вчера уже отдал в казну, другой собирался сложить устно.

Поэтому он начал с сетований. Нигде и никогда трудней идти не могло, как у Фальшевского в Кременце. Все ему там мешали: мещане, евреи, соседи, духовенство. Он терпел одни поражения, не мог предотвратить потерь, едва живой уже, защищая интересы своей пани, он пришёл, чтобы обелить себя и просить о помощи, о королевских письмах, о большей власти и т. п.

Всю эту речь королева выслушала спокойно, не показывая, что её это очень волнует. Она поглядывала то на Фальчевского, который налегал на риторику, то на пол, а когда, наконец, исчерпавшись, он закончил, начала задавать вопросы.

Нужно было удивляться той памяти, с какой расспрашивала Бона о состоянии своих кременецких имений, и пан Станислав, слушая, нё раз проводил рукой по лбу, потому что на нём был пот.

Королева помнила обо всем: о мостах, о мельницах, прудах, о своих корчмах, о шинках, о мельчайших хозяйских деталях. Фальчевский с трудом на всё мог ответить и не раз сбивался.

Последовали приказы и распоряжения, которым равно можно было удивляться, такие были разумные и рассчитанные, чтобы улучшить состояние владения.

На разные просьбы и жалобы отдельных людей она отвечала в основном отказом. Фальчевский не мог выхлопотать много. Королева также уже не имела времени на более длительное с ним совещание, за второй дверью её ждали дочки, которые пришли к матери с утренним приветствием, а приближался час, когда Бона навещала старого короля.

* * *

Тише, спокойней было в комнатах, которые занимал Сигизмунд. Около Боны неустанно кипела жизнь, там всё казалось рассчитанным, чтобы престарелому пану не нарушить желанный покой.

Там везде видна была спешка, здесь – расчётливая медлительность. С начинающимся днём придворные, урядники, слуги и те, которые могли в первую очередь понадобиться королю, были на своих местах.

Духовенство в большом числе вместе со светскими панами составляли двор. Страдающий от боли в суставах, ломки в костях, уставший от долгих битв жизни, король был отяжелешим и равнодушным, молчаливым и печальным.

Очень редко и то на короткое мгновение бледная улыбка оживляла его пасмурное лицо. Уже в молодости она имела суровое выражение, которое с возрастом и страданием стала почти грозной, хотя натура была мягкая и добрая.

Никогда Сигизмунд не имел ни красноречия Ольбрахта, ни живости характера кардинала, теперь слово выходило из его уст с трудом, короткое и редко более весёлое.

Он подчинялся Боне, потому что уже не чувствовал в себе сил для борьбы с нею, а итальянка доходила даже до безумия, если находила сопротивление… и падала на пол, крича, чтобы настоять на своём. Вид королевы теперь также производил на него неприятное впечатление. Он знал, что она ему никогда не принесёт ничего хорошего, только выговоры, упрёки, требования или сетования на людей, которых он считал своими лучшими приятелями.

С опаской он ждал её прихода – и шелест её платья ещё более чёрной тучей облачал его мрачное лицо.

Сколько бы раз он сильней не захворал, Бона обезоруживала его необычайной заботой о его здоровье. Тогда она ночами не отходила от его кровати, сама подавала ему лекарства и еду, никакой силой оторвать её от него было нельзя.

Король вставал поздно и читал с капелланом обычные молитвы, после которых приходили лекари осматривать ноги, спрашивая, как провёл ночь… и приносили утреннюю полевку и завтрак.

Король сидел ещё за столом, на котором стояла посуда с остатками еды, когда Бона, одетая в чёрное, с закрытым вуалью лицом, показалась на пороге.

Её приход всегда был знаком для службы и двора, чтобы удалилсь и не появлялись, пока не позовут. Часто этот утренний разговор, поначалу тихий, постепенно всё более громкий, перерастал в такой крикливый и резкий, что придворные боялись за пана, потому что после каждого он должен был отболеть и часами сидел, как мёртвый, онемелый и молчаливый.

Предыдущего дня король с королевой плохо расстались, Бона делала мужу выговоры, повышала голос, металась, сжимала кулаки, хваталась за волосы, молчаливый король глядел на неё и иногда бормотал: “Глупая” (Fatua). Все упреки касались женитьбы на Елизавете, которой Бона не хотела, король остался при своём. Вечером короля схватили боли в ногах и суставах, но он запретил сообщать об этом Боне; его осматривал обычный лекарь, поляк Блонский.

Поэтому и в этот день можно было ожидать бури, взрыва, возобновления борьбы, хотя она королеву уже ни к чему привести не могла, потому что последний договор в Вене был заключён и на будущую весну назначили дату прибытия молодой государыни. Зная неукротимое сопротивление Боны, король со смирением ждал нового нападения. Он сидел пасмурный, холодно, сурово поглядел на входящую и не спешил с ней здороваться.

В комнате, кроме короля, находился один его старый слуга, Лула Скотницкий, который помнил ещё счастливые времена Барбары Заполии, первой супруги Сигизмунда, и капеллан Сломка. Оба они немедленно вышли в ближайшую дверь. Супруги остались одни.

Старик ожидал уже какого-нибудь едкого слова, когда, повторно взглянув на королеву, заметил на её лице известное ему вынужденное спокойствие, которое, по правде говоря, не обещало ничего хорошего, но обеспечивало временное затишье.

Долгая совместная жизнь с этой женщиной научила Сигизмунда всему её военному коварству, стратегическим манёврам. Когда не могла осуществить то, что намечала, королева принимала эту униженную физиономию проигравшей, – и хотя это давалась ей с трудом и никого, собственно, обмануть не могло, означало, что она решила выждать.

В том состоянии тела и духа, в котором находился король, и этот временный отдых был ему желателен. Уставший, он хотел отдохнуть какое-то время. Он не заблуждался своей победой, потому что знал неприятеля, но ему было приятно не слышать шума и не переносить нестерпимого крика.

Бона, как если бы забыла о вчерашнем дне, приблизилась, крутя головой, сжимая губы и тихим, мягким голосом спрашивая супруга о здоровье. Вытянутые на подножку и покрытые мехом ноги уже одни свидетельствовали, что страдал. Сигизмунд поглядел на них и указал рукой.

– Как всегда, – сказал он, – у меня были ночью боли в коленях, в суставах, но Блонский дал мне мазь, которая немного ослабила боль.

– Почему мне не дали знать об этом? – живо ответила королева. – Я бы сама проследила… и привела с собой Мацерату.

– Он был не нужен, – сказал Сигизмунд.

– Вы предпочитаете своих поляков? – начала Бона с ударением. – Хоть это высокомерные неучи. Но мы все, итальянцы, потеряли вашу милость, и однако мы должны были заслужить её, потому что, без отговорки, мы много сюда принесли с собой.

– Не отрицаю! – ответил король с улыбкой. – Я благодарен. Итальянцы на меня сетовать не могут. Служили мне, но я не был неблагодарным.

Королева села на кресло, опёрлась на руку у стола, стараясь сделать грустное, страдающее лицо, как бы скорбящее.

Её вспыльчивая натура не позволяла долго сохранять меру, ей было необходимо, хотя бы из другой темы, возобновить жалобу.

– Эта страна до сих пор была бы наполовину варварской, – произнесла она, – если бы не наши строители, каменьщики, художники. Теперь она выглядит иначе, благодаря итальянцам.

– Твои итальянцы также отсюда достаточно денег вынесли, – сказал король, – потому что велели хорошо им платить.

– Они это заработали, – ответила королева.

Сигизмуд положил на стол руку, начал перебирать по нему пальцами, смотрел в пол и молчал. Боль в суставах выжала из его уст новое шипение, королева засуетилась, сразу спрашивая, не нужно ли чего.

– Нет, нет, это прошло уже, – забормотал старик.

Бона села, какое-то время царило молчание.

– Гамрат тоже болен, или не знаю, что с ним, – сказала она после паузы, – он переменился в лице и настроении, он погрустнел, его охватило какое-то предчувствие недолгой жизни.

Сигизмунд подвигал бровями и покачал головой.

– Гамрат? – повторил он. – Но он вовсе не старый и жизнь его не измучился, пожалуй, от злоупотреблений…

Королева вздрогнула.

– Всегда эта клевета, – сказала она. – На самом деле он не хуже других, но многим солью в глазу. Он испортил отношения с еретиками и католиками, потому что нам верно служил.

– Мы ему тоже! – забормотал Сигизмунд. – Лучше не считать, потому что неизвестно, кто бы остался должником.

И, точно уже утомлённый этими ответами, король повесил на грудь голову. Бона знала, что он много говорить не любил. Дала ему отдохнуть, прежде чем снова заговорила.

– Что же вы решили, – сказала она, – для сына? Литовские паны постоянно требуют, чтобы он ехал в Вильно учиться правлению, но я не хочу запрягать его раньше времени.

– В этом мы согласны, – ответил Сигизмунд. – Позже увидим. Сперва его нужно женить и посмотреть, как они подойдут друг другу. Власть раздваивать не думаю. У меня её не слишком много, чтобы делиться. На каждом шагу встречаю сопротивление.

– Вы их сами избаловали излишним послушанием, – сказала Бона. – У вас было много примеров в итальянских князьях, которым города и патриции с народом также не раз сопротивлялись; несколько голов пало… и власть восстановилась.

– Не люблю кровопролития, – сказал король коротко, многозначительно покачивая головой, – другое государство, другие нравы. Польша – не Италия.

– Мне видится, что здесь бы ещё легче им можно было пожить, – вставила Бона, – но сегодня слишком поздно: кто заранее не начал, рваться позже не может.

Сигизмунд не отвечал.

– А! Этот брак, – вырвалось, точно невольно у старой пани, глаза которой заискрились и губы страстно сморщились. – А! Этот брак! Напрасно я отговаривала, напрасно умоляла, твои приятели решили мне наперекор.

– Ты знаешь, что это давно было решено в Вене. Они были детьми, когда мы их обручили, – пробормотал неохотно король, – оставим уже в покое запоздалую жалость.

– А! Я очень хорошо знаю, – начала, оживляясь, Бона, – что сегодня уже всё напрасно. Случилось то, что не должно было. Вы дадите ему жену, с которой он жить не сможет.

Король поглядел с некоторым удивлением.

– Я говорила вам: это ребёнок болезненный, слабый, который сразу может не пробудить любовь…

Не желая отвечать, Сигизмунд подвигал немыми губами.

Он смиренно слушал упрёки и угрозы, не разжигая разговора о неприятном предмете.

Всё это уже он слышал не раз и не раз был вынужден на это отвечать. Задумчивый, он не обращал даже внимания на вырывающиеся из уст Боны слова, и королева, поглядев на него, могла убедиться, что мыслями он был в другом месте.

Это не остановило её от тех нареканий, которые, по правде говоря, как вчера, не переродились в гневные и крикливые упрёки, но были не менее досадными.

Казалось, король чего-то ждёт, что могло бы ему помочь.

Наконец Бона замолчала, видя, что невозможно вызвать спор, от которого старик защищался молчанием.

Несколько менее важных дел было в дневном распорядке. Ей нужны были подписи на привилеях для своих местечек. Ров собиралась переделать на Бар. Для своих друзей хотела титулов и должностей. Сигизмунд на всё соглашался. Этими малыми уступками он рад был купить мир. Он соглашался, только движением головы показывая, что не против.

В этот день он даже удовлетворял требования гораздо легче, чем обычно, – он устал.

Бона, получив, что хотела, встала с кресла, повторила ещё раз, чтобы король приказал отправить письма канцлеру и подканцлеру, и, издалека прощаясь с мужем головой, вышла.

Когда портьера за ней упала, на лице Сигизмунда нарисовалось заметное успокоение. Теперь он дышал свободней. Мысль старца побежала в прошлое и слёзы навернулись на глаза. Он вспомнил того ангела, свою Басю, первую жену, жизнь с которой была такой счастливой, которую любила вся страна с ним вместе, а после ранней смерти до сих пор оплакивала.

Видя, что он один, король осторожно достал из столика книжечку, сложенную в виде портфеля, открыл её и рассматривал изображение Барбары. Мягко, грустно она также смотрела на него с этой картинки, на которой художник изобразил её молоденькой, такою, какой прибыла сюда первый раз, смиренная, набожная.

За всю жизнь добрая, полусвятая пани не изменилась, её молитвам и постам повсеместно приписывали одержанную победу под Оршей.

Она прошла через мир, как ангел, тихо, рассыпая благодеяния, смягчая боль, забывая о себе, никогда не жалуясь и покидая его с молитвой на устах.

От Барбары он не имел потомства мужского пола, из-за чего паны сенаторы вынудили его взять другую жену. Зачем подкупленные красотой итальянки и её богатствами послы так ему её рекомендовали?

Так быстро эта девица, полная разума, знаний, несравненной красоты фигуры превратилась в несносную ворчунью, которая королю и королевству не давала покоя.

Да, но она дала обоим того желанного наследника мужского пола, в котором текла кровь Ягеллонов и из него должна была распространиться.

Сигизмунд вздохнул, около двери зашелестело, он быстро спрятал портфель, счастливое прошлое должно было убежать, уступая место настоящему.

На пороге показался тот самый Лула Скотницкий, старый, седеющий уже королевский придворный, который уступил перед королевой. Он заглядывал к пану, не нужно ли чего? Сигизмунд повернул к нему мягко прояснившееся лицо.

– Лула, – шепнул он, – посмотри, нет ли ксендза Самуэля?

– Он давно ждёт в канцелярии, – ответствовал Скотницкий.

– Пусть придёт, – сказал Сигизмунд.

Придворный поспешил с приказанием, и через минуту ксендз Самуэль со связкой бумаг и пергаментов стоял перед королём, который молча приветствовал его движением головы. Увидев бремя, которое нёс подканцлер, он усмехнулся, подняв вверх брови.

– Есть что подписать, милостивый пане, – засмеялся епископ, который на углу стола сложил письма и привилеи. – Предшественники вашего величества не давали себе труда прикладывать собственную руку к письмам, достаточно было печати.

– Ха! – засмеялся король. – Нужно показать, что король хоть писать умеет.

И он указал на место Мацеевскому, который, не спеша с работой, спросил о здоровье.

– Я страдал ночью, – сказал король, – днём всегда боль даёт мне передышку. Наступает осень, это пора, в которой больше страдаю, трудно senectus ipsa est morbus.

– Помните, милостивый пане, ваше деда Ягайллу, – сказал Мациевский, – у вас его кровь и сила, а тот до дряхлой старости сохранил силу и здоровье.

– Да, – отпарировал Сигизмунд, – но жил иначе. Я, может, превосходил его силой, потому что ломал подковы в руках и смянал серебряные кубки, но сейчас уже и трухлявой палки бы не сломал.

Старик вздохнул и задумался.

Он больше об этом не говорил.

– Вы молодого (король иногда так звал сына) не видели? – спросил Сигизмунд.

– Со вчерашнего дня нет, – ответил Сигизмунд.

– Не знаете, как принял он решение о браке? – добавил старый король.

– Его заранее старались против него расположить, – сказал Мациевский. – Трудно предполагать, чтобы этому влиянию сопротивлялся собственной силой. Но вещь это не новая. Свою наречёную он знает по письмам, знает, что принесёт ему сердце, заранее предназначенное, что она воспитана матерью набожно. Не даёт ничего знать по себе… юношеские романы он должен забыть, но хорошо было бы заранее их запретить.

Король начал хмуриться.

– Как? – спросил он коротко.

– Удалить любовницу со двора королевы, – шепнул тихо Мациевский.

Сигизмунд обеими руками обхватил голову… ничего не говоря, он показывал, что видел в этом великую трудность. – Выдать бы её замуж и обеспечить приданым, – добавил ксендз Самуэль, – найдётся не один, что позарится на красивую куклу.

– Никому её сейчас не отдадут, – прошептал Сигизмунд. – Слишком нужна. Я бы должен за неё начать войну. – Не моё дело с интригой бороться интригой, – говорил далее, по-прежнему шепча, Мациевский, – мой сан это не позволяет, характер этим гнушается. Это должен сделать кто-нибудь другой и заранее избавить нас от неё.

Король долго не отвечал, но размышлял, насупившись, вздохнул пару раз и наконец пробормотал:

– Для чего это пригодится? Разве не найдётся другая, поставленная на её место, когда будет нужно использовать её как инструмент? Во фрауцимере достаточно таких, что охотно поддадутся искусу.

Он замолчал.

Ксендз Самуэль, словно побеждённый этим аргументом, также молчал, но думал, что попробовать удалить ту, о которой повсеместно знали, что была очень любима молодым паном, не помешало бы, – однако он имел отвращение прибегать к таким способам, хоть в честном деле; то было оружие неприятеля, не его.

Он обратился к бумагам и начал их перелистывать, готовясь подать их королю, который уже тянулся к близко стоявшей чернильнице и перу, чтобы приготовиться к подписанию.

Подканцлер читал содержание каждого документа, а часто ему не нужно было даже до конца их дочитывать, потому что Сигизмунд давал ему знать, что о деле, о которой шла речь, помнил.

Было удивительным, что сломленный телом и духом, часто забывчивый в текущих делах, там, где шла речь о более важном, Сигизмунд словно просыпался и к нему возвращалась вся его былая живость ума.

Когда женский крик и ссора ему не докучали, возвращались память, разум, рассудительность – старость не давала о себе знать. Но теперь эти проблески редко бывали длительными, каждая ссора с Боной, каждый пережитый час её упрёков отбирали у него силы и погружали его в ту онемелость, из которой ему потом трудно было подняться. Тогда он всё принимал равнодушно, холодно, молчаливо, казалось, говорил: «Будь что будет! Путь распоряжается Провидение! Будет так, как Оно пожелает!»

Даже этими словами, равнодушный, он иногда отвечал ксендзу Самуэлю, отказываясь от борьбы, из которой не надеялся выйти победителем.

Этим бессильным минутам равнодушия, которыми умело пользовалась Бона, она обязана была постепенным ростом своей власти, и приятелей короля, предвидевших, что вскоре она одна всем завладеет, охватывало сомнение.

* * *

Молодой король жил в замке, хотя этот непрестанный надзор, на какой его обрекло пребывание под боком отца и матери, обременял двадцатилетнего государя.

Литовцы, давно требующие, настаивающие, чтобы его отдали им на великое княжение, видели в нём желанного и молчаливого союзника. Он хотел больше свободы и давно рад был вырваться из-под опеки родителей.

Кто знает? Король, быть может, разрешил бы ему заранее набираться опыта для будущего правления, больше работать и меньше развлекаться, но королева тайно этому сопротивлялась, придумывала тысячи опасностей, была против того, чтобы жертвовать хотя бы самой маленькой частичкой власти, которую хотела присвоить себе целиком.

Она так тайно об этом старалась, что сын не угадывал в ней противника, видел его в отце.

Впрочем, мать была с ним очень нежна, но хотела, чтобы всё, что он имел, получал из её рук, чтобы ей был всем обязан.

Сигизмунд Август, воспитанный ею, хотя имел при себе нескольких поляков, хотя его двор состоял из них, благодаря влиянию и стараниям матери, воспитался скорее князем космополитом, чем преемником польского трона.

Привыкший к изнеженности, элегантности, итальянской манере, к изысканному свету, хоть умственно развился как можно удачнее, знал много, – меньше всего был рыцарем, там, где преимущественно королю подобает быть им.

Предсказание того старого шляхтича, когда встревоженная донесениями королева вернула сына из первого путешествия в Краков – предсказание, что он не вырастет вождём и рыцарем – полностью исполнилось.

Август любил книги, музыку, искусство, всё красивое и изящное, солдатское ремесло было ему, если не отвратительно, то чуждо.

Даже к охоте, этой любимой забаве Ягеллонов, которой так страстно предавались Ягайлло, Казимир, даже старый Сигизмунд, Август не чувствовал никакой тяги.

Красивой и панской фигуры, с лицом серъёзным и облачённым какой-то преждевременной лёгкой грустью, он имел в себе аристократическую прелесть старой крови панов. Ягеллонская доброта соединялась в нём с умственной быстротой Сфорцев. Самообладанием он превосходил, верно, всех своих предшественников, но их энергии, силы, упорства ему не хватало.

Мать старалась его смягчить, обездвижить, чтобы им управлять; это ей вполне удалось.

Были это, может, остатки счастливейших лет жизни Сигизмунда Августа, когда его ничто не угнетало. Никаких обязанностей у него не было, а мать старалась, чтобы всякое его юношеское желание было удовлетворено.

Он готовился к жизни, не предчуствуя в ней никакой борьбы, но одно только увеличение желаний и наслаждение свободой.

Он мог мечтать, развлекаться, слушать лютнистов, рассматривать красивые личики, которые наперегонки ему улыбались, учиться пению, подбирать приятелей, если они не казались опасными Боне, угождать минутным фантазиям… королева первая всегда о них знала, чтобы с её помощью могло исполниться то, что желал. Жизнь проходила, словно в каком-то блаженном полусне. Забот до сих пор не знал. О будущей своей жене он издавна слышал, они писали друг другу, она была красива, но брак в начале казался таким далёким, а возможность иметь любовниц такой близкой.

Бона сквозь пальцы наблюдала, как устанавливаются и разрываются отношения с девушками её двора. Всегда вовремя находился кто-то, кто помогал избежать скандала, обеспечить молчание. В свою очередь прекрасная Дземма была любовницей молодого короля, самая красивая из девушек, мало того, самая образованная из них: умом, остроумием, талантами намного превосходящая своих товарок.

Королева с детства видела в ней необычайные способности и особенно принимала в ней участие. Были у неё магистры, учителя, она получила такое качественное образование, может быть, лучше, чем принцессы. С теми обходились достаточно сурово, эта была изнежена.

Королева, которая умела всё использовать, рассчитывала на неё как на мощный инструмент, который всегда мог быть полезным. Возможно, она сначала не рассчитывала на сына, потом роман с прекрасной Дземмой пришёл ей впору и на руку.

Деспотичной женщине могло показаться, что, когда захочет, сможет управлять ими, связать, когда будет нужно, легко развязать, когда станут помехой. Однако она ошибалась в том, не достаточно зная характер девушки, основой которого являлась гордость и беспокойное воображение. Была это итальянка в полном значении этого слова, с сильными и неудержимыми страстями, с понятием об идеальной любви. И красота, и ум, и таланты в её убеждении могли бы позвать её хотя бы на трон, или, по крайней мере, на его ступень.

Легкомысленных романов Дземма не понимала; любовь со стилетом в руке, с ядом в чарке, борящуюся и готовую на смерть…

Вскормленная итальянской поэзией, итальянскими песнями, которые говорили о любви как о важнейшей пружине жизни, Дземма верила в неё и ждала её.

Она пришла к ней в особе красивого, молодого, мечтательного королевича.

Август медленно вкрадывался к ней, как бы предчувствовал, что однажды завязанные отношения легко не развяжутся, но, приблизившись, узнав её лучше, нашёл в ней женщину своей мечты. Первые его романы были легкомысленные и детские, этот сразу показался трагично и именно этим манил к себе.

Боне казалось, что когда однажды Дземма станет не нужна, легко от неё отделается, как от других, выдав замуж; держала для этого готового, влюблённого, богатого Дудича, который был и достаточно слеп, и как следует влюблён.

Дземма смотрела теперь на него с презрением, но всё это должно было измениться, раз старая королева приказала.

Всегда достаточно избалованная Дземма теперь, когда должна была сердце сына оттянуть от молоденькой будущей королевы, и была для этого предназначена, с чрезвычайной заботой была охраняема королевой.

Это приводило её в гордость и укрепляло в том убеждении, что в будущем её ждала великая и прекрасная судьба.

Ничего не ускользало от глаз Боны, у которой повсюду были свои шпионы, поэтому знала о каждом шаге сына, о каждом слове сына. Дудич был пересажен со двора старого короля к молодому пану, чтобы и он доносил о нём. Это распоряжение им было довольно неловким, но Бона не понимала, что ей кто-нибудь мог бы сопротивляться… впрочем, Дземма после королевича была для Дудича ещё более дорогим сокровищем.

Комнаты молодого короля соединялись с ближайшими коридорами и комнатами королевы и её фрейлин. Дорога к Дземме была лёгкой и он мог не опасаться, что встретит незнакомца.

Сигизмунд Август жил здесь всегда в ожидании какой-нибудь перемены, потому что ему обещали выслать его в Литву, жил, словно в лагере; но до этого времени он должен был собрать около себя всё, что делало жизнь сносной.

Он любил всё красивое, поэтому покои были полны даров королевы и приобретений разного рода, интересных и отличающихся артистичным выполнением. Доспехи, которых он никогда почти не надевал, старательно тут сохранённые, были шедевром оружейника и золотых дел мастера. Шишаки, нагрудники, инкрустированные золотом, тысячами дукатов оплачивали для него.

Кроме того, собрание колец, гемм, медальонов, маленьких статуй представляло уже маленькую сокровищницу, которую молодой король страстно старался увеличить всё новыми приобритениями. Всё, что там находилось, должно было отличаться чем-то необычным. От кованых и золочёных шишаков до мечей, резными рукоятьями которых можно было восхищаться, как игрушкой, до ковров и конских попон всё сверкало по-настоящему королевской роскошью.

Закрытые шкатулки, шкафы с замками, резные сундуки из дерева, на столах завершали эту коллекцию, которой король привык забавляться и хвалиться ею перед близкими. В спальне и комнате рядом с ней столы были завалены книгами, спрятанными так, чтобы не каждый мог просматривать и знать, что читал королевич. Сюда не каждый имел доступ. Книги, привезённые из-за границы, в замечательных, хотя простых обложках из шкуры кабана, скапливались у спальни. Их содержание удивило бы любопытного исследователя, было таким чрезвычайно разнообразным.

Начиная с поэзии до теологических диспутов, до исторических исследований, было там всё, что в тогдашнее время занимало свет. Строго-настрого запрещённые сочинения немецких реформаторов, рассуждения Мелахтона, Роттердамского, Лютера рядом с пылкими политическими трактатами защитников католицизма. По закладкам и знакам даже видно было, что первые из них были внимательней читаемы.

Рядом с этим можно было найти итальянские, латинские поэты, книги об искусстве, описания стран, история государств, даже разговоры о волшебстве.

Сигизмунд читал всё или по крайней мере перелистывал так, чтобы чуждым ему ничего не было.

На дворе мало чувствовалось это течение полемичных идей, которые вели за собой борьбу за свободу совести.

Именно в эти годы царило какое-то внешнее затишье. Гамрат установил инквизицию. Сожгли старушку Мальхерову, многим духовным лицам пригрозили… тревога вызвала молчание. Но под этой тишиной легко было догадаться о проникающих тайно течениях, которые были тем более опасны, что меньше попадали в поле зрения.

Сигизмунд Старый был набожный, не будучи слишком ревностным; Бона молилась и обходилась с духовенством итальянским способом, прислуживаясь им и платя ему за это, но требуя послушания. С Римом она предпочитала быть в хороших отношениях, но чрезмерно его не уважала, а когда там не могла ввести, что хотела, бранилась и гневно вздрагивала.

Под таким влияниям воспитывался Сигизмунд Август, в делах религиозных скорее равнодушный и холодный, чем ревностный.

Только реформаторское движение в Германии, которое, как волна, билось о границы Польши и пробиралось сюда под самыми разнообразными фигурами, пробудило в молодом короле заинтересованность этой полемикой, которая его забавляла.

Лисманин, которого мы видели у королевы, хитрый итальянец, сидевший на двух стульях, а тайно благоприятствующий реформатам, приходил, осторожно изучая состояние ума короля, постепенно осваивая его с готовящимся великим переворотом в церкви.

Но, хотя молодой и энергичный, король так был в себе замкнут и осторожен, что никогда не показывал собеседнику, куда склонялись его симпатии.

Подобно тому, как интересовался этой пылкой теологией, Август охотно занимался музыкой, слушая её с удовольствием. Наконец была у него ещё расположенность к красивым лошадям, на которых садился не часто, но хотел, чтобы они у него были, и уже тогда он думал об их разведении и стадах.

Таким, каким был в то время молодой государь, можно было считать его многообещающим для будущего. Не по возрасту серьёзный, внимательный к каждому шагу, не поражающий никакими выходками, образованный, он обещал стать замечательным монархом.

Шляхта и польские паны предпочли бы, может, видеть его иным, более открытым, более рыцарского духа, менее осторожным итальянцем, но не могли отказать ему в зрелости не по возрасту и такте.

Он мало чем занимался, но это не было его виной – не тянули его к работе. Королева старалась убрать её от него, старый Сигизмунд также не призывал.

Всё же это были годы счастливой молодости для молодого короля… он мог мечтать, проводить время, как хотел, идти согласно своим склонностям и расположению, а если отец для него скупился и был суровым, то мать за это платила, стараясь приобрести сердце и доверие.

Дни проходили свободно. Часто несколько дней проходило, а Август почти не видел отца, приходил к нему на минуту, обменивались несколькими словами, и возвращался в свои или королевы апартаменты.

Зато Бона видела сына не раз, а по несколько раз в день, приглашала его к себе, старалась развлечь. С утра он скакал верхом, редко охотился, ел с родственниками или матерью, читал, разглядывал свои камни и медали, принимал тех, которых подобрала ему в товарищи мать. Все они отличались тем, что о делах государства, о политике не говорили с Августом. Он тоже мало ею занимался, либо по крайней мере не показывал, что это его притягивало. Но взгляд он имел быстрый, а школу молчания прошёл в детстве, и умел носить всебе самое большое бремя, не выдавая его тяжести.

В этот день королева застала его над книжкой, которую, быстро сложив и засунув между другими, нагромождёнными на столе, он вышел её встретить.

Нежность Боны к нему всегда была пылкой, точно он один был у неё. С дочками, кроме Изабеллы, она была суровой и неприступной, с Августом – сердечной.

Войдя, она пробежала взглядом по покою, чтобы по какому-нибудь малейшему признаку узнать расположение сына. Она нашла его грустным, поэтому пожелала быть весёлой… пыталась вытянуть какое-нибудь слово, но ничего узнать не могла. Рекомендовала ему придворного Дудича, расхваливая его как послушного слугу, – Август принял его равнодушно. Затем через какое-то время, пошептавшись ещё, она бежала назад в свои покои.

Чуть она вышла, Август, чувствуя себя уже свободным, поправил на себе чёрный итальянский костюм, и тихими шагами проскользнул через коридор к Дземме.

Она снова сидела так, как мы её видели, у окна маленькой своей комнатки, и лютня лежала при ней, и шитьё было в руках, хотя, казалось, им не занимается. Она повернула голову, когда дверь открылась, румянцем облилось её лицо, она встала, спеша навстречу королю, который бросился обнимать её и прижимать к груди.

В этом немом объятии прошло какое-то время. Они смотрели друг другу в глаза… Дземма и он, оба были грустными, но великое счастье иногда так специально черно одевается. Шептали в начале так, что сами едва могли слышать друг друга.

Дземма медленно пошла, ведя его за собой к креслу, а Август по старой привычке сел на подножку у её колен, глядя в красивые глаза.

– Ты здоровее сегодня, не правда ли? – шептал король. – Ты поверила, что тебе нет причин тревожиться?

– А! – прервала девушка, машинально одной рукой тянясь к лежащей поблизости лютне, а другой поправляя тёмные локоны волос короля. – Нет любви без тревоги! Каждый скупец дрожит за своё сокровище.

– Боязнь бы счастье отравила, если бы она всегда нас так мучила, – ответил Август. – Дорогих минут жалко отдавать ей в жертву.

– А эти минуты так коротки! – вздохнула Дземма. – Считанные! Увы!

Король сделал гримасу и взял её руку в ладонь.

– Не предсказывай худшего будущего, чем оно обещается, – начал он говорить. – Увы, даже королю нельзя жениться, так как жить должен не для себя, но для подданных, брак их сердца не связывает. Меня могут вынудить подать руку перед алтарём, но сердца моего никто силой не возьмёт… это тебе принадлежит.

– Надолго?

– Навсегда! – воскликнул Август. – Пока твоё для меня биться будет, прекрасная Дземма!

Её головка начала медленно покачиваться, а по губам маячила грустная улыбка.

– Я должна буду с ней делиться, – говорила она, – ненавижу эту женщину!

– Это ребёнок, – сказал Август, – забавлять её будет старый король, который, вероятно, очень любит племянницу… а меня заслонит мать, которая знает, что может сделать меня счастливым, и живёт только для меня.

Когда он это говорил, взгляды их встретились, Дземма сжала губы. Августу казалось, что в глазах её нашёл выражение сомнения и недоверия.

– Дземма! – воскликнул он. – Ты её не знаешь, ты о ней судишь по другим. Она всё делает для меня, и если подставляется людям, я этому причиной. С колыбели я помню её всегда такой нежной, такой для меня сердечной. Даже сёстрами пренебрегает.

Итальянка ничего не отвечала, но её взгляды не показывали, что была убеждена.

– И тобой, – прибавил король, – я обязан ей! Она, такая суровая с другими, нам оставляет свободу, нас опекает… любит тебя как собственного ребёнка.

Он поднял к ней голову, точно требовал ответа. Дземма ещё молчала, только вздохнула.

– Дай Боже, – отозвалась она после паузы, – чтобы это не изменилось. Я не раз видела королеву, переходящую от любви к ненависти так скоро, так резко.

– Никогда не без причины, – начал король, – её возмущает неблагодарность, не умеет простить измены… а мы на дворе, среди людей, которых осыпаем милостями, мы постоянно выставлены на неожиданные удары. Бона умеет быть по-королевски благодарной, но также и по-королевски наказывает.

Дземма содрогнулась от какого-то страха.

– Мы вдвоём, – продолжал дальше король, – нам, по крайней мере, нечего от неё опасаться, а мы ей всем обязаны. Она поклялась защищать меня от будущей супруги, жить с которой не буду вынужден.

– А старый король? – спросила Дземма.

– Отец ни на что не способен, когда королева сопротивляется, – говорил Август, – вынуждает его отступить и остаться нейтральным.

Итальянка долго думала, её лицо немного прояснилось.

– Говорят, что вас с нею, с нею, – начала она, с акцентом выговаривая последнее слово, – хотят отправить в Литву… А я! А меня?

Август покачал головой.

– Но нет, – сказал он, – король против этого, мать сумеет меня защитить. Литва издавна требует великого князя, но польские сенаторы опасаются отдельного правительства. Страны вроде бы объединённые постоянно раздваиваются… нужно избегать всего, что их разделяет.

– Что за жизнь! – поднимая руки и закрывая ими лицо, прервала итальянка. – Дрожу от мысли о её прибытии, об этой свадьбы, этой неволи! Я видела её портрет у королевы, она красивее и младше, чем я!

– Нет! – резко воскликнул Август. – Она не имеет ни красы твоей, ни души, трусливый ребёнок… Мать говорит, что она больна и что её слабость должна пробудить отвращение.

– Но почему ты меня вынуждаешь, – добавил он, – кормиться ужасным разговором? Зачем предвидеть? На что преждевременно поить себя горечью? Спой, помечтаем!

И он положил голову ей на колени.

– Нет, не время для песен! – отозвалась, отбросывая лютню, итальянка. – Я не могу петь, когда моё сердце сжимается.

Король не настаивал.

Он молча взял её белую руку и, целуя пальцы по-одному, так любовался, мечтал, улыбался. Дземма склонилась над его головой и оставила на ней поцелуй.

Они так были погружены друг в друга, что ни один из них не услышал, не заметил, как тихонько поднялась портьера у двери спальни и показалось лицо Боны с искрящимися глазами.

Королева долго смотрела на них с какой-то радостью, осторожно опустила портьеру и исчезла.

Дземма поднялась, Август встал, наполовину обнял её и пошли вместе постоять у окна, шепча неуловимые слова. Были то любовные клятвы. Казалось, что-то бдит над ними, в коридорах не было ни малейшего движения, от дальних комнат не доходил ни один шелест. Так они забылись надолго, надолго, и только входящая карлица пробудила их к жизни.

Король немедленно покинул комнату.

* * *

В несчастливый час бедный Петрек Дудич поднял глаза и склонил своё сердце к итальянке. Ему казалось, что для бедной сироты, которая ничего, кроме милости королевы, не имела, его особа и богатство были чем-то очень заманчивым.

Карикатурной фигуры, Дудич, коего изысканные одежды делали ещё более отвратительным и смешным, на многие вещи был слеп… а чем больше он разогревал эту запоздавшую любовь, тем сильнее убеждался, что она должна приобрести для него прекрасную Дземму.

Доступ к ней, как к другим девушкам из фрауцимер, по правде говоря, встречал трудности и препятствия, но Петрек многие из них умел преодолеть подарками и деньгами.

Скупой, пока делал из соли состояние, теперь, влюблённый, он готов был на самые большие жертвы.

Верховный надзор над польскими фрейлинами королевы был в то время у вдовы охмистра, немолодой уже женщине, Клары Замехской. Этим местом она единственно была обязана тому, что, смолоду обращаясь в кругу мещан и итальянских купцов в Кракове, которых при Казимире туда достаточно наплывало, неплохо выучила итальянский язык.

Полная, тяжёлая, но здоровая и сильная Замехская ходила нахмурившись, делая суровый вид, стараясь понравиться королеве – но ни Бона полюбить её не могла, ни она – королеву.

Опасалась и ненавидела.

Но по той причине, что обычай требовал постоянных заверений в любви, верности, посвящении, охмистрина постоянно имела их на устах.

Дудич, который хорошо знал двор, не нашёл себе лучшего союзника, чем она. Он знал, что Замехская была жадная, – начал осыпать её подарками.

Крепкая баба отлично знала, о чём была речь, в душе смеялась над омерзительным модником… но не отталкивала его. В сближении с ним не было опасности, потому что у Дудича было некоторое расположение королевы.

Наконец, однажды вечером Петрек нашёл возможность поговорить с глазу на глаз со старой охмистриной.

– Ваша милость, – сказал он, – смейтесь надо мной, если хотите; может, скажете, что в старой печи дьявол горит, но чем я виноват, что имею глаза и сердце в груди. Я влюбился…

– В меня? – ответила, подбоченясь, Замехская.

Дудич начал смеяться и поцеловал ей руку.

– В Дземму, – шепнул он.

Замехская заломила руки.

– Ну ты и выбрал! – сказала она. – Правда, поздно, но зато тебе вкусного куска захотелось. На всём дворе прекрасней не найдёшь.

– Верно, – ответил с гордостью Петрек, – потому что у меня есть вкус; но эта красотка бедная, а я, благодарение Богу, узелок себе приготовил.

– И благодаря соли, – шепнула Замехская.

– Соль здоровая, – сказал Дудич, – думаю, что королева, пани моя милостивая, не будет против этого.

– А девушка? – спросила охмистрина.

– Кто её угадает? – начал Дудич. – То смотрит так, будто гневается, иногда, точно милостива.

– Ну… а если влюблена? – прервала Замехская. – Гм?

Дудич покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Но это, может, со временем пришло бы. Я бы её золотом осыпал, я бы… – он не мог докончить, только его руки выразили, что готов был пожертвовать для неё всем.

У старой Замехской иногда были добрые сердечные порывы. Жаль ей сделалось этого смешного, отвратительного человека, который всю жизнь работал на то, чтобы ради одной девушки, смеющейся над ним, глядящей высоко, всё, а может, даже и жизнь в конце потерять. Она приблизилась к сидящему и положила ему на плечо руку, с состраданием поглядывая на него.

– Слушай, Дудич, – сказала она, – у тебя, пожалуй, нет глаз. Живёшь на дворе, а не видишь того, что всем ведомо… Дземму любит молодой король, она сходит с ума по нему… наша пани смотрит на это сквозь пальцы. Где тебе с ним мериться!

Петрек слушал наполовину ошарашенный.

– Всё-таки он на ней не женится! – прибавил он, помолчав.

Охмистрина рассмеялась.

Дудич стоял, опустив глаза.

– Тогда что? Разве люди на вдовах не женяться?

Упорство было непобедимое. Петрек продолжал свою речь:

– Я работал всю жизнь, скопил деньги. Долго ходил в дырявой епанче, а теперь видите как наряжаюсь. Всё-таки на это работал, чтобы иметь всё, как другие. Бархат, цепи, возницы, кареты и жену такую, чтобы мне в ней люди завидовали. Другой не хочу, а ту должен иметь, будь что будет…

И кулаком ударил по колену.

– Что с тобой говорить? – ответила охмистрина. – Я тебе ни чем не помогу, она теперь на тебя смотреть не хочет.

– А потом? – спросил Дудич, поднимая глаза.

Замехская смеялась; глядя на смешно наряженного, некрасивого, несуразного человека, её одновременно охватывали и сострадание, и смех.

– Должна ли я объяснять тебе, – сказала она, – то, чего ты сам должен был догадаться? Она теперь нужна королеве, чтобы короля от той жены, которую для него хотят привезти, оттягивала. Молодой пан и наша старая пани осыпают итальянку подарками, она теперь первый глаз в голове… что ты можешь против них?

Дудич встал с кресла и приблизился почти к уху Замехской.

– Я не так глуп, – ответил он, понизив голос и рукой заслоняя губы. – Королева и молодой пан будут её лелеять, потому что она нужна им, но старый король тоже что-то значит; ксендз Самуэль, гетман, подскарбий также имеют руки… Они, верно, хотят избавиться от итальянки… гм?

– А ты думаешь, что они все, сколько их есть, с нашей старой и молодой итальянками справятся? – спросила охмистрина.

– Молодая королева тоже что-то будет значить, – сказал Дудич.

– Значит, жену хочешь взять упрямо, силой? А что у тебя потом с ней будет? – спросила Замехская. Справишься с ней?

Грубоватое, глуповатое лицо Дудича приняло на мгновение какое-то дикое и дивное выражение, блеснули глаза – и Замехская поняла, что в этом человеке, который метил на придворного, был другой, скрытый, с железной волей и безжалостным упорством.

Петрек молча опустил глаза.

– Это моё дело, – сказал он, – я говорил вам: хочу иметь красивую и видную жену… как получу, так подстрою её под себя.

– Ты ведь легче нашёл бы другую, – промолвила Замехская.

– Если мне эта приглянулась, – сказал Дудич, – я знаю, нелегко её будет уговорить, но я на всё готов… на всё…

Сказав это, из кармана плащика Петрек начал доставать что-то старательно обёрнутое в шёлковый платочек. Охмистрина с любопытством смотрела на эти приготовления.

Медленно, систематично Дудич развернул узелок и достал сначала красивое кольцо с камнем, которое молча сам надел на палец охмистрины. Она не сопротивлялась этому и благодарила его кивком головы и улыбкой. Старуха любила драгоценности, которые в то время, впрочем, носили все, мужчины и женщины, и ценили гораздо больше, чем сегодня.

В платке была ещё одна коробочка, которую Дудич открыл почти с уважением. В нём на атласовом дне лежала запонка, оравленный в золото большой рубин, который сам по себе был ценным, но стоимость камня исчезала при чудесной оправе. В этой работе легко было узнать руку итальянского мастера, который с любовью и энтузиазмом вырезал этот шедевр. Камень обнимали две женские фигуры, которые, казалось, его поднимали. Тела их, лёгкие драпировки, венки из цветов, оплетающие раму вокруг, были из разноцветного золота, серебра и эмали.

Удивлённая Замехская смотрела, а лицо Дудича улыбалось триумфом.

– Вы думаете, – сказал он, – что эту безделушку легко было купить по дешёвки? Хо! Хо! Деревеньку бы, может, получил за то, что она мне стоила! Королева бы не постыдилась её носить.

Сказав это, он медленно закрыл коробочку и вручил её охмистрине.

– Найдите способ отдать это от меня тайно прекрасной Дземме, – сказал он. – Я ничего взамен не прошу, совсем ничего, даже взгляда. Хочу, чтобы приняла и носила.

– А если не примет? – спросила Замехская.

Дудич рассмеялся.

– Она не была бы итальянкой, – сказал он. – Сначала покажите ей, пусть присмотрится, потом…

Дудич показался охмистрине не таким глупым, как раньше.

– Даже от Бога платы не требую, – прибавил он. – Ничего, только чтобы иногда эту игрушу надевала. Есть драгоценности, которые имеют волшебную силу.

Старуха, которая свято верила в чары, коробочку робко поставила на стол. Петрек усмехнулся.

– Буду вам весьма благодарен, когда отдадите это ей и скажете только, что от меня; я есть и буду слугой и рабом.

Охмистрина молчала, уже не было смысла разговаривать с упрямым, который всё предусмотрел, и которого невозможно было ничем отговорить.

Дудич, словно исполнил то, за чем туда вошёл, сразу попрощался с Замехской. Имел уже на уме что-то другое. Открылись у него глаза. Вместо протекции старой королевы ему гораздо нужней была помощь тех людей, которые стояли при старом короле, потому что тем итальянка была помехой.

Дудич имел с некоторыми связи, а особенно с Бонером, который в делах солончаков, как с более опытным, неоднократно советовался. Кроме этого, их связывали другие отношения, раньше хрупкие, но теперь для Петрека набирающие важность.

В молчании, почти незаметно, реформа Лютера распространялась по Польше. В этот период, особенно на отдалённых рубежах, имела она характер совсем отличный от того, какой приняла позже, когда разразилась явно.

В истории новых религиозных идей слишком мало внимания обращают на этот период, который первые симптомы реформатского движения отделяют от решительного разрыва с Римом.

Можно смело сказать, что в начале три четвёрти тех, которые жадно подхватили новые идеи, как их у нас называли, новшества, никогда не допускали, что они могли довести до полного разлада с папством и католицизмом.

Очень много духовных лиц, которых тяготило навязывание предписаний из Рима для бенефиций, руководство за границей, разные злоупотребления, очень многие мечтатели, которым казалось, что религия требует очищения, упрощения, переработки на популярный язык и т. п., очень многие, доведённые гуманизмом до неверия и атеизма, наконец огромное число людей, что, не разбираясь в новшествах, дают себя поймать на их удочку, теснилось к новаторам. Однако же никто, рассуждая о том, давая убежище апостолам реформы, с костёлом не разрывал. Многие хотели ограничиться тем, что называли пурификацией. Они требовали много, но кричащие ограничились бы и меньшими уступками.

Гамрат, который сожжением Мальхеровой и установлением инквизиции встревожил новаторов, на несколько лет удержал явное проявление протестантизма. Потихоньку устраивали заговоры, многие сидели на двух стульчиках; Бонер, Дециуш занимали должности синдиков при католических костёлах, а в своих домах давали приют прибывающим из Германии миссионерам.

Значительная часть младшего духовенства, более живого умом и которой было нечего терять или было немного, бегала слушать реформатский проповедников и живо диспутировала о принципах, ими разглашаемых.

В узких кругах, особенно краковских мещан немецкого происхождения, было модно рассуждать об идолопоклонническом почитании икон, об исповеди, об обрядах, о безбрачии священников и т. п.

Течение духа времени подобно тем великим бури, которые рушат здания, но также поднимают пыль. Так же и великие умы похищают идеи, и наиболее плоские переворачивают. Не один идёт прямо за другими из подражания, так же как сделают шапку и пояс новым кроем.

Ну вот, Дудич, который внезапно стал модником и носил итальянские костюмы, желая приблизиться к приличным людям, начал искать новаторов и с ними завязывать знакомства.

Их пропаганда делала их доступными.

Богатый человек, который в своих владениях в деревне мог дать убежище какому-нибудь беглецу, построить собор, помочь напечатать книги, – был желанной добычей. Дудич имел все эти условия, а вдобавок казался очень органичным, так что им можно было завладеть.

Через кого-то из придворных, потому что таких много ходило на реформатские собрания, Дудич оказался среди заговорщиков. По правде говоря, их нельзя было назвать иначе. Они ещё скрывались, приготавливая ум старого короля, но прежде всего Сигизмунда Августа.

Лисманин, которого монашеское облачение долго защищало от подозрений, имел доступ к старой королеве; через неё вошёл к молодому пану, сумел ему понравиться, стал нужным, готовил его к признанию свободы совести, как дополняющей свободы, законами гарантированные народу.

Дудичу было известно, что в доме Бонера, на Флорианской улице, за большим первым двором, с тыла, в месте менее доступном и заметном, в очень просторной комнате собирались недавно завербованные ученики новой веры. Там проходили тихие молитвы, совещания и диспуты, здесь обычно прибывающие из Германии остановливались как в гостинице, или получали информацию о ней.

У Бонера, который на вид был католиком, и даже был популярен у ксендза Самуэля, и избегал щекотливых разговоров, фокусировались все усилия протестатов, готовящихся к лучшему, как себе обещали, будущему.

Этот дом Дудич знал, но некоторые опасения воздерживали его до сих пор от частых посещений новых богослужений, а в диспутах, пожалуй, только как зритель мог участвовать – и в самом деле они его не очень интересовали. Практичный человек думал только о том, как из каждой возможности приобрести для себя выгоду.

В этот раз не к общине, но к пану Северину Бонеру ему нужно было приблизиться. Он рассчитал, что как союзник мог служить тем, кто поддерживал дело молодой королевы. Он рассуждал как грубиян, запросто, и шёл также просто к цели.

Уже смеркалось, когда он оказался перед огромными воротами каменицы, в которой помещались канцелярия деятельного Бонера, его двор, семья, домочадцы и казна. Там всегда было большое оживление, потому что у Бонера были непомерно разветвлённые связи, много различных дел, а занимал он исключительное положение. Шляхта считала его своим, мещане видели в нём также брата и вождя, потому что он вырос из их сословия. Был это одновременно пан, состоянием равный магнатам, урядник казны, имеющий доверие короля, купец и торговец, а, как для этого времени, и банкир, потому что через него верней всего пересылались деньги в самые дальние страны. Мало кто из иностранцев пожаловал в Краков, не имея рекомендательного письма к нему, карточки на получение денег.

Всем было известно, что эта сила стояла на стороне короля Сигизмунда Старого, ксендза Самуэля и гетмана.

Бонер открыто не воевал с Боной, делал ей даже маленькие услуги, но так взять его, как она хотела, не давал себя.

Дудичу было необходимо с ним поговорить. Он как раз входил в ворота, когда заметил знакомого ему молодого мещанина Креглера, который, только взглянув на него, взял под руку и повёл с собой, не спрашивая даже зачем и к кому идёт.

Дудичу показалось, что и он, верно, ищет Бонера. Только во второй части двора, когда шли ещё дальше, узнал он от Креглера, который шепнул ему это на ухо, что как раз сегодня должно было состояться вечернее богослужение. Поскольку на нём надеялся увидеть Бонера и своим присутствием рекомендовать себя ему и приобрести его доверие, Дудич разрешил вести себя.

Помещение, предназначенное для этого временного собрания, находилось в самой глубине второго двора на первом этаже, на который было нужно взбираться по тёмной лестнице.

Вместе с ними шли несколько человек. Никто не проверял, кто входил, и имел ли право там находиться, потому что предательства не опасались. Большая бдительность, усыплённая нескольколетним внешним спокойствием, исчезла.

Они вошли в затемнённую залу, которую только теперь начали освещать несколькими свечами. В глубине стоял стол, покрытый ковром и белой скатертью, а на нём серебряное распятие. Ни одного образа, эмблемы, предмета, привычных для места молитв, видно не было. Оправленная в кожу Библия лежала под крестом.

В зале было уже около двадцати особ, которые, казалось, ожидали, одни – сидя на поставленных в два ряда лавках без подлокотников, другие – потихоньку разговаривая кучками. Лица собравшихся трудно было сначала различить в сумерках, но больше чем половина собравшихся имела на себе отличающее их от светских облачение духовного покроя. Чёрный цвет для мужчин и женщин был в эту эпоху очень распространён и моден, поэтому сам он разницы не представлял… но плащи, береты, пояса, сутаны и даже тонзуры указывали на духовенство. В значительнейшей части были это люди молодые, а с их лиц смотрели спесь и горячка смотрели. Они тревожно оглядывались, немного выдавая друг другу опасения, дополняя дерзкой миной.

Дудич, которого Креглер оставил у дверей, остался один; он почти невольно вошёл и без особенного любопытства сел на лавку. Постепенно пустое помещение стало заполняться, а прогуливающиеся гости стали занимать места на лавках.

Петрек заметил издалека Северина Бонера, известного всем Юста Дециуша и нескольких других предводителей.

По прошествии четверти часа очень простым образом началось это обещанное богослужение. Запели по-немецки псалмы, не очень возвышая голос. Чувствовалось, что не хотели выдавать себя. Пение шло не достаточно слажено, и прекратилось. Тогда мужчина, одетый в чёрную длинную одежду, кроем напоминающую облачения священников, выступил к столу перед распятием и начал говорить. Голос его вначале был тихим, лицо бледным, глаза несмело бегали по слушателям, но затем он разогрелся и собственными словами, и показанным ему соучастием. Глаза всех были жадно обращены к нему. Некоторые с более дальних лавок на цыпочках перебрались на более близкие, чтобы лучше могли услышать.

Проповедник говорил по-немецки, Дудичу этот язык не был совсем не знаком, но всё не казалось особенно заманчивым, – поэтому он остался на своей лавке вдалеке и из речи едва мог подхватить несколько фраз.

Протестантский проповедник, прибывший из Витенберга, резко выступал против деспотизма Рима – повторял всё, что в то время разглашали против папства, стараясь его очернить и сделать отвратительным. Говорил о церкви Христовой, об идеальном граде Божьем, о будущем счастье возрождённого и очищенного от идолопоклонничества мира. В конце им овладело какое-то пророческое безумие, и то, что говорил, было почти непонятным. Апокалипсис, выдержки из пророческих книг, применённые к новым временам, фантасические картины огненными чертами нарисовались в умах слушателей.

Впечатление было огромным, а когда, закончив речь, вспотевший миссионер замолчал, воцарилась могильная тишина, и хотя были объявлены другие ораторы, никто заговорить не смел.

После долгого шёпота и совещаний затянули благодарственную песнь также по-немецки, и на этом окончился этот вечерний обряд.

Дудич заметил, как потом окружили бледного проповедника, который ещё, будучи под влиянием вдохновения, какое диктовало ему проповеди, потирал лоб и рта почти не мог открыть.

Некоторые из духовных лиц приблизились к нему. В зале собрались группы. Все они находились под давлением этих вдохновенных слов, они явно наполняли их самыми лучшими надеждами для будущего этой церкви.

Петрек смотрел, слушал, но на самом деле желал, чтобы это всё как можно скорее закончилось; он хотел поймать выходящего оттуда хозяина. Но тот был так осаждён, что Дудич в конце концов решил уйти и ждать его во дворе.

Там уже сделалось так темно, что через мгновение он перешёл к воротам, и долго ждал, прежде чем, наконец, заметил идущего Бонера, с которым поспешил поздороваться.

Рассеянный казначей не очень обращал на него внимания и прошёл бы мимо, если бы Петрек не шепнул ему, что хочет поговорить с ним лично.

Бонер, мужчина в полном расцвете сил, панского лица, красивой фигуры, смерил его глазами с ног до головы, как бы спрашивал: что за дела может иметь бедный человечек к нему privatim? Но, видно, он вспомнил, что несколько раз пользовался его помощью в делах солончаков, и велел ему идти за ним домой.

Внутри каменица этого богача и могущественного вельможи не уступала самым валиколепным княжеским домам.

Обогатившиеся мещане любили показывать, что вместе с наследством приобрели панские вкусы, поэтому роскошь была везде. А так как связи позволяли им из-за границы, из стран промышленности и искусств с лёгкостью и быстро привозить всё, – чуть только появлялись дорогие новинки, сразу оказывались здесь.

Пройдя ряд таких нарядных комнат, что как образ какого-то волшебного дворца они промелькнули перед глазами Дудича, Бонер привёл его в маленькую комнатку, которая вовсе не была похожа на предыдущие великолепные комнаты.

Здесь, кроме стола, нескольких стульев, лавочек по кругу и резного шкафа, ничего не было. Итальянская масляная лампа ждала хозяина, стоя на столике, заваленном бумагами, письмами и книгами, узкими и длинными, содержащими счета.

У пана Бонера, очевидно, не было времени, он указал Дудичу на стул и с равнодушием большого пана, который с радостью отделался бы от назойливого клиента, сказал ему:

– Ну, Дудич, что же ты мне принёс со двора? Что-то есть ко мне?

Петреку как-то сразу объясниться было тяжело; некрасноречивый, он искал в голове, с чего бы начать.

– Я пришёл к вашей милости со своим собственным делом, – произнёс он робко.

– Говори же, прошу.

– Я хотел бы, – добавил Дудич неловко, – хотел бы жениться…

– А кто тебе запрещает? – смеясь, сказал Бонер. – Ты давно совершеннолетний.

Дудич покраснел.

– Но, – сказал он, – тут идёт речь о девушке из фрейлин её величества королевы.

– И хочешь, чтобы его величество король был тебе сватом, – начал Бонер радостно. – Но, Дудич, это тебе скорее навредит, чем поможет. Старая наша пани дуется на нас.

– Я это знаю, – начал Петрек, очевидно, обеспокоенный тем, как приступить к делу, – но вещи складываются именно так, что мой брак будет очень на руку старому королю, поэтому, я думаю, он мне в этом поможет.

– Королю? Твоя свадьба? – рассмеялся Бонер, сверху поглядывая на бедного смущённого просителя. – Не понимаю, говори яснее.

Дудич понизил голос и робко произнёс:

– Говорят, что эта же девушка приглянулась молодому королю, и что королева, чтобы оттолкнуть его от будущей супруги, смотрит на это сквозь пальцы… гм!

Бонер понял, но нахмурился.

– Ты говоришь о прекрасной Дземме? – спросил он.

Дудич утвердительно кивнул головой, а по губам казначея проскользнула улыбка жалости.

– Жаль мне тебя, Дудич, – сказал он, – но от любви, как и от смерти, лекарства нет!

Он пожал плечами и замолчал.

– Чего же ты именно хочешь? – отозвался он после довольно долгой паузы, во время которой Дудич не придумал, как объясниться ясней. – Король не имеет власти над фрейлинами жены; если Бона этого не хочет, эта итальянка тоже, она, наверняка, предпочтёт молодого короля, чем старого придворного… Чем же мы можем тебе помочь?

Петрек поднял глаза.

– А если старому пану будет досаждать то, что молодая королева по прибытии будет плохо принята… потому что молодой король, когда влюбится… не захочет быть с ней… они захотят заранее избавиться от итальянки, а я готов её принять.

Бонер слушал, но равнодушно и гордо.

– Знаешь, Дудич, – сказал он наконец, – твой расчёт неглуп, это правда, но против нас, то есть против нашего наияснейшего пана, кто хочет, может использовать защиту низких интриг, коварства и предательства, он никогда, даже в защите самых святых прав, к этому подлому оружию не прибегнет. Старая королева пусть делает что хочет, мы надеемся её победить способом очень простым и ясным – удаляя молодых супругов из-под её влияния. Наконец, Дудич, ты ловишь рыбу перед неводом, всё это только проекты и догадки.

Дудичу было досадно после такого равнодушного ответа уходить ни с чем… он ещё сидел задумчивый. Бонер тем временем совсем другим тоном, доверчивей начал говорить ему:

– Жаль мне тебя, старик, – сказал он, – потому что ты уже далеко не молод, что решаешься на настоящее безумство. Зачем тебе это? В любом случае падёшь жертвой.

– А раз кому-то это приятно! – ответствовал Дудич. – Девушка мне позорно понравилась… хочу иметь такую красавицу, чтобы в ней мне все завидовали. Я всю жизнь работал на то, чтобы было по чему с ума сходить на старости.

Бонер рассмеялся.

– Я знал такого, – сказал он, – что, увидев человека, набрасывающего себе петлю на шею, чтобы повесититься, стоял, смотрел и не двигался, а потом говорил: «Вольная воля его! Если ему жизнь опротивела». Я бы должен тебе также сказать.

Дудич поклонился, без всякого смущения.

– Я сомневаюсь, чтобы итальянка была на твоей стороне, если приглянулась молодому пану, – отозвался казначей. – Теперь, наверное, глядеть на меня не будет, но подождав… – сказал холодно Дудич, и мгновение молчал, потом закончил:

– Подождав, пане казначей… я не пророк, но скажу вам, что и старый король, и все вы будете рады, что я её себе захочу взять. Вот я заранее себя рекомендую.

Сказав это, он поклонился.

Бонер, который знал его и никогда о нём хорошего представления не имел, теперь так был удивлён и любовью, и терпеливым её расчетом, и пророчествами Дудича, что наступил момент говорить неизвестно что.

– Ты доверился мне, – сказал он наконец, – я тебя за это не могу отблагодарить инчае как добрым советом: ты заранее излишне не распутывай то, что в конце концов сам, может, позже должен будешь бросить и прекратить.

Петрек энергично поднял голову.

– Никогда на свете, – отпарировал он решительно, – что я себе однажды решу, пане казначей, должно свершиться. Чуть ли не тридцать лет я на хлебе и воде работал, чтобы заработать деньги… ну, могу несколько лет стараться о такой жене, какую пожелал.

Сказав это, он поклонился и взял итальянский берет, который лежал на стуле.

Бонер в молчании смотрел за уходящим. Пожал плечами, и так расстались.

* * *

В знакомой нам красивой комнатке с окном на широкие луга за Вислой на следующий вечер сидела прекрасная Дземма, но в этот день выглядела совсем иначе. Лицо было свежее, весёлое, помолодевшее, улыбающееся, гордое… светилось победой. В руках она держала работу, шёлковый платок, на котором вышивала узоры, но думала о чём-то другом, а взгляд её иногда обращался на комнату, в которой видна была брошенная штука розового атласа чудесного цвета и лента золотых кружев, предназначенных для её украшения. Тут же на столике лежали красивые чётки из кораллов, искусно оправленных в золото. Были это, как легко можно догадаться, два недавно полученных подарка. Но не они, может, вызывали на лице эту радость, нечто большее было в душе, когда так победно смотрела на свет. Иногда серебристым голосом, но тихо, итальянка пробовала напевать какую-нибудь песенку, но мысли её прерывали.

Затем со стороны двери, которая вела в спальню, зашелестело, и вошла молодая, красивая, со смелым взглядом чёрных глаз, девушка. Черты её лица свидетельствовали, что была итальянкой, и хотя была молодой, преждевременно потеряла ту девичью-детскую свежесть и прелесть, какими очаровывала Дземма. Страстное выражение объясня-ло быстрое расставание с молодостью. Несмотря на это, она была и чувствовала себя ещё очень красивой, а потерянное очарование заменяла уверенность в себе и какая-то смелость, которая также имеет великую силу. Она шла на цыпочках, точно хотела поймать на чём-то Дземму.

Это был совершенно другой тип и самый обычный под итальянским небом: пышные волосы вороньей черноты, немного кудрявые, глаза как угли, губы коралловые, полные, великолепный овал лица, формы богатые и уже немного, может, чересчур развитые. Белая, почти без румянцев, на личике она имела неустрашимую отвагу, энергию и как бы насмешку над миром. Уста и глаза отмечали страстный характер.

По походке Дземма, должно быть, угадала её, бросила работу, подняла глаза, ждала…

– Какая ты трудолюбивая, – воскликнула насмешливо незнакомка, взгляд которой упал на розовый атлас и коралловые кружева, и губы улыбнулись. – Нужно бы хоть эти подарки спрятать.

– Хочу ими нарадоваться, – ответила Дземма, – а скрывать их не думаю.

– Особенно от меня, – издевательски и со смехом воскликнула черноглазая, которая уже держала в белых пальчиках атлас и взглядом пожирала золотые кружева, – особенно от меня, – повторила она, – я это всё знаю на пальцах, потому что… потому что и я это пережила, оплакала…

Дземма стянула брови.

– Бьянка, – сказала она гордо, – не знаю, ждёт ли меня то, что ты пережила, но мне кажется, что между тобой и мной есть большая разница.

Бледное лицо Бьянки немного зарумянилось.

– Ты думаешь? – подхватила она. – А! Вскоре увидим, моя дорогая. На что мне тебе короткие дни счастья отравлять?

Она выпустила из рук атлас.

– И я получала такие подарки, только атлас был другого цвета, а чётки из камней.

Она издевательски засмеялась, лицо Дземмы заволоклось тучкой.

– Ты мне завидуешь! – шепнула она.

– Нет, уже теперь нет! – сказала Бьянка. – Потому что знаю, что это удовольствие не может продолжаться, и что за него потом слезами нужно заплатить, а однажды я уже долго, долго плакала… и со слезами пошла любовь.

Рукой она показала в воздухе, как будто пташка улетела.

– Он тогда был моложе, – начала она после маленькой паузы, – а такой страстный! Поклялся любить меня всю, всю жизнь… а я свято в это верила. Тем временем Карита подрастала и хорошела, а наконец и ты, прекраснейшая из нас, расцвела. Я всегда была уверена, что та же судьба ждёт тебя.

Дземма, вначале терпеливо слушала, в конце концов резким движением бросила работу.

– Не говори мне этого, – воскликнула она. – Он знает, что с моим сердцем так же, как с твоим, играть нельзя… Оно только раз в жизни может любить…

– Дземма, – сказала спокойно Бьянка, – моё тоже любило однажды, а теперь развлекается.

– Моё бы сердце разорвалось, если бы я была предана, – прервала Дземма.

Бьянка взглянула на неё с жалостью, приблизилась к ней с важностью старшей, наполовину обняла и лёгкий поцелуй оставила на неё лбу.

– Садись, – сказала она, – успокойся; какая я недостойная, что вливаю в тебя эту горечь, но мне так заранее жаль бедную Дземма.

Итальянка снова села у окна, как прежде, и задумчиво опёрлась на руку. Тем временем Бьянка крутилась по комнате, заглядывая всюду, присматриваясь ко всему. На мгновение разговор был прерван.

Бьянка Георги хотела уже заново начать его, когда тяжёлые шаги послышались у двери в коридор, она осторожно открылась и в ней показалось круглое, румяное лицо охмистрины Замехской.

Дземма, как итальянка, не принадлежала к её штату, мало видела её и не очень любила. Поэтому она догадалась о каком-то особенном поводе этого визита, которое приняла довольно холодно.

Охмистрина умело говорила по-итальянски.

– Так давно, так давно я не видела прекрасную Дземму, – сказала она, входя, – что миновать её дверь я не могла противостоять искушению. Позволишь поздороваться?

Любимица молодого короля и старой королевы теперь так привыкла к лести и к насмешкам над ней, что её это ничуть не удивило. Приняла охмистрину любезной улыбкой.

Бьянка, брови которой стянулись, потому что, должно быть, имела какое-то особое отвращение к польке, закрутилась только и вышла.

Замехская села на первый стул ближайший к окну.

– Ты сегодня красиво выглядишь, моя королева, – сказала она Дземме, – хотя ты всегда так прекрасна!

– А вы так любезны! – кисло шепнула итальянка.

Разговор не удавался.

Охмистрина вспомнила о нескольких событиях этого, о том, что приказала королева, что назавтра готовилось, о девушках, предназначенных на службу. Дземма молчала, покачивая головкой.

Тем временем, как бы нехотя, Замехская начала из бокового кармана вынимать коробочку, которая обратила внимание Дземмы.

– Ты, будучи красивой, любишь и умеешь ценить всё, что красиво, – начала медленно охмистрина, – ты должна увидеть эту игрушку… Я именно только для того и зашла к тебе, чтобы тебе её показать. Что ты скажешь о ней?

И, медленно отворив коробочку, Замехская положила на колени Дземмы эту запонку с рубином, которую ей вручил Дудич.

Итальянка, наверное, ничего такого чрезвычайно красивого не ожидала, равнодушно повернула глаза, но через мгновение схватила коробочку и восхищённо рассматривала маленький шедевр. Эта драгоценность на минуту её развеселила.

– Прелестно! – воскликнула она, кладя на колени коробочку.

– А, я в этом не разбираюсь так, как вы, – сказала охмистрина, – но и мне казалось, что эта драгоценность достойна королевы.

– И, верно, принадлежит также наияснейшей пани, – прервала Дземма.

Замехская покачала головой.

– А чьё это? – спросила Дземма с интересом.

Улыбка, необъяснимая для итальянки, пробежала по широким губам Замехской.

– Это моя тайна, – сказала она, – но так как у меня даже негде прятать таких дорогих вещей, оставлю тем временем запонку у тебя. Сможете рассматривать её и радоваться.

Взгляды их встретились, удивление нарисовалось на лице Дземмы.

Молчала.

– Что это значит? – спросила она.

Замехская думала над ответом достаточно долго.

– Гм, – сказала она, – это могло бы означать, что кто-то в тебя горячо влюбился, безумно, и рад бы своё божество нарядить, но боиться подойти к нему.

Дземма тут же схватила коробочку, закрыла её и молча положила на руки охмистрины.

– Я подарков не принимаю, – сказала она сухо.

– Даже когда за них благодарить не нужно? – улыбаясь, сказала Замехская. – Можешь даже не спрашивать, кто тебе это прислал.

– Я нелюбопытна.

Коробочка лежала закрытая, старая женщина открыла её снова, взяла запонку и, поднимая её пальцами против света, старалась показать всю её красоту. Опущенные глаза Дземма медленно обратила на красивую игрушку и долго на ней покоились.

– Всё-таки, – говорила Замехская, кладя запонку на атласную подстилку, – буду тебя просить, прекрасная Дземма, чтобы по крайней мере ты оставила у себя запонку. У

меня столько любопытных девушек кружит, а я забываю закрывать, отворяю так часто…

Дземма не говорила ничего, но уста её гордо скривились.

– Королевский подарок, – шепнула охмистрина, и, поднявшись со стула, положила коробочку на стол рядом с чётками.

Глаза итальянки шли за ней, она не протестовала против этого.

Старухе казалось, что насколько могла и умела, исполнила поручение. Не обещала большего. Драгоценность должна была остаться в руках, а её волшебная сила должна была постепенно воздействовать на женщину, для которой была предназначена.

Улыбкой и движением головы попрощавшись с сидевшей, задумчивой итальянкой, Замехская с поспешностью, не давая ей времени на ответ, вышла за дверь.

Едва она за ней закрылась, как Дземма встала со своего стула у окна. Она живо приблизилась к столику, схватила поставленную коробочку, достала из неё запонку и повернулась с ней к окну.

Только теперь она могла рассмотреть со всеми подробностями этот шедевр не ювелира, а скульптора, который маленьким фигуркам умел придать такое изящество и такую жизнь. Она забыла, наверное, о происхождении этого таинственного подарка, была вся пронизана восхищением. Запонка казалась ей несравненной красоты.

После долгого её обращения во все стороны, она шла уже положить его в коробочку со вздохом, когда вдруг в открытой двери показался возвратившийся с прогулки Сигизмунд Август, в чёрной одежде итальянского покроя, в плащике на плечах, красивый и так по-королевски выглядящий, что в нём каждый должен был угадать пана.

Прежде чем у Дземмы было время спрятать запонку, молодой король уже увидел её. Был он большим любителем дорогих камней и изысканных, искусных ювелирных работ, которых позже остались после него огромные коллекции.

– Чудесно красивая, не правда ли! – воскликнул он. —

Я её знаю, потому что мне приносили её на продажу, но была слишком дорогая, а я без денег. Значит, моя добрая мать купила, чтобы дорогую Дземму в неё нарядить. О, как же я благодарен…

Итальянка сильно зарумянилась, но не смела или боялась отрицать сразу… молчала.

Август держал в руках запонку и его глаза на неё радовались.

– О, эти итальянцы! – воскликнул он. – Эти итальянцы… что за мастера; ни один народ на свете не похвастается такими, как у них, художниками, скульпторами, умельцами. Ни французы, которые тоже делают красивые игрушки; ни испанцы, оружие которых бывает чудесным, соперничать с итальянцами не могут.

Король положил запонку на стол, а глаза обратил на Дземму, которая, жаждущая, ждала этого взгляда. Он оглянулся вокруг, притянул её к себе и оставил поцелуй на её губах.

– Подожди меня, – шепнул он, – до встречи вечером…

Даже до порога проводила его итальянка… ещё один поцелуй, и она одна вернулась – не к окну и стулу, но к волшебной запонке. Взяла её в руки. Странные мысли путались в её головке.

– Для молодого короля запонка была слишком дорогая! – говорила она себе. – А этот незнакомец купил её… для меня.

Кто это может быть? Значит, богатый. Может, кто-нибудь из князей, которые бывали на дворе, которые видели её при королеве? Какой-нибудь Острожский? Силезские князья или немецкие?

В мыслях она пробегала их всех, но равнодушно, насмешливо, потому что сердцем и душой была с Августом. На что ей были все эти паны, эти влюблённые князья? У ней был он один, и того хватило на всю жизнь.

Затем ей в голову пришла Бьянка и она зарумянилась от гнева и гордости.

Как эта девушка посмела свои легкомысленные романы с молоденьким королевичем сравнивать с этой великой любовью, величественной, клятвенной, которая её, Дземму, соединяла с королём! Она никогда не могла прекратиться!

Разве её интересовало то, что его хотели женить! Он никогда любить не мог и жить с женой. Навязали ему её, заставили силой – он был королём, должен был сделать это для короны, для старого отца.

В Боне имела Дземма такую опекуншу, мать, защитницу.

А нужен ли ей был другой союзник, чем собственные улыбка и взгляд, чем сила, какую имела?

Песенка весело вырвалась из её уст…

Однако же она смотрела на запонку и говорила себе, просто так, из пустого любопытства: кто бы это мог быть?

Гадала, но угадать не могла. Нужно было спросить Замехскую, которой незачем было делать из этого тайны.

Она начала снова укладывать драгоценность на её атласную подушечку, хотела закрыть, но не могла насмотреться – такая была красивая.

Подобало ли её оставить? Надо её было отдать?

От неё совсем ничего не требовали… поэтому почему не могла сохранить подарка? В то же время её взгляд упал на красивые коралловые чётки, которые показались обычными и бедными. Они не могли идти в сравнение с рубином, который имел в себе что-то горячее, как человеческий взор.

Добрый час грезила Дземма наедине с запонкой, и так как-то с ней подружилась, так к ней привязалась, что уже казалось невозможным её вернуть.

Король Август был таким рассеянным, так мало ревновал, что, наверное, уже не мог спросить о происхождение этого подарка. Он вообразил, что это был подарок старой королевы, и больше, наверняка, о том не заботился. Только при Боне взять запонку и похвалиться ею было нельзя. Глаза старой королевы видели всё и, должно быть, она знала всё, что с ней тут делалось. Она не дала бы отделаться от себя домыслом, спросила бы и узнала, кто прислал, и может, разгневалась бы.

Не брала ли сама королева подарков?

Вечером, как обычно, должен был прийти король; но перед этим часом Дземма ожидала Замехскую, которую хотела расспросить. Что-то ей говорило, что она придёт.

Действительно, перед сумерками пришла старуха с улыбкой на широких губах.

– Ну что, моя королева? – сказала она. – Ты разглядела эту прелесть?

Дземма не скрывала восхищения.

– Правда, – воскликнула она, – чудесно красивая игрушка; но если бы даже у меня было желание её сохранить, что я скажу королеве, королю?

Охмистрина задумалась.

– Мне кажется, – сказала она, – что лишь бы ты хотела и умела, король подумает, что это дар матери, а королева – что подарок сына. Тебя не заставляют объяснять.

Нежнее, чем обычно, итальянка приблизилась к Замехской, благодаря её, как избалованный ребёнок.

– Но вы мне скажите, от кого этот подарок? – шепнула она.

– Сядем-ка, – ответила охмистрина, – я отяжелела, весь день на ногах и стоять мне трудно. Могу ли я поговорить с тобой открыто?

Девушка живо кивнула головой.

– А! Прошу тебя.

Замехская к ней нагнулась.

– Ты понимаешь, что такой княжеский подарок доказывает большую любовь. Мила она тебе, или нет, заплатишь ты за неё, или не дашь ничего… чем она тебе вредит? Иметь в запасе любовь мужчины, хотя бы для будущей мести… всегда хорошая вещь. Любовник может вовсе не понравиться, но поэтому пригодится!

Охмистрина вздохнула.

– Если я сегодня тебе об этом скажу, знаю, что тебя это возмутит – добавила она, – но я старая, много пережила. Верь ты мне, любовь королей долго не длится…

Дземма возмутилась.

– Любовь не равна любви! – воскликнула она.

– Да, моя дорогая, но и самая горячая кончается, а та из них, которая очень сильно горит, быстрее в пепел обратится… Молодого короля женят.

Итальянка покачала головой.

– Он поклялся… не оставит меня!

Замехская молчала.

– Скажи мне только, кто прислал этот подарок? – спросила итальянка.

Старуха сильно забеспокоилась.

– Если, судя по нему, будешь искать высоко, – сказала она. – то очень ошибёшься. Человек маленький, бедный, но ужасно любит тебя.

– Маленький! Бедный! – повторила Дземма, и брови её нахмурились, а губы гордо надулись. – Маленький, бедный… и смел поднять глаза на меня! – воскликнула она тихо, устремив взор в пол, точно в нём искала слова разгадки.

Охмистрина перестала говорить.

– Кто же такой? Кто? – настаивала Дземма. – Я не могу угадать…

– Потому что не знаю, поглядела ли бы ты когда-нибудь на такого бедного, и однако ты вскружила ему голову. Что бы было, если бы ты хотела его заполучить? Тогда не запонку дал бы для тебя… жизнь. Иметь человека такого преданного тебе… Дземма! Это что-то стоит.

Итальянка с важностью королевы поднялась с сидения.

– Для меня? – ответила она гордо. – Но ты забываешь, что за мною королева, которая тут властелин, и молодой король, который если не имеет ещё в руках скипетр, то завтра его будет иметь! На что мне другие помощники?

– Если ты не предвидишь, что они могут тебе понадобиться, – сказала Замехская, – что я тебе скажу?

– Я хочу, однако, знать, кто мне прислал запонку! – настаивала Дземма.

– Хорошо, с одним условием, – сказала охмистрина, – если дашь мне слово, что всё-таки её сохранишь. Он никакой благодарности не требует, нет, нет!

– Согласна, – весело отвечала девушка. – Что мне за дело! Драгоценность очень красивая, хотя бы человек, что его дарит, был отвратительный.

– Ты угадала, – ответила, также смеясь, старуха. – Ведь ты должна знать о Петрке Дудиче?

Крик вырвался из груди девушки, которая заломила руки.

Этот смешной, несуразный, наряженный напоказ и на посмешище, старый, грубый придворный, над которым весь двор насмехался… этот смел поднять на неё глаза.

Гнев и возмущение не дали ей говорить.

Хотела бежать за коробочкой, чтобы бросить её под ноги Замехской, которая терпеливо на неё смотрела.

– Не гневайся! – сказала она. – Солнце и жабам светит! Он смешон, но пан всем ртом. Ни один из тех, что тут красуются как магнаты, не сравнится с ним богатством. Можешь заключить из подарка, что с деньгами у него проблем нет.

– Но я не хочу знать ни его, ни этих богатств, – воскликнула в отчаянии итальянка. – Я не вынесу, если он приблизится ко мне, не разрешаю, чтобы смотрел на меня!! Нет, нет…

– Это мне трудно будет запретить, – прервала Замехская, – но от тебя он ничего не требует.

Сказав это, охмистрина, которая расплатилась за кольцо, встала, не желая дольше продолжать разговор. Шепнула что-то тихо Дземме, вышла и оставила запонку.

Что позже делалось с Дземмой, вплоть до того торжественного часа, когда нарядная, с лютней в руке она приняла входящего потихоньку молодого короля, сколько раз содрогнулась белыми плечами при воспоминании о Дудиче, как обещала себе при первой возможности просверлить его взглядом, как решила отбить у него охоту и оттолкнуть, мы рассказывать не будем.

Назавтра Петрек знал уже, что подарок был принят, и потёр руки очень счастливый, будто бы у него дело не шло ни о чём больше.

В то же время охмистрина, не скрывая от него, рассказала ему, как его приняли – как девушка была горда, неприступна, и как мало он мог от неё ожидать. Казалось, всё это производит на Дудича очень мало впечатления. Он имел какое-то своё собственное понятие, планы и расчёт. Он благодарил охмистрину, точно она выхлопотала ему самую большую милость.

С одной стороны рассчитывая на расположение старой королевы, с другой на некоторые связи с людьми, окружающих короля, имея обещание места под боком молодого короля, он колебался теперь, к какому лагерю пристать, где было бы выгодней.

Особой симпатии он не имел ни к кому, прежде всего любил себя.

Идти под руководством Бонера против Боны и молодого короля – это могло кое-что обещать; но итальянку он боялся. Держаться с Боной? Это означало, что должен был долго ждать, пока Дземма стала бы ей ненужна.

В этой неопределённости, как раньше, так и теперь, он остался на нейтральном положении ждать и использовать первую удобную возможность.

Он знал, что через несколько месяцев должна приехать молодая королева. Сразу же по её прибытии должна была начаться борьба, а протянутья долго не могла, потому что Бона медленно действовать не умела. Король был старый и всё более слабый… Он не скрывал от себя, что ему предстоит тернистый путь; но когда глядел издалека на это чудо красоты, которое было наградой за труды, и говорил себе: «Будет моей!», – никакая жертва не казалась ему слишком великой.

Все считали Дудича весьма ограниченным человеком; трудная и нелепая, как он сам, речь ещё сильнее подтверждала это убеждение, – чуть ли не шутили над его глупостью. Он никогда не считал себя очень умным, но чувствовал, что теперь какая-то горячка, наполовину амбиции, наполовину любовь придавали ему силы и разум, каких не имел никогда.

Смотрел на людей и ему казалось, что видел их насквозь и понимал, обдумывал планы и чувствовал, что они не были такими уж плохими. Не отличались они слишком сложными выдумками, были крайне простые, но знание обычной природы человека служило им фундаментом. Верно, что тот, кто рассчитывает на людскую слабость, самолюбие и тщеславие, жадность, желание мести и т. д., тот редко ошибается.

Дудич не был теперь таким глупым, как о нём думали.

Пару раз он показался при дворе старого короля, в котором он всё ещё числился, крутился перед глазами Бонера и других, но никто в нём здесь не нуждался, даже не изволил на него глядеть. Пошёл, однако, поджидать на проходе, не бросит ли на него взгляд старая королева, не скажет ли ему доброго слова. Тут ему повезло больше.

Бона знала всё и, кажется, что любовь смешного Дудича к прекрасной Дземме не была для неё тайной, поэтому, может, уже теперь рассчитывала на него, когда будет нужно избавиться от итальянки.

Она знала сына, предвидела, что эта любовь должна остыть и закончиться. Тогда Дудич мог служить для того, чтобы она избавилась от бремени. По этой ли причине, или оттого, что нуждалась в большом количестве слуг и отобрать их хотела у противников, королева показала Петрку милостивое лицо.

Проходя через пару дней около него, она остановилась.

– Есть у тебя дела при короле? – спросила она.

– Там во мне не нуждаются, – ответил Дудич.

Бона кивнула головой и пошла, но прошло много времени, а этот вопрос не дал никаких плодов.

Петрек регулярно приходил в замок, одетый самым необычным образом, точно хотел вызвать смех, останавливался то тут, то там в ожидании приказов – никто их ему не давал. До вечера он мучился так, блуждая по приёмным, просиживая на лавках, предлагая услуги, которых не принимали; чаще всего в город он возвращался поздно, пригласив на вино кого-то, кто ему нужен.

Дудича избегали, потому что его общество смешило людей, которые были с ним, но те, кто нуждался в деньгах, льстили ему. Дудич, когда рассчитывал, что подарок окупится, давал, хоть экономно.

С того времени как он подарил прекрасной Дземме запонку, хотя итальянка презрительно, гневно, гордо смотрела на него и явно избегала, Петрек упорно ей навязывался.

Порой она бранила его – он кланялся; а назавтра перед ней была та же нелепая физиономия с маленьким носом, широким ртом и жалкими усами на широком на просторном поле.

Её это очень выводило из себя, она гневалась, и в конце концов сказала Замехской, чтобы запретила Дудичу это преследование.

Говорить ему об этом было как о стену горох – слышал, но не слушал.

Запонку она приняла.

Дудич ломал голову, что бы теперь послать такого красивого и заманчивого, чтобы итальянка не отказалась принять это. Он знал, что второй подарок гораздо трудней будет ей навязать, чем первый, а стоял на своём, что завоюет прекрасную девушку княжескими подарками.

Сам он особо не разбирался в произведениях искусства и не сумел бы, может, отличить итальянской работы от отечественной, но у него был знакомый итальянец художник. Он снова велел ему розыскивать самые восхитительные драгоценности. В то время в Польше их хватало, потому что связи с Италией и торговля всякого рода поделками оживились. Из Венеции и Генуи текли такие искусные филигранные цепочки, пояса, ожерелья, кольца. Обычай дарить подарки обеспечивал их продажу; многие вельможи так любили драгоценности, что наполняли ими целые сундуки.

Поэтому Дудичу, который не жалел на это денег, легко удалось найти пояс филигранной работы, такой красивый, что люди сбегались посмотреть на него. Он был очень дорогой, но Петреку было это безразлично, ему было важнее, чтобы не было равного. Таким образом, он привёл десяток упрошенных знатоков, чтобы оценили и сказали, как им кажется. Все признавали его шедевром. Дудич немного поторговался, заплатил и забрал. Ломали себе голову, для кого? А так как он был немолодой и некозистый, смеялись над ним.

Однажды утром Замехская его увидела входящим снова.

Он начал с того, что после приветствия преподнёс ей в подарок несколько пар дорогих в то время, искусно вышитых, ароматных и очень красивых перчаток. Она сразу поняла, что чего-то будет от неё требовать.

– Ваша милость уже однажды оказали мне свою благосклонность… я снова лезу под ваши крылья.

– А, пане Петр, – живо ответила старуха, – крыльев я не имею, а что раз удалось, второй, верно, не получится.

Дудич покачал головой и достал из-под плащика коробочку; не говоря ни слова, открыл её и показал золотистый пояс – настоящее чудо. Казалось, что он сплетён, вышит из тонюсеньких, как волос, нитей. Каждый кружочек, каждое звено, каждая частица имела в себе столько сплетений, искусных изгибов, фантастических линий, что глаза в этом терялись. Сколько работы и терпения, сколько времени было нужно, чтобы из этих частичек, так красиво и старательно выделанных, создать такое произведение, так богато и широко развёрнутое.

Замехская остолбенела и задумалась.

«Как этот человек её любит! – думала она.

– Ну что? – сказал он. – Разве не стоит подарок королевы? Пусть им забавляется, я ничего за него не хочу, ничего… даже, чтобы смотрела на меня; пусть только знает, что я упрямый.

– Но для чего тебе это, – сказала погрустневшая Замехская, – когда этим сердце не завоюешь?

– Чем вашей милости вредит, что глупый человек дурака валяет? – смиренно ответил Дудич. – Лишь бы приняла, лишь бы его припоясала, я ничего больше не хочу.

– Тогда люди увидят! – воскликнула Замехская.

– Подумают, что её так король наряжает, – ответил Дудич.

– А король?

– Король на это не будет обращать внимания.

Охмистрина ещё колебалась, когда Петрек поцеловал ей руку, бросил коробочку и пошёл.

Идти с этим подарком у старухи не было отваги.

Она долго думала и размышляла.

В полдень, когда все девушки были при королеве, старая охмистрина осторожно вкралась в комнату Дземмы, положила на стол коробочку и незаметно выскользнула.

Вскоре прекрасная итальянка вернулась в свою комнату. Села у окна отдыхать, была грустна и не сразу, ища работу на столе, заметила коробочку.

– Был король и, должно быть, её оставил! – воскликнула она, хлопая в ладоши.

Она с нетерпением её открыла и вскрикнула от удивления и радости. Именно нечто подобное она хотела; такой ажурный пояс был её мечтой.

Она тут же оделась. Он так подходил к её платью, по размеру, точно сделан был для неё. Хотела в нём принять вечером Августа.

Но каково же было удивление прекрасной Дземмы, когда Август холодно и даже немного гневно объявил ей, что не он этот пояс положил здесь, что вовсе о нём не знал.

Королева дать его не могла, он был чересчур дорогой, а она обычно маленькими подарками сбывала самых любимых ей.

Уже поздно, беспокойная, она побежала к Замехской.

Охмистрина была готова к этому визиту.

Лицо итальянки горело от гнева… может, не от того, что подарок её обидел, но что должна была от него отказаться, не принять, а так жаль было лишиться этого украшения, которое некоторое время считала уже своим.

Замехская отказалась; ни о чём не знала…

– Может быть и вернее всего то, что он тебе его прислал, – сказала она, – никто другой, но не через меня. Он использовал кого-то иного. Я об этом ничего не знаю, а ты сиди тихо. Спрячь его и не ломай себе голову.

Резко поговорив с охмистриной, итальянка с поясом вернулась к себе. Ночью она долго размышляла. Бона, которая знала обо всём, рано или поздно об этом должна была узнать. Не оставалось ничего другого, только сказать ей правду и подчиниться приказам. Она должна была осудить виновника.

Почти каждый день утром королева сама обходила комнаты своего женского двора, где ничто не ускользало от её глаз. Иногда она сидела у Дземмы, отдыхая какое-то время, та была теперь в фаворе.

Чуть только королева заняла обычное место, Дземма опустилась рядом с ней на колени. Она хотела поверить жалобу, сильный гнев своей пани. Она открыто рассказала об ухаживаниях Дудича, о том, что он нагло навязывал подарки; просила наказать преступника.

Бона холодно выслушала рассказ и велела сперва показать ей драгоценности, при виде которых крик изумления вырвался с её уст. Она прекрасно смогла оценить их ценность. Она покачала головой и язвительный смех закончил выкрики и похвалы.

Она не показала ни малейшего гнева.

– Спрячь это, – сказала она, – никогда подарков, особенно таких прекрасных и дорогих, отталкивать не следует. Какое тебе дело, что старик сходит с ума по тебе!

– Он мне надоедает! Это меня почти смешной делает! – отозвалась Дземма. – Преследует меня глазами, ходит за мной! Его любовь меня обижает!

Бона слушала холодно.

– Хочешь избавиться от него на какое-то время?

– А! Я рада бы навсегда, – ответила Дземма.

Королева на неё странно поглядела.

– Не обращай на него внимания, – прибавила она, – тем временем я постараюсь о том, чтобы мы убрали его из Кракова. Я не могу его торопить из-за того, что он тебя любит… всякую любовь прощать нужно. Жаль, что такой отвратительный и старый.

В глазах Дземмы стояли слёзы.

– А! Я ни в какой любви никого на свете не нуждаюсь, – сказала она.

Бона встала, не отвечая ей на это, прошла в молчании комнаты и оставила её одну.

Вечером Дудич стоял на проходе, чтобы поклониться королеве и напомнить о себе, и думал, что она, как обычно, пройдёт рядом, когда вдруг Бона останововилась и кивнула, чтобы приблизился.

– Придёшь ко мне завтра утром!

Означало ли это милость, или, напротив, жалобу, может, – не угадал Дудич. Лицо старой итальянки казалось ему не слишком гневным. Он ломал себе голову домыслами и ранёхонько был в приёмной.

Там он ждал довольно долго, прежде чем его, после многих других, впустили.

Бона сидела на своём огромном утреннем кресле, обложенном подушками, с головой, покрытой чёрным кружевным платком, с ногами, вытянутыми на выстеленную высоко подножку, переберая в руках бумаги, которыми был завален стол, стоявший перед ней.

Она насмешливо посмотрела на чуть встревоженного Дудича, который на эту утреннюю аудиенцию нарядился равно претензионально и странно, как обычно для покоев. Этот наряд контрастировал с его старой и уродливой физиономией самым поражающим образом, делая её смешной.

Через минуту, когда он ждал, может, увещевания, Петрек услышал довольно мягкий голос.

– По-видимому, у короля тебе нечего делать, – сказала она, – там их и без тебя достаточно; а мне нужен посол. Я просила, чтобы мне разрешили тобой попользоваться. Ты поедешь с письмом.

Тут королева как бы умышленно задержалась. «Ты поедешь с письмом» – могло означать вместе несколькомильное путешествие и очень длинную экспедицию в свет. Покинуть Дудичу Краков было теперь так ужасно трудно! Но противоречить королеве, стараться отказаться было невозможно. Её возмущала малейшая вещь. Дудич поклонился.

– Ты поедешь с письмом, – повторила она после минутной паузы.

И снова последовало раздражающее неопределённостью молчание. Бедняга стоял как на горячих углях. Куда он поедет?

– Приготовься в дорогу, – добавила Бона, – а потом приходи за письмом. Поедешь в Висничу к Кмите, или туда, где он находится, потому что и в Пжемысле, может, придётся его искать. Ты должен привезти мне ответ.

Сказав это, королева взяла другие бумаги, а Дудич вышел, дыша свободней. Путешествие в Висничу было очень маленькой прогулкой, а в любом случае Кмита не мог быть далеко.

* * *

Целый вечер Дудич посвятил своим сборам в дорогу. Начиналась зима, время для поездки было не слишком приятное и неудобное, – но расстояние небольшое. Где был Кмита в то время, с точностью он не мог узнать. Говорили разное…

В любом другом случае Дудич мог смело проделать это путешествие с одним слугой на коне, но как посол королевы и как влиятельный человек он хотел выступить прилично. Насколько до сих пор он скупился и латал старые епанчи (которые, закрывшись, наедине с собой теперь донашивал), настолько, как богатый землевладелец краковской земли и будущий муж прекрасной итальянки, он хотел показать себя эффектно, чтобы никто не сомневался, что он принадлежал к вельможам. Как тебя видят, так и описывают, повторял он себе.

Поэтому вместо одного слуги он взял пятерых всадников в похожих цветах, одинаковая упряжь была на конях, оружие и т. п. Для вещей шла повозка, покрытая шкурами, в которой помещалось то, что было необходимо для поездки и для появления в покоях.

До сих пор Дудич знал Кмиту из той широкой огласки, какую имело его имя, из рассказов, которые о нём кружили, видя его издалека, когда он был в Кракове. Хотя он ехал к нему только с письмом королевы, доступ к такому человеку, каким был Кмита, вовсе такой простой вещью, как казалось, не был.

Кмита уже в то время был одной из наиболее выдающихся и популярных личностей в Польше, которую одни превозносили до небес, другие делали авантюристом, дерзким и опасным.

Он и гетман Тарновский, непремиримые враги, вели между собой войну, которая, насколько отвратительна и невыносима была гетману, настолько угождала Кмите, потому что поднимала его.

Об этом господине можно сказать, что он первый в новейшей внутренней истории Польши олицетворял собой всю дерзкую спесь магната-шляхтича, со всем, что она имела в себе благородного и пагубного. С ненасытными амбициями, несравненной гордостью, везде и всегда желающий быть первым, Кмита не отказывался прокладывать себе дорогу мечом и кровью к тем ступеням, которых хотел достигнуть. Куда не мог достать достойными средствами, готов был пробиваться самыми недостойными способами. Прав ли был, или нет, тот, кто противостоял, он должен был победить, лишь бы это немного стоило.

Ради известности, ради славы, ради силы он также приносил жерты, делая добро, помогая людям, основывая монастыри, обеспечивая духовных лиц.

Но с другой стороны после подаяний для костёлов и орденов на следующий день, из жадности, потому что всегда был жаден до денег, забирал десятину, нападал на поля, грабил земли духовных лиц.

Деньги в один день разбрасывал с невероятной расточительностью, назавтра более деятельно грабил.

Чистая, великолепная, богатырская фигура спокойного гетмана Тарновского, возвышающаяся над иными в это время, тот идеал вождя и гражданина, был для него солью в глазу.

Поставленный рядом с Тарновским, Кмита при всей своей мощи магната, каким стал после смерти брата, в действительности должен был казаться только смутьяном и авантюристом.

Даже если бы после сменил привычки и приобрёл необходимую умеренность, воспоминание о проделках молодых лет обременяло бы его и преследовало. Но ни темперамент, неукрощённый возрастом, ни приобретённые привычки, ни, наконец, люди, которыми он окружил себя, не позволяли ему измениться.

В Пжемиском и теперь дрожали все, кто с ним соседствовал… а двор Кмиты, составленный по большей части из изганников, знали чуть ли не как шайку разбойников. Не было среди них ни одного, который не был бы известен несколькими совершёнными убийствами; ни одного, который бы, оставленный Кмитой, не угодил под нож палача. Маршальская протекция и прикрытие давали им, однако, безопасность. Разумеется, что он, держа в руках их жизни, распоряжался ими, как хотел, и что по его приказу должны были быть на всё готовы. Чтобы показать свою силу, Кмита также теперь давал в усадьбе приют всем, кто враждовал с духовной властью и церковью.

Он заботился о женатом Ожеховском, он воспитывал Марцина из Опочны и Кровицкого. Он, однако же, не разрывал с католицизмом, даже причислялся к ревностным, но когда дело шло о демонстрации силы, он готов был на всё. Ему безнаказанно сходила самая чудовищная насмешка над законом.

В этом человеке, как во многих ему подобных, было две ипостаси: одна гладкая, обтёсанная некогда на императорском дворе, фигура красивая и панская, подкупающая сладкой речью, другая – распоясанная, дикая и необузданная.

В Кракове, среди магнатов и князей, окружённый прекрасным двором, который никакому другому не уступал, Кмита принадлежал к тем избранным воспитанникам запада, делающим тогдашнюю Польшу равной и подобной самым изысканным европейским дворам.

Только гигантская гордость могла выделить его среди учеников других итальянских академий, среди придворных королей римских и императоров, потому что имела в себе что-то почти дикое.

Кмита снова был совсем другим в своём доме в Висниче, на охоте, в своих домах в Пжемиском, когда его окружали те печально известные Щербы, Пелки, Розборский, Кумельский и Одолинский.

Кмита с ними забывался, отбрасывал своё достоинство и распоясывался на пиршестве, которое часто заканчивалось кровью.

Этих пиршеств на памяти осталось много. Он сам, может, их стыдился, но отказаться не мог. Скупой, ненасытный в жажде золота, за столом, когда напивался, разбрасывал его, раздавал земли, транжирил то, что вчера вырвал, и в обществе разбойников дичал и шалел. Затем следовало отвращение к ним и себе самому, но кто раз связался с такими людьми, тому избавиться от них, несмотря на омерзение, трудно. Впрочем, Кмита так же нуждался в них, как они в нём, потому что амбиции, соперничество с Тарновским, множество врагов, каких нажил, покоя не давали. Поэтому он должен был обороняться – одно насилие вызывало другое.

Дудич, собираясь в Висничу, думал о том всём, что когда-либо слышал о Кмите; эта встреча с фаворитом и поверенным королевы его несколько тревожила; а гораздо сильней бы забеспокоился, если бы мог предчувствовать, что вёз под печатью в письме Боны.

В нём было приветствие, несколько слов, нелёгких для понимания, и требование к маршалку, чтобы того, кто привёз письмо, старался в течение какого-то времени задержать у себя, хотя бы под предлогом написать ответ.

Королева, желая освободить Дземму от настырного воздыхателя, отправила его, а в инструкции было указано, если бы он Кмиты в Висниче не нашёл, ехать за ним туда, где он мог находиться.

Из ославленной громады кмитовчиков Дудич знал нескольких. Пелко, Янко и Пётр Белый гостили у него некогда поблизости от Величек и он был с ними в достаточно хороших отношениях. На эти связи с двором маршалка Петрек также много рассчитывал.

Он не доехал ещё до Висничы, когда, заехав на ночлег в постоялый двор в деревню Костёльную, когда увидел у кормушки верховых коней и начал расспрашивать, чьи они были, узнал, что в избе у еврея на кровати как раз лежал раненый пан Пелка, которого он знал давно.

Ему было на руку что-нибудь от него узнать, поэтому вошёл в альков, в котором, силой выгнав семью хозяина, расположился Яцек Пелка. Из подушек и перин, в которые спрятался славный рубака и убийца, едва выглядывала усатая и бритая голова и глаза в ней, сверкающие кровью. Сначала не узнал его стонущий от ран слуга Кмиты, только когда Дудич напомнил о себе, тот взглянул на него мягче.

Два дня тому назад на ночлеге Пелка, встретился с двумя землевладельцами, дошло до спора, куда поставить коня; а голова у него была горячая; достав саблю, он так подрался с ними, что упал на землю, обливаясь кровью. Они сбежали, зная, с кем имели дело, а Пелка, ожидая карету, должен был, едва перевязав раны, лечь в постоялом дворе.

Таким образом, он начал разговор с рассказа и порицания тех, кто осмелился сопротивляться нападению, и клялся, что сожжёт обе усадьбы, а их повесит.

Дудич не скоро мог от него что-нибудь узнать, объявив, что едет с письмом королевы к Кмите в Висничу.

– Напрасно его там не ищи, – ответил Пелка, – они выбрались с Розборским к Сану землевладельцев разуму учить. Их потянулась большая кучка, и что выйдут победителями и на своём поставят, сомнений нет; но потом будут триумф праздновать, и как пировать начнут, не скоро протрезвеют, чтобы в Висничу могли вернуться.

Дудичу вовсе было не по вкусу гоняться за этой экспедицией, в которую деятельно вмешиваться не хотел, потому что, следуя с Кмитой, мог также легко получить за него шишек. Он бы предпочёл ждать маршалка в Висниче, но был отчётливый приказ королевы.

Сомневаться в том, что поведал Пелка, он не имел ни малейшей причины; никто лучше него знать и предвидеть не мог, где обращается Кмита.

Поэтому нужно было ехать к Сану, дальше, и хотя он рад был исполнить поручение королевы как можно скорее, идти в огонь не имел охоты. Таким образом, он решил ехать дальше, особенно не спеша, поручая Провидению опеку над собой.

Пелка, которому в еврейской кровати с ранами было скучно, вынудил его чуть ли не каждый день оставаться с ним и играть с в шахматы, и ограничиться еврейской рыбой.

Зато дальнейшую дорогу Яцек так хорошо ему наметил, что никого уже не нужно было расспрашивать. Пелка не раз бывал в тех пжемиских экспедициях, знал дороги, был уверен, что Кмита по иным не поедет. Поэтому Дудич всё равно приобрёл от встречи, а так как на другой день подъехала карета за Пелком, он помог его в ней поместить, прикрепить и укрыть, и сам во имя Божье двинулся по следу Кмиты к Сану.

Ехал Дудич очень грустный, хотя впервые в жизни имел то удовольствие, что по пути благодаря сопровождающей его солидной кавалькаде и карете его принимали с некоторым уважением.

Дороги были ужасные, время года было самым отвратительным. Переход от осени к зиме, от зимы к весне, особенно в те годы, когда зима не была суровой и с трудом устанавливалась, в наших краях становится невыносимым. По очереди мороз со слякотью, грязь с сугробами, снег с дождём, сильные ветры делают это время наименее подходящим для путешествия. А так как Дудичу не столько, может, себя (он был закалён), сколько парадных лошадей было жаль, он плёлся медленно.

Приближаясь к театру этой экспедиции на строптивого соседа, Дудич заранее получил сведения о Кмите. Он был громким на далёкие расстояния, потому что когда Кмита хотел показать свою мощь, не обходилось без того, чтобы не досталолось и соседям соседа, родственникам и приятелям. Следовательно, дрожали и более дальние, опасаясь, как бы его дорога не выпала рядом с ними.

Как можно было ожидать, разгласили, что Кмита, а скорее Розборский, потому что маршалек отправил его с Щербой туда, где нужно было притеснять, вешать и жечь, уже учинил себе правосудие, что двух землевладельцев убили, сделали зарубки новых границ и обсыпали курганами, и что вскоре должно было всё окончиться.

Наконец, почти добравшись до места этих кровавых стычек, назавтра Дудич надеялся встретиться с Кмитой. Их разделяли только несколько миль.

На второй день, когда выехали с ночлега, неожиданно началась снежная вьюга, и Петрек так хорошо заблудился, что, когда в полдень прояснилось, оказался в том же отдалении от Кмиты, что и утром. Таким образом, получилось, что найдёт его вечером в его собственном дворе в Санице, или отложит прибытие до утра. Между тем ночевать с конями было негде, поэтому он должен был ехать под ночь.

По дороге уже были заметны следы Розборского и Щербы… Там, где стояла усадьба соседа шляхтича, около которой проходил тракт, Дудич наткнулся на свежее, ещё дымящееся пепелище, а у самой дороги лежало несколько трупов. Волки их ночью ужасно потрепали. Зрелище было ужасающее, потому что, кроме этого, на двух дверях ветер крутил трупы повешенных. Все жители деревни, усадьбы сбежали в лес, только собаки выли в пустотах, обгоревших заборах и стенах.

Дудич очень хорошо знал, что так серьёзно наказанный землевладелец другой вины не имел на себе, кроме той, что пробовал защищать свою собственность от более сильного пана.

Петреку было слишком неприятно ехать туда, где двое брали друг друга за голову, со своей головой, которую защищал и щадил; и тут по нему пробежали мурашки, когда он думал, закончено ли это дело, и не дойдёт ли до новых противостояний. Но отправиться на ночлег в Саницу он всё-таки должен был.

Опускалась ночь, когда холоп, возвращающийся из леса, указал Дудичу на большую деревню и усадьбу, горящую вдалеке от света, в которой, должно быть, находился Кмита. Подъехав ближе, ему показалось, что во дворе был разбит лагерь, великая тьма повозок, коней, людей и угнанного скота.

Едва там услышали топот коней Дудича, – боялись нападения или возмездия – все шумно закопошились, и, может, приветствовали бы гостя с оружием в руках, если бы Дудич не отправил вперёд одного из своих людей с объявлением, что ехал посол королевы с письмом, никто иной.

Тогда пьяные и распоясавшиеся солдаты Кмиты успокоились и открыли Дудичу ворота на двор. Однако в нём и вокруг в постройках, сараях, под заборами, где была какая-либо крыша, оказалась такая давка, что нечего было и думать разместиться.

Вся усадьба была ярко освещена, а из неё доносился шум, песни и бренчание дикой музыки. Из людей, которые вышли навстречу прибывшему, ни одного Дудич трезвым не нашёл. Вбежав в этот кипяток, он не знал толком, что ему делать, когда ему навстречу вышёл знакомый, его тёска Пётр Белый.

Белый был одним из самых пламенных разбойников у бока Кмиты. Маленького роста, коренастый, с кривыми ногами, фанатичная бестия, который ни своей, ни чужой крови не жалел; он славился тем, что соединял с жестокостью дикую насмешку, и, убивая, рычал от смеха. Кто попал в руки Белому, не мог ждать пощады. Если нужен был палач, Кмита предлагал себя, чтобы мучить и умерщвлять.

Когда Дудич слезал с коня, выходящий из сеней Белый узнал его и крикнул от удивления:

– Что ты здесь потерял?

– Королева доверила мне письма и приказала искать с ними маршалка.

Белый задумался.

– Тогда ты нашёл его, – сказал он, – но, пожалуй, сегодня к нему не приблизишься. Мы не готовы к приёму послов. Наш пан отдыхает, а он не любит, чтобы прерывали его хорошее настроение.

– Дайте мне где-нибудь лежанку в тёплой избе и где коней поставить, – сказал Петрек, – я тоже устал, охотно подожду до завтра.

Белый ему кивнул. Они вошли внутрь усадьбы, все комнаты которой, казалось, были полны, а шум и крики в них царили такие, точно не вельможа в нём находился, а только пьяное солдатство. Никто на недавно прибывшего не глядел. Белый проводил его через сени в тёмный уголок, а из него в пустую каморку, возможно, единственную, в которой никого не было, потому что была тесной и не подходила для пиршества. Одной не очень плотной стенкой она примыкала к огромной комнате, в которой Кмита со своими любимцами уже второй день сидел за столами. Сквозь щели Дудич не только мог видеть, но и слышать, что там делалось.

Для отдыха и ночлега угол был не очень подходящим, но коли другого не было, Петрек должен был довольствоваться им. Белый обещал прислать ему туда всё необходимое, чтобы не был голодным, и было на чём лечь. Кроме того, он заверил, что позаботятся о людях, службе и конях. Наконец он сказал:

– Кто из чужих увидит нашего пана таким, каков он сейчас, тому он, покуда жив, не простит и не забудет. Завтра, когда увидишь его, остерегайся дать ему понять, что ты здесь что-то видел и слышал.

Говоря это, Белый поднял палец и погрозил Дудичу, который и без того был уже достаточно испуган.

Ночлег он, по правде говоря, имел под крышей и в довольно тёплом углу, а вскоре принесли ему кусок жареного мяса серны, миску клёцек и большой кувшин вина; но то, что его окружало, не давало спокойно поесть. Дом, казалось, дрожал от того, что в нём делалось. Тут же через тонкую стенку Кмита пировал со своими, а Дудич, который смолоду привык находиться среди пьяного сборища рабочих солоночаков в Величке, батраков, возниц и самой дикой черни, хоть привык к ним, бледнел от страха – такие крики, песни, ссоры, шум стучали по его ушам.

Был это сущий ад.

Осторожно и со страхом Петрек нашёл себе щель, сквозь которую мог рассматривать этот шабаш разбойников, и, приложив глаз к стене, уже не мог его оторвать.

Зала была большая, а скорее сарай, опёртый на толстые деревянные столбы, освещённый факелами, дымящий пламень которых обливал светом пирующих за огромным столом, заставленном посередине.

Кмиту он сначала заметить не мог.

Он сидел в конце, над столом пирующих, на возвышении, покрытом бархатным сукном, в кресле наподобие трона; перед ним был отдельный столик, богато устланный скатертью, обшитой золотом. На двух столах поменьше по краям была расставлена серебряная посуда и такие же бутылки, конвы, жбаны и кубки.

Развалившись в своём кресле, наполовину лёжа, маршалек, одетый в делью, подбитую мехом, в собольем колпаке с пером, которого он не снял с головы, был обращён к пирующим.

Его красивое лицо благородных черт, но пламенеющее огнём, раскрасневшееся, сверкающее от пота, с глазами, будто полными слёз и в то же время искрящееся пылкостью, имело выражение неслыханной гордости и силы. Одной рукой он держался за бок и сверху поглядывал на соратников. Два подростка с бритыми головами стояли тут же, готовые к исполнению приказов. Старый, худой, богато одетый, с цепью на шее, маршалек его двора стоял за ними на страже.

Ни одной минуты не отдыхал Кмита. Бросался на стул, руками в воздухе постоянно что-то указывал, кричал, давал приказы, вскакивал, падал на сиденье, пил, давал наливать кубки и то рассылал их соратникам, то сам наполнял и жадно поглощал.

Его лицо горело, руки дрожали, глаза бросали молниеносные взгляды, он был словно в какой-то горячке безумного веселья и разнузданности. Дудич не раз слышал об этих пиршествах Кмиты, чаще всего заканчивающихся кровью, но ничего подобного он не мог себе представить. То, что он видел, превосходило его понимание.

Его охватил страх, и хотя от Кмиты его отделяла стена, он боялся поднять на него глаза, особенно, когда заметил обнажённый меч, который был тут же под рукой.

Чуть ниже за столом сидели вожди и любимцы Кмиты, прислужники его мести, палачи и убийцы, для которых не было ничего святого.

Каждый из них, как говорил Рыздорский, на родного отца бы бросился, если бы Кмита на него указал.

Лица этих людей, кроме Кумельского, также сразу говорили, кто они были. На каждом из них запечетлелись долгие годы этой жизни, между мечом палача и убийством, без надежды вернуться к миру и к обычному режиму людей. Они все знали, что ни один из них на смертном одре дома не умрёт, но падёт где-нибудь в битве или на дне башни сгниёт.

Ни один из этих вождей не имел дома, в котором мог хотя бы одну ночь провести в безопасности. Те, которым Кмита давал у себя приют, не могли сделать ни шагу без оружия и без стражи; те, что, как Розборский, имели собственные деревни, показывались в них только гостями.

Кумельский отличался от них внешностью, которая могла обмануть, хоть не был лучше них. Природа дала ему внешность изнеженного сынка, модника, человека, что выглядел вежливым придворным, хотя был суровый убийца, а изверг похлеще других.

Попасть в руки Кумельского – значило попасть к человеку, который мучил ради удовольствия мучить и вытягивать крики боли.

Делал он это с поддельной вежливостью, с насмешкой, с дьявольским фанатизмом. Но кто его видел нарядным при дворе Кмиты, с перчатками у пояса, с беретом на ухе, в итальянских дорогих одеждах и цепочках, с приятной улыбкой на устах, внешне хрупкого и нежного, принял бы его за создание бессильное и изношенное.

Между тем железной выдержкой, так же как жестокостью, Кумельский превосходил других. Был это любимец Кмиты, маршалек делал с ним, что хотел, потому что тот умел сыграть любую роль.

У других, начиная с Белого, двух Щербов, Пелки, Барановского, Одолинского, Юрко на щеках, исполосованных кровавыми шрамами, были написаны годы их службы у Кмиты.

Дальше за ними занимали места воспитанники, молодежь, которая под командой этих учителей готовилась к той же самой разбойничьей жизни. Это тоже было жестокое и безжалостное отродье, готовое на всё, чтобы доказать, что было уже зрелым и что его можно отпустить действовать по своему усмотрению.

Огромные доски, обитые тканью, на которых лежало жареное мясо, обрезанное со всех сторон сотрапезниками, представляли собой стол, заставленный, кроме того, мисками с полевкой, кашей, клёцками, фруктами, сыром в больших кусочках и творогом. Большие жбаны стояли под рукой почти каждого пирующего, а кроме них, Кмита то тому, то другому посылал от себя серебряный, часто дорогой кубок лучшего вина, выпив который, участник застолья, смеясь, прятал его под лавку и не возвращал больше.

Некоторым захмелевший Кмита, доказывая, как был им благодарен, посылал жбаны и миски. Перед одним даже стояло блюдо, полное золотых денег.

Скупой пан, когда был разгорячён вином, нередко разбрасывал тысячи, о чём потом жалел. Разбойники умели пользоваться его опьянением и целыми днями и ночами держали его у столов.

Кмита, который в более достойном обществе, с иностранцами умел вести себя по-пански, подбирать слова и показать, что не напрасно бывал на дворе императора, здесь, казалось, предпочитал развязную, дикую и бесстыдную речь. Самую обычную ругань он приветствовал улыбкой, а когда молодчики ссорились друг с другом и лезли в драку, он аплодировал им, издевался, только покалеченных и велел разнимать; за столом каждую минуту возникали такие поединки слов и угрожали друг другу кулаками, а окровавленных лиц было немало.

Дудич, прислонившись к стене, поначалу ни разобрать ничего толком не мог, ни расслышать в шуме. В глазах у него темнело, в голове кружилось.

Когда шум был слишком сильный, маршалек, стоящий за Кмитой, по его приказу поднимал вверх свою белую трость и несколько раз ударял ею сильно о пол – тишина постепенно возвращалась.

Белый как раз подошёл к пану с донесением, но Кмита ничего расслышать не мог. Приказали шуметь потише.

Тогда Дудич мог отчётливо услышать разговор.

– Из Кракова от старой королевы прибыл придворный, – сказал он.

Кмита нахмурился.

– Прямо сюда? – крикнул он. – Нужно ему было меня преследовать? Не мог подождать в Висниче?

– По-видимому, он имел такие приказы, – сказал Белый.

– Чего же старая бабка от меня хочет? – спросил презрительно маршалек. – Одну минуту спокойно ей трудно усидеть. Что с этим посланцем сделали? Кто он такой? – спросил Кмита.

– Придворный старого пана, Дудич, также старый.

Кмита сморщился.

– Оставили бы его где-нибудь на фольварке, чтобы за мной тут не подсматривал. У королевских слуг распущенный язык.

– Я спрятал его в угол, он устал, – прибавил Белый. – Ваша милость, вам не нужно о нём беспокоиться. Он с удовольствием отдохнёт.

– А письмо королевы? – кисло спросил, наполовину поднимаясь, Кмита.

– Он говорил мне, что может отдать его только в собственные руки вашей милости, – произнёс Белый.

Известие о прибытии Дудича, которое прервало охоту, была маршалку не по вкусу. Его лицо приобрело мрачное и почти гневное выражение.

Белый хотел уже уходить, когда тот обратился к нему:

– Ты говорил с тем посланцем? – спросил он. – Не привёз ли он какой-нибудь новости?

– Э! Ничего там, наверно, нового нет, – сказал Белый, – кроме того, что нам известно: что брак молодого пана решён, и что старая королева терзается из-за него.

– Гм! – крикнул Кмита. – Она терзается? Скажи лучше, что растерзает эту молодую овечку, как только попадёт в её когти. О! Попасть в руки Боны…

И он дико рассмеялся.

– Кумельский не сравнится с ней! – прибавил он, поглядывая на растянувшегося неподалёку нарядного любимца.

Тот принял скромную позу.

Принуждённая тишина, воцарившаяся около стола, это резкое закрытие всех ртов повеяли на пирующих каким-то холодом и отразились на Кмите, которому этот перерыв был неприятен.

– Чёрт бы побрал эту старую бабу, – воскликнул он, —

с её письмом и посланцем… даже тут не даёт мне отдохнуть и насладиться радостью, какая мне положена.

Неуважение, с каким Кмита отзывался о королеве, хоть был её слугой и считался самым преданным её союзником, очень удивляло Дудича. Ему казалось непонятным такое пренебрежение к этой силе. Он остолбенел.

– Забавную комедию будем иметь при дворе, – начал Кмита громко, – две королевы! Старуха, злая как дьявол, как он, завистливая, с набитым кошельком, с Гамратом и целым войском слуг и служек с одной стороны; с другой старый уставший король и молодая девушка, чужая тут, непривыкшая. А с какой стороны встанет молодой король Август? Эй! Кто угадает?

Кмита смеялся.

– Гм, – прибавил он, – мы солдаты, и там, где война идёт, хотя бы между бабами, всегда что-нибудь должно испечься для войска.

Когда Кмита это говорил, шум, который было перестал, в другом конце стола постепенно начинался заново, а так как все сотрапезники были нетрезвы, вскоре он так вырос и усилился, что Дудич остальные слова Кмиты услышать не мог.

До него долетали только чрезвычайно дерзкие выкрики против Боны и итальянцев и насмешки над королём, которые его очень огорчали.

Что должно было творится в другом месте, когда тут, на дворе пана, находящегося в дружеских отношениях с Боной, который открыто держал её сторону, такое себе позволяли?

Дудичу, разглядывающему банкетный стол, есть и пить расхотелось, забыл о сне, о котором он так мечтал. Правда, что с этими буйными пирующими за стеной заснуть было трудно.

Их крики, топот, удары кулаком о стол, звон посуды, падающих мисок и жбанов, бьющихся кубков и рюмок, дикие песни, смех, подобный рычанию, сливались в единый дьявольский хор, который ушам Кмиты, казалось, вовсе не надоедает. Он не запрещал своим приятелям вести себя там так, как им хотелось. Только когда доходило до драки, выступали разъёмщики и силой разрывали побитых, потому что никогда заранее не останавливали рвущихся друг на друга.

Была очень поздняя ночь, когда, наконец, у стоящего у щели Дудича начали подкашиваться ноги, и он был вынужден броситься на приготовленную ему постель. Была это горсть соломы, сена и потёртая шкура медведя.

Уставший, испуганный Дудич лёг, не забыв о молитвах, потому что не очень чувствовал себя там в безопасности и хотел довериться Божьей опеке.

Он лёг, думая, что, несмотря на шум, от усталости сможет заснуть, но или не была она ещё так велика, или шум был слишком ужасен, он не мог сомкнуть глаз, глаза стократно слипались ко сну, но тут же какой-нибудь грохот, или ужасающий крик пробуждал, а когда в конце концов начал дремать, он словно почувствовал лихорадку и ему показалось, что на него нападают убийцы и он должен от них защищаться. Он тоже метался и кричал, но никто его, к счастью, услышать не мог.

Всю ночь до белого дня продолжалась безумная гулянка и голос Кмиты сопровождал её до конца. Наконец постепенно начало стихать, Петрек уснул.

Когда он проснулся, увидел стоявшего над ним Белого с пальцем на губах.

– Вставай, живо, – сказал он ему, – потому что за тобой придут, чтобы проводить к господину.

Слуга Дудича стоял уже с водой, полотенцем и приготовленной одеждой. Поэтому посол как можно быстрей вскочил и, не теряя времени, начал одеваться в лучшее, что имел.

В зале рядом, которая вчера всю ночь ходила ходуном от шума, царила могильная тишина. Дудич поглядел сквозь щель, зала была пуста и на столе валялись не убранные остатки ужина. Выглядело мрачно и грязно.

Едва он имел время надеть на себя итальянский костюм, завернуть письмо королевы в шёлковый платок и вложить под одежду, когда вошёл Белый.

Сегодня тут и он, и всё выглядело совершенно иначе, чем вчера. В доме царило спокойствие, тишина и даже некоторый порядок. Белый вывел гостя через другую дверь во двор, на котором был разложен лагерь; ничего разнузданного там было не видно; за воротами ходила стража. Посередине на высоком древке развивалась хоругвь Кмиты из Среневой.

Жилище маршалка была в другом крыле обширного двора. Там у дверей, кроме вооружённой стражи, стояли придворные в богатых цветах и урядники могущественного пана, поддерживающие дисциплину. Те, что вчера у столов поясничали, сегодня ходили тут протрезвевшие, как и другие люди, едва смеясь, потихоньку шепчась между собой.

Пройдя коридор, полный слуг, Дудич попал в приёмную, в которой были собраны более достойные придворные, изысканно одетые, с бледными лицами, но важными и суровыми.

Дудичу, на которого обратились глаза всех, велели ждать. Только когда из двери, занавешенной портьерой, вышел какой-то дородный мужчина в княжеской одежде, маршалек кивнул Петру и приказал открыть дверь.

В богато украшенной комнате стоял за столом с бумагами Кмита; он был точно другой человек: панская физиономия, на лице гордость, великая серьёзность – его было не узнать.

Дудич так удивился, что потерял дар речи, и маршалек должен был обратиться к нему дважды, прежде чем тот нашёл, что ответить. Он достал платок с письмом и вручил бумагу Кмите, который, с великим почтением взяв её в руки, спросил мягким тоном:

– Как поживает её величество наша королева? Как старый король? Я надеюсь, ничего плохого вы мне не принесли? – Думаю, что ничего ни плохого, ни слишком нового нет, – ответил Дудич, – но её величество королева всегда рада знать о тех, которых причисляет к своим друзьям.

Он посмотрел, Кмита склонил голову. Он не спеша раскрыл письмо и пошёл с ним к окну.

Петрек следил за его глазами, пытаясь угадать содержание письма; но лицо Кмита всегда обнаруживало только то, что хотело, и узнать его тайны было трудно. Он читал письмо, нахмурив брови, медленно, пару раз искоса поглядел на Дудича, возвратился к письму, погрузился в него снова, задумался. Не отошёл от окна, хоть было видно, что письмо давно окончил читать.

Потом он в задумчивости прошёлся по комнате, как бы не зная ещё, что предпринять. Это письмо ему не было слишком приятным, казалось, Дудич об этом догадывался.

Наконец он приблизился к стоявшему у дверей Дудичу.

– Вы знакомы с кем-нибудь на моём дворе? – спросил Кмита.

– С несколькими, среди прочих и Белым, он давно мне знаком с Кракова.

– Это хорошо, – прервал, не давая докончить, Кмита. – Пусть он вас тут принимает и угощает, потому что у меня в голове много дел, важных, срочных, а то что королева желает, чтобы я ей донёс, нужно сначала изучить. На это нужно время. Вы должны ждать!

Дудичу сделалось холодно.

– А! Если бы ваша милость соблаговолили меня не задерживать… – воскликнул он, – мне очень срочно нужно вернуться.

Кмита быстро поглядел ему в глаза и нахмурился.

– Но вы слуга королевы, и не о вас тут идёт речь, а о её деле, – воскликнул он. – Срочно вам, или нет, это мне, по правде говоря, без разницы. Когда говорю, что нужно задержаться, ответ не нужен.

Дудич замолчал.

– Я просил бы вас, – сказал он после минутного молчания, – по крайней мере о той милости, чтобы знать, как долго может продлиться ожидание?

Кмита начал гневаться.

– Вы до избытка любопытны, – произнёс он гордо и кисло. – Я сам не знаю, как долго это может продолжаться. Вы тут не по собственной воле и не распоряжаетесь собой.

Дудич побледнел. С этим человеком даже говорить было трудно. Он немного испугался, боялся его рассердить. Ждал только, когда его отправят. Кмита прошёлся по комнате, хлопнул в ладоши. Вошёл слуга.

– Позовите мне Белого, – сказал маршалек.

Он не говорил ничего Дудичу и даже не смотрел на него. После маленькой паузы вошёл на своих кривых ногах Белый.

Кмита указал на Дудича.

– Это посланец её величества королевы, который должен тут ожидать моего ответа, а тот не скоро может быть дан; ты знаешь его, как он говорит, возьми его в опеку. И чтобы ему всего хватало, понимаешь? С вами есть люди? – спросил он.

– Пятеро, – сказал с гордостью Дудич.

Кмита пожал плечами.

– Люди и он не должны ни в чём испытывать недостатка, – говорил Белому Кмита, – но без моего ведома он не должен отсюда отдаляться. Я вижу, – добавил он, – что ему не очень-то хочется ждать.

– Но раз ваша милость приказывает… – прервал Дудич.

Кмита дал какой-то знак Белому.

– Размести его, корми и пои, и пусть ждёт… пусть ждёт! Сказав это, маршалек странно рассмеялся, насмешливо глядя на Петрека, который как всегда в своём ярком итальянском костюме выглядел довольно потешно.

Дудич покорно поклонился.

Они вышли вместе с Белым, ничего не говоря, во двор. После короткого раздумья опекун проводил посла в дом, расположенный на расстоянии нескольких десятков шагов.

– Наш пан, должно быть, что-нибудь нехорошее вычитал в письме, – сказал Белый.

– Самое худшее то, что я должен тут сидеть, – воскликнул Дудич, – потому что мне срочно нужно в Краков. Я говорил об этом пану.

– Ты это нехорошо сделал, – прервал Белый, – потому что он любит делать наперекор. Будет тебя специально держать.

Дудич заломил руки.

– Но зато, – смеясь, сказал Белый и хлопнул гостя по плечу, – могу тебе поручиться, что ни голода, ни жажды ты не будешь испытывать. Не знаю, будут ли тебя звать к столу, разумеется к маршалку двора, потому что Кмита в обычное время один ест или с равными себе… но ты не пожалуешься на нас.

– А вы тут долго думаете сидеть? – спросил Дудич, которому Белый показывал новую комнату.

– Надо было спросить Кмиту, – смеялся кривоногий, – он бы тебе отвечал так же, как на первый вопрос. С ним никто никогда не знает, что он решит на завтра. Можем сидеть тут полгода, или внезапно двинемся вечером.

Уже не о чем было больше спрашивать. Дудич бросился на скамью и приказал приносить в дом свои вещи. Ему казалось, что его взяли в плен.

К столы придворных Кмиты в этот день его не звали, но прислали всё, в чём он мог нуждаться, в изобилии.

Наевшись, Дудич в отчаянии лёг спать, а оттого что вчерашнюю ночь он провёл в горячке и бессоннице, теперь сон был таким крепким, что, когда проснулся на ужин, была ночь. Никто на него не взглянул, даже Белый.

На вопрос, что делалось на дворе, люди не могли ему ответить. Послали какой-то вооружённый отряд, Кмита сидел дома.

От ночного пиршества ничего не осталось, точно оно было сновидением, – ни воспоминания, ни следа. Никто не решался говорить о нём. Между двором, стражей, людьми снова царила дисциплина и самый строгий порядок.

Для Дудича, которому было не к кому обратиться, а сказать правду, не смел, более длительное пребывание обещало быть очень тяжелым. Он не знал, что делать.

Выйти боялся, чтобы не подумали, что подсматривал и шпионил; это могло бы разгневать Кмиту.

Белый появился только на следующее утро.

Он нашёл Дудича молчаливым и подавленным.

– Ты выспался? – спросил он.

– Что же мне было делать?

– Наешься теперь, – смеялся Белый, – а когда не будет занятия, пей. Что предпочитаешь? Мёд добрый, пиво сносное, вином не похвалюсь.

Дудич вздыхал. Белый, верно, уже оповещённый Кмитой, усмехнулся. Авнтюрист, отлично закалённый, никого и ничего никогда не боялся и никакой тайны скрывать не умел.

Он посмотрел на бедного, молчаливого Дудича.

– Скажи мне, – отозвался он вдруг, – чем ты провинился у королевы, что тебя сюда к нам в наказание выслала?

– Как это, в наказание? – возмутился Дудич. – Но я у её величества в большом фаворе.

Белый начал смеяться, с жалостью поглядывая на товарища.

– Так тебе, бедняга, кажется, – сказал он. – Кто поймёт эту итальянку. Это дьявол, не женщина. Она тебе улыбается, а (тут он ударил огромным кулаком себя в грудь), я говорю тебе: ты в чём-то провинился.

Дудич аж с лавки вскочил.

– Откуда ты это знаешь? – крикнул он.

– Этого не спрашивай, – сказал Белый, – только скажу тебе: хорошенько рассчитайся с совестью.

Дудич глубоко задумался.

– Не может этого быть, – ответил он, – если бы даже хотел, как же я, маленький человечек, мог эту милостивую госпожу, которая всем у нас заправляет, подвести или вызвать у неё негодование. В конце концов мне нужна её милость, я служу ей… нет… этого не может быть!

Белый боролся с великим желанием проболтаться.

– Не выдашь меня? – шепнул он.

Петрек положил пальцы на пальцы и сделанный из них крест поцеловал.

– Ну, тогда скажу тебе, – шепнул Белый, – что в письме к маршалку нет ничего, кроме того, чтобы как можно дольше старался держать тебя при себе, не давая ответа. Дудич побледнел, слушая, потому что приказ этот не мог поместиться в его тесной голове. Он не понимал, что могло привести к этому изгнанию.

Он сел в отчаянии на скамью.

– Плохо тебе у нас не будет, – прибавил Белый, – Кмита своим иногда поскупится на корм для лошади, но чужым никогда, потому что в глазах людей хочет быть большим паном. Только ты здесь утомишься, ну, и кто знает, если дойдёт до какой-нибудь разборки, и шишек можешь получить.

Дудич не отвечал, так был погружён в себя, Белый, который увидел в окно на дворе какой-то беспорядок, не прощаясь, выбежал. Он остался тогда наедине со своими тяжёлыми мыслями.

Он не мог понять, что означало поведение королевы, потому что о том, что оно было связано с Дземмой, он вовсе не догадывался. Остаться тут надолго было для него непередаваемым мучением, именно по причине итальянки, осаду которой подарками он начал.

Он долго думал и решил в конце концов написать кому-нибудь письмо в Краков, прося о помощи, но не мог придумать, кому бы мог довериться.

Не скоро пришёл ему на память пан каштелян Бецкий, Бонер, потому что сделал вывод: если королева хотела, чтобы он был вдалеке, то, может, как раз для короля было бы хорошо, если бы он находился вблизи?

Написать письмо было удачной мыслью, потому что один из пяти человек, что его сопровождали, мог его втихаря отвезти в Краков; дело шло только о том, как написать письмо.

Дудич не получил почти никакого образования. На самом деле, он припоминал, что ходил в школу в Величке при костёле, научился там читать напечатанное, а что касается письма, то, не имея к этому способностей, только позже, когда должен был вести счета, сам научился корябать, подражая печатным буквам. Поэтому его письмо, он сам это чувствовал, будет оставлять желать лучшего, а пользоваться кем-либо на это дворе было опасно. Он вздохнул оттого, что не предвидел, как много может пригодиться в жизни умение писать.

В последующие дни делать было нечего. Белый, хотя не забывал о госте, был слишком занят, чтобы сидеть с ним часами. Наевшись, напившись, выспавшись, осведомившись о лошадях, поговорив со старым слугой, Дудич остался один и не имел других дел, кроме как, сидя у окна, рассматривать двор.

Та же его часть, которую имел перед глазами, не давала слишком разнообразного вида. Там отводили коней на водопой, приносили сено и корм в конюшню, шли батраки, проходили солдаты, а под вечер ветер заметал рассыпанное сено и мусор, либо остатки сухого снега, который уже начинал порошить.

Белый, немногословный, почти каждый день повторял одно, когда приходил:

– Наелся?

– А как же!

– Напился?

– Благодарствую!

– Ложись спать, потому что больше у тебя работы нет.

Очень не скоро Дудич напал на мысль, что, может, причиной изгнания была его любовь к прекрасной итальянке.

– Охмистрина меня предала, – повторял он сам себе.

Только через две недели Кмита выехал из Кракова назад в Висничу, а с его двором и тот невольник, об отправлении которого в Краков не было даже и речи.

конец первого тома

Том второй

Приближалась весна и условленное время прибытия молодой королевы в Краков.

После довольно тяжёлой зимы король Сигизмунд Старый, словно оживлённый надеждой на этот брак, чего он так хотел для сына, чувствовал себя более сильным. Доктора находили, что здоровье его действительно улучшилось.

Епископ Самуэль, который ежедневно видел своего старого пана, приписывал это равно приближающейся свадьбе, которую король очень хотел, как и перемене, произошедшей в обхождении с мужем старой королевы. Все обратили на это внимание, но толковали её по-разному.

В то время, когда между Веной, Прагой и Краковом шли последние переговоры об этом браке с молоденькой Елизаветой, Бона всевозможными способами пыталась ему помешать.

Она льстила себе, что вместо неё сумеет выхлопотать для сына французскую герцогиню, дочку Франциска I. Её ненависть к императору и к отцу Елизаветы, будущей снохи, усиленная тем, что доставляли ей трудности в делах неаполитанских владений, а в Венгрии и Семиграде любимой дочке, Изабелле, ставили препятствия в поддержке интересов малолетнего сына, бессильная ненависть побуждала к необдуманному безумию. Она боялась открыто выступить против императора из-за Бара, против отца Елизаветы – ради Изабеллы, поэтому тем фанатичней старалась вынудить мужа порвать с ними.

Старый король должен был выносить постоянные упрёки, сцены со слезами и криками – такие вспышки, что Бону часто выносили женщины на руках, а король после такого кризиса ложился в постель.

Когда, несмотря на всякие предостережения лекарей, эти мучительные склоки то и дело продолжались, а Сигизмунд поначалу, может, не поддавался, потому что для него дело шло о чести, о данном слове и о давней мечте: женить сына на внучке брата, – болезнь и слабость короля значительно усилились, стали почти угрожающими.

Немного позже, когда дата свадьбы была уже окончательно назначена, письма высланы, все условия обговорены, Бона вдруг почти смягчилась, замолчала, поддалась неминуемому последствию обязательств и совсем прекратила свои нападки и выговоры.

Это неожиданное спокойствие показалось таким неестественным для тех, кто знал упрямство итальянки, что с минуты на минуту ожидали возобновления войны. Между тем королева стала совсем спокойной.

Она каждый день приходила к мужу с разными делами, очень заботилась о его здоровье, вопроса о браке никогда не касалась, а если случайно затрагивали что-то, находящееся с ним в связи, она сжимала уста, вынуждала себя к молчанию.

В простоте душевной Сигизмунд, очень обрадованный этой переменой, приписывал её единственно проявленному постоянству характера.

Он был несказанно благодарен жене, что прекратила войну, и испытанное разочарование старался ей вознаградить, поощряя во всех других делах, охотно делая ей уступки, и даже против Мациевского часто склоняясь на её сторону.

Действительно Бона ходила теперь такая спокойная, отречённая, как если бы с мыслью этой связи вполне смирилась.

Одни вместе с королём радовались этому, другие, такие как Мациевский и Бонер, не верили в мир. Каштелян Бецкий повторял ксендзу Самуэлю:

– Говорите, что хотите, это коварство… я его боюсь. Самый страшный неприятель, когда притаится… а, зная природу итальянки, можно ожидать, что не напрасно вынудила себя к этой покорности. Она что-то плетёт и ждёт.

– Но что? – отвечал ксендз Самуэль. – Что она сможет им сделать, когда однажды поженяться?

– Не знаю, – сказал Бонер, – но я убеждён в том, что королева не даст себя обыграть. Поэтому нужно, не пренебрегая, быть бдительным и не трубить заранее победу.

Подскарбий имел некоторые признаки, из которых он не напрасно заключал, что то, что называлось миром и согласием, было только treuga, перемирием, служащим для того, чтобы собраться с силами и приготовить оружие.

По своей обязанности каждый день бывая в замке, общаясь с людьми, денежные дела которых делали их зависимыми от него, Бонер имел возможность узнавать больше, чем другие. Возможно, он также лучше распознавал поступки, которые другие считали нейтральными.

Он хорошо знал, что королева, обычно только поощряющая романы сына, когда они не выходили за рамки её фрауцимера, но сохраняющая некоторый decorum и внешне деятельно в них не вмешиваясь, теперь почти явно опекала Дземму и помогала сыну завязать с ней, в преддверии свадьбы, как можно более тесные отношения.

Для тех не только никаких препятствий не было, но мать их явно очень усердно покрывала – а её милость к прекрасной итальянке росла так, что во всём дворе пробуждала зависть.

Хотя романы были, вроде, покрыты тайной, знал о них весь двор, а Дземма, гордая привязанностью Августа, вовсе не стыдилась показывать, какое место занимала в его сердце.

Поразило и то, что скупая обычно королева для итальянки ничего не жалела, осыпала её подарками, наряжала, покрывала драгоценностями, а сына обеспечивала деньгами для удовлетворения самых странных фантазий любимой.

Это всё в первых месяцах 1543 года стало так бить в глаза, что Бонер, собрав много сведений для поддержки своего утверждения, одного дня, видя короля здоровым и более сильным, отважился ему об этом намекнуть.

По лицу Сигизмунда, которое ещё больше, чем обычно, нахмурилось, он мог убедиться, что коснулся очень неприятного предмета.

Король выслушал, хотя показывал признаки нетерпения, а когда Бонер договорил, он сказал, что всё считает очень преувеличенным.

– Вы все не доверяете королеве, – говорил он дальше, – а я вам говорю, что ничего плохого у неё на уме нет. Слабая для сына, потому что любит его, но браку мешать не будет, потому что убедилась, что всё это было бы напрасным.

Бонер, выполнив обязанность, не настаивал, но король, хоть объявил ему, что не верил донесениям, принял дело близко к сердцу, какое-то время терзался, наконец третьего дня утром, когда Бона пришла с ним поздороваться, он попросил, чтобы она следила за своими девушками и держала их в строгости, потому что ходят слухи, что молодой король крутит там романы – а если бы вести дошли до королевы Анны, в то время, когда должна была выслать сюда дочку, она бы беспокоилась.

Бона, которая долгое время была спокойной, чрезвычайно резко вспылила, обвиняя своих врагов в коварстве, мужа – в легковерии, и выбежала, плача и хлопая дверями.

Она тут же устроила поиски, кто в эти дни бывал у короля и мог ему донести о Дземме. Подозрение пало на Бонера.

Это, наверное, было вписано на его счёт, но дальнейших последствий сразу не имело. Король молчал, Бона тут же подавила в себе гнев, а в поведении молодого короля с итальянкой совсем ничего не изменилось.

Сигизмунд не возобновлял разговора о неприятном предмете. Зато каждый день он давал всё новые распоряжения касательно будущей свадьбы, он хотел, чтобы она была яркой и великолепной.

Он даже помнил о возницах для карет, о самих каретах. Он, может, хотел, чтобы старая королева, свою славную серебряную карету, обитую алым бархатом, дала для въезда молодой королевы, – но оказалось, что она была сломана, в ремонте, а те, что её чинили, так быстро её исправить не обещали. Поэтому не настаивали, и нужно было обойтись другими. Потом стихло.

В городе и замке знали о том, что находящиеся при старом короле, по его замыслу, заранее старались приготовить по возможности самые прекрасные отряды для торжественного въезда молодой королевы. Ксендз Мациевский, гетман

Тарновский, пан Анджей из Горки, пан каштелян Бецкий, не считая других, теперь уже закупали краски, приказывали шить, чтобы нарядить свои дворы с невиданной броскостью.

Доспехи, снаряжение привозили из-за границы.

Наперекор этой роскоши, как сначала королева отказала в своей серебряной карете, так хотела, чтобы её приятели как можно скромней и совсем не напрягаясь, только из необходимости, приняли участие в этом въезде, который хотели сделать таким прекрасным.

Но тут Гамрат стоял препятствием. Новый человек, который держал одновременно две богатейшие епископские столицы, с их доходами, не мог позволить, чтобы его затмили другие, чтобы он при них казался бедным и скромным.

– Не может этого быть, – воскликнул он, прибыв к королеве. – Война войной, а там, где тысячи глаз будут на нас смотреть, мы не можем выставить себя на посмешище.

Пусть другие делают, что хотят, а я наперекор вашему величеству объявляю, что не только выставлю отряд по возможности больше, но наряжу его как можно дороже, хотя бы мне пришлось заложить своё серебро. Не дам издеваться над архиепископом-примасом. Кмита поступит согласно своим взглядам, хотя думаю, что и он тут затмить себя не позволит. Я не могу! Меня тут все зовут плебеем, что прибыл без ботинок из Подгорья, хотя Гамраты это старая шляхта, мы не хуже других. Вот покажу им, что сумею выступить, и не пожалею.

Такой был авторитет у Гамрата и вера королевы в его слово, что Бона не возражала. Она решила совсем не напрягаться, но не хотела запрещать другим поступать, как сами желали.

Ксендз-архиепископ не только хотел выступить, но решил затмить самых влиятельных – и когда другие по несколько десятков, по сто, более или менее, готовили людей к выезду, Гамрат обещал собрать до трёхсот.

Никогда, быть может, в Польше, как мы уже о том говорили, наряды не были так разнообразны, как в конце XVI века и начиная с этой эпохи. Именно этот въезд для иностранцев был причиной одновременно восхищения и насмешки, потому что отряд почти каждого пана наряжали иначе. Гамрат хотел нарядить свой по-польски.

Другие стремились к самым необычным одеждам, начиная от страдиоток до длинных московских шуб и колпаков, до татарских, турецких, испанских, немецких, венгерских костюмов.

Чёрный цвет был в большой моде, но на это торжество должны были одеться как можно ярче, а пурпур должен был главенствовать. Кроме одежды и доспехов, которые должны были быть эмилированные и позолоченные, а эти нужно было искать за границей, потому что их мало делали на родине, сами кони и шестиконные и четвероконные упряжки, которые должны были подбирать, представляли и большую трудность, и немалые расходы.

А поскольку каждая лошадь должна была идти под богато шитой попоной, её заранее днём и ночью обшивали золотом и жемчугом, так что некоторые из них выглядели почти столь же богато, как костёльные ризы.

Только одна Бона не делала ни малейших непривычных приготовлений. Даже не хотела хвалиться той своей славной серебряной кареткой, о которой выше, и не думала показывать её свету.

Объяснялась тем, что ей и королю, ожидающим невестку в замке, совсем не было необходимости заботиться о въезде и участвовать в нём. Что касается молодого короля, щедрая для него в иных случаях, мать сжала ладонь.

– Те, кто тебя силой женят, пусть и со свадьбой помогают, – сказала она. – Я её не хотела, не хочу и не думаю на это тратиться.

Когда казначей Бонер донёс о том королю, Сигизмунд рекомендовал ему, не скупясь, обеспечил Августа всем, в чём он мог нуждаться, чтобы выступить достойно и как можно великолепней. Для этой цели и драгоценности из сокровищницы нужно было позаимствовать, и закупить что было необходимо.

Казначей сам пошёл посоветоваться об этом предмете с молодым паном, но нашёл его таким робким, неуверенным, колеблющимся и с явным страхом оглядывающимся на мать, что должен был сам обдумать большую часть необходимых приготовлений.

Август не сопротивлялся, но вёл себя с поразительным равнодушием и постоянно обращался к матери. Был он, очевидно, ещё под сильнейшим её влиянием.

Бонер, хорошо это понимавший, не колебался взять на себя много. Как обычно, Бона обо всём знала, что говорили и решили у мужа, что приготовили, кто был самый деятельный, но препятствий не ставила.

Она заслонилась чрезвычайнейшим внешним равнодушием, точно её всё это никоим образом не касалось.

Те, что с лица молодого короля хотели читать какое-нибудь предсказание будущего, могли в нём найти немного. Всегда в отношении с чужими будучи себе паном, молчаливый и достаточно замкнутый, молодой король показывал себя остывшим, холодным как мать.

Часто вызываемый к отцу, который старался его оживить и вдохновить эту любовь к Елизавете, какая у него самго была к ней, – Август слушал его с уважением, объявлял готовность исполнить приказы, но ни в чём не менялся.

Все вечера допоздна он обычно проводил или наедине с Дземмой, или у матери. Тогда нарядную итальянку вызывали в покои, и когда Бона разговаривала с Гамратом, со своими приятелями и протеже, молодой король мог свободно сидеть в другой комнате с Дземмой, которую сопровождало несколько девушек, но они имели приказ стоять в стороне.

Иногда вечером приводили итальянского лютниста, какого-нибудь певца или одна из девушек красовалась, напевая итальянские песни. Поэтому время пролетало там приятно и очень быстро, а для Боны, может, слишком быстро, потому что ей нужно было приготовиться к войне. И хотя желала её и считала неизбежной, она знала, что будет упорной. Поэтому она собирала союзников где и как только могла.

План поведения был составлен заранее. Бона решила держать сына как можно дальше от жены, не позволять ему ни познакомиться с ней лучше, ни полюбить. Любовь к Дземме должна была служить ей для отпора той, которой боялась.

Она очень хорошо знала сына, знала, что он легко поддавался женским чарам, что новизна манила его; поэтому она опасалась Елизаветы, о которой знала, что была молоденькой, самой красивой из дочек королевы Анны, весьма старательно образованной и полной обаяния.

Этим её очарованием восхищался большой знаток женской красоты, Дантышек, свидетельствовали привезённые портреты, которые Бона отбрасывала с гневом прочь.

Один из них, предназначенный для сына, не в состоянии у него отобрать, Бона закрыла так, чтобы не был у него на виду.

Выбор Дземмы из множества девушек итальянок и полек фрейлин королевы доказывал очень меткое знание человеческого сердца. Итальянка была мечтательницей, она действительно любила короля и была страстно ему предана.

Она любила его не как будущего владыку и пана, но как молодого, красивого юношу; а ничто так не привязывает, как любовь.

Ни красота, ни талант, никакие чары на свете не имеют той силы, какой обладает чувство. Оно вызывает взаимность.

Дземма много лет, подростая, смотрела на королевича, как на идеал, была влюблена в него гораздо раньше, чем он это заметил, когда ещё развлекался с Бьянкой и другими девушками, которых вскоре бросал для новых. У Дземмы не было амбиций, не имела никакого расчёта на будущее, нуждалась в любви.

– А потом? – спрашивала её насмешливо Бьянка.

– E poi? Morir! (А потом? Умереть!) – отвечала Дземма, мужественно глядя ей в глаза.

Эту свою первую любовь итальянка взяла из песни, из поэтов, из романов, наконец из собственной жизни и темперамента. Она никогда не была ни легкомысленной, ни кокетливой.

Она любила всё красивое, что великое, благородное – любила изысканный наряд и старалась быть очаровательной, но только для того, чтобы быть достойной выбора Августа.

Теперь, когда она наконец повстречалась с этим несказанным счастьем быть им любимым, – остальной мир, всё исчезло с её глаз. Она видела только одного его и себя… ничего её не интересовало. Готова была страдать, быть преследуемой, лишь бы он один не изменился для неё.

Бона, может, не верила в эту страсть, потому что вовсе её не боялась, а можно было испугаться, спустившись в это сердце, которое смотрело в будущее, в смерть, в пытку, муки, неустрашимое ничем.

Сигизмунд Август, преждевременно изношенный любовными романами, которые стали для него повседневными, в этой новой привязанности ожил и помолодел. Эти отношения не были похожи ни на какие предыдущиее, так как Дземма не была похожа ни на кого из забытых девушек.

Среди них с той диадемой героической любви на челе она выступала как королева. Не скрывалась, не стыдилась, ничего не рассчитывала.

Также и Август, хоть и был холоден, временами рядом с ней чувствовал возвращающуюся молодость, и любовь его росла вместе с испытанным нежданным счастьем.

В начале апреля чрезвычайное движение этих приготовлений запрудило весь город; не говорили ни о чём другом, не видно было ничего другого, чем эта горячка порисоваться, с какой Краков хотел выступить. Хорошо знали, что на императорском дворе о приёме королевы будут осведомлены с малейшими подробностями – речь шла о том, чтобы столица Польши и монарх, который так высоко стоял во всеобщем уважении, не были обижены.

Тогда Вавельский грод не мог идти в сравнение с Веной и даже с Прагой, но здешнее мещанство не было беднее других и варварским показать себя не хотело.

Магнаты и духовные лица, почти все без исключения, образованные и знакомые с заграничными традициями, с Италией, Германией, Францией, менее цивилизованным, чем другие, народом в обычаи быть не хотели. Может, даже слишком старались придать въезду заморской окраски и менее всего хотели сделать его польским. Из панских отрядов едва несколько сохраняли тот местный характер.

В ратуше обсуждали и рассматривали подарки для молодой королевы, потому что город не мог без них обойтись, а бедно показать себя было стыдно. Драгоценности подарить не мог, согласились на дорогую позолоченную посуду и миски, работа которых стоила больше, чем камни.

Вся это такая живая заинтересованность разбивалась, как морские волны о скалу – о рассчётливую холодность Боны. Не хотела ничего знать, хотя обо всём была осведомлена – делала вид равнодушной, глухой и слепой.

Когда она приходила к королю и попадала на разговор о приготовлениях, потому что старый Сигизмунд так ими занимался, что даже одежду сына, какую тот собирался надеть для приветствия жены, сам хотел поглядеть и приказал, чтобы была сделана немецким кроем, хотя Август хотел итальянскую, – когда попадала на такой разговор, Бона заводила речь о чём-то другом, а если спрашивали её мнение, она отделывалась, качая головой, молчанием.

Чтобы получить расположение матери, которая теперь проявляла к нему особенную милость, а может, сильно занятый Дземмой, Сигизмунд Август вёл себя холодно и равнодушно.

В этом расположении его поддерживал находящийся у его бока Опалинский, который служил интересам Боны. Когда он оставался наедине с королём, тот начинал жаловаться на свою судьбу, на навязанную ему женитьбу на болезненной и очень молоденькой принцессе, совместная жизнь с которой не могла быть счастливой.

Август слушал, чаще всего не отвечая, но эти повторные жалобы постепенно производили на него впечатление.

Чем меньше времени оставалось до назначенного прибытия королевы, тем незаметнее Бона старалась укрепить любовь к Дземме и сделать страстной.

Она не выступала активно, использовала для этого самых разных союзников, чаще всего таких, которые сами, может, не знали, что были для неё инструментами. Жилище итальянки для девушек двора, для обеих охмистрин почти стало недоступным; Август в любое время мог туда прийти, не опасаясь ни с кем встретиться. Дземма часто вечерами выскальзывала в покои молодого пана. Опалинский следил, чтобы она там ни с кем не встречалась.

Неудивительного, что в молодой паре эта любовь, для Дземмы первая в жизни, для короля самая горячая из тех, какие пережил, достигла какого-то блаженного безумия и забвения.

Кто же с таким чувством в сердце думает о будущем? Кто помнит о завтрашнем дне?

Когда Август приходил к матери более грустным, Бона тут же объясняла эту грусть женитьбой и утешала его заверениями, что сумеет держать вдалеке навязанную супругу.

– Польские паны в силу каких-то своих расчётов могли навязать тебе неприятную супругу… пускай ею называется, но жить с ней ты не обязан; а привязаться к больной, постоянно нуждающейся в лекарствах, невозможно. Счастье можешь найти где-нибудь в другом месте.

Между Краковом и Веной практически постоянно шла переписка о браке, с обеих сторон полная самых торжественных заверений дружбы, искренняя со стороны Сигизмунда Старого, который действительно отцовским сердцем любил Елизавету, внучку по брату. В Вене, однако, через тех, которые явно и тайно приезжали в Краков, через Эрберштейна и других посланников отлично знали, как обстоят дела на польском дворе. Император и король-отец только не представляли себе, чтобы Сигизмунд в отношении жены мог быть таким слабым, и чересчур рассчитывали на его опеку. Кроме того, отец Елизаветы ради Изабеллы в Венгрии мог многое, Бона должна была его щадить, и жалеть императора по причине неаполитанской собственности.

Однако обоих хитрая пани надеялась обмануть видимостью и настоять на своём.

Вот почему она избегала всего, на первый взгляд ничего не делала, а пользовалась инструментами… чтобы от того, что случится, могла отказаться.

Когда это происходило в Кракове, несчастный Дудич, о котором совсем забыли, сидел на покаянии в Висничи и, может, он оставался бы там неизвестно сколько, если бы в конце концов не отважился составить печатными буквами пространное письмо к Бонеру, прося его о милости.

Подскарбий наполовину шуткой шепнул об этом старому королю и просил его, чтобы он спросил Бону о своём придворном и напомнил о его возвращении. Бонер добавил, смеясь, что Дудича послали для того, чтобы не стоял препятствием романам Августа.

Сигизмунд, хоть внешность Дудича никому не казалась опасной, при первой встрече с королевой спросил о придворном и добавил:

– Он мне нужен.

Бона только теперь о нём вспомнила, а так как уже навязчивости с его стороны совсем не опасалась, послала курьера к Кмите, чтобы её гонца с письмом отправил обратно.

Петрку в этом изгнании уже угрожали, что на маршальском пиве он мог спиться, потому что от нечего делать от злоупотреблял холодным и гретым, когда, к счастью, Белый пришёл к нему с радостной новостью, что сегодня получил письмо и он должен возвращаться в Краков.

Через неполный час Дудич был готов, и в дорожной одежде пошёл к Кмите с прощанием и благодарностью за хлебосольный приём. Вскоре, пожав руку Белому, который, хоть над ним насмехался, но опекал, Петрек был уже на коне и в дороге. Кому-нибудь другому, может быть, это удержание в Висниче и долгая разлука с любимой выбили бы её из головы, потому что он догадался, что его от неё хотят отдалить. Дудич имел упрямую натуру, а его любовь вся жила в голове. Итальянка была ему нужна для рисования перед светом, а что, по его мнению, никакой другой под этим взглядом она уступить не могла, он продолжал упорствовать в намерении взять её в наследство после молодого короля.

Очень может быть, что в тесной голове Дудича воспоминание о Косцелецком, женившемся на силезке, любовнице Сигизмунда Старого, побуждало его подражать старому пану.

Не имел он никого, кто бы, как братья Косцелецкого, мог его преследовать за это. Мечтал, наверное, что Сигизмунд

Август будет опекать его и жену, а может, даже сделает его жупником. Всё это усиливало его упорство и сильнейшее желание стараться, чтобы кто-нибудь не похитил у него итальянку. Как теперь ему поступить, с кем держаться: с Бонером и королём, или или со старой королевой? Этого он не мог ещё решить.

Едва возвратившись в Краков, где чувствовал себя таким счастливым, точно занового родился на свет, он сначала побежал искать кого-нибудь из придворных, чтобы узнать, что там делалось. Почти никто разговаривать с ним не хотел, так все были заняты и разгорячены этим въездом, в котором хотели принять участие.

Поэтому он хотел прийти к Боне с письмом. Старая королева даже не допустила его к своему облику, письмо велела отдать в руки своему канцлеру, а Дудича отправила ни с чем.

От него он поспешил к Замехской, которая при виде его заломила руки.

– Стало быть, ты живым вернулся! – воскликнула она.

– Слава Богу! – сказал Дудич.

– Смотри же, оставь в покое итальянку, а то тебя в другой раз ещё дальше отправят.

Петрек покрутил худой ус.

– Выбили её у тебя из головы? – спросила Замехская.

– Нет, – решительно ответил Дудич.

Охмистрина перекрестилась.

– Настаиваешь на своём? – воскликнула она удивлённо.

Петрек кивнул головой.

– Что ты думаешь?

– Что придётся, – сказал после размышления старик, делая загадочное лицо. – Об одном прошу вас: соблаговолите сохранить для меня свою милость.

– Я больше в этой твоей непутёвой затее рук не мочу, – отозвалась Замехская. – Ничего тут не сделаешь, а свою пани подвергать опасности я не думаю.

Она подошла к Петреку ближе и шепнула:

– Молодой король ужасно влюблён в неё, она – в него, где тут для тебя какая надежда?

– Он женится, – сказал Дудич.

Охмистрина пожала плечами.

– И что? – спросила она.

Некрасноречивый Петрек не хотел больше объяснять, поцеловал ей руку и ушёл.

Этого дня дали ему в замке занятие, потому что теперь нужно было много людей, и даже Дудич мог на что-нибудь пригодиться. Разумеется, что его ни в какой лагерь не тянули, но под его команду поверили слуг в покоях и прислуживающих подростков, часть кухни и серебра для надзора.

* * *

О, эти весенние дни, эти дни молодости, как это друг на друга похоже. Прекраснейшая погода с утра, солнце, отмытое росами, со стороны востока блестит золотом, ни одной тучки на лазурном небе. Вдруг, как незаметное пятнышко, появляется облачко, растёт и растягивается, чернеет, полнеба объяло, заслонило и затянуло всё, над испуганной землёй разразилась буря, бьют молнии, ветер валит боры… а из-за тучи виден уже сапфир хорошей погоды – всё пролетело и прошумело, солнце улыбается вновь.

Не так ли в молодости влюблённых? Погожая пора с ураганом чередуются, слёзы с улыбками постоянно пересекаются.

Дземма, хоть воспитанная под небом севера, имела в себе итальянскую горячую кровь, которая не в состоянии ни отдохнуть, ни остыть. Любовь её была, как она: неспокойной, до безумия счастливой, потом через минуту доходящей до отчаяния.

Хватало мелочи, чтобы её смех превратился в крик, счастье обратилось в сомнение. Когда вечером Август убаюкивал её сладкими словами и она оставалась потом одна, приходили грёзы, не давая уснуть, и вместо картин счастья, приносили с собой угрозы и страхи.

Представляла покинутость, забвение, равнодушие, презрение. Всё это так живо проносилось перед её глазами, что она в слезах вскакивала с постели, как будто уже совершилось то, чего боялась.

На следующее утро король находил её с заплаканными глазами, с головой, опущенной на грудь, как увядший цветок… полуживой.

Нужны были новые оживляющие поцелуи, клятвы и приходилось долго рассеивать темноту, которую ночь нагромоздила в её сердце. Возвращалось хорошее настроение, приходили улыбки, возвращалась вера, она бросалась ему на шею, была счастливой, счастливой – но как долго?

Порой щебетание птички, иногда болтовня Бьянки, напоминание о каком-нибудь слове вдруг стягивали её брови, приносили беспокойство и бурю.

Всё это Август переносил с терпеливой улыбкой, потому что видел в этом доказательство привязанности, которое порой было ярмом, но сладким.

По мере того как проходил апрель, Дземма казалась всё более беспокойной и солнечные дни более редкими. Бьянка, которая часто туда приходила, находила её как бы окаменелой от каких-то мыслей, и старалась оттолкнуть тучи, доказывая, что были ей не к лицу. Иногда удавалось так хорошо развлечь Дземму, что они проказничали как дети, и Август находил их весело играющими в комнатах, что ему очень нравилось, потому что ему было необходимо, чем-то развеять свою грусть.

Однажды вечером Дземма была рядом со старой королевой, когда в её покои вошёл Август и, надеясь на её скорое возвращение, сел на своё обычное место и засмотрелся в окна, на синюю даль полей и лесов. Затем приоткрылась портьера, и вместо Дземмы стояла в дверях Бьянка, воспоминание распутной молодости, сегодня уже безразличное. Бьянка колебалась, могла ли войти, знала, что Дземма была ужасно ревнива, но могла ли её подозревать?

С тех лет, когда ветренная черноглазая итальянка давала себя обнимать и целовать молоденькому Августу, прошло много времени. Теперь была это девушка очень зрелая, смелая аж до цинизма, пренебрегающая будущим, мало ценящая людей, но которая на дне сердца носила много разочарования в надеждах и капельку любви к избранным существам.

Такой для Дземмы была Бьянка, которую та жалела, потому что предвидела для неё такую же судьбу, какую сама испытала, может, более жестокую, потому что верила в иную.

Она часто предостерегала бедную, но та слушать не хотела.

Увидев её, Август, который ожидал кого-то другого, не очень, может, был рад, но вошла смелая Бьянка.

– Дземма у королевы, – сказала она, – а раз я застала тут вашу милость, – произнесла она, подходя, – я очень рада, потому что давно ношу на устах слово, просьбу, которой не могла высказать.

Август поднял глаза, был уверен, что речь идёт о каком-нибудь подарке, который смелая девушка во имя давних воспоминаний хочет выманить.

– Что ты хочешь, моя Бьянка? – спросил он.

– Не для меня, – ответила она, остановившись в некотором отдалении, – я что-нибудь для Дземмы хотела бы выхлопотать.

– Для неё? Что это может быть, чего она не хочет сама потребовать?

– А! Она не может ни пожелать этого, ни догадаться, – добавила Бьянка серьезней.

И поглядела королю в глаза долгим и суровым взглядом.

– Ваша милость готовите Дземме страшную судьбу, – начала она. – Она верит в вечную любовь и не догадывается, как быстро эти паучьи нити разорвуться. Со мной было нечто другое, я никогда особенно не доверяла никому, даже вашему величеству, когда вы клялись мне в любви, которая через три месяца развеялась и исчезла… но Дземма влюблена, она мечтательница… её ждёт страшная судьба. Она может убить себя, сойти с ума… я не знаю. Ежели вы её любите, лучше заранее приготовьте её к тому, что неизбежно. Бедное дитя!

Бьянка вздохнула.

Молодой король слушал немного смущённый; предостережение из уст девушки было таким странным, что он не знал, как ответить.

– Я верю, – добавила Бьянка, – что вы сегодня её искренне любите, что любите горячо, что не хотите предвидеть, как это окончиться… но может ли это окончится иначе, как разлукой? Вам привезут новую жену, она постепенно приобретёт ваше сердце. Дземма надоест постоянными жалобами и самой своей настойчивой любовью.

Со мной вам было легче, вы отвернулись от меня к Марии, а я смеялась вскоре над кем-то другим, потому что у меня такая натура… но Дземма любит иначе! Она не даст вам спокойствия, потому что сама его больше не найдёт… она может умереть. Богато выдать замуж её не сумеете, потому что она ничьей быть после вас не захочет. Не разжигайте пожара, в котором она может сгореть. Разве не будет вам жаль этого создания, так созданного для счастья?

– Я люблю её, – ответил мрачный король. – Верь мне, Бьянка, что расставаться с ней вовсе не думаю.

– Но ваша милость хорошо знаете, что это не может продолжаться, – сказала поспешно Бьянка. – Вы любили, не говорю, меня, я была, может, для вас игрушкой… а Мариетта, а Гиллета, а Роза…

Она подняла слегка крупные, но красивые ручки вверх.

– Мой король, кто сосчитает ваши победы! – воскликнула она. – Припомните Мариетту. Вы не любили её, как Дземму, а всё-таки…

Она не докончила. Август опустил глаза.

– Не понимаю, чего ты хочешь от меня, – сказал он сухо.

– А мне трудно объясниться ясней, – шепнула Бьянка. – Бедная Дземма! Она так верит, так доверяет! Так уверена!

Итальянка ещё говорила, когда король дал ей знак – услышал или, скорее, почувствовал, что приближается Дземма, которая, услышав издали разговор, ускорила шаги, летела румяная, запыхавшаяся, бросилась прямо на Бьянку, которая, крикнув, убежала, а потом подбежала к королю.

Её брови страшно стянулись.

– А! Эта подлая Бьянка! – крикнула она. – Пользуется тем, что меня не было, чтобы флиртовать.

Август рассмеялся, вставая и подходя к разгневанной, которую он обнял, хотя она хотела его оттолкнуть.

– Клянусь тебе, Бьянка говорила только о тебе, – сказал он мягко.

– Обо мне? Это, наверное, чтобы меня, так, как она умеет, сделать смешной, чтобы сердце остудить? – воскликнула она.

– Ты ошибаешься, у тебя нет лучшей подруги, чем она! Она приняла твою сторону!

– Против кого? – крикнула Дземма.

– Против собственных видений, – добавил он, – ей казалось, что я не так тебя люблю, как должен.

– Ты шутишь надо мной, – воскликнула насупленная итальянка, смягчаясь.

– Я говорю правду, – подтвердил король. – Верь мне, Бьянка ветреная, но девушка доброго сердца.

– А я? – вставила быстро Дземма. – Я, наверное, не ветреная, но зато злая!

Август начал смеяться.

– Чудачка! – сказал король.

Итальянка отступила от него медленным шагом и пошла сесть на свой стул. Личико её не прояснилось, молчали достаточно долго, поглядывая друг на друга.

– А! – начала она говорить, не в состоянии дольше сдержаться. – Что я терплю! Ревность меня спалит!

– К кому ты ревнуешь?

– К той, которая приезжает, – говорила итальянка. – Вы не хотели мне показывать её изображение, хотя я знаю, что оно у вас есть. Но я видела у королевы. Очень молодая, красивая.

– Не так же, как ты?

– Но я… не жена! – вздохнула итальянка. – Вскоре она будет иметь все ваши часы, я – краденные. В то время, когда ни видеть, ни слышать вас не буду, ревность меня задушит. Умру.

Она вскочила со стула.

– Нет, нет, так остаться не может, – добавила она. – У меня есть к вам просьба; ошибаюсь, у меня требование, которое вы должны исполнить. Я вынашиваю его.

Она поглядела ему в глаза.

– Исполнишь его? – спросила она.

– Ежели в моей власти, – сказал Август.

– Нет, хотя бы не было в вашей власти, вы должны всеми способами постараться у матери, чтобы стало так, как я хочу.

Август ждал, чтобы она объяснилась ясней.

– Для двора молодой королевы будут назначены девушки, – сказала она, – я хочу быть в их числе, быть при ней и стоять на страже.

Август пожал плечами.

– Чтобы ты себя и меня своим нетерпением выдавала! – воскликнул он. – Что за дивная мысль! Ты стала бы невольницей!

– Я предпочитаю это, чем стоять вдалеке, ничего не видеть и терзаться домыслами, – сказала Дземма.

– Я не могу просить об этом королеву, – сказал Август, – сомневаюсь, что ты сумела бы, а моей матери никогда эта мысль не придёт в голову.

– Не знаю, кто, и не знаю, как, это сделает, – возразила Дземма, – но знаю: я этого хочу, желаю, что всё готова сделать, чтобы так было, и так должно быть.

Она ударила об пол ногами, её красивые глаза взглянули огненно.

– Я замучу себя догадками, я буду представлять… и заливаться слезами, – говорила она снова. – Будучи при ней, буду смотреть, буду напиваться ядом, но он никогда таким горьким быть не может, как мои грёзы. Кто знает, у бока королевы, может, сумею отстранить вас от неё.

– Я её не люблю, Дземма, – сказал Август смело, – ты знаешь об этом.

– Но она должна пытаться заслужить вашу любовь и будет, я этому хочу помешать.

– Ребёнок, – отозвался молодой король, помолчав, – с твоим темпераментом, нетерпением подвергаться тому, чтобы твою и мою тайну тут же открыли…

Дземма пожала плечами.

– Какую тайну? – спросила она. – У меня нет никакой, и ваша, если бы из вашей любви ко мне хотели её сохранить, ни для кого не закрыта. Все знают, что я вас люблю. Хочу, чтобы это на четыре стороны света протрубили на краковском рынке. Что мне! Да, я ничего больше, только любовница молодого короля, но у меня есть его сердце, а та будет женой и не получит ничего… кроме колечка и холодной руки.

Когда она это говорила, король молчал, опираясь на руку, слушал, и, может, приходили ему на ум предостережения Бьянки. Дземму трудно было сдержать, а он, мягкий с ней, слабый, потому что влюблённый, мог это меньше, чем кто-либо другой.

Не получая ответа, Дземма приблизилась к сидевшему королю, положила ему обе руки на плечи, приблизила уста ко лбу, старалась получить слово, выхлопотать обещание.

Август молчал.

– Говори, поможешь в этом? – шептала она. – Королева теперь для вас сделает всё… а она может, что захочет.

– Ты знаешь, что она как можно меньше намерена вмешиваться в то, что касается молодой пани. Хочет остаться вдалеке и чуждой, – говорил Август тихо. – Ей наперекор привезли мою наречённую; она имела иные намерения.

– Да, но даже не будучи деятельной, королева может всё, – говорила упрямая итальянка. – Чтобы угодить ей, старый король согласиться на многое, а великая ли это дело – поместить девушку во фрауцимер?

– С руки моей матери? Её будут побаиваться, – сказал король, – тем более, когда, как сама говоришь, все знают, что я люблю тебя. Наконец, королева Елизавета привезёт с собой своих немок, собственную охмистрину, целый двор. – И вы оставите её окружённой этими чужаками, чтобы они устраивали заговор? – воскликнула Дземма.

Она вдруг прервалась и отступила на несколько шагов.

– Я сказала вам, что у меня на сердце; ежели меня любите, сделаете, постараетесь сделать то, что желает Дземма… или ваша Дземма постепенно высохнет и умрёт от ревности и гнева, когда не сможет ничего увидеть, ничего предотвратить.

– Ты бы ещё хуже мучилась, – ответил король, – смотря, видя и ничего не в состоянии сделать…

– Я лучше знаю, чего и почему требую, – произнесла итальянка, – и от этого не отступлю, нет!

– Но это невозможно!

Дземма заткнула себе уши и отбежала на несколько шагов.

Август помрачнел – разговор прервался.

Наконец итальянка заметила, что плохое настроение, которое вызвало её странное желание, нужно было разогнать. Она села на подножку при короле, положила головку на его колени и глазами искала его взгляда.

Они начали потихоньку шептаться.

В дверь слегка постучали. Итальянка в гневе вскочила. Из внутренних комнат пришла Бьянка, неся на серебряной миске лакомства, воду и вино.

Их обычно подавали в этот час.

Бьянка смерила обоих взглядом, улыбнулась Дземме и шепнула ей на утешение, что сама королева прислала фрукты и сладости.

Но это был день, в котором всё пересекалось, и Бьянка ещё не вышла из покоев, когда в другую дверь постучали, а из самого удара Август не догадался, кто к нему пришёл. Он выглянул за дверь. За ней стоял Опалинский.

– Старый король приказал вас вызвать, – произнёс он тихо.

Час был необычный – но теперь столько дел постоянно появлялось, что ничему удивляться не приходилось. Действительно, Сигизмунд, пользуясь тем, что ему доносили, что Бона была с Гамратом на совещании, хотел поговорить с сыном наедине.

Между сыном и отцом отношения никогда не были доверительными. Сигизмунд, помнящий свою молодость, считал обязанностью быть достаточно суровым с единственным сыном, которого любил, за которым следил, но показывать ему излишнюю нежность боялся. Отцовская серьёзность, которую он старался сохранить, по его мнению, страдала бы от этого. Когда перед ним слишком хвалили Августа, он чаще всего повторял то, что ему позже в уста вложат:

– Оставьте; чего торопить!

Чем больше нежила Бона, тем более холоден был король, боялся излишней мягкости там, где были необходимы мужская сила и воля. Когда Сигизмунд однажды приказал и объявил, чего хотел, не было никаких отговорок. Август должен был быть послушным.

Теперь для пана, которому было двадцать с небольшим лет, требовали больше свободы, какого-то участия в управлении – отец на это не соглашался. Он всегда обходился с сыном как с подростком.

В сердце Август очень уважал отца – любовь пробудиться не могла, особенное, когда Бона старалась подавлять её в зародыше, всегда для собственного интереса, становясь на сторону ребёнка против отца.

Когда Август шёл к отцу, он предвидел, что разговор будет касаться того, около чего теперь обращались все разговоры, – брака; но самая мелкая деталь одежды, кони, кареты могли быть поводом для вызова. Он не привязывал к нему излишнего значения.

Час был вечерний, Сигизмунд Старый уже лежал на своей кровати и один придворный стоял у двери, который по знаку, данному ему, тут же исчез.

Август поцеловал руку отцу, который долго, внимательно на него глядел, прежде чем начал говорить.

– Пришли письма из Вены, – сказал он медленно, бросая слово за словом, – Елизавета скоро двинется в дорогу. Это важная минута в твоей жизни, решающая для будущего. Бог свидетель, что для будущего твоего счастья я сделал всё, что было в моих силах. Жена у тебя будет, воспитанная под надзором достойной матери, дитя милое, мягкое, послушное… её нужно любить и принять милостиво.

Старый король вздохнул.

– Мать имеет предубеждение, не любит её, не хотела, – продолжал он дальше, – я знаю о том и надеюсь, что изменится. Не давай же влить в себя это предубеждение и неприязнь.

Август стоял, слушая молча.

– Из этого ребёнка, – говорил старик, – потому что это ещё ребёнок, ты сделаешь всё, что хочешь. Мы берём её и на нас ответственность за её счастье. Понимаешь?

Сын склонил голову.

– Не давай себе заранее разочароваться, – прибавил отец.

Ответа не было.

Сигизмунд Старый много говорить не любил, молчал, глядя на сына, который стоял молча с опущенными глазами. – Романы, которые прощались молодости, – добавил отец, – нужно оставить в покое… и забыть о них. Они бы сейчас не подобали и отравили бы первые ваши начинания.

И снова минута неприятного молчания разделила речь Сигизмунда, который задумался, устремив глаза на сына.

– Мать дуется, это бабские капризы, – сказал он, – всё это пройдёт, минует, переменится, коли ты разум иметь будешь. Теперь многое зависит от тебя. Не могла тебе Елизавета не понравиться на изображении, я люблю её уже как собственную дочку. Склони к ней своё сердце.

– Мы не знаем ещё друг друга, – шепнул Август.

– Вы писали друг другу, – ответил старик. – Она красива, молода и воспитанна лучше некуда. Она немка, это правда, но мы из неё сделаем, что захотим… это зависит от тебя. Такой была наша покойная мать, а дай Боже, чтобы все были такими жёнами, как она, и примерными матерями. Не любил её отец, когда женился, но очень нежно потом привязался, и нашёл счастье в супружестве.

Сигизмунд глубоко вздохнул, вспомнив, что он его не имел, разве что только в течение того короткого промежутка времени, когда жил с Барбарой. Дрожащей рукой он невзначай стёр с глаз слезу.

– Требуют от меня литвины, желают и коронные паны, чтобы я поделился с тобой властью и дал тебе вкусить царствования, – говорил он дальше. – Хотят, чтобы я смотрел и направлял. Начни же с того, чтобы у себя дома с женой умел управляться и показал собственную волю.

Август мог понять намёк на мать, но поднимать её не мог.

– Я надеюсь, что ты не отравишь мне тех дней, которые старость делает такими тяжёлыми на подъём.

Молчание снова прервало это отцовское поучение, которое медленно и с трудом выходило из груди старца.

– Распускают ложные слухи, – сказал он тише, – что Елизавета слаба и страдает какой-то там придуманной болезнью. Всё это байки тех, которые хотят оттянуть от неё твоё сердце. Ты слышал об этом? – спросил он.

Август не мог отрицать.

– Мать мне об этом напоминала, – сказал он коротко.

– Она не любит её, поэтому принимает всякие сказки, которые могут её оправдать, – продолжал дальше Сигизмунд. – У меня есть лучшие новости… а там ложь. Нежная, хрупкая, она должна окрепнуть, когда почувствует себя у нас окружённой любовью. Я буду ей самым нежным отцом. А ты?

Он дал время для ответа. Сын поклонился.

– Я подстраиваюсь под вашу волю, – проговорил он холодно.

– Этого недостаточно, недостаточно, – живо прервал Сигизмунд. – Ты должен её полюбить по собственной воле, потому что она этого заслуживает.

После последних слов наступило такое долгое молчание, что Август, полагая, что разговор окончен, уже хотел уйти, когда король сказал ещё:

– Не позволяй провоцировать себя бабским интригам. Старайся преобразить мать, я этого жду и требую от тебя.

Поцеловав вытянутую руку, сын медленно отошёл к дверям и, едва переступив порог, нашёл в другой комнате как бы ожидающего его епископа Самуэля.

Мациевский подошёл к молодому королю с выражением великой любезности и уважения и задержал его, когда тот хотел идти дальше.

– Его величество король, – сказал он, – предупредил меня о разговоре, какой хотел провести с вашей милостью; он также доверительно мне велел поговорить с вами об этом предмете.

Они поглядели друг другу в глаза. Август стоял, держась как-то пассивно и готовый больше слушать, чем говорить. Это была Ягеллонская привычка, потому что они все, за малым исключением были скупы на слова. Один Ян Ольбрахт и кардинал отличались от братьев.

– Старого короля беспокоит то, – начал Мациевский, – что вас заранее стараются оттолкнуть от молодой государыни. Если бы вы не разделяли его любви к своей наречённой, для отцовского сердца это был бы очень болезненный удар. Король её любит, как собственного ребёнка.

– Я знаю об этом, – сказал Август, – но от меня, который её вовсе не знает, невозможно требовать преждевременного чувства.

– Да, лишь бы преждевременное и неоправданное отвращение его не опередило, – сказал Мациевский. – На дворе, а делается это на всех дворах, кружится множество интриг, не дайте себя в них впутать.

– Я до сих пор их не вижу, – ответил Август.

– Тем, может, хуже, – сказал епископ с улыбкой, – потому что мы, которые их замечаем, боимся их из-за вас.

Август невзначай вздёрнул плечами.

– Королева имеет предубеждение к нам всем, – говорил ксендз Самуэль, – потому что мы поддержали связь с внучкой короля Владислава, но мы это делали, подстраиваясь под волю нашего государя.

– Мы исполнили то, чего он горячей всего желал. Брак во всех отношениях обещает быть счастливым.

Август слушал с опущенными глазами.

– Не годится мне, – добавил епископ, – подговаривать сына против матери, и упаси Бог меня от этого, но королева чувствует себя обиженной, что её не послушали… эта причина всему.

– Но, ваша милость, – прервал Август, – вы не можете отрицать, что мать, равно как отец, желала для меня счастья; кто же сегодня может рассудить – отец ошибся или она?

– Это счастье, милостивый пане, – живо отвечал ксендз Самуэль, – зависит полностью от вас. Всё, что его может дать, находится в особе будущей королевы… не нужно только отталкивать.

– Но я не заслужил, чтобы меня в этом подозревали, – ответил Август. – Разве я не послушен?

Епископ склонил голову.

Они обменялись ещё несколькими словами, и когда молодой пан задвигался, будто бы хотел уйти, ксендз Самуэль его не задержал. Попрощались вежливо, но холодно.

Королева Бона уже знала о сыне; дорогу ему преградил придворный, зовущий его к ней. Она не была одна, вечерние гости как раз хотели садиться за Collazione на итальянский манер. Столовая комната королевы была освещена, стол был накрыт и гости уже были рядом с ним.

Бона была больше чем хозяйственной, знали её скупость: в поданных блюдах не было избытка не для глаз, не для нёба. Только любимец Гамрат, о котором помнили, получал вино, какое любил, лакомства, которые ел, и деликатесы, для него предназначенные. Королева не любила избытка в еде, а в то время уже начинала страдать.

Она сидела за столом, у её стула были две девушки, а одной из них была Дземма, которая, по шагам узнав Августа, повернулась к входящему и первая приветствовала его взглядом, смело направленным на него.

Рядом с Гамратом сидели два старших урядника. Епископ, с некоторого времени понурый и грустный, теперь также рассеяться не мог и сидел ещё мрачный.

Бона приписывала это Собоцкой, хотя никто причины этой перемены в настроении угадать не мог. Кто раньше знал многословного, весёлого, оживлённого, даже слишком показывающего весёлость и веру в себя Гамрата, теперь его едва мог узнать в суровом и молчаливом, внезапно стареющим и как бы чем-то встревоженном человеке. Казалось, его взгляд ищет вокруг каких-то призраков. Снисходительный раньше к духовенству, он стал теперь не в меру суровым и строгим к восприятию дисциплины. Словом, это был другой Гамрат.

Только его привязанность к королеве и верное постоянство в служении ей остались, как были. Он во всём поддерживал сторону Боны.

Увидев входящего молодого пана, Гамрат поднялся – место рядом с матерью ожидало его. Бона глазами уже с лица сына старалась прочитать то, что он с собой принёс.

Едва он сел, Бона поспешила подать ему воду и полотенце, но молодой пан есть не хотел и поблагодарил её за них.

Мать наклонилась к нему.

– Ты был у отца?

Тут посыпались вопросы, а склонившийся епископ слушал вместе с королевой ответы. Но Август быстро отделался, говоря, что отец повторил ему обычные поучения и предостережения.

Бона слушала со сжатыми губами и насмешливым выражением лица, казалось, говорит: «Напрасно думаете со мной бороться!»

Для Гамрата, а вместе для сына, грусть которого в течение нескольких дней всё увеличивалась, Бона, помимо ужина, придумала развлечение.

Итальянец Монти, славный музыкант и певец, должен был прийти с лютней и спеть несколько canzon. Монти с недавнего времени прибыл в Польшу, специально на королевский двор, надеясь во время свадьбы на добрый урожай для себя.

В то время было в обычае, что не только те, кто хотел иметь певца в своём доме, оплачивали его, но достойные гости, которым он нравился, осыпали его подарками. А так как тщеславие многих склоняло порисоваться щедрой наградой, певец таким образом мог хорошо нажиться.

Нескольких свадебных дней, турниров, а после них обычных пиров хватило, чтобы оплатить долгую дорогу и вернуться домой с запасом. Давали деньги, кольца, цепочки, кубки и другие драгоценности.

Монти, итальянец чистейшей крови, о происхождении которого говорили разное, потому что его даже к очень прекрасным родственным связям с левой руки причисляли, получил хорошее образование и имел всё, что могло его рекомендовать, вдобавок к хорошему голосу.

Прежде всего смелость и броваду в выступлении, веру в себя, а при этом пристрастие к нарядам и элегантности. Был это мужчина лет около тридцати, красивый, брюнет с чёрными огненными глазами, с курчавыми волосами, локонами спадающими на плечи. Каждое его движение, шаг, манера, с какой он касался пальцами лютни, поклон, улыбка – всё это было кокетливо рассчитано. Наряжался в дорогую одежду, а облегающий костюм подчёркивал телосложение статуи. Также глаза всех девушек прежде всего обращались на волшебника, который, неся в руках лютню, шагами танцмейстера приближался к королеве.

Чёрная одежда делала его ещё более смуглым, чем он был в действительности, и выделяла белую кожу. На шее у него была дорогая цепочка, подарок императора, а на короткой страдиотке был наброшен лёгкий плащик. На пальцах блестели красивые перстни.

Королеве Боне он нравился не только голосом и фигурой, но и лестью, какой её осыпал. Заранее ему улыбалась.

Когда подошёл Монти, в зале наступила тишина, а когда по приказу королевы ему подали табурет, который он занять отказался, не было слышно ни малейшего шума, так что можно было услышать шипение горящих свечей.

Хотя Монти на табурете выглядел бы равно живописно, всё же предпочёл стоять, потому что таким образом его красивая фигура казалась ещё более ловкой и движение, которыми сопровождал песни, были более свободными.

Можно было сказать, что он не пел, а играл свои песни, столько было мимики во взглядах, в подъёме и наклоне головы, в выражении губ, в жестах рук, которые то пылко дёргали лютню, то едва касались её.

Не удивительно, что страстный припев и игра произвели на слушателей огромное впечатление. Когда первая песнь отзвучала, похвалам не было конца, а артист, водя глазами по собравшимся, получал нескончаемую благодарность в огненных глазах женщин.

Хотя он не гнушался и самой скромной симпатией, казалось, что главным образом он заботится о том, чтобы понравиться старой королеве и стоявшей рядом с ней Дземме. Он преследовал её, обливал своим огненным взглядом, а прекрасная итальянка, хотя ей это очень льстило, в конце концов почувствовала себя обиженной и показала суровое лицо и отвела от него взгляд.

За первой кансоной пошла вторая и третья, после грустной – весёлая, после этих – фиглярная, и, как легко предвидеть, ни в одной из них не было недостатка в любовном мотиве.

Монти был счастливо расположен.

Гамрат подал ему кубок вина, который он, встав на колено, выпил за здоровье королевы.

И Август немного повеселел, слушая красивое пение, которое переносило его в какой-то лучший, более светлый мир.

* * *

Заканчивался апрель, когда в Кракове готовились к приёму королевы, её мать и отец с тревогой ждали дня расставания, когда молоденькое, слабое, перепуганное существо должны были отдать в чужие руки.

Многое ожидали от старого короля Сигизмунда, но также заранее знали, как была расположена и что тут значила Бона. Король-отец утешал себя и мать тем, что имел в своих руках судьбу дочки Боны, Изабеллы, и её сына, что император, брат его, мог если не отобрать у королевы неаполитанские княжества, ему подвластные, то пригрозить её правам на них.

Поэтому тут надеялись, что молодая пани, имея опеку отца и дяди, будет на польском дворе хорошо принята.

Мать, которая самым нежным образом была привязана к этому ребёнку, также обдумала средства, чтобы молоденькая девушка, внезапно переезжающая в тот незнакомый мир, имела у бока заботливую няню и собственную службу, к которой привыкла.

Елизавете действительно были нужны эта опека и присмотр; был это едва распустившийся цветок, но хрупкий, бледный и пугливый.

Неженка и любимица матери, постоянно при ней, привыкшая к проявлениям сильной родительской любви, она нуждалась в ней, как в воздухе для жизни. Красоты ей хватало, а прежде всего невинной, детской прелести, которой несмелость добавляла выражения. Её походка, взгляд, каждое слово выдавали мягкую душу, нуждающуюся, чтобы в обхождении с ней люди умели её уважать. Она хотела всем понравиться, но никого не хотела затмить – так была покорна и скромна.

Мать напрасно хотела убедить её набраться побольше отваги и меньше гнуть шею перед людьми – она отвечала ей улыбкой и наивным словом:

– Раз я не умею быть другой.

И поднимала глаза к матери, которая отвечала ей трогательным объятием.

Елизавета была такой с детства. Её родители желали ей больше энергии, зная о судьбе, какая её ожидала, но с возрастом мягкость не изменилась, боязнь не отступила. Она имела как бы предчувствие своей будущей участи. В Польше ждала её золотая корона Ядвиги, терновый венец и ореол мученицы. Она от всего охотно бы отказалась, но судьба делала её жертвой – она должна была идти как заложник мира, союза, как узел двух царствующих семей.

Из Польши Герберштейн и другие привозили тревожные новости. Но там им верить не хотели, считали их преувеличенными.

На стороне молодой королевы в Польше, кроме короля, были достойнейшие мужи. Мать должна была заменить ей охмистрина, женщина, на которую больше других рассчитывали, энергичная, умная, храбрая Кэтхен Холзелиновна. Эта охмистрина, на руках которой воспитывалась Елизавета, происходила из семьи, уже несколько поколений которой служило при дворе, а привязанность её к воспитаннице была материнской.

Незамужняя, одна на свете, Холзелиновна не имела на нём никого, кроме своей Елизаветы, готова была пожертвовать для неё жизнью.

Сильного телосложения, закалённая годами, деятельная, работящая, Кэтхен имела то спокойствие силы и тот холодный такт, которые особенно незаменимы в бою. Она хорошо знала, что ждало её в Кракове, и заранее вооружилась. Она загодя клялась королеве-матери, что ни в коем случае, ни страхом, ни интригой не даст оттащить себя от Елизаветы и ни на шаг от неё не отступит. Все остальные слуги, которые должны были сопровождать молодую пани в Польшу, были подобраны с равным тщанием. Мать могла рассчитывать на их верность и самоотверженность.

Император Карл V с гордостью повторял встревоженной невестке, что всё-таки с его племянницей ничего плохого случиться не может.

И однако в минуту разлуки, отъезда, когда нужно было отправиться в этот путь предназначения, полились горькие слёзы. Король-отец, помимо тех, кто окружал дочку, принадлежа к её свите, тайно выслал людей, дабы собрать информацию, как там приготовились её принимать. Всё звучало весьма благоприятно.

Со стороны короля Сигизмунда не пренебрегли ничем, чтобы молодой даме на первых шагах дать по возможности лучшее представление о стране, которая должна была стать для неё новой родиной.

Даже выбор времени года, казалось, имеет смысл, чтобы в майской зелени, в весенних покровах молодой королеве Польша показалась красивой.

Заинтересованность прибытием Елизаветы, к досаде Боны, так повсеместно охватила умы, стала такой лихорадочной, вызвала столько сторонников, что она, которая хотела её игнорировать, остаться холодной, пассивной, среди этого волнения оказалась обособленной и чувствовала, что как бы утратила значение и авторитет.

Кмита, Гамрат, Опалинский, другие явные и тайные союзники королевы в это время вместе с её неприятелями работали только на то, чтобы при торжественном въезде не дать себя затмить.

Почти каждый день приезжали посланцы, объявляющие об отъезде Елизаветы, о приближении её к границам.

На приём, помимо высоких сановников, король Сигизмунд Старый упросил двух достойнейших женщин, которые не относились к любимицам Боны. Ехала с многочисленным двором жена гетмана Тарновского, из дома Шидловецких, и её сестра, княгиня на Олеснице.

Об этом всём говорили каждый день везде, и в окружении Боны, которая слушала холодно и выразительно старалась показать, что её это ничуть не интересовало. Это дорого ей стоило, потому что приближалась борьба, к которой итальянка готовилась с тем большим рвением, что она должна была быть тайной.

Двор будущей молодой королевы и короля, в выбор которого Бона вмешиваться не хотела, был назначен самим королём.

Дземма, которая решила втиснуться в свиту молодой пани, с упорством старалась воплотить в реальность странную мысль, но встречала к этому трудные препятствия.

Август не мог вступиться за неё, Опалинский не решался. Обе охмистрины боялись о том намекать Боне, раздражённой и насупленной, не выносящей малейшего напоминания о Елизавете и того, что её касалось.

Дземма напрасно бросалась во все стороны, и в конце концов должна была упасть к ногам Боны и решиться просить её, чтобы рекомендовала её в свиту молодой королевы.

Сперва пани вспылила и не скоро успокоилась, давая себя умолять. Дземма могла быть ей помощью, но в то же время опасностью. Не желая даже говорить о том дольше, она отправила её, заплаканную, ни с чем.

Последняя новость объявила о прибытии Елизаветы в Оломунцу, послем расставании с матерью в Корнеберге.

Там её ждали польские послы. Дамы, приготовленный кортеж должен был встретить в Освенциме. Северин Бонер в прекрасной своей усадьбе в Балицах готовился первым поклониться молодой госпоже, делом которой он рьяно интересовался.

Четвёртого мая она была уже почти в Кракове, только в

Балицах задержалась, чтобы на следующий день устроить и приготовить этот въезд, что стоил столько трудов и беготни.

За исключением покоев Боны, в которых было пусто и тихо, во всём замке вечером, всю ночь движение не прекращалось. Молодой король так был постоянно занят этими приготовлениями, что не мог забежать к матери, а заплаканная Дземма ждала его до поздней ночи.

Вскакивая при каждом шелесте в коридоре и подбегая напрасно к дверям, потом возвращаясь, разочарованная итальянка плакала и проклинала по очереди.

Было уже недалеко до полуночи, когда к ней вошла сострадательная Бьянка. Та была уже раздета, чтобы лечь в постель, и набросила на себя только лёгкий банный халат, а чёрные длинные волосы, которых завязать не имела времени, стекали ей на белые плечи.

Дземма до сих пор даже платья не сняла.

Увидев её с платком на глазах, в шнуровке, в поясе и полном костюме, разгневанная Бьянка, подойдя к ней, ударила в ладоши.

– Дземма! – воскликнула она с материнской заботой. – Что с тобой происходит! Дитя несчастное, глаза выплакиваешь напрасно, когда тебе как раз самой красивой нужно быть. Но брось эти слёзы Ариадны, потому что ты не покинута! Ты теперь будешь очень нужна старой королеве, на руках тебя прикажет носить.

– Он целый день у меня не был! – выкрикнула Дземма, ломая руки. – В последний день, когда мы могли ещё быть одни!

Бьянка слушала с улыбкой.

– Будь уверена, что зато увидишь его завтра, потому что соскучится по тебе… но сегодня он не распоряжался собой. Сбрось же это платье, ложись, отдохни, чтобы быть красивой; мы где-нибудь должны найти себе место, из которого всё бы, всех как можно лучше могли увидеть. Не правда ли? Старая королева шагу из замка не сделает, а мы легко получим позволение.

– Я ничего видеть не хочу! – воскликнула Дземма. – Ничего, ничего!

– Как! Даже своего короля, когда будет такой красивый красоваться на коне.

– При её карете, – воскликнула итальянка.

– Да. Тебе, должно быть, будет любопытно увидеть, как, бледная и встревоженная, она будет ехать на этот королевский праздник, который станет для неё королевской пыткой!

Дземма поднялась.

– Остынь и подумай, – добавила Бьянка. – Чем тебе поможет сидеть тут в углу, когда можешь показать лицо и торжествовать, потому что нет сомнений, что ты красивее её.

Томек, придворный короля, как раз возвращается из Балиц; он видел, как она дрожа высаживалась из кареты во дворе, что её должны были держать под руки, потому что она качалась, бедняжка. А была бледная, как стена. И казалась больной, встревоженной, уставшей. Это ребёнок, а ты…

Дземма слушала с заинтересованностью.

– Ты знаешь, – сказала Бьянка, начиная её раздевать, – мы должны выпроситься в город. Найдём придворных, которые нас заранее выведут и найдут помещение в городе, из которого был бы хорошо виден весь кортеж. Монти, красивый певец, который в тебя влюблён.

Дземма белой рукой закрыла ей рот. Бьянка смеялась.

– Не понимаю тебя, – сказала она, – не хочешь даже позволить то, чтобы в тебя влюбились. Но чем тебе это вредит? Платить за это не нужно. Я же всегда рада, когда их как можно больше вокруг меня бегает и глазами умоляет. Это пробуждает ревность и укрепляет единственную любовь.

Дземма машинально раздевалась, задумчивая и грустная.

– Мы едем завтра смотреть на въезд, или нет? – спросила Бьянка. – Говори, а то я не выдержу. Я всё должна видеть. В замке смешаются эти отряды, ничего будет нельзя увидеть. Королева нам разрешит. Я говорила с охмистриной. Мы тут завтра не будем нужны.

Бьянка напрасно ждала ответа; погружённая в мысли

Дземма, может, не слышала её щебетания. Внезапно она, вздрогнув, повернулась к ней.

– Ты права! – сказала она живо. – Нужно не только видеть завтра, а показать себя. Пусть Август видит меня весёлой, чтобы у него заболело сердце. Весь день он ни на минуту не забежал ко мне!

– Значит, завтра утром в город? Не правда ли? – сказала обрадованная Бьянка. – Я всё приготовлю, устрою и у нас будет наилучшее окно.

Начали шептаться. Дземма с гневом и страстью готовилась к мести.

– Насмешливо улыбнусь, когда он посмотрит на меня, – шепнула она, постоянно занятая своей любовью. – Потому что посмотрит, хоть бы не хотел; в этом я уверена. Я чувствую издалека его взгляд и мысль, он должен почувствовать мой взгляд и гнев.

Бьянка пожала плечами.

Она была вынуждена взять в опеку подругу, которую ей было жаль. Заперла дверь от коридора, в котором постоянно было слышно движение, погасила свет, проводила Дземму в кровать, уложила её, накрыла, поцеловала в лоб и весело побежала сама ложиться спать.

Но этой ночью в замке мало кто заснул. Бьянке пришлось встать рано, чтобы обеспечить себе и Дземме помещение в каком-нибудь доме на рынке, чтобы видеть кортеж. Она не сомневалась, что старая королева по просьбе своей нынешней фаворитки разрешит это. Но нужно было использовать кого-нибудь, чтобы связями или деньгами выхлоптал окошко на улицу, и такое, каким бы девушки королевы не постыдилась.

Бьянка искала в голове, кого бы использовать для этого запоздавшего посольства, когда ей в голову пришёл достойный Дудич, о страсти которого к Дземме знали все.

Под рукой у неё никого не было, кому бы с большей уверенностью в результате могла бы это доверить. На Петреке был надзор за частью буфетов и слуг, но разве это волновало наглую итальянку. Он должен был служить всё-таки.

Чуть свет, одевшись, она побежала туда, где надеялась найти Дудича. Он ещё спал на горсти соломы в каморке, в которой была сложена часть серебра, но поскольку его будили даже ночью, он спал наполовину одетый.

– Вставай, соня! – крикнула, растворяя двери, Бьянка. – Я пришла с приказом, не от короля, не от королевы, не от маршалка, а от сеньоры Дземмы. Её Красота и моё Уродство мы хотим отлично посмотреть на въезд, а ваша Услужливость должны для нас на рынке выпросить или купить окно, из которого мы и смотреть бы могли, и быть виденными. А ты должен знать, что лишь бы в каком обществе и у маленького окошка паннам королевы показываться не подобает! Пане Дудич, в дорогу. И через час ты должен появиться с ответом, что окно украшено венками, а лавки для нас застелены коврами.

Едва проснувшийся Петрек слушал осоловелый, поначалу не много понимая; наконец, сообразив, о чём речь, он стал одеваться, чтобы сдать товарищу серебро и людей, и немедленно бежать в город. Дело, на первый взгляд лёгкое, по причине запоздания могло стать очень трудным; но Дудич готов был заплатить, лишь бы исполнить приказ своей божественной.

Через час он вернулся вспотевший и через Замехскую объявил Бьянке, что в каменице напротив костёла Св. Войцеха на углу, внизу он нашёл для девушек отдельную комнатку. Это не прошло у него легко, но об этом он не говорил.

Беднягу больше досадовало, что он сам по причине службы не мог составить девушкам компанию. Однако это он хотел исправить, кого-нибудь тайно поставив на своё место. Для Дземмы никакая жертва не была слишком великой.

Таким образом, когда в замке выгоняли позолоченные, пурпурным бархатом и алым сукном обитые кареты, когда наряжали коней, стягивали людей, когда свиты князя Альбрехта и князя Цешинского прибывали из города для сопровождения молодого короля, который собирался выехать навстречу наречённой, Дудич, выкупив свободу, самым чрезвычайным образом наряжался в каморке с помощью слуги. Мы знаем, что он любил наряжаться, но в этот день, когда все соперничали в великолепии убранства, Петрку было нелегко так нарядиться, чтобы привлечь на себя взгляды.

В результате необычайного усилия в подборе особеннейшего итальянского костюма он сделал себя ещё более смешным, чем когда-либо. Ибо он не смотрел на то, как отдельные части костюма будут смотреться друг с другом, но доставал что было самого изысканного. Повесил на шею аж две цепочки, прицепил на берет дорогущее перо, а одежду и плащик, хотя они были не в ладах друг с другом, он взял самые дорогие. Он выглядел пёстро, как попугай старой королевы, а уставшее лицо в этот день казалось ещё более старым, чем обычно.

Дземма тем временем специально оделась во всё чёрное, и в этом трауре ей было чудесно.

Поскольку вскоре по причине давки и беспрерывно прибывающих и отчаливающих карет и людей из замка на рынок протиснуться было бы трудно, две девушки заранее должны были попасть в город. Дудич во всём параде ждал их в коридоре, надеясь при этой возможности хоть взглядом получить какую-нибудь оплату.

Бьянка, как бы для контраста, покрывшись белилами и пудрой, ясно и моложе, чем ей пристало, надев платьице, была готова заранее. Ей с трудом удалось вытянуть Дземму.

Она надеялась ещё раз в замке увидеть хотя бы проходящего Августа, и Бьянка с трудом смогла выбить это надежду из её головы. Она опустила на лицо чёрную вуаль так, чтобы её лицо никто распознать не мог, и наконец дала себя вытянуть.

Стоявший на страже Дудич пошёл с ними поздороваться, но ни слова, ни взгляда ни получил, хуже того, в ту же минуту, неизвестно откуда узнав об этой утренней экспедиции (может, Бьянка её разболтала), Монти на расстоянии нескольких шагов присоединился к идущим.

Красивый певец, одетый со вкусом, совсем затмил несчастного Петрка, у которого едва соизволил попросить разрешение составить компанию девушкам. Гневный Дудич хотел при посредничестве Бьянки объяснить ему, что места для него нет, но Монти не слушал и не слышал.

К этому поклоннику Дземма имела не больше расположения, чем к первому, однако же, по крайней мере, оглядывалась на него. Он хотел начать разговор, она сбыла его молчанием. Бьянка говорила за двоих.

Во дворе их глазам уже представился чудесный вид, потому что именно там собиралась и наполнялась свита молодого пана. Она, может, не была слишком многочисленной, но восхищала броскостью, роскошью, разнообразием цветов. Её составляли не обычные придворные, но молодёжь самых первых, самых влиятельных семей в стране; а оттого что каждый хотел порисоваться и богатством, и вкусом, а не было правила и никакой границы в выборе одежды и оружия, один другого старался затмить, и все вместе составляли картину особенной красоты, которая в свете ясного майского утра вызывала удивление и окрики.

Быть может, не было костюма и национальности, которая бы там не была представлена с величайшим блеском и роскошью. Разнообразные венгерские, турецкие, итальянские, испанские, польские, немецкие костюмы, головные уборы, доспехи, щиты, упряжи, попоны коней, панцирные крылья, шишаки с перьями и эмблемами красиво группировались, а тот, кто надел великолепные наряды, не меньше отличались отличались красотой, фигурой, цветущей молодостью или важностью.

Весёлый смех и выкрики пролетали над этими группами, которые именно в эти минуты из открытого окна внизу разглядывал старый государь с радостью и гордостью на лице.

Августа там ещё не было, только его оруженосец привёл показать королю красивого гнедого коня, предназначенного для молодого короля, покрытого белой попоной, обшитой золотом и жемчугом, которые как капли росы, казалось, стекают в загадочные узоры.

Бона, которой муж хотел показать эти приготовления, отказалась принять и смотреть на них не хотела.

– Вы скажете королю, – сказала она, надувшись, маршалку, – что я сегодня до вечера достаточно намучаюсь, пусть мне сейчас даст отдохнуть. Я не любопытна.

Король промолчал.

Помимо товарищей молодого пана, свиты князей Прусского и Цешинского, дворы были полны разной службы, карет и коней, так что Дудич и Монти с трудом прокладывали женщинам дорогу к воротам. Было ужасное оживление и, наперекор Боне, весёлое, охочее, а день обещал быть солнечным и прекрасным.

Всё пространство между замком и рынком также роилось празднично одетым, весёлым, оживлённым народом, среди которого крутились торговцы с корзинами закусок и напитков.

Улицы города были празднично украшены. Из окон вывесили ковры, парчу, дорогие узорчатые ткани, зелёные венки и букеты цветов. И хотя до въезда было ещё далеко, уже сейчас околицы, окна, двери, ворота были полны любопытных. Когда порой среди этих толпы проезжал запоздавший нарядный всадник с крыльями на плечах, народ шикал и указывал на него, уступая ему дорогу.

Городские стражники, вертельники и смотрители с трудом могли сохранить порядок в этой толпе. Над этим весело играли колокола костёлов, а в некоторых из них слышались органы и пение.

Город явно готовился к празднованию одного из тех памятных дней, о которых потом рассказывают поколения, как о торжествах, которые запечетлелись в их памяти больше чувствами, какие они вызвали, чем своим великолепием.

Молодая королева для многих, если не для всех, была вестником лучшего будущего, той спасительницей, которая должна была освободить от деспотизма жадной, коварной итальянки.

Сигизмунд Старый пробуждал уважение и любовь, но она, его спутница, что лишила его власти и держала в позорной неволе, кроме горсти своих приверженцев, никого за собой не имела.

Елизавета могла принести освобождение, и эту радость все приспешники Боны принимали хмуро и беспокойно. Она сама смотреть на неё не хотела, чувствуя, что была нацелена против неё.

Всю дорогу до углового дома напротив костёла Св. Войцеха нужно было то и дело пробираться не без труда. Дудич и Монти шли впереди, потому что Дземма ни одному из них подать руки не хотела.

Наконец они остановились у ворот и Петрек с ключом побежал вперёд отворить дверь нанятой комнатки.

Его стараниями была она проветрена, украшена цветами и единственное её большое окно снабдили удобным сидением с подножками, так что женщины могли оттуда от лично обозревать улицы, а под окном собравшаяся толпа стояла ниже и обзора не заслоняла.

Дудич, который поневоле впустил итальянца, не хотел уже там никого, и готов был закрыть за входящими дверь, когда на пороге показался мужчина, не знакомый ему, но очень навязчивый. Средних лет, высокий, сухопарый, очень тёмного цвета кожи и совершенно не красивых черт лица, но оживлённых и выразительных, прилично одетый, но неброско и как подобает более серьёзному возрасту, схватил за руку Петрка и живо начал по-латыни, потом по-итальянски что-то говорить, – чего он не очень хотел слушать и понимать.

Незнакомец был упрям, не отпускал его, а лицо его выражало нетерпение. Он шептал ему что-то на ухо. Дудич, который препятствовал входу в комнату, через минуту, бормоча, пропустил его. Навязчивый господин с особенной для своего возраста гибкостью, выламываясь и выгинаясь, как змея, вошёл внутрь и на пороге ещё долго что-то шептал Петркму на ухо, показывая карточку, бросив взгляд на которую, Дудич сразу её спрятал в карман.

Монти, который смотрел на это издалека, минуту стоял как бы неуверенный и удивлённый. Он обратил настойчивый взор на этого чужака, но взгляды их встретились и незнакомец тут же отвернул глаза. Кто и какого сословия мог быть этот человек, трудно угадать. Тип лица указывал на итальянца, а одежда – на кого-то, кто мог равно принадлежать ко двору и к богатому мешанству. Некрасивое лицо было чрезвычайно умным, взгляд – быстрым, выражение лица – исполненным хитрости и энергии, которая умела облачиться в ловкость.

Монти так смотрел на пришельца, как если бы искал в нём кого-то раньше знакомого, либо, по крайней мере, виденного, что, казалось, не нравится назойливому господину, отворачивающему глаза в другую сторону.

Поскольку Дземма, кроме Бьянки, ни с кем разговаривать не хотела, Монти мог свободно немного отступить и приблизиться к пришельцу. Дудич этим воспользовался, желая, по крайней мере, втянуть в разговор Бьянку, а через неё напомнить о себе Дземме. Монти тем временем медленно подошёл к незнакомцу.

– Signore, – сказал он, – мне кажется, я не ошибаюсь.

Чужак измерил его чёрными глазами с суровым выражением.

– Если я не ошибаюсь, пан, – ответил он холодно, – вы должны помнить, что когда кто-то хочет и имеет причины сохранить инкогнито, это нужно уважать. Вы могли бы, пане, плохо зарекомендовать себя там, где, наверное, хотите быть хорошо записанным.

Последние слова он произнёс с акцентом.

– Вы меня понимаете? – повторил он.

– Отлично, – ответил певец, – и можете быть уверены, что вы для меня незнакомец, которого вижу впервые, но это не мешает двум итальянцам, встретившимся в чужой стране, поговорить друг с другом.

– Да, – сказал незнакомец, – но если вы меня выдадите, помните, что тот, на чьём дворе вы видели… кого-то похожего на меня, будет знать и не простит.

– Будьте спокойны, signor, – прибавил певец, – но простите, кем вы хотите тут быть?

– Я купец из Венеции, – сказал прибывший, – а может, посланец государства… это мне всё равно.

Разговор с Бьянкой Дудичу совсем не удался. Тем временем два итальянца прошли в дальний угол комнаты, оставив Петрка охранять женщин.

Незнакомец, который хотел походить на купца, теперь сам начал живо, настойчиво, назойливо расспрашивать Монти, который послушно и с некоторой униженностью ему отвечал.

– Вы видели старую королеву?

– Каждый день пою у неё, – сказал Монти. – Не жалеет для меня аплодисментов, но подарками не щедра. В этом, наверно, повинно плохое настроение, какое на неё давит.

Купец блеснул глазами.

– Она проиграла дело! – шепнул он, усмехаясь.

– Сомневаюсь, чтобы она считала его проигранным, она тут пани, – говорил Монти.

– Кто эти две синьорины? – спросил незнакомец, указывая на Дземму, которая, отвернув свою вуаль, показалась во всём блеске красоты.

Монти нагнулся к его уху.

– Bellissima есть нынешней любовницей молодого короля, а другая – прошлой.

Сказав это, он усмехнулся.

Купец хмурил лоб, а его любопытные глаза, казалось, выскочат; так пожирал ими Дземму.

– Значит, та! – шепнул он.

Поскольку места было немного, а две девушки королевы манили личиками прохожих, начали стучать в дверь. Монти немедленно бросил купца, а Дудич пошёл защищать нанятую комнату. Но это оказалось слишком трудным, и Петрек должен был выйти в прихожую, чтобы там вести борьбу, защищая порог и доступ к Дземме.

Паны, бывающие при дворе, чужеземцы, которые имели протекцию Бонера, Дециуша и других знакомых Дудича, лезли силой. Петрек не знал, как отпереться. Хотя ему это много стоило, нескольких старших господ он должен был впустить.

Прекрасная итальянка ни на кого из входящих даже глаза не обратила. Зато весёлая, кокетливая Бьянка радовалась, когда её кто-нибудь вызывал, смеялась и с большой отвагой парировала зацепки по-итальянски и по-польски. Несколько раз она закрыла рот Монти, который надулся и замолчал, потому что пел лучше и демонстрировал себя великолепней, чем говорил остроты, а униженным быть не любил.

Среди этого шума прошло достаточно времени; волнение на улицах внезапно увеличилось; толпа, стоявшая в порядке, начала прижиматься к домам.

– Едут! Едут! – кричали со всех сторон.

То был кортеж молодого короля, часть которого женщины видели в замке; он как раз выезжал навстречу Елизавете.

Дземма встала, подошла к окну, высунулась, опёрлась на него и уставила глаза на улицу. Но не скоро показался тот, кого она искала, взгляд которого, как ей казалось, должен был почувствовать и найти её.

Наконец в товариществе князей Прусского и Цешинского показался Сигизмунд, в белой, серебристой одежде, немецким кроем, на гнедой лошади с перламутровой попоной.

Он ехал красивый, задумчивый, важный, благородным королевским обликом так отличаясь от всех, кто его окружал, что выразительные, гордые, но обычных черт лица двух князей, следующих у его бока, выдавались дивно варварскими. Фигура, взгляд, всё в нём объявляло короля.

Дземма побледнела, а Бьянка могла заметить дрожь, которая двигала каждый мускул её личика. Взгляд приближающего Августа, который до сих пор смотрел перед собой холодно, ничего, казалось, не видя, точно привлечённый какой-то таинственной силой, вдруг обратился к угловому дому и, как предчувствовала Дземма, упал на неё.

Эти два взгляда встретились и на мгновение утонули друг в друге; гнедой иноходец короля как бы почувствовал дрожь руки, остановился на мгновение и поскакал быстрей. Дземма тут же упала на свой стул. Больше уже ничего видеть не хотела. Бьянка, Монти и другие зрители указывали на проезжающих в группе, называя их по именам. Дудич о некоторых рассказывал интересные вещи, итальянка ничего не слышала.

После проезда короля на улице снова всё рассыпалось, разлилось, распустилось, потому что знали, что Август вернётся только через несколько часов, сопровождая свою наречённую, с которой должен был встретиться в разбитых за городом шатрах. Поскольку оставалось ожидать ещё много времени, Дудич приготовился к приёму своих гостей. Он хотел выступить перед итальянкой, но не было необходимости угощать незнакомцев и дармедов. Поэтому он вышел и сам лично принёс на подносе вино и сладости.

Дземма рукой оттолкнула поднос, Бьянка всем завладела.

Между удивительно там собравшимися особами, мало или совсем незнакомыми, завязалась оживлённая беседа. Монти говорил много, хотя у него было не так много тем для рассказа, венецианский купец также внимательно и усердно слушал. Казалось, что боялся потерять слово, и везде был ушами. Наклонялся, влезал, подхватывал летающие слова, бросал вопросы; а сам так умел подстраховаться, чтобы их ему не задавали.

Монти, который следил за ним глазами, мог убедиться, что из присутствующих там, кроме Дземмы, не было такого, которого бы венецианский купец не расспросил и что-нибудь из него не вытянул. Это любопытство было таким невинным и наивным, что никого поразить не могло. Иностранцы, будучи первый раз в чужой стране, часто так обо всём должны расспрашивать, не в состоянии к ней привыкнуть. В купце только то поражало, что его лицо было отмечено необыкновенной смекалкой.

Певец, который вначале так агрессивно его зацепил, теперь, казалось, специально его избегает и не обращает на него внимания. Другие также не имели повода примечать чужака, который среди очень многочисленных в то время в Польше итальянцев, почти каждый день прибывающих, не был каким-нибудь особенным явлением.

* * *

Ожидая обещанного зрелища, обе итальянки остались на своих местах. Бьянка – всё ещё очень оживлённая, зацепляющая мужчин взглядом и словом, кокетливая, весёлая, Дземма – погружённая в себя и молчаливая.

Тот, кто её знал, легко объяснял себе её грусть, которую она не скрывала. Шутливые, непрекращающиеся щебетания спутницы порой Дземме были явно неприятны, она строила гримасы, отворачивалась, но своего места оставить не хотела.

Монти, пару раз тщетно попробовав вступить с ней в разговор, не получив ответа, остался молча на месте, пожирая её глазами. Она была в этот день чудесно красива в своём чёрном платье, с той трагичностью на лице, которая среди общего веселья тем выразительней отражались.

Прошло довольно много времени, а за окном ничего не изменилось; проплывал народ, разговаривая, некоторые останавливались, чтобы посмотреть на итальянку, знакомые подходили поздороваться. Время от времени на дороге от замка появлялся всадник, громко рассказывая что слышал: где был молодой король, где кортеж, везущий невесту, а так как в давке и толпе не обходилось без случайностей, то покалеченных коней приводили обратно в замок, то люди, которые плохо себя вели и были вынуждены уйти из отрядов.

Уже хорошо за полдень любимый слуга молодого Сигизмунда, знакомый с Дземмой и Бьянкой, придворный Мерло, который к свите короля не принадлежал, но был предназначен для посылок в замок, галопом мчался к Вавелю.

Он был в этот день так же наряжен, как и все, с большой элегантностью, но без тяжёлых доспехов, потому что постоянно крутился. Это был живой, смелый, весёлый парень и молодой пан его любил, потому что для него был готов на всё. Когда речь шла о службе королю, для Мерло не было невозможного и трудного. Он не раз ради него натыкался на опасности и проливал кровь, старому королю стал неприятен, но всё это вытерпел и служил ему верно, как привык с детства.

Увидев Мерло, Бьянка смело вытянулась, платком давая ему знаки, поскольку догадывалась, что, должно быть, у него есть новости о встрече. Может, он не выслушал бы её, спеша в замок к старой королеве, но в то же время он увидел Дземму, и коня повернул к окну. Едва он тут остановился, вокруг него столпилась кучка любопытных.

– Говори, – крикнула Бьянка, – ты видел молодую пани?

Мерло с коня вытянулся к окну.

– Я возвращаюсь оттуда, – сказал он, – еду от шатров. Королева уже прибыла, но эта бедняжка так хрупка и бледна, что не знаю, как выдержит сегодняшний день. Когда её вели от кареты к шатрам маркграф Ежи с князем Лигницким, в любую минуту казалось, что ноги её закачаются и она упадёт. Вся убранная в парчу, покрытая драгоценностями, она сгибалась под их тяжестью. Не королевой казалась, а несчастной жертвой, прямо жалко становилось.

Дземма бросила на Мерло гневный взгляд, а тот продолжал дальше:

– Август, наш пан, встретил наречённую на полдороги и они тут же поклонились друг другу, взявшись за руки. Только тогда начались речи и неизвестно, когда этому конец будет, потому что с обеих сторон ораторов достаточно, а кто приготовил речь, тот её не простит.

– А молодой король? А король? – спросила Бьянка.

– Ну, и этот стоит, как осуждённый, – сказал Мерло, – бледный и измученный. Золотая наречённая и серебряный пан! – прибавил он, смеясь. – Если бы у нас знали, что пани целиком оправят в золото, мы могли бы тоже нашего пана хоть в пурпур нарядить, а так он бедно им показался. – А скоро ли начнётся въезд? – спросила Бьянка.

– Видите, как там на западе заволакивает тучами? – сказал он. – Не нужно пророка, чтобы угадать, что пока они медленно доползут от шатров до города, обязательно начнёт капать дождь и нашим парадным уфцам атласы и бархат намочит.

Мерло начал весело смеяться.

– Если речи закончились, – прибавил он, отпуская поводья коню, – они должны уже выехать из города, но если бы даже дождь висел над ними, не поспешат, потому что такой торжественной кавалькаде не подобает двигаться иначе как шагом.

Сказав это, он приложил руку к берету, поклонился женщинам и, крикнув толпе, чтобы расступилась, поскакал дальше к замку.

Потом снова прошло много времени, прежде чем от Флорианских ворот через тесные толпы прошёл ропот, объявляющий, что торжественная процессия приближалась. И, как заранее предсказывал Мерло, весенняя туча на самом деле медленно подошла, небо стало серым, начал капать дождик, а оттого что дело было к вечеру, старые люди предсказывали, что дождь будет золотым.

Наконец народ на улице расступился и показались первые люди из кортежа. А было на что смотреть! Каждый из панов хотел быть первым; таким образом, отряды не только великолепием, но численностью были существенные; люди ехали по двое, самое большее по трое, но каждый отряд казался очень многочисленным и длинным. Друзья и враги, довольные и недовольные среди этих панских дворов, которые окружали молодую королеву, должны были отдать первенство архиепископу-примасу, Гамрату. Этот новый человек представительностью и роскошью, и даже многочисленностью людей опередил Тарновских и Кмитов. Это было для него важно. Его постоянно упрекали в плебействе, здесь он хотел показать, что он выше самых влиятельных панов. Его люди были подобраны старательно, красивые, сильные, с прекрасной фигурой. Большая часть была одета по-польски, в пурпурные жупаны и контуши из ткани золотистого цвета, но чело составляли панцирные архиепископа – серебряные доспехи, красные чамары, а на плечах крылья из белых страусиных перьев в серебряной окантовке.

Сколько всё это стоило Гамрату! Его недруги с иронией говорили, что, должно быть, он достал костёльное серебро, а другие шептали, что он много задолжал купцам.

Рядом с этим отрядом архиепископа, в котором могло быть, на первый взгляд, до трёхсот человек, только один мог великолепием стоять наравне, но он был меньше по количеству человек. Это был отряд гетмана Тарновского. Но старому пану из паном не было нужды прилагать усилия и думать рисоваться; его отряд был не так велик и одет он был на испанский манер. Он наверняка одел бы их по-польски, но, узнав о Гамрате, не хотел с ним соперничать. Там тоже были прекраснейшие лошади, а люди не так молоды, но зато великие духом, настоящие рыцари, которые прошли не один победный бой.

Каштелян Познаньский, Анджей из Горки, сам нарядился по-итальянски и людей одел. Князья Радзивиллы возглавляли польские роты, которым для изюминки добавили литовских татар в жёлтах атласах, а для того, чтобы вести коней, четырёх негров, одетых парадно. И тут была потрясающая роскошь, княжеская, с какой этот род обычно всегда выступал.

Ходкевич, литовский подчаший, не хотел им и другим литвинам уступать, разнообразив свои отряды, одев их по-разному. Он сам ехал впереди в полных позолоченных доспехах восхитительной работы и таком же шишаке, с щитом, затейливо инкрустированном. За ним сначала четверо в алом дамаске, два маленьких отряда по пять человек в белых шёлковых одеждах, дальше восемь в серебряных доспехах с серебряными забралами, на которых сидели гербовые грифы.

Но кто это сосчитает и опишет!?

Костелецкий, Роздражевский, даже пан Северин Бонер, который не хотел быть хуже других, выделялись из этой бесчисленной второй группы, медленно направляющейся к замку и предшествующей молодой королеве.

Зрители, которые в начале сжались, издавая окрики восхищения, наконец устали, когда не могли дождаться королеву. Один за другим шли отряды, менялись цвета, друг за другом следовали всё новые костюмы, но карет не было. Дождь, который начался сразу, теперь уже шёл спокойно, но так, будто не думал в скором времени перестать.

Только после того, как проехали все эти отряды, ропот и крики объявили карету королевы. Дземма подняла голову. Возле неё должен был ехать Август.

Так было в действительности.

Бледная, уставшая молодая пани сидела в позолоченной карете, обитой алым бархатом, которую тянули восемь сивых коней, чудесно подобранных, а рядом шли пятнадцать пажей, одетых по-итальянски, и шестеро оруженосцев в красном бархате.

Рядом с дверью открытой кареты скакал Август, которому сопутствовали князь Прусский и князь Ежи. Молодой пан в белом серебристом костюме выглядел красиво и пански, но его лицо вовсе не сияло радостью, а глаза не поворачивались к наречённой, но уставлены были в толпу впереди.

Дземма поднялась, приблизилась к окну, выклянчивая и прося взгляда – но с гневом села на сидение. Август проехал рядом с домом, не обратив взгляда, забыл, что видел там её какое-то время назад.

Итальянка не могла утаить своего гнева. Вскочив, она хотела тотчас возвращаться в замок, но было совсем невероятным протиснуться через улицу. Кортежу королеву не было конца, а повсюду такая огромная толпа, что ни Дудич с Монти, ни несколько человек слуг, взятых в помощь, не смогли бы проложить дорогу.

Поэтому женщинам пришлось ждать, пока народ кое-как не рассеется. Тем временем кареты шли одна за другой, потому что теперь наступила их очередь. Сначала за королевой в такой же позолоченной карете с красным бархатом, шесть лошадей под бархатными попонами, ехали Кристина из Шидловецких, княгиня Олесницкая, и её сестра, жена гетмана, которые были высланы на встречу с молодой государыней. У двух сестёр, не желающих соперничать друг с другом за превосходство, кареты и возницы были совсем одинаковые. За их каретами в каретах чуть более скромных сидели дамы и девушки фрауцимер молодой государыни, по большей части немки, женский двор гетмановой и княгини.

Что шло дальше, это уже к торжественному кортежу не принадлежало, и на это любопытная толпа, которая начала рассеиваться, не обращала внимания. Теперь все хотели попасть в замок, чтобы там быть свидетелями приёма молодой пани, но дворы были переполнены, костёл, в который сперва должна была войти молодая пани, мог поместить только избранных.

Итальянка давно выходила из себя, пытаясь вырваться; хотел и Дудич вернуться к своим обязанностям, но в ближайшее время было невозможно пытаться попасть в Вавель. К счастью, Мерло, который это предвидел, а ему нужна была Дземма, любовница государя, нашёл возницу и незанятую крытую придворную карету и велел ехать к дому забрать дам королевы. Монти и Дудич выбирались уже пешком с ними, когда подкатила карета спасителя. У итальянца не было поручения забрать ещё кого-то, кроме женщин, поэтому, когда те сели, он тронулся, никого больше не дожидаясь.

Бросив Монти, Петрек, который по причине спешки не мог себе искать коня, пустился в замок пешком. Все случайно собравшиеся на первом этаже каменицы напротив костёла Св. Войцеха расстались не прощаясь. Только тот гибкий и энергичный итальянец, который дал отповедь Монти, добровольно пристал к Дудичу и, выбрав его себе каким-то особенным чувством симпатии, предложил проводить в замок. Он взял даже ради безопасности его под руку и, начав весёлую беседу, выражал сильное желание познакомиться с ним поближе.

Это доказывало необыкновенную точность глаза у незнакомого венецианского купца, потому что честный, но не дальновидный Дудич, к которому обычно люди не тянулись, из благодарности к тем, которые проявляли к нему какую-то симпатию, легко к ним приставал. Заключив однажды с кем-нибудь знакомство, добродушный человек давал из себя вытянуть всё, что угодно, и был для такого любопытного чужеземца бесценным сокровищем. О нём в шутку говорили, что иногда от него можно было узнать то, что он и сам не знал.

Болтливый, проворный, весёлый итальянец сначала признался Дудичу, что прибыл сюда ради торговли на время свадьбы, а торговля требовала связей и знакомств, поэтому он хотел прислушаться на дворе. В свою очередь он предложил приятелю свои услуги, хотя чем они были и какие, было трудно понять.

Дудич не отталкивал итальянца. Сказал ему, где живёт, когда и как можно с ним встретиться. Так они вместе дошли до замка, а этим временем незнакомец так отлично сумел воспользоваться, что Дудич почти не закрывал рта, отвечая на всё новые вопросы. Все они, естественно, касались особ, принадлежащих ко двору, потому что купец с товаром наверняка больше рассчитывал на них.

Когда, попрощавшись у ворот с итальянцем, Дудич вошёл в замок, в костёле на Вавеле уже первая встреча и приветствие, благословение духовенства и молитвы закончились.

Старый король, который очень заботился о том, чтобы молодая государыня слишком не уставала, вынужденная весь день ехать, стоять, кланяться, слушать в неудобном платье, попросил духовенство, чтобы костёльная церемония продлилась недолго. Во дворе Дудич узнал, что королева Бона, которая сначала хотела выдать себя больной и не выходить на встречу в костёл, в конце концов вместе с мужем и тремя своими дочерьми была вынуждена там появиться.

На всех молодая пани произвела одинаковое впечатление: пробуждала сострадание и симпатию. Казалась бедной, мягкой и доброй. Сигизмунду Старому она улыбалась с детской наивностью, чувствуя в нём отца и опекуна.

Зато королева Бона ни словом, ни лицом не показала ей ни малейшего чувства, ничего, кроме холодного и гордого равнодушия. Те, у которых была возможность в этот вечер поговорить с гетмановой Тарновской и ксендзем на Олесницы, говорили, что две молодые дамы будущей королевы не могли её нахвалить, превознося её доброту, вежливость, любезность, терпение, и пророча Августу с этим ангелом счастливейшую жизнь.

Двор, от глаз которого ничто не ускользнуло, шептал, что король держится холодно по отношению к будущей супруге, кроме того, что ему наказывал церемониал, не давая ни малейшего знака рождающейся симпатии.

Когда они медленно ехали от шатров в замок, глаза молодой пани постоянно искали жениха, обращаясь к нему с интересом и сердечной симпатией – но король не отвечал на этот взгляд.

Даже не заговорил с ней, когда, возвращаясь к карете, имел для этого время и возможность.

– Всё скоро изменится, – говорили одни, – женщина красивая и, должно быть, удивительно добрая; король к ней привяжется.

Другие предвидели иначе и покачивали головами.

В замке по возвращении из костёла достойнейшие гости вскоре сели за стол. Будущую пару посадили рядом, но сидевший напротив Сигизмунд Старый больше смотрел на невестку, чаще с ней разговаривал, нежней о ней заботился, чем Август, который практически не смел поднять на неё взгляда. Королева Бона тоже сидела гордая и молчаливая, закусив губы, не скрывая своего гнева, а сколько бы раз не взглянула на будущую невесту, её глаза приобретали зловещий блеск.

Компанию оживляли только отец весельем и хорошим настроением, круг его друзей, две дамы-спутницы, Тарновская и Олесницкая.

Усталось от дороги, за которой назавтра должны были последовать венчание и коронация, из соображения хрупкого телосложения Елизаветы, вынудили её скоро отпустить на отдых. Бедная жертва, падающая под тяжестью платья и утомления этого дня, она до конца улыбалась, пыталась выдержать мужественно, бледнела и краснела, но не показала на себе, что держалась из последних сил.

Когда это происходило в больших комнатах, освещённых и нарядных, во всём королевском блеске и великолепии, девушки-фрауцимер наспех приготовили временное помещение, назначенное для Елизаветы, чтобы та могла в нём отдохнуть.

Беспокойная, бледная, но храбрая охмистрина, подруга, заменяющая мать, Кэтхен Холзелиновна, в мгновение ока постелила кровать, достала платье и бельё, и ходила молчаливая и беспокойная, ожидая свою бедную пани. Знала она её и её силы лучше, чем кто-либо на свете, потому что была при ней с детства, потому что любила её как мать. Поэтому такое беспокойство охватило Кэтхен теперь, когда рассуждала, хватит ли ребёнку сил, чтобы справиться со всеми впечатлениями и тяжёлым трудом, какие её тут ждали. Кэтхен не хотела ничего есть, не присела, не могла успокоиться, пока не дождалась свою госпожу.

Ежеминутно она подбегала к дверям, прислушивалась к шорохам, доходящим туда из покоев, и ломала руки, по мере того как наступал вечер, а её пани не приходила. Время казалось ей бесконечным.

Наконец в коридорах послышались тихие шаги, Холзелиновна схватила свечу и выбежала. Ей вели несчастную жертву, которая шла бледная, с улыбкой на губах, но воспитательнице хватило одного взгляда, чтобы убедиться, что она плелалась к ней уже из последних сил.

К счастью, когда Кэтхен привела её в спальню, у двери не настаивали, чтобы молодая пани оставалась дольше на дворе, и охмистрина могла тотчас запереть дверь.

Бледная, задыхающаяся Елизавета упала на стул, в её глазах были слёзы, но она ещё улыбалась. В сильной спешке воспитательница начала сама её раздевать, растёгивать платье, снимать цепочки, избавляться от пояса, сбрасывать обувь. Две девушки помогали, никто не сказал ни слова. Наконец Кэтхен им кивнула, чтобы отошли, и, накинув на Елизавету ночной плащик, хотела её сразу положить в кровать, когда бедная жертва подняла руки, повесила их на шее воспитательницы, заплакала, подавляя рыдания, её лицо покрыла смертельная бледность, глаза закрылись – она была в обмороке.

Был ли это обморок? Холзелиновна наверняка знала это состояние своего хрупкого ребёнка, потому что, несмотря на страх, какой испытала при виде его, осталась неподвижной, не коснулась её пальцем, не пыталась резко привести в себя.

Белые руки молодой женщины застыли, всё тело болезненно напряглось, дыхание, казалось, прерывается в груди, а на побледневших губах появилась белая пена, которую страдание изъяло из груди.

Кэтхен неподвижно стояла, но не теряя присутствия духа. Медленно положила больную на край кровати, дала ей понюхать какую-то жидкость и начала слегка потирать виски. Она ничего ей не говорила, не спешила приводить её в сознание, словно знала по опыту, что это состояние продлится какое-то время, и что его ничем сильным прерывать не следует.

Лицо Елизаветы было мраморно-бледным, но его мягкое выражение немного изменило страдание. Ещё более неприятное впечатление производили прямые и окоченелые руки и тело. Холзелиновна, стоя над ней, молилась со сложенными руками, по её щекам текли слёзы, а взгляд со страхом бегал к дверям, потому что боялась, как бы кто-нибудь чужой не вломился и не увидел больную в этом стостоянии, которое для всех было тайной.

Королева долго лежала неподвижно, с напряжёнными ручками, словно мёртвая… а воспитательница стояла так над ней безмолвная и дрожащая, когда наконец из уст послышалось лёгкое дыхание, онемевшие члены начали сгибаться и беспомощно опускаться, веки немного поднялись. Кэтхен слегка потирала виски и осторожно приблизила к губам уже приготовленный напиток. Почти незаметный румянец оживил побледневшее лицо, жизнь возвращалась.

Елизавета задвигалась, веки полностью открылись; она увидела стоящую над ней Кэтхен, вытянула к ней руки и забросила их на шею. Мягкая, дивная улыбка, как если бы она пробудилась из обычного сна, пробежала по её губам. Казалось, она не понимает, не помнит, что с ней делалось. Возвращалась к той минуте, когда силы её оставили.

Она чувствовала себя только более слабой и страшно уставшей, но поданный напиток её отрезвил.

– Кэтхен, – шептала она, – это всё очень, очень долго продолжалось. Не правда ли? Ты его видела? Моего наречённого короля? Не правда ли, что он очень красив? Таким я представляла его себе по картинке, который прислали матери. Что за благородные черты, какая панская фигура! И ради меня надел немецкую одежду. О! Я хорошо это поняла! Он не смел на меня взглянуть, чтобы я ещё больше не смешалась. Ноги подо мной подогнулись, в глазах сделалось темно!

С каким великолепием они меня принимали, с каким сердечием! Старый король обнял меня как собственное дитя.

Я видела и чувствовала его слёзы. Буду любить его, как отца.

Холзелин слушала не отвечая, держала в руке рюмку, прикладывала к её губам напиток. Грустное выражение лица рисовало душевную тревогу.

Елизавета вполголоса продолжала:

– Правда, что он очень красив? О! Я давно его люблю и он тоже должен меня любить. Он робок. Я часто глядела на него, когда он ехал рядом со мной… но он редко обращал глаза в эту сторону… боялся! Столько тысяч людей на нас смотрело. Из этих тысяч он самый красивый, самый первый! Правда, Кэтхен? О! Как я буду его любить!

Холзелин молчала, иногда незначительным движением головы то подтверждая, то давая почувствовать, что внимательно слушала.

– А ты видела старую королеву? – прошептала она.

Елизавета улыбнулась, как раньше.

– Я постоянно на неё смотрела, – сказала она. – Мне говорили, что она ревнует из-за сердца сына, которого очень любит, но она убедится, что я, я помогать ему буду, чтобы она полюбила меня. Она должна быть ко мне милостива. Лицо у неё суровое, грозное, но для меня оно прояснится, когда узнает, какою я буду доброй дочкой для неё.

– Кэтхен, ты заметила, как он был красив на этом коне рядом с моей каретой? Ни князь Прусский, ни тот другой с ним соперничать не могли. Выглядели как слуги.

Она рассмеялась. Холзелин над ней наклонилась.

– Завтра, – сказала она тихо, стараясь удобно положить её в кровать, – завтра для тебя будет тяжёлый день, дитя моё, королева, ты очень устала, очень, отдохни.

– Да! – вздохнула молодая пани. – Но в голове столько картин, воспоминаний, мысли путаются. Не знаю, засну ли. И радуюсь и боюсь. Кэтхен, и смеяться бы хотела, и плакать.

Она вытянула к воспитательнице белые ручки.

– Сядь возле меня, моя дорогая няня, – произнесла она, – так же, как раньше у моей колыбели; когда чувствую, что ты рядом, мне спокойней, я в большей безопасности.

Постепенно её глаза начали закрываться, но вдруг она открыла веки.

– Кэтхен, – сказала она, – он будет меня любить, правда? Я его так уже сейчас люблю и стану для него такой мягкой, послушной, такой любящей. Он выглядит грустно, но он наверняка будет счастливым и весёлым.

– Спи и не мечтай! – сказала, укутывая её, Кэтхен. – Разбудят тебя с утра и снова будут мучить целый день.

Не докончив, она вздохнула. Послушная Елизавета сомкнула веки, всё ещё обманывая улыбкой воспитательницу, хотя чувствовала себя страшно уставшей. Холзелиновна не отошла от кровати, пока не увидела, что она действительно спит; вытерев слёзы, она села и начала молиться.

Когда это происходило в спальне молодой королевы, дальше в глубине, в пустых и тёмных коридорах было не видно ни души. Двор ещё пировал внизу. Только король и более сиятельные гости разъехались и разошлись.

В своей спальне королева Бона снимала с себя одежду и драгоценности, не скрывая гнева и нетерпения. Девушки-служанки, стоявшие и ползающие на коленях возле неё, дрожали от её взгляда и резких движений, которыми она их толкала. Цепочки со звоном падали на пол, она разрывала одежду, снимая её, срочно хотела освободиться от этой одежды, как от кандалов.

Ни одна из служанок не могла произнести ни слова. Едва раздевшись, Бона упала в кресло, когда Август ещё в парадном наряде в этот день показался на пороге.

Мать вытянула к нему руки, а когда приблизился, она пылко обняла его. Присутствие служанок не позволяло ей заговорить, но при виде молодого короля они тут же все разбежались.

Август сидел с опущенными глазами, со растерянным и грустным выражением лица.

– Твой отец, – начала Бона, – вынуждает меня принять её как невестку… я её ненавижу! Она хочет вырвать у меня твоё сердце, она враг! Будь мужчиной, сопротивляйся насилию над нами. Пусть возьмёт корону, но сердце твоё, любовь твою иметь не будет. Это ребёнок, а какая хрупкая!

Болезнь ей досталась от родителей… любовь её, жизнь с ней может быть ядом. Я не хочу, чтобы вы с ней жили, я должна тебя защитить!

Говоря это таким прерывистым голосом, Бона хватала сына за руки, настойчиво преследовала его взгляд, пыталась угадать его мысли. Август сидел холодный и непостижимый. – Иди уже, – сказала наконец Бона, – иди, не хочу, чтобы тебя видели у меня. Старику донесут, что я склоняю тебя к бунту и подговариваю.

Август пытался поцеловать руку матери, которая поцеловала его в лоб и повторила: «Иди».

Дземма в запущенном вечернем туалете, с распущенными золотыми волосами, которые покрывали её словно плащом, сидела на полу в своей маленькой комнате, погрузив лицо в ладони, и плакала. Она была одна. Обычно она была бледна, теперь её щёки горели, глаза были уставшие, губы сухие.

Она вскакивала от малейшего шума в коридоре, словно хотела бежать к двери. Услышала медленно приближающиеся шаги и поднялась. Приложила руки к сердцу, ждала, затаив дыхание.

Медленные шаги, казалось, поворачивают к порогу её комнаты, остановились, ухо уловило шелест у дверной ручки – дверь медленно открылась. Перед ней стоял Август.

Вытянув к нему обе руки, итальянка хотела встать с пола, но, прежде чем она поднялась, он уже сел при ней, наполовину обнял её и поцеловал.

Среди объятия она вдруг отпихнула его от себя.

– Нет! Ты не будешь её любить! – крикнула она. – Говори! Ты не изменишь мне ради неё? Я не завидую её короне… будет королевой, я останусь любовницей.

Август отвечал объятием.

– Успокойся, Дземма, – добавил он, поглаживая её по лицу, – ты должна мне верить и быть терпеливой. Я должен исполнить волю отца.

– Но за полог вашей кровати, до секретов вашей жизни она достать не сможет, – пылко воскликнула Дземма. – Покажи ей заранее, что на сердце и навязанную любовь она рассчитывать не должна.

– О, я бы раздавила её, задушила этого немецкого цыплёнка, если бы мои руки до неё достали. Ненавижу её. С какой сладкой улыбкой она на тебя смотрела, бесстыжая.

Дземма закрыла глаза.

После минуты молчания она открыла их, лицо горело.

– Королева-мать на нашей стороне, – сказала она, – та не допустит, чтобы она тут царствовала, та разделит вас, потому что её ненавидит! Королева здесь всемогуща… в конце концов король должен сдаться. Лишь бы прошли эти свадебные торжества, лишь бы это однажды закончилось, лишь бы мы остались одни.

Август встал. Час был поздний. Напрасно Дземма, повиснув у него на шее, задерживала его; его ждали слуги с Опалинским, а вскоре надо было думать о приготовлениях к свадьбе и коронации.

* * *

Эти дни были очень тяжёлыми, ужасными для королевы Боны, за которые она обещала себе хорошо отомстить. Не способная сдерживать себя и притворяться, она чувствовала, что на её лице чужие и свои читают, что она проиграла, что она должна быть послушной, она, которая хотела и была действительно пани.

Король Сигизмунд, не допуская споров, давал приказы – нужно было к ним приспосабливаться; но королева на каждом шагу, в каждом движении давала публично почувствовать, что только временно поддалась необходимости.

Её лицо выражало холодность, презрение, едва подавленный гнев и гордость.

Следующий день был назначен для свадьбы и коронации молодой госпожи, и со вчерашнего дня в кафедральном соборе готовили троны, повесили гобелены и шпалеры, постелили ковры. Из коронной сокровищницы достали корону на бархатном подголовнике, покрытую дорогим покрывалом; на большом алтаре она ждала эту нежную головку, которая под её тяжестью должна была склонится.

Старый король с утра торопил с лихорадочной спешкой, чтобы обряд начался раньше; он очень заботился о Елизавете, бледность и нежное лицо которой пробуждали в нём беспокойство.

На рассвете он послал узнать, как она спала. А когда подошло время отправиться в костёл, хотел, чтобы его как можно скорее вынесли на встречу с Елизаветой. В большой зале, в которую его на кресле внесли на плечах пажи, Елизаветы ещё не было. Вместо неё стояла с дочками Бона, с пылающим лицом, и тут же подошла, не обращая внимания на присутствие двора и урядников.

– Наияснейший пане, – сказала она возмущённым голосом, с ироничным уважением, – я тут слышала, что ваша молодая невестка должна предшествовать мне в процессии и занять место передо мной. Это не может быть!

Сигизмунд обратился к маршалкам.

– Таковы законы и обычай, – сказал один из них.

– Закон и обычай, меня, старшую, меня, мать, хотели бы отделить от бока мужа и запихнуть куда-нибудь…

– Успокойся, – шепнул король тихо по-итальянски. – Ты изменить этого не можешь, а дашь людям в насмешку… Tace!

Глаза королевы засветились кровавым блеском, она гордо ретировалась.

Спустя мгновение все построились в таком порядке, какой назначил придворный церемониал.

Молодая королева вышла бледная, с опущенными глазами, но улыбкой на губах, а Сигизмунд Старый позвал её к себе.

Во главе процессии шествовал молодой король, рядом с которым шёл князь Прусский; за ним несли на кресле, так как пешком идти не мог, Сигизмунда Старого. Тут же за ним шла молодая королева Елизавета с распущенными на плечи волосами, с девственным, грустным, чистым выражением, как говорили итальянцы: Мадонна старого мастера из Фьезоле. Она действительно напоминала его взглядом, добродушием, чем-то ангельски-детским и девственным.

За ней заняла предназначенное ей место Бона, грудь которой поднималась от порывистого дыхания, а губы спазматически сжались. Три дочки и целый ряд дам и девушек-фрейлин тянулся за Боной. Впереди, специально за пани Салм, охмистриной, поставили Дземму, поражающую своей красотой, прелестью, завораживающую глаза; она была предназначена для того, чтобы затмить бедную, слабую Елизавету и сделать достойной только сожаления.

В переполненном костёле, в котором, несмотря на то, что окна были открыты, от толпы, от свечей царила невыносимая духота, на установленном в хоре троне сидел Август в короне на голове. Наречённая сперва стояла у его бока. Свадебная церемония началась. Прусский и Лигницкий князья вели Елизавету к алтарю.

Все глаза были обращены на неё, она боялась, может, упасть в обморок – но лицо её сейчас приобрело выражение энергии и силы, которые приводили в недоумение сидевшую вдалеке воспитательницу. Елизавета казалась изменившейся, взгляд её смело поднялся и движения стали более живыми. Она выпрямилась и, казалось, выросла у алтаря.

Старый отец смотрел на неё со слезами на глазах, а когда на её головке оказалась тяжёлая корона, он стал шептать стоявшему рядом Герберштейну:

– Когда она сядет на трон, пойдёшь скажешь ей от меня, что может снять корону. Я знаю, что эта тяжесть ей не по силам. Её положат на подушку под руку.

Действительно, когда Елизавета после коронации, в этой короне, объявляющей мученичество, с державой в одной руке, со скипетром в другой села на трон рядом с мужем, Герберштейн пролез сквозь толпу и прошептал совет, а скорее приказ старого короля. Елизавета взглянула на мужа, не хотела показаться слабой в его глазах и отвечала:

– Нет, корона меня не обременяет, выдержу так до конца!

Во время богослужения Герберштейн три раза возвращался с этой миссией к Елизавете; тщетно. Напрасно воспитательница умоляла её издалека глазами, молодая королева не согнулась под этим бременем.

Наконец прозвучали последние песни, молодой король встал с трона и первым пошёл к замку, за ним молодая королева, старый король, Бона и нарядные дочки в конце. Обряд и богослужение протянулись так долго, а Сигизмунд Старый сам уже так устал и хотел пожалеть свою хрупкую невестку, что, кроме пиршества в замке для наиболее достойных гостей, ничего на этот день не планировалось.

За столом, помимо Сигизмунда, который старался пробудить веселье и хотел оживить беседу, давая знаки своим, чтобы молчания не допускали, ни на чьём лице беззаботного выражения видно не было. Вопросительно, тревожно поглядывали друг на друга, Бона не промолвила ни слова, Август сидел неподвижно рядом со своей женой. Иногда более громкий голос ксендза Самуэля, вынужденная улыбка гетмановой Тарновской прерывали упрямое молчание, которое тут же возвращалось свинцовым бременем. На лице молодой королевы ни грусти, ни озабоченности заметно не было, хотя, возможно, она глотала слёзы, заставляла себя улыбаться, обращала глаза к мужу.

Она повторяла себе:

– О! Он должен меня любить!

Для всех, не исключая Сигизмунда, это время, проведённое за столом, показалось невыносимо долгим, а когда наконец дали знак вставать, казалось, великое бремя упало с груди каждого. Взмахом руки отец позвал к себе молодую королеву и сказал ей по-немецки:

– Дорогое моё дитя, ты устала, я, старик, тоже… сегодня тебе нужен отдых, иди, отдохни одна, свободно, чтобы набраться сил на следующие дни, на турниры, на застолья, на танцы.

Она наклонилась, он поцеловал её в голову.

Молодая пани послушно тут же направилась к выходу, тщетно пытаясь попрощаться с королевой-матерью, которая чуть кивнула издалека головой в ответ на её поклон.

Август стоял в какой-то неопределённости, сделал пару шагов, но дамы, которые должны сопровождать молодую королеву, уже обступили её. Она только поглядела на мужа, прощаясь с ним взглядом, хотя она не была уверена, встретились ли их глаза.

Сразу же весь двор начал рассыпаться и комнаты опустели. Завтра было достаточно дел и готовились к последующим дням.

Дудич, который со своим отрядом придворных и слуг с утра был занят и едва издалека имел возможность поглядеть на своё божество, когда оно шло в костёл и возвращалось из него, наконец вечером, когда ему выдалась свободная минутка, выбрался из замковых стен подышать весенним воздухом.

До сих пор май был довольно ласков, не был ни слишком влажным, ни таким холодным, как спустя несколько дней.

Постоянно думая о Дземме, потому что сильнее, чем когда-либо решил добиваться её, Дудич сам не знал, как оказался у замковых ворот. Как-то машинально он отправился к городу. В тот момент, когда собирался войти в ворота, он услышал приветствие, и с чересчур любезной улыбкой с ним настойчиво поздоровался вчерашний венецианский купец.

– Как же это удачно случилось, – сказал он, – что я вас встретил. Знакомых у меня нет, я целый день брожу, ни с кем не перемолвившись. Никуда попасть было нельзя.

– А что вы хотели? – ответил Дубич. – Сегодня был самый тяжёлый день из всех; слава Богу, что после стола старый король дал нам и себе отдых.

– А молодые? – спросил с любопытством купец. – Пошли, небось, вместе?

Дудич усмехнулся и покачал головой.

– Молодая пани, должно быть, очень устала, – произнёс он, – а король, видимо, не спешит к жене.

Лицо итальянца выразило сильное недоумение.

– Возможно ли это? – спросил он. – Такая красивая и мила дама, молоденькая, воспитанная.

– Вы видели её? – прервал Дудич, которого в свою очередь эта похвала удивила.

Итальянец смешался.

– Я видел её только издалека, – сказал он, – но все повсюду это разглашают.

Какое-то время они шли к воротам молча. Купец взял

Дудича под руку, как если бы не хотел его отпустить, а он очень хотел продолжить разговор.

– С того времени, как я в Кракове, – сказал он через мгновение, – я постоянно сталкиваюсь с недомолвками и намёками, которых я толком не понимаю. И не удивительно, потому что я чужак, и вижу, что у вас на дворе нелегко всё понять, и тому, кто хочет приблизиться к людям, ступать должен осторожно. Не разделяются ли двор и страна на два лагеря?

Дудич, который не любил об этом много распространяться, в знак подтверждения только кивнул головой.

Купец улыбнулся.

– А вы, сударь, к какому лагерю себя относите?

– Я? Я? – ответил Петрек и задумался. – Сказать по правде, мне это трудно определить. Я придворный его величества старого короля, имел намерение вписаться на двор молодого, а у старой королевы я тоже не хуже записан.

И после минутного раздумья он добавил наивно:

– Прежде всего я держусь с самим собой.

Ему это казалось остроумным и он улыбнулся, довольный собой, глядя в глаза купцу, который одобрил это.

– Вы правы, это безопасней всего, – сказал он. – Если не ошибаюсь, – прибавил венецианец после маленькой паузы, – признайтесь, эта вчерашняя очень красивая итальянка, что сидела так гордо и ни с кем не соизволила разговаривать, вам нравится, не правда ли?

Дудич не отрицал, он гордился этим.

– Похожа на королеву, не правда ли? Такую пани посадить дома, было бы чем гордиться.

– Но я слышал, – прервал купец, – что молодой король якобы тоже к ней рекомендовался.

Петреку совсем не было досадно в этом признаться. Он рассмеялся.

– Ну и что? – спросил он. – Молодой король женится на красивой и молодой королеве, поэтому ему придётся распрощаться с итальянкой. На это я и рассчитываю.

Купец принял это признание с сочувствием.

– Можно вас будет поздравить, – ответил он. – Я видел её вчера, внимательно пригляделся: красива, молода, исполна очарования, а король всё-таки о ней и её муже будет, наверное, помнить.

– Это разумеется, – сказал Дудич, – хотя я на это мало рассчитываю. Меня хватит на удовлетворение всевозможных её фантазий, лишь бы руки добиться.

– Думаете, что у вас теперь это получится без труда? – спросил весьма любопытный итальянец.

Петрек начал дивно крутить головой.

– Но, но! – сказал он не спеша. – Это не так легко, как кажется… Итальянка высоко смотрит… и хуже того, она нужна старой королеве, поэтому она так просто её не отпустит.

– Нужна? А на что? – допрашивал итальянец.

Тем временем они шли к городу. Дудич был в таком расположении, что вопрошающий мог легко из него всё вытянуть.

– Между нами говоря, – сказал Петрек с важным выражением лица, как будто раскрыл великую государственную тайну, – королева Бона – женщина чрезвычайно хитрая и упрямая, когда что однажды решит; она не выносит молодой жены короля, которую ей силой навязали. Поэтому поддерживает любовницу, чтобы не подпускать сына к жене. – А разве старый король это разрешает? – говорил итальянец.

– Наверняка не рад бы, но разве старик справится? – сказал Дудич. – Он и его помощники идут простой дорогой, а королева окольными путями и напрямик; скорее она, чем они, достегнет цели.

– Стало быть, ваше дело обстоит плохо! – вздохнул итальянец.

Дудич вторил ему вздохом.

– Я не отчаиваюсь, – сказал он, – не отчаиваюсь.

– Что вы думаете?

– Я ещё ничего не решил, – сказал Дудич. – Я простой человек, особенной хитростью не похвалюсь. У меня с собой только две вещи: упрямство и немного денег.

– Обе не следует презирать, – ответил итальянец. – С

ними можно далеко зайти. Но, – добросил он, – очевидная вещь, что раз дела так обстоят, вы должны держаться со старым королём. Он и его друзья могут помочь вам.

– Так и я думаю, – прервал Петрек, – однако пусть Бог меня убережёт разрывать отношения со старой королевой и ставить её против себя. Такого червяка, как я, она бы сразу раздавила.

Необычайно любезный венецианский купец в ту минуту, когда они дошли до рынка, оглядел дома.

– Я тут живу у Монтелупе, – сказал он, – потому что меня гостеприимно приняли. Не хотите ли на минутку зайти ко мне?

Дудич поклонился, а купец ввёл его в комнату, которую занимал на первом этаже. Там на пороге их сразу встретила служанка, одетая по-итальянски, скромно, но по-пански; и по этому постоялому двору можно было понять, что итальянец, хотя простой купец, должно быть, был очень зажиточным. Только удивительное дело, в его жилище ничто не выдавало сословия, к которому принадлежал. На столе лежали книги, в углу стояло красивое оружие, вокруг видно было богатство. Но так как в то время много торговцев занимало в обществе высокие должности, это Дудича не удивило.

Они сели, по кивку подали им отличное вино, изысканные сладости, да и дорожные принадлежности выглядели очень броско. Когда слуги удалились, купец начал заново прерванный разговор.

– Я желаю вам успеха, – сказал он, – и лишь бы сумели взяться за дело, я думаю, что выйдете победителем из этого предпиятия.

Дудич усмехнулся.

– Из влиятельных лиц при старом короле, – сказал он, – я хорошо знаю пана Северина Бонера, я знаком с паном Дециушем и другими. Как только любовница короля будет обременять и мешать, думаю, что мне помогут с браком.

– А она? – спросил итальянец.

– Она? – рассмеялся Петрек. – Сейчас не хочет на меня смотреть, потому что ей кажется, что останется с молодым королём. Позже ум должен появиться… никто лучше меня ей не попадётся, это несомненно.

Венецианец всё время слушал с заинтересованностью.

– Гм! – сказал он. – Вы – люди севера, у вас тут всё идёт иначе, медленно и несмело. У нас на юге, кто хочет так же, как вы, жениться и горячо любит, вместо того чтобы долго ждать, устраивает её похищение. Потом, если это королю на руку, заботились бы о вас, и всё закончилось бы гладко и быстро.

Дудич покачал головой.

– Ещё не время, плод не созрел, – сказал он. – Старому королю любовница не достаточно досадила, он мало о ней заботится. Надо ждать, пока он не почувствует, что она мешает и отбирает у молодой королевы сердце мужа.

– Но не давайте себя оттолкнуть и отговорить, – прервал венецианец, – а то у вас похитит её кто-нибудь другой. – Нечего опасаться, – прибавил Дудич. – Я вам говорил, я упрямый. Тем временем стараюсь получить итальянку подарками.

– Принимает она их?

– Я смог почти силой навязать, – усмехнулся Дудич, – но они, правда, были такие, что и принцессе было бы жаль их отталкивать, стоили тоже немало.

– Не жалейте на это, – сказал итальянец, – окупится позже.

Спустя немного времени купец снова приступил к допросу:

– Что запланировано на завтра?

– Завтра все будут преподносить подарки молодой королеве, – сказал Дудич, – ну… и наконец молодые соединятся. Сегодня правильно дали молодой королеве отдохнуть, потому что вчера она показалась страшно уставшей.

– Но она не болела? – спросил итальянец, беспокойно уставившись на Петрека.

– Я не слышал об этом, – ответил Дудич. – Она мне, правда, кажется нежной и слабой, а перед ней ещё дней двадцать этих праздников, на которых она прилично утомится. Хоть на турниры она сможет смотреть из галереи, а потом раздавать награды. Вечером от танца не сможет отделаться.

– И вы полагаете, что это продлится около двадцати дней? – спросил итальянец.

– Так говорят, – подтвердил Дудич.

Потом начался общий разговор о лицах, входящих во двор, о которых венецианец пожелал получить информацию. Он удивил простодушного Петрка тем, что, недавно приехав в Польшу, казалось, уже знал здесь значительную часть людей не только по имени, но по связям и положению. Тем не менее он усердно спрашивал, а Дудич был рад стараться, потому что верно повторял ему тот vox populi, который всё-таки чаще всего метко, хотя некрасиво, оценивает человека.

У него самого не было суждений о людях и характерах, но слушал и принимал то, что говорили другие.

Беседа за одним и вторым кубками вина протянулся допоздна, и Дудич ещё сидел там, когда владелец дома, богатый, важный Монтелупе, которого он знал издалека, вошёл навестить гостя. Обхождение с итальянцем этого сильного и занимающего в купечестве высокое положение Монтелупе дало Петреку пищу для размышления. Поскольку он относился к итальянцу как бы к вышестоящей особе, которой было важно угодить, с большим уважением.

Из этого Дудич сделал вывод, что его новый друг, по крайней мере, был очень богат, но из всего разговора нельзя было угадать, ни чем торговал, ни какие здесь имел дела; прямо же спрашивать об этом Петрек не осмеливался, и, видя, что наступает ночь, с ним попрошался.

Всё, что было у него на сердце и в памяти, он так выложил Монтелупе, что по выходу из его дома, сам почувствовал, что был чересчур открыт и болтлив.

Но иностранец не мог его предать.

Он вернулся в замок довольно грустный. На первый взгляд там всё отдыхало. В коридорах и галерях было тихо, но в окнах всюду мелькал свет и, если прислушаться, везде можно было уловить звук голосов.

Дудич спешил уже в свою комнатку при буфетной с мыслями об отдыхе, потому что завтра было много дел, когда, проходя через одну дверь, ведущую в покои королевы Боны, он столкнулся в ней с Замехской.

Она шла быстро и обошла бы его; видно, у неё не было желания с ним разговаривать, когда Дудич, который давно её не видел, а хотел быть ближе к ней, поздоровался.

– Я сто лет не мог перемолвиться с вашей милостью словом! – сказал он.

– Потому что сейчас не время для свободной беседы, – ответила охмистрина кисло. – Оставь меня в покое. – Минуточку! – умолял Дудич, таща её в её комнату.

– Чего хочешь?

– Не догадываешься, моя пани? – воскликнул влюблённый. – Сладко хоть поговорить о ней!

Они вошли в комнату охмистрины, которая иронично рассмеялась.

– Что у тебя в голове? Выбей это! – сказала она. – Ты ведь убедился, что она на тебя не хочет смотреть!

– А я подожду, пока смилуется, – прибавил Дудич, – и как раз думаю, что пришло время для третьего подарка, который затмит два предыдущих.

– И за него королева тебя снова пошлёт к Кмите, – рассмеялась охмистрина.

– Нет, теперь уже нет, – сказал весело Дудич, – положение изменилось.

Охмистрина поглядела на него с жалостью. Замехской, которая от усталости села, действительно было жаль бедного Дудича.

– Жаль мне тебя, – сказала она покровительственным тоном. – Не знаю, изменится ли это когда-нибудь, но до сей поры я не вижу ничего такого благоприятного.

– Но король женился! – ответил Дудич. – Всё ясно.

Замехская поглядела в сторону покоев Боны и, указывая ему рукой, шепнула:

– Да, женился, но на доступ к жене и более близкое знакомство с ней позволения оттуда нет. Наша старуха злая, злая на старого пана, на молодую королеву, на всех. Никогда я её такой не видела. Она долго воздерживалась, теперь вспылила. На коронации её поставили за молодой пани… она этого простить не может. Её унизили, она поклялась отомстить. При первой возможности старому пану будет что послушать. К счастью, теперь полно гостей и наедине с ней они не встречаются, но его не минует порка. А тем временем будет мстить молодой.

Замехская наклонилась к нему.

– Ты знаешь, где теперь молодой, недавно женившийся пан?

Петрек с интересом поднял голову.

– А где ему быть? У себя.

Замехская начала смеяться.

– Сидит у любовницы, а мать приказывает стеречь, чтобы ему там не мешали, – говорила дальше охмистрина.

Услышав это, придворный сделал гримасу.

– Если так, – сказал он, – ну, тогда старый король всё-таки узнает об этом и тем более захочет избавиться от итальянки. Это вода на моё колесо!

– А! А! – прервала Замехская. – Старого, больного, уставшего короля никто доносами беспокоить не захочет, а если даже узнает, ты думаешь, что он может уволить девушку из фрауцимер Боны, и что она это позволит. Будет её наперекор при себе держать.

– Итальянец был прав! – шепнул задумчиво Дудич.

– Какой? Что? – спросила охмистрина.

– Какой? – ответил Петрек. – Не могу вам ответить. Так себе, приличный итальянец, купец, с которым я случайно познакомился. Он мне прямо советовал похитить итальянку силой… король бы меня за это поблагодарил.

Он взглянул на удивлённую охмистрину.

– А вы, милостивая пани, вы, я думаю, должны бы мне помочь в этом.

Замехская с заломленными руками отскочила от него.

– У тебя в голове помутилось! – крикнула она. – Или смеёшься надо мной.

Дудич, излишне проболтавшись, опустил голову как виноватый.

– И впрямь, можно подумать, что ты от этой глупой любви спятил, – сказала она. – Я бы никогда даже не подумала, что ты можешь придумать нечто подобное.

– Не я это придумал, – прервал Дудич. – Вы правы, я бы такое сам не придумал, но итальянец говорит, что это у них обычное дело.

Охмистрина с удивлением на него смотрела.

– В твоём возрасте! В твоём возрасте! – забормотала она. – Так влюбиться в женщину, которая не хочет на тебя смотреть, непонятная вещь!

Дудич был горд этим.

– Я не такой старый, как кажусь, – сказал он, – но увидите, ваша милость, что я настою на своём.

– Теперь, когда итальянка особенно нужна королеве? – спросила Замехская.

– А старому королю очень мешает, – прибавил Петрек.

– Но что же значит наш добрый, старый король? – прошептала охмистрина.

Дудич покрутил головой.

– Посмотрим, – заключил он, – посмотрим.

Сказав это, он встал.

– Рекомендуюсь вашей милости и взглядам, – сказал он с поклоном.

– Чтобы я помогла тебе в краже! – насмешливо воскликнула Замехская. – Я не така глупа.

Дудич уже шёл к двери и ещё раз обернулся к охмистрине.

– Завтра молодая королева будет принимать подарки, – сказал он. – Интересно, что для неё Бона приготовила. Ведь это не должно быть тайной.

– Ты в этом ошибаешься, – сказала охмистрина. – Даю тебе слово, что мы все, так же как ты, любопытны, спрашивали у подскарбия королевы; уж кто-кто, а этот Брунцацио, который сюда прибыл из Хенцина, наверняка знал бы. Итальянец меня уверял, что до сих пор на завтра никакого приказа у него нет.

– Как? Королева так явно, в присутствии князей и панов покажет свою неприязнь, не дав никакого подарка? Это не может быть, она слишком умна.

– Завтра увидим, говорю тебе, – подтвердила Замехская, – ничего не даст.

– Объявит войну.

– Она давно объявлена, – воскликнула охмистрина.

– Король этого не простит, – сказал Дудич.

– Она сумеет с ним расправиться, – прибавила Замехская. – Она слишком долго ждала, хочет выместить гнев.

Петрек воздел руки.

– Где двое ссорятся, – сказал он тихо, – там третий пользуется. Желаю вашей милости спокойной ночи.

* * *

В больших залах замка был объявлен пир, но сначала ещё по поручению короля Сигизмунда в комнате, называемой Золотой, было устроено то торжественное вручение подарков молодой королеве, о котором была речь. Первое место и в этот день занимала, естественно, молодая Елизавету, бледное, уставшее, с синяками личико которой странно контрастировало с улыбкой, к которой себя вынуждала. Она поглядывала на сидящего рядом мужа и, как бы хотела черпать из него силу, искала его взгляда, который, похоже, её избегал.

И в этот день Холзелиновна, вздыхая, чувствуя, как госпоже будет тяжело это на себе носить, должна была нарядить её как можно богаче, обвешать драгоценностями, чтобы при всей этой роскоши, какой её хотели обсыпать, не показалась слишком бедно.

Бона с нескрываемой радостью и очевидной иронией рассматривала измученную, пожелтевшую, бедную жертву. Старый король ничего не видел, был счастлив. Ему казалось, что уже одержал победу.

Сперва внесли подарки мужа, которые старый король сам от его имени из собственной сокровищницы приказал приготовить. Это были три роскошных ожерелья: одно бриллиантовое, другое из рубинов и изумрудов, третье из сапфиров с жемчугом. На каждом из них висела драгоценность, род медальона, на конце которых свисали большие жемчуга в форме груш. Восемьдесят пар чёрных соболей и для покрытия их восточная парча дополняли свадебный подарок.

За ними шёл подарок отца, Сигизмунда: опять три ожерелья, одно в виде цепочки для воротника, всё в бриллиантах, два из других драгоценных камней с жемчугом, с висевшим драгоценным камнём и крестом.

Последнее было как бы благословением.

Император Карл V через маркграфа Бранденбургского прислал свою обычную эмблему, чтобы напоминала о дарителе. Был это большой двуглавый императорский орёл из бриллиантов и рубинов, подвешанный на десяти бриллиантовых цепочках. С другой его стороны стояли две алмазные колонны с девизом Plus ultra! Карл V возвышался над столбами Геракла.

Дорогое украшение для шеи из алмазов и рубинов отличалось огромной жемчужиной, грушей на испанской цепочке.

Были это в самом деле прекрасные драгоценности, но их мелкие камешки по большей части много не стоили. Однако смотрелись великолепно.

Королева Изабелла Венгерская преподнесла к стопам племянницы императора четыре кубка, позолоченные, работы трансильванских немцев, эмалированная цепочка и несколько других безделушек.

Ежи Бранденбургский, муж Ядвиги, дочки старого короля, от себя, Людвик Палатин, Оттон Генрих, князь палатин Неубургский и несколько других немецих князей, и наконец Пётр, воевода Мултанский, каждый через личного посла преподносил в дар по большей части серебро, искусно сделанное и золочённое.

Из городов королевства превосходили Краков с тремя позолоченными кубками прекрасной работы, один из которых с гербом города, и Гданьск с подобным искусным сосудом, на котором была вырезана Юдифь. Елизавета казалась на неё вовсе не похожей.

Евреи тоже приподнесли позолоченный кубок.

Множество более мелких подарков мы обойдём.

Когда в начале после старого короля, казалось, очередь сразу переходит к Боне, маркграф Бранденбургский на мгновение задержался с подарком императора. Сигизмунд неспокойно обернулся. Бона сидела со стиснутыми губами, с ироничным выражением на лице, не гляди ни на сына, ни на его жену, холодная, равнодушная.

От неё действительно не было никакого подарка, ничего. Это всех поразило, особенно, может, послов императора и тех, кто прибыли с Елизаветой. Старый король опустил глаза, вздрогнул, заёрзал, поглядывая на Мациёвского, потом с упрёком посмотрел на Гамрата, который, рассевшись в кресле архиепископа, глядел в другую сторону. Молодая королева, постоянно благодарящая глазами и поклонами, казалось, не чувствовала, не видела этого недостатка. В группе людей это производило сильное впечатление, которое можно было заметить по несмелым взглядам, какие присутствующие украдкой бросали на своих приятелей и на двор Боны.

Итальянка действительно одержала этот временный триумф, потому что в гневе она решила показать жене сына неприязнь, но она была чересчур хитрой, чтобы по физиономиям послов императора, по лицу пани Солм и других не понять, что это отразится в Вене и Праге, и на Изабелле в Венгрии, и может почувствовать это на своих неаполитанских владениях.

На её лице было видно некоторое смущение и, так сказать, желание стереть слишком смелые шаги.

Во время пира Бона, которая сидела рядом с мужем, несколько раз пыталась втянуть его в разговор. Он поворачивался к ней хмурый, с презрительным и гордым лицом, но не сказал ни слова. По правде говоря, это молчание у Сигизмунда было не в диковинку, но в эти дни оно имело большое значение.

Он даже не смотрел на жену и занят был женой сына и гостями. Сигизмунд Август, как можно было заключить из его физиономии, злился на мать за публичную сцену, которую хорошая политика не советовала. В глазах всех Бона читала обвинение.

Это привело её в некоторую горячку. Гневаться на себя она не умела, была зла на всех.

Этот день, отравленный с утра фальшивым шагом Боны, тянулся долго, вроде бы на развлечениях, а в действительности на мучительных церемониях. Старая королева старалась помешать сближению супругов, и в этот день они не соединились; но приказы Сигизмунда, заранее назначенный неумолимый церемониал вынудили её сдаться – и королеву Елизавету вместе с мужем отправили в их спальню.

Чуть только это случилось, а старый король приказал отнести себя в свою комнату, сильно нуждаясь в отдыхе, Гамрат из обеденной залы поспешил за Боной в её комнаты. Итальянка шла взволнованная, покрасневшая от гнева, и не заметила, когда он подошёл к ней. Только когда она повернулась в своей комнате к сопровождающим её девушкам, увидела идущего за ней архиепископа.

Его лоб был нахмурен, а лицо мрачным. Королева бросилась на стул, отстёгивая цепочки и снимая украшения, которые с гневом бросила на стол.

Перед ней стоял архиепископ.

– Милостивая пани, – заговорил он, – позвольте вам сказать, что случилось плохое, в самом деле плохое!

– Что случилось? – крикнула итальянка.

– Только одна мать ничего не дала невестке! – сказал Гамрат. – А это случилось в присутствии послов, которые завтра, если не сегодня, донесут об этом императору и королю-отцу. Они отомстят, не дай Боже, на Изабелле, на ваших княжествах.

Королева почти судорожно тряслась от гнева.

– Молчи! – крикнула она грозно, не в силах сдержать себя. – Я так хотела и так сделала… хорошо или плохо, так вышло. Когда захочу, я вознагражу за это.

– Никогда, – ответил Гамрат, – ни один подарок публично устроенной обиды не оплатит. Ваша милость, хуже того, вы выдали себя.

– Не упрекай меня, – прервала королева, – что сделано, то сделано.

– Но сделано очень плохо.

Королева ногой ударила о подножку и шикнула. Гамрат склонил голову и замолк. На глаза Боны навернулись слёзы бессильного гнева. Затем в дверях послышался шорох – маршалек покорно звал наияснейшую пани, чтобы изволила пойти к его величеству королю. Значение этого вызова легко было угадать. Бона должна была приготовиться к серьёзым, укорам. Она заранее это предвидела и была готова однажды начать войну, которую долго откладывала.

Гамрат что-то шептал ей, пытаясь успокоить, – она поднялась ещё более гневная и нетерпеливая. Она ему даже не отвечала, шла быстрым шагом прямо через пустые внутренние комнаты к спальне Сигизмунда.

В эту пору старый король обычно уже был в кровати; она нашла его сидящим ещё в кресле, а капеллан, который готовился читать с ним вечерние, отложенные, молитвы, стоял у другой двери и, взяв книгу под мышку, исчез.

Прежде чем Бона подошла ближе, обычно медленно говоривший король вспылил так, как давно ему не случалось. – Перед целым светом тебе нужно было показать эти раны, которые нам наносишь, этот яд, которым нас поишь, неразумная женщина!

Бона гордо стояла, вытягивая руки.

– Меня довели до крайности, – сказала она в бешенстве. – Вы хотели сделать из меня какую-то куклу, которая скачет так, как ей прикажут. Такой я никогда не была и не буду. У меня отбирают сына.

Сигизмунд по-итальянски, тихо, отдельными, обрывистыми словами уже просто бранил королеву.

– Не кричи, – воскликнул он в итоге, – тебе нужно, чтобы все в замке, вплоть до слуг, знали, что у нас нет согласия, ни между супругами, ни в семье. Ты хотела ударить Елизавету, а поразила собственную дочку, любимейшую Изабеллу. Ты думаешь, император это простит?

Слушая, Бона металась, плакала и проклинала одновременно.

– Я должна была давать ей подарки? За что? За то, что влезла сюда между мною и сыном, между мной и тобой… эта бледная, худая, больная девушка, которая может принести болезнь моему сыну! Ты этого добивался! Даже жалких тридцать тысяч золотых, из которых сто ушло, не заплатят за её приданое. Я сюда всё-таки кое-что принесла, и должна что-то значить. Вы хотите меня раздавить, отстранить, дать затмить этой немецкой…

Она продолжала говорить, а Сигизмунд одно повторял, такой же гневный, как и она:

– Молчи! Молчи!

– Не буду молчать! Буду разглашать всему свету! – кричала она. – Я мать, я королева, я имею тут права, которых не дам у себя вырвать. Я смогу за себя отомстить.

Сцены подобных упрёков, ссор, которые порой доходили до того, что бессознательная Бона бросалась на пол, повторялись часто. Сигизмунд привык к ним и знал также, что никогда не выходил из них победителем. Сломленный, ослабленный в итоге он должен был уступить.

Однако в этот день он слишком сильно чувствовал оскорбление, нанесённую снохе, чтобы признать себя виноватым и побеждённым. Он смерил Бону грозным взглядом, рукой ударив о подлокотник стула. Итальянка, как всегда, оплакивала ту же извечную тему, которая постоянно повторялась долгие годы.

– Это твоя благодарность за то, что тебе, старику, и твоей варварской стране пожертвовала свою молодость, что спасла вас моим золотом, что была тут преследуема, несчастна, растратила себя напрасно, была окружена врагами.

Слёзы и проклятия прерывали эти выкрики. Итальянка судорожными движениями рук то рвала на себе одежду, то, казалось, покушалась на старого короля, который сидел неподвижно, насупленный, но непреклонный.

– Ты и твои, – сказал он, – никогда не давали мне покоя. Всему, что я хотел, ты препятствовала. На моей дороге стояли твои приспешники. Из-за тебя я потерял уважение у своего народа и света. Твои заговоры…

Бона подскочила, не давая ему говорить.

– Если бы не я, – воскликнула она, – если бы не мои деньги, ты был бы нищим. Я должна была вкладывать в детей, помогать тебе, поддерживать казну.

– А эти деньги ты берёшь не из своих неаполитанских владений, но из моих подарков и милости! – сказал Сигизмунд. – Молчи и покорись, негодная.

Упрёки короля совсем не могли помочь ей успокоиться. Бона всё сильнее бушевала, всё больше, и вскоре невозможно было разобрать, что говорила, таким диким голосом она кричала. Бороться с ней на словах Сигизмунд никогда не умел. Несколько раз повторив своё обычное: «Tace, fatua!», он замолчал, опёрся на руку и очень равнодушно слушал возгласы, брань, крики, стоны. Они не производили на него никакого впечатления, он ждал окончания.

В конце концов обессиленная Бона, вместо того чтобы броситься на стул, бросилась на пол и гневно рыдала.

– Слушай, – сказал Сигизмунд серьёзно, – если твоё безумие даст тебе понять разумные слова. Не думай, что я сдамся там, где речь идёт о будущем моего единственного сына и снохи, которую я любил, как собственного ребёнка. Ты хочешь разделить связанный Богом брак… я не допущу этого. Покажу тебе, что я тут пан, и быть им должен.

На мгновение утихнув, когда он говорил эти слова, Бона вскочила с пола и иронично рассмеялась.

Этот неожиданный, ужасный смех пронзил бедного Сигизмунда, как страшнейшая угроза, он побледнел, закачался, замолчал. Ничего не говоря, Бона смерила бессильного старца глазами, гордо выпрямилась, поднимая голову, скривила губы и безучастно сказала:

– Что-нибудь ещё хочешь мне поведать? Твоих угроз я вовсе не боюсь. Я люблю своего сына и, пока жива, буду его защищать.

– Что ему угрожает? – проговорил король гневно. – Что?

– Жизнь с ненавистной, с навязанной, с отвратительной женщиной, которая будет здесь шпионом и служанкой императора и своего отца, моих врагов, и Изабеллы.

– Ты могла бы завоевать их как союзников, а делаешь своими врагами.

– Потому что они никогда ничем иным быть не могут и не будут, – воскликнула Бона. – Тебя, выжившего из ума старца, они обманывают, меня не смогут.

Сигизмунд снова приказал молчать, а королева отвечала ему смехом.

Перепалка и ссора, наверное, продолжились бы, если бы в дверь не начали скрести.

Королева бросила на неё гневный взгляд, не понимая, кто мог так дерзко ломиться, когда она разговаривала с королём. Однако же Сигизмунд легко догадался, что это ни кто иной, как доктор. Как ни странно, не обычный доктор короля, но лекарь королевы Николо Катиньяни; появилось его бледное, длинное лицо, обрамлённое чёрными волосами, простыми космами спадающими на плечи, и сказал по-итальянски королеве, что Сигизмунду в эту пору нужен отдых.

Хотя обычно советы и наказы Катиньяни Бона слушала, в этот раз она была слишком возмущена, чтобы молча принять предостережение.

– А зачем же меня сюда звали? – сказала она наполовину доктору, наполовину мужу. – Я вовсе не думала прерывать его спокойствие. Мне приказали прийти, как ребёнку, чтобы его отругать.

Король шикнул, ему не понравилось это признание перед чужим – но Бона никаких тайн от него не имела.

Катиньяни вошёл, совсем без смущения, поклонился Сигизмунду, положив руку на грудь, подошёл к Боне и с уважением, но настаивая, что-то ей прошептал. В итоге сопротивляющуюся, гневную королеву он своим авторитетом сумел склонить выйти.

Чуть дальше от двери ждали каморники со светом, которые ещё всю взволнованную и едва пришедшую в себя королеву хотели отвести в её покои. Она так была ослеплена гневом, что Катиньяни несколько раз был вынужден ей показывать направление, каким нужно было идти.

В покоях её ждал Гамрат, который хотел знать, чем кончился разговор со стариком. Ему не было особой необходимости об этом спрашивать. Достаточно было взглянуть на перекошенное, изменившееся лицо Боны, вылитую голову Медузы.

Это Гамрат выслал Катиньяни, чтобы пресечь слишком долгий спор и опасные для обоих вспышки.

Посадив свою госпожу в кресло, итальянец пошёл за лекарством от возмущённой крови и нервного напряжения. Принёс кубок приготовленного напитка; сначала часть его выпил сам, потому что из опасения быть отравленной Бона никогда иначе лекарств и пищи не принимала, и, вытерев рукавом кубок, он подал его госпоже.

Она боялась поднести его к устам.

– Лекарство? Чем оно мне может помочь? Меня преследуют, унижают, угрожают.

Гамрат, успокаивая, прервал.

– Милостивая госпожа, – сказал он, – вам больше угрожают ваши враги. Нужно только, чтобы вы сохранили то хладнокровие, которым мы так долго в вас восхищались. Показать врагам, что их удары до нас достают – это считать их победителями. Они сейчас дрожат, а ваша милость можете над ними издеваться.

Постепенно речь архиепископа вместе с напитком лекаря начала оказывать действие на Бону.

Она вытерла глаза, зажала рот, слушала лесть и думала.

Катиньяни, сделав то, что было его обязанностью, удалился в другую комнату и сел там в ожидании, когда позовут, рядом с девушками, которые были назначены для службы и тоже ждали, когда их позовут.

Из относительно быстрого успокоения Боны можно было заключить, что её резкий эмоциональный всплеск у короля был, возможно, разыгран специально, а гнев был вызван для устрашения, которому Сигизмунд часто поддавался.

– Они настояли на своём, – шепнула Бона Гамрату. – Августу пришлости пойти туда… но тем хуже, тем хуже. Я знаю, что он с отвращением с ней остался. На глазах Елизаветы вы завтра увидите следы слёз. С завтрашнего дня я смогу их разделить. Катиньяни и другие лекари все единогласно говорят, что её болезнь может передаться супругу. Кто знает? При Елизавете старая немка. Я предостерегала, чтобы в кровати ничего не пил. Его могут чем-нибудь отравить, могут использовать чары, чтобы привлечь его к ней.

Гамрат долго не говорил.

– Ваша милость, – сказал он наконец, – вы излишне тревожитесь. Молодой король пан умный, осторожный, владеет собой и не даст себя ни напоить, ни очаровать. Молодая королева, ребёнок, неспособна на это, старая охмистрина здесь слишком чужая и запуганная, чтобы отважиться.

– Надо во что бы то ни стало разделить, разорвать этот омерзительный брак, – прибавила Бона в спешке. – Сперва я постараюсь о том, чтобы выслали Сигизмунда.

– Куда? – спросил Гамрат.

– В Литву, – ответила Бона. – Может, король дал бы ему сначала Мазовию, потому что он ревнует к своей Литве, но я не хочу, чтобы он завладел Мазовией. У меня иные намерения.

Архиепископ покачал головой.

– Когда отправите его в Литву, – сказал он, – а он останется там дольше, об этом донесут в Прагу, отец грозно потребует, чтобы жена ехала с ним. Этому сопротивляться будет трудно. Потеряете с поля зрения их обоих и тогда…

Бона встряхнула руками.

– Ты прав, – воскликнула она, – я не должна их отпускать от себя, но, их обоих тут держа, трудно будет предотвратить, чтобы друг с другом не сблизились. Старый король упрям. У Августа мягкое сердце… в нём может проснуться сострадание. Нужно найти какое-нибудь средство…

Гамрат прервал:

– Ничего иного не вижу, кроме как отправить в Литву или Мазовию, но придёться внимательно следить, чтобы старый король ему туда супругу не послал.

– Можно предотвратить, – шепнула королева. – Буду работать, бдить, мешать.

Сказав это, она положила руку на плечо архиепископа.

– Ты мой друг, ты один! – сказала она. – Ты видишь, в какой я опасности, и поможешь мне предотвратить зло. Пока старый король жив, я тут госпожа. Если сердце Августа и власть над ним потеряю, после смерти мужа мне придёться остаться служанкой. Никогда! Никогда! Я не создана для подчинения, не смогу лгать. Я должна получить теперь любовь Августа, послушание Августа, а та женщина, этот ребёнок у меня его может отобрать. Я предпочитаю всё, только не это; предпочитаю, чтобы она умерла! – прибавила она, понижая голос.

Гамрат ничего не отвечал, но не дал знака согласия. Слушал холодный и уставший. Бона не переставала говорить.

– У императора, – продолжала она дальше, – слишком много дел в империи, чтобы он слишком старался узнать, что у нас делается. Тайные письма от неё мы не пропустим. Хуже будет с отцом, он ближе, а от него зависит судьба Изабеллы. А! Не хватало мне того, чтобы дело одного ребёнка было в противоречии с судьбой другого! Спасая Изабеллу и её ребёнка, я потеряла бы Августа. Нет, нет!

– На нашей стороне Турция, – сказал Гамрат, – возможно, мы добьёмся поддержки короля Франции. Всё-таки нехристь с нами. Нам тычут этим в глаза, что с ним тайно сносимся.

Королева возмутилась этому упрёку.

– Только глупые люди могут злиться на меня за это! – выкрикнула она. – В политике нет ни христиан, ни иноверцев, есть только союзники и враги!

Казалось, Гамрат был того же мнения, потому что не отрицал.

– На этих днях я ожидаю грека, которого они мне обещали прислать, – прибавила королева. – Подкуплю его, чтобы они встали на сторону Изабеллы и не дали вырвать у себя Венгрию. Выехал, или нет француз с моими письмами в Париж?

Архиепископ покачал головой.

– Было невозможно его отправить, – сказал он тихо. – Содержание писем нужно хорошенько взвесить.

– Но как раз теперь, – прибавила королева, – среди этой проклятой свадебной кутерьмы легче всего незаметно его отправить. Подумайте об этом.

– Турниры и развлечения продляться ещё несколько дней, – ответил Гамрат. – Время у нас есть. Старого короля это, похоже, развлекает.

– Его? – рассмеялась Бона. – Он ужасно устал, но делает это для ненавистной той немки. Думает, что этим великолепием закроет глаза ей, дабы не заметила, как её тут все ненавидят.

– В конце концов это когда-нибудь закончится, – прервал Гамрат. – Князья Прусский и Лигницкий долго сидеть не будут. Постепенно разъедутся, мы останемся одни.

Королева задумалась. Гамрат дал ей немного успокоиться и, заметив, что она притихла, сказал:

– Милостивая пани, вам нужно вернуться к прежнему порядку, к видимому равнодушию, к холодности. Многих вещей не видеть, не слышать и не понимать.

– Да, я вспылила, – ответила королева, – признаю это, но я уже не могла выдержать, так долго вынужденная скрывать в себе то впечатление, которое появление Елизаветы довело до вспышки.

– Успокойте старого короля! – добавил Гамрат. – Из того, что ваша милость сюда с собой принесли, делаю вывод, что буря, должно быть, была приличной, а расставание без примирения.

Бона передёрнула плечами.

– Когда захочу, – сказала она, – одним кивком его успокою. Старику нужен отдых, поддастся.

– И с этим будет лучше, – сказал, вставая, архиепископ. – Наступательным боем тут ничего не сделаем, но только коварным.

Он улыбнулся, королева подала ему руку.

– Не оставляйте меня, – добросила она быстро. – Ты, Кмета, Опалинский, я рассчитываю на вас. Опалинский сейчас много может. Станет на страже молодой королевы, не должен отступить от неё ни на шаг, ни с Августа, ни с неё не спускать глаз.

– Вы можете рассчитывать на Опалинского, ваша милость, – сказал Гамрат, – а он хорошо понимает положение.

– Повторите ему, что он может рассчитывать на мою благодарность. Завтра утром хочу с ним увидиться.

– Эта ночь, эта ночь, – прошептала Бона, вставая, – а Августа не могу отсюда вырвать.

Чуть только дверь за Гамратом закрылась, когда в другой двери показалось трупное, страшное лицо монашки Марины, этой служанки королевы, которая как тень стояла везде и всегда при ней и за ней, когда никого не было, когда всё было закрыто и никакие людские глаза и уши не могли влезть.

Когда все слуги уходили, когда все замки опускались, когда Бона оставалась одна, Марина должна была стоять рядом с ней. Она шла так, что её было не слышно, и однако королева знала, что она за ней. Она кивнула в сторону шкафа, Марина неспешным шагом направилась к нему, достала шкатулку, принесла её и поставила на стол перед Боной.

Королева, нахмурив брови, медленно взяла ключики из мешочка у пояса, отворила замок и беспокойным взглядом стала разглядывать лежащие в ней драгоценности. В глубине светились, блестели, мерцали разноцветные дорогие камни, кровавые рубины, изумруды и сапфиры, опоясанные бриллиантами; дрожащей рукой схватила Бона два или три ожерелья, которые по очереди бросила назад; наконец она достала ожерелье, похожее на одно из тех, которые утром подарили Елизавете. Оно, верно, происходило из приданого королевы, потому что с одной стороны стоял эмалированный герб Сфорца – та змея, пожирающая ребёнка, – но ювелир по ошибке, вместо ребёнка, в пасть дракона бросил горящее пламя.

Бона внимательно посмотрела на драгоценность, точно хотела оценить её стоимость, и, взяв в руку, закрыла шкатулку, которую Марина отнесла на место.

Она прошла несколько шагов, а служанка, которая так отлично умела отгадывать каждую её мысль, не нуждалась в указании насчёт того, что ей делать. Взяла в руки свечу и шла, опережая пани.

В коридорах царила тишина, а снизу только от слуг и двора, который ещё не удалился на ночь, доходили глухие голоса. Бона долго шла за Мариной, а когда та остановилась у двери и открыла её, оказалась в комнате Дземмы.

Слабый свет стоявшей в углу лампы оставлял комнату в полумраке. Никого видно не было, только какой-то приглушённый стон дошёл до ушей Боны.

Дземма с растрёпанными волосами лежала на полу с лицом на ковре… ничего не видела, не слышала входящую.

Королева остановилась над ней, долго рассматривая, прежде чем итальянка, открыв глаза, увидела и узнала её. Она медленно поднялась, но боль, которая бросила бессознательную на пол, забрала силы, она встать не могла. А что для неё значили королева и все на свете королевства, когда тот единственный, что был для неё миром, бросил её, стал ей неверным? Ревность затмила её сознание – она всматривалась в Бону, не говоря ни слова, как бы спрашивала взором, чего она от неё хотет.

– Дземма, что с тобой? – тихо произнесла королева, смягчая голос, в котором звучал утренний гнев и возмущение. – Что с тобой, poverina? Поднемись, я пришла тебя утешить, дитя моё. Я страдаю так же, как ты. И у меня его отобрали, но это не продлится долго, он будет нашим и не позволим его выхватить.

Дземма со стоном поднялась. Она стыдилась жаловаться и королеве, но не говорили ли за неё сама её фигура, слёзы, лицо, немота даже?

Бона была на удивление нежной и сострадательной, схватила её за голову, обняла, что-то прошептала и, достав из-за платья драгоценность, вложила её в руку Дземме.

– Видишь, – сказала она, – все ей сегодня приносили подарки, я не дала ничего, специально. А тебе, дитя моё, которую выбрало сердце моего сына, я вешаю на грудь эту мою старую девичью драгоценность, которую Август хорошо знает. Можешь надеть её. Но мужайся, Дземма, мужайся! Слёзы не помогут, потому что никто над нами не сжалится… надо смело бороться. В Августе мы найдём союзника. Я не брошу тебя.

Дземма, плача, целовала руки королевы.

– Глаза себе не выплачь, сердца не порть… этого болезненного ребёнка мы отдадим докторам; нет опасения, что Август её полюбит.

Пошептав ещё на ухо Дземме, Бона поласкала её по лицу, по голове, а монашка Марина, тихо шагая, проводила её в спальню.

* * *

Светало, но всё весеннее небо было затянуто густыми серыми тучами, которые лениво, медленно, казалось, переворачивались с боку на бок.

Иногда на востоке, там, где должно было показаться солнце, из-за тумана появлялся розовый, слабый блеск и синие тучи его моментально заволакивали.

Только ближе к утру в городе и замке сон сморил даже самых завзятых пьяниц и игроков, которые пользовались свадьбой, чтобы напиться и обезуметь. Среди этой тишины только какой-нибудь шорох с лёгким, как дыхание, ветром пролетал в воздухе.

Дверь спальни молодых короля и королевы потихоньку открылась и осторожными шагами из неё кто-то вышел. Вдалеке догорала лампа, за балдахином кровати её дрожь выдавала жизнь.

Кровать была наполовину пустой, а с другой её стороны сидела задумчивая молодая королева, её руки были сложены на груди, волосы распущены. Она была одна. Эту улыбчивую девушку, которая с такой благодарностью принимала подарки и поздравления, трудно было узнать в этом грустном и глубоко задумчивом личике, созревшем словно от прикосновения волшебной палочки. Её глаза неподвижно смотрели перед собой во мрак комнаты, но ничего не видели, не заметили даже приближающуюся на цыпочках, потихоньку, осторожно Холзелиновну, которая, отодвинув занавеску, беспокойными, материнскими глазами искала своего ребёнка.

Няня долго не осмеливалась приближаться – хотела что-то угадать по физиономии. Наконец Елизавета увидела её и жадно вытянула к ней обе руки. Кэтхен подошла, а королева, согласно старой привычке, обняла её белыми ручками за шею, положила на плечо голову и осталась так молча, сомкнув глаза, как бы нуждалась в отдыхе.

Из её губ вырвался вздох.

– А, Кэтхен, – шепнула она, – Кэтхен. Какая ужасная ночь, какой она была длинной! Как я её иначе себе представляла. Он! Он! Тот, которого я с детства так любила, мой господин, мой король должен был первый раз ко мне приблизиться, мы должны были остаться одни. Я приготовилась так сердечно упасть в его объятия и, плача, всё ему поведать. Как я его любила, как скучала по нему, как я теперь счастлива. Кэтхен… он был такой какой-то холодный, остывший, молчаливый, равнодушный… я не знаю, может, несмелый, может, как я, робкий, что закрыл мне рот. Кэтхен… он не осмеливался даже приблизиться ко мне, как же я могла найти отвагу?

Молодая королева вздохнула.

– Но не правда ли? Это так всегда с молодыми супругами?

Холзелиновна ничего не отвечала, а королева сказала после маленькой паузы:

– Может, он не любит меня? Может, он меня боится? Может, он знает, что я иногда впадаю в этот сон, словно уже умершая, и боится, как бы я от волнения не потеряла сознание?

Кэтхен вдруг прервала:

– Ни он и никто из тех, кто тут находятся, не знает об этом, знать не должен; ты должна забыть об этом, не думать, чтобы это не повторялось. Это никакая не болезнь, просто усталость. Сил тебе прибудет, сны от тебя отстанут.

Елизавета задумалась.

– А! Если бы ты знала, – сказала она, – как я постоянно боялась, как бы это не напало на меня рядом с ним, сейчас. Я дрожала и молилась. Когда все вышли, он обратился ко мне, едва был в силах сказать мне, что я, должно быть, очень устала и нуждаюсь в отдыхе. Я смотрела на него, призывая его подойти поближе, он был робок, стоял вдалеке. У него был рассеянный взгляд. Сел на стул рядом с кроватью, голову склонил на ладони… но тщетно делал вид, что не смотрит на меня, я встречала его взгляд. Мне первой заговорить не подобало, ведь правда, Кэтхен? Но я не ложилась, сидела на кровати, повернувшись к нему.

На старом, погрустневшем лице Холзелиновны рисовались беспокойство и тревога, а на глазах показались слёзы. – А, он такой добрый, мягкий, – начала Элизавета, – а такая благородная у него фигура, а такой милый, сладкий взгляд, но очень несмелый. Я точно знаю, что, так же как я, он искал слова, хотел и не мог заговорить, что, возможно, он ждал, чтобы я начала, а мне, бедной, очень не хватало того волшебного слова, которое у меня и у него открыло бы уста и сердце. А завтра, завтра! Будет уже легче… мы уже будем старыми знакомыми… я надеюсь быть смелее, не так будет биться его сердце.

По мере того как королева говорила, лицо Холзелиновны становилось всё более грустным; заплаканная, она начала целовать малюсенькие, белые, застывшие ручки своего ребёнка, положила её на подушку, накрыла.

– Теперь усни, – воскликнула она – отдохни, потом тебя снова разбужу на этот мученический праздник, а ты и так уже все силы исчерпала.

Кэтхен минуту подумала.

– Молодой король, – сказала она, – поступил очень умно. Велел отдохнуть, даже не начал беседы, чтобы тебя не мучить, сидел на страже. Нужно его слушать.

– Он меня любит? Не правда ли? – воскликнула королева. – Он меня любит так же, как я его?

– Любит, любит, дитя моё, – подтвердила воспитательница, – но любовь должна постепенно осмелеть и объявиться, это рыцарское право. Он даёт тебе время, чтобы ты освоилась с ним, привыкла, стала доверять.

Елизавета слушала. Она так хорошо знала свою старую охмистрину, что начала её подозревать в небольшом преувеличении, только в желании утешить.

– И любовь поначалу всегда такая холодная? – спросила королева.

– Спи, моя королева, спи, наберись сил, чтобы завтра у тебя был румянец, – прервала Кэтхен. – Не тревожься, ни о чём не думай, всё будет благополучно, пойдёт удачно, потому что нет человека на земле, который не узнал бы тебя, моё дорогое сокровище, не оценил бы, не полюбил.

Она склонилась над ней, начала снова целовать руки, снова укутала её одеялом, но, едва сомкнув глаза, Елизавета в беспокойстве вскочила.

– Кэтхен, я не могу спать, мне столько нужно тебе сказать, но ты… ты…

– Разве не будет на это времени завтра? Позже? – настаивала Кэтхен. – Ты должна заснуть, дабы иметь завтра румянец. Твоя бледность будет тревожить старого короля, а молодой будет беспокоиться.

– А румяна? – ответила Елизавета. – Для чего они?

– Они не заменят тебе румянца, – сказала Кэтхен. – Посмотри на одолженный румянец королевы. Кто же в него поверит?

Послушная молодая женщина положила голову на подушку, но её глаза не могли сомкнуться, смотрела на воспитательницу, сидящую у кровати на страже. Её губы невольно начали двигаться.

– У меня в голове вчера была полная картинка этой первой встречи, – сказала она. – Как это никогда, никогда ничего угадать невозможно! Я хотела описать ему всю мою жизнь, всё детство, рассказать о сёстрах, о наших играх, о том, как император посадил меня на колени, как мы играли в саду, как его первое и второе изображение я прятала и разглядывала, как я его тут сразу узнала, только он мне показался несравненно красивее, чем нарисованный.

Кэтхен, я ни слова не могла сказать… ничего, ничего. Мы издалекам глядели друг на друга, молчали, вплоть до утра.

Холзелиновна закусила губы.

– Моя королева, прошу, усни, – настаивала она.

Елизавета, улыбаясь, закрыла глаза. Четверть часа, может, продолжалось молчание, она казалась спящей. Кэтхен уже хотела на цыпочках удалиться, когда закрытые веки вдруг широко открылись и одна рука королевы схватила воспитательницу за платье.

– Кэтхен, скажи мне: он меня любит? Почему бы ему не любить меня, когда я так в него влюблена? Почему он был такой ужасно холодный, такой страшно молчаливый, такой безжалостно бесчувственный?

– А, моя королева! Вместо того чтобы уснуть, ты мучаешь себя, – наклоняясь над ней, воскликнула Холзелиновна.

Елизавета вскочила и села.

– Если бы он не любил меня, – сказала она, – тогда… что мне делать?

Холзелиновна закрыла ей губы объятием и села рядом с кроватью.

– Если бы он тебя не любил, был бы, пожалуй, слепцом и безрассудным! – воскликнула она. – Но любовь, дитя моё, никогда не приходит внезапно. Если он холоден, ты имеешь право пококетничать и разволновать его сердце. Если он робкий, то будь отважной.

Воспитательница минуту подумала, можно ли ей сразу всё открыть.

– Ты не понимаешь того, – прибавила она тихо и серьёзно, – что бывают матери, которые ревнуют к сыновьям. Я думаю, что Бона именно такая, которой, может, кажется, что любовь сына к тебе, отберёт часть его сердца для неё.

– Бона? Королева-мать? – шепнула Елизавета. – А! Как я боюсь её! Какая страшная женщина. Когда издалека встречаю её взгляд, кажется, что хочет пожрать меня. Она мне ни одного словечка не сказала, чтобы добавить смелости и привлечь к себе. А я её должна буду называть матерью!

Елизавета заломила руки.

– А, да, да, ты прекрасно всё угадала, – начала она живо, – в этом виновата эта страшная королева, о которой мы слышали ещё в Праге, что она тут управляет всем и самим королем. Сигизмунд так добр ко мне. Но разве эту старую итальянку нечем обезоружить, умолить ко мне? Я была бы ей так покорна, так послушна, если бы позволила мне Августа любить, а ему – меня.

Кэтхен усмехнулась.

– Понравиться старой королеве, – сказала она, – было бы напрасно. Держись серьёзно и не показывай, что боишься. За тобой авторитет отца, опека императора, которые ей нужны; она не решится ничего тебе сделать. Только не тревожься и не показывай по себе, если даже будешь страдать. Все глаза обращены на тебя и ты уже заполучила все сердца. У старого Сигизмунда на глазах слёзы, когда смотрит на тебя, Тарновская и её сестра с благоговением говорят о тебе, весь двор восхищается твоей красотой и мягкостью. Бона против тебя ничего не сделает, и люди только больше, чем до сих пор, будут её ненавидеть.

Молодая госпожа слушала в задумчивости.

– Бона, – сказала она тихо, – ты о том знаешь, когда все приносили подарки, она одна мне не дала ничего, ничего… Когда дошла до неё очередь, ждали… на лице старого короля я видела удивление и гнев, но я не показала даже, что поняла это.

А! Боже мой, – прибавила она, – разве я нуждаюсь в этих подарках, в этих богатствах, лишь бы имела его сердце! Я отдала бы Боне всё, что имею, пусть только не мешает нам любить друг друга.

Был уже белый день. В замке сначала слабое оживление ежеминутно возрастало. На замковых дворах, несмотря на пронизывающий холод, готовили площадь для турниров, посыпали её песком, вбивали колья, окружали её цепями и верёвками.

К старому королю стали съезжаться сенаторы, чтобы совершить то, что было наиболее спешно, прежде чем начнутся развлечения, игры и приём чужеземных гостей.

Король Сигизмунд, мало отдохнув после вчерашнего боя с женой, встал уставший, ожидая при первой возможности нового взрыва. Ничто его так не мучило, как эти крикливые резкие стычки, которые унижали его достоинство.

Он решил также избегать встречи с Боной.

Обычно она узнавала о здоровье мужа, когда он вставал. В этот день Сигизмунд её не ждал, когда дверь отворилась, вошла Бона с нахмуренным лицом, уставшая, гордая, но на первый взгляд спокойная. За нею тут же шагал Катиньяни, что предотвращало склоку. Король вздохнул свободней.

– Дай мне сил, если можешь, – сказал он итальянцу, – ты видишь, что они нужны мне. Человеку они одинаково, увы, нужны, чтобы снести боль и чтобы справиться с счастьем. Мне уже и развлечения втягость.

Катиньяни выпалил жалобу на майский холод, в то время, когда во Флоренции от жары невозможно было удержаться в городе. Он жаловался на такой несчатливый край, в котором приходилось мёрзнуть в продолжение по меньшей мере восьми месяцев.

Король сказал вполголоса:

– Синьор Николо, может, нужно благословить этот холод, если он не даст распространиться моровой эпидемии, о которой уже слышно, а жара её увеличивает.

Катиньяни побледнел и перекрестился.

– Упаси Бог нас от неё, – прошептал он.

Королева молчала, прикусила губы, бросила несколько вопросов и вместе с доктором вскоре собралась выйти.

Король вздохнул свободней; за остальную часть дня он мог быть спокойным и уверенным, что бури не будет. Этот день, как и предыдущие, прошёл на увеселениях, которые в эти времена обычно сопровождали любой большой праздник.

В замковом дворе устроили турниры, хотя пронизывающий холод, который напоминал о зиме, сильно донимал нарядным рыцарям, оруженосцам и дамам, смотрящим с галереи. Королева Бона показывалась мало; по её лицу хотели прочитать, что чувствовала и собиралась делать, но после резкого взрыва она себя сдерживала. Гамрат и другие умоляли, чтобы при чужих она так открыто не объявляла своей неприязни к молодой королеве, о которой, должно быть, незамедлительнно донесли в Вену и Прагу. Кажется, она послушалась этого совета.

На самом деле она не стала более любезной с Елизаветой, но во время турниров и следующих после них пира, раздачи наград и танцев она не показывала, что имела на душе, и обращалась к окружающим, начиная разговор.

Старый король наблюдал за женой и был очень рад перемене. Он льстил себе, что на этом война закончилась, а молодая королева своею добротою примирила итальянку.

Вечером Бона, на первый взгляд ни в чего не вмешиваясь, сумела так всё устроить, что Август даже не заглянул к супруге, сказав ей сухо и холодно, когда провожал в спальню, что она должна отдохнуть и подкрепиться сном.

Сам он с некоторым хвастоством вернулся от жены к матери и оставался у неё так долго, до такого позднего часа, что не видели, когда он вышел.

Мало кто знал о том, что через покои королевы-матери был незаметный проход прямо в комнату Дземмы, в которую Август мог проскользнуть под опекой Боны, не обращая на это глаз. Среди женщин эта тайна сохраниться не могла.

Дземма с весёлым, победным лицом, с улыбающимися губами снова проскользнула между подругами, которые показывали ей уважение.

Король Сигизмунд, от которого нельзя было скрыть, что молодой король пренебрегал своей женой, нахмурился, подумал, на следующий день был ещё более нежным со снохой, но ни Боне, ни Августу ничего не сказал.

Только по мере того, как Елизавете пытались отравить первые минуты совместной жизни с Августом, он ещё больше о ней заботился.

Спустя пару дней отношения ещё не изменились. А Елизавета? Откуда это слабое создание, силы которого должны были исчерпаться после такого страшного испытания, брала их на дальнейшую борьбу? Как она могла с почти радостным лицом выступать публично, танцевать, улыбаться, делать вид, что не слышит того, что её может возмущать? Как сумел этот ребёнок, ни на минуту не показывая слабости, колебания, справиться с тяжёлыми обязанностями этих торжеств? Это объяснить трудно.

Быть может, что сама гордость и чувство притеснения давали ей эту душевную силу, быть может, что умная Холзелиновна давала ей указания, что наконец любовь к Августу вдохновила к выдержке с безоблачным лицом.

Бона, которая в начале была уверена, что это бедное одинокое создание, осиротевшее, без помощи, она легко замучает и победит, не могла надивиться – гневалась ещё сильней при виде улыбок и ясных взглядов своей жертвы. Это не укладывалось в её голове.

Сигизмунд Август тоже, может, ожидал другого результата своей холодности с женой. Елизавета совсем ему гнева не показывала, приветствовала его с утра улыбкой и любезным словом, весело, без обиды прощалась с ним вечером. В течение дня он не замечал на её лице ни малейшей тучки.

Двор, разделённый на два лагеря, любопытный, более или менее вовлечённый в начатое противостояние, смотрел на это зрелище с живейшей, можно сказать, лихорадочной заинтересованностью.

Что было более благородного, встало, естественно, на сторону жертвы, пробуждающей сочувствие, жалость и умеющую с таким терпеливым достоинством сносить недостойное преследование.

Малейший признак не миновал людских глаз; смотрели на Бону и Елизавету, как на соперников, сражающихся на арене. До сих пор партии старой королевы нечему было радоваться, она наносила ощутимые удары, но доспехи неприятеля даже не понесли ущерба. Гамрат, Кмита, Опалинский, наконец Бона бесились, гневались, на самом деле ничего не достигнув.

Хуже того, похвалы Елизавете, которые были у всех на устах, так во всех отношениях были оправданы, что даже враги им должны были потакать.

Новости из замка о том, что в нём делалось, переходили в город, где у Сигизмунда, как и в Вавеле, были свои люди, были они и у Боны.

Кроме того, дальше от поля боя стояла нейтральная толпа, осуждающая без предубеждения. Там в целом все также защищали короля. Проявление этого публичного суждения, дойдя до Боны, поразило её. Поэтому лагерь королевы не мог скрыть того, что делалось не по его замыслу.

Архиепископ Гамрат приписывал неудачу тому, что старая королева слишком явно показала свою неприязнь и объявила войну, когда не имела для неё справедливых причин, никакого упрёка. Между королевой и её советником возникли споры – в лагере Боны все себя и других упрекали.

В конце концов итальянка, отругав Опалинского, взглянув грозно на Гамрата, коротко, не объясняясь, ответила, что всё это исправит сама, что ни в чьём разуме не нуждается.

Таким образом, с интересом ожидали этого исправления.

Ссоры с королём не возобновлялись. Только несколько раз Бона глумливо выразилась о приданом молодой королевы, которого ни гроша не заплатили, и только третью его часть обещали на будущее Рождество.

Через несколько дней Сигизмунд очень удивился, когда Бона ему с утра объявила, что хочет принять у себя гостей, молодую королеву с сыном, и готовит им collazione. Лицо у старика просияло, а так как он жаждал мира, усмотрел в этом признак его и обращения Боны. Он целый день этому радовался, а когда кто-нибудь к нему подходил, он его спрашивал, пригласила ли его королева, или объявлял, что вечером молодая чета будет у неё вместе с гостями.

В кругах Боны эта новость произвела фурор. Мнения были различными. Гамрат очень хвалил этот шаг, называя его хорошей политикой, другие выговаривали, потому что давал врагам видимость победы. Бона об этом суждении вовсе не заботилась.

Она выдала приказы для вечернего приема, который не отличался от обычных подобных, на которые она иногда приглашала.

Гордая и скупая, желающая показать себя могущественной и не желающая чем-то жертвовать, Бона умела соединить у себя некоторого рода роскошь с экономией. Это collazione готовили также на итальянский манер, на нём должны были появиться серебро, посуда, полотенца и очень красивые приборы, но еду и напитки всегда разносили экономно, скупо и не обильно, так и теперь.

Старого короля принесли на кресле в покои жены, где находилась и молодая чета. Все нахваливали достойную, спокойную, благородную Елизавету, которая не показывала по себе ни излишнего унижения, ни преувеличенной гордости, ни, прежде всего, что чувствует себя кем-то задетой. Была такой спокойной и наивной, словно была там очень счастлива.

Сигизмунд Август, который с любопытством следил за каждым движением и словом жены, должно быть, тоже был удивлён, но не показывал этого. Порой на его лице было заметно некоторого рода беспокойство.

До сих пор Бона почти не разговаривала с молодой королевой и не приближалась к ней. У себя в гостях она приняла её также холодно, а на смиренный поклон отвечала едва кивком.

Как же приятно был удивлён король Сигизмунд, когда, прежде чем сесть за стол, может, только не слишком нежным и вежливым образом, Бона приблизилась к Елизавете, неся в руке alsbant (ожерелье) из роскошных камней, с висевшей на нём драгоценностью, и, бросив ей в ухо несколько непонятных слов, надела его на шею Елизавете.

Старый король с нежностью поглядел на жену – Бона торжествовала.

Правда, она, может, запоздала с подарком, но этот не только возмещал другие, но, может, превосходил их относительной стоимостью и красотой. Послы императора и короля не могли обвинить Бону в проявлении неприязни.

Сделав это, Бона была вынуждена притворяться радостной – много говорила, любезно показывалась гостям. Некоторым сама приносила кубки сладкого вина.

Гетманша Тарновская, которая принадлежала к числу приглашённых гостей, тоже получила какой-то напиток из рук Боны, и шепнула на ухо сестре:

– Может ли итальянка всех нас тут отравить из мести?

Она сказала это наполовину шуткой, но ни одной ей пришёл на ум яд, так в то время уже думали о Боне.

За ужином, который состоял из фруктов, из сладостей, тортов и вин, вышли Монти с пением, два цитариста с музыкой, – но это не вызвало особенного веселья. Они боролись с ним, не в силах по-настоящему развеселиться. Глаза всех обращала специально поставленная Боной за молодой королевой Дземма, она была роскошно наряжена и сияла необычайной красотой. Не было тайной, что молодой король в неё влюблён. Невольно сравнивали эту великолепную Юнону с красивой, но слабой, хрупкой королевой, бледное лицо которой выдавало какое-то внутреннее страдание. Старый король один, может, её не заметил и не знал, почему её там поставили.

Дземма была нарядной, так что среди фрейлин, довольно однотипно одетых, она даже платьем и драгоценностями притягивала к себе взгляды. Сверкающее на её шее ожерелье, как бы специально надетое, имело такое сходство с тем, которое Бона дала Елизавете, что в их сближении можно было угадать какой-то умысел.

Сигизмунд Август, может, первым это заметил, вздрогнул, покраснел и опустил глаза, точно его это неприятно задело. Елизавета не видела стоявшую за собой и ни о чём не догадалась.

Когда наступил час гостям разойтись, а старый король приказал отнести себя в его спальню, гости королевы были на первый взгляд возбуждённые, довольные, улыбающиеся, но каждый из них вынес какой-то неприятный осадок с этого вечера, который показался долгим, а оставил после себя чувство беспокойства.

Как и в другие предыдущие дни, Август вернулся к матери и остался там допоздна. Никто не знал, что с ним стало.

В спальне молодая королева сидела одна со своей поверенной и воспитательницей Кэтхен Холзелин, они потихоньку шептались. Лампа горела всю ночь, в любую минуту можно было ожидать молодого короля, но, как в предыдущие дни, так и в этот, Август не показывался у жены.

Отчаявшаяся охмистрина нуждалась во всей силе закалённого характера, чтобы самой не упасть и поверенной ей молодой пани не дать залиться слезами. Бессонные ночи проходили на учёбе, на утешении, на беседах. Холзелиновна, предвидя и опасаясь самых худших последствий этой недостойной борьбы, уже ничего не могла скрывать от Елизаветы, должна была вооружить её так, чтобы на всякий случай сама справилась. Было не время заблуждаться, обманываться и утешать себя ложью. Имея дело с почти ребёнком, не приготовленным к пониманию всех гнусностей и злобы жизни, Холзелиновна была в труднейшем на свете положении.

Перед невинным, несведущим существом нужно было внезапно приоткрыть до сих пор неизвестные ему пропасти, вдохновить в него мужество. Само тихое, домашнее, богобоязненное воспитание ставили прошлое в таком несогласии с настоящим, как если бы глазам королевы открывался новый мир.

В детстве ей всё казалось любовью, благородством, всё чистым и ясным; тут, на дворе мужа, в матери его нужно было показать чудовище, в отце – бессильную жертву, в муже – слабое существо, послушное деспотизму или чарам матери.

Чары в этом веке, объясняющие всё, что было непонятным, служили как страх – везде ими прислуживались.

Поэтому ту власть, какую Бона имела над своим сыном, открыто приписывали чарам. Об этом говорили повсеместно. Старую итальянку все равно склонны были считать как волшебницей, так и отравительницей.

А всё волшебство, каким Бона использовала над сыном преимещество, было её снисхождение ко всем романам юноши, фантазиям подростка. Король держал сына в достаточной суровости, без поблажки. Часто порицал, не хотел его видеть распутным, памятуя о распутстве Александра, Ольбрахта и деда Ягайллы.

Бона, хоть скупая, когда дело шло о привлечении на свою сторону сына, ничего не жалела, обильно поддерживала его деньгами, обсыпала подарками, и наконец, видя, что он склонен к романам, способствовала им с некоторым пренебрежением, которое не было в польском обычае.

Весь фрауцимер Боны был как бы гаремом молодого пана. Предотвращали скандалы женитьбой, закрывали рот подарками, высылали в Италию, выдавали замуж в отдалённой области.

Дземма не была первой, хотя привязанность к ней превосходила все прошлые романы. Другие девушки были легкомысленны – эта любила не короля, но Августа, и страстно к нему привязалась. Но Бона не верила в то, чтобы эта любовь могла позже стать препятствием, стать бременем – она рассчитывала на женское легкомыслие.

В конце мая, когда это всё происходило, чужеземные гости постепенно начали разъезжаться, замок возвращался к обычному режиму жизни, но молодая королева, как была, так и осталась – одной.

Ничего не изменилось, только отношения стали напряжёнными, и каждый чувствовал, что они не могут остаться такими, какие сложились в последнее время. Было невероятно, что женатый Август не живёт с женой, что открыто вернулся к любовнице, что королева, одинокая, окружённая всё более недружелюбными и чужими слугами, была обречена на тип рабства. Она даже ела обычно одна с Холзелиновной, которая, из уважения ни смея сесть, прислуживала своей госпоже. Молодой король показывался у неё весьма редко. С королевой Боной встречались также не каждый день и недолго, и даже старому королю умели мешать и затруднять доступ к племяннице.

Среди этого медленного мученичества королева Елизавета показывала чудесную силу, ходила с безоблачным лицом, спокойная, как если бы никогда, ни на минуту не сомневалась в своём будущем. Супругу она не показывала ни малейшей враждебности, улыбалась ему, дружелюбно приветствовала.

Холзелиновна очень боялась, как бы волнения Елизаветы не вызвали повторения тех приступов болезни, которые старались от всех скрывать.

Странное дело природы, вынужденная бороться Елизавета приобрела такую силу, что даже болезни, которой обычно поддавалась, могла сопротивляться. Об этих приступах долгих обмороков Бона была осведомлена, рассчитывала на них, чтобы они оттолкнули от жены сына; тем временем даже самым сильным образом раздражённая Елизавета всё переносила.

Этой таинственной силой была любовь к мужу.

Честная Кэтхен, хоть сама, может, не верила в это, внушала своей воспитаннице, что спокойным терпением она победит врагов, а мужа обратит к себе и получит. Она ежедневно ей это повторяла.

– Не отчаивайся, у него доброе сердце, все ему это признают; мать его портит; но рано или поздно он почувствует ошибку, полюбит тебя и постарается исправиться.

Елизавета эту сладкую надежду приняла – это было её единственным утешением.

– Кэтхен, – говорила она ей вечером. – Ты знаешь? Он сегодня три раза поглядел на меня украдкой, когда Бона не могла это видеть. Он невзначай улыбнулся. Когда мы вместе стояли в лоджии, у меня упал веер… вместо того чтобы приказать подать его пажу, он наклонился, взял его и сам мне подал. Старуха бросила на нас взгляд василиска, а я этот веер поцеловала. Он теперь так меня не избегает. Мы пару раз обменялись несколькими словами. А! Кетхэн! Какой у него приятный голос! Как сладко в его устах звучит наша речь. Он и старый король очень хорошо говорят по-немецки, но Бона не понимает этого языка и боится его, поэтому при ней говорить они боятся. Она готова заподозрить, что против неё что-то замышляют, так как она постоянно что-то против меня замышляет и выдумывает.

А спустя несколько дней Елизавета, бросаясь на шею воспитательнице, объявила, что, когда они были одни, Август спросил о братьях и сёстрах, что могла рассказать ему о матери, о сёстрах, о жизни, о том, что ей нравилось.

– Но затем пришла итальянка, – сказала она, – и мы вынуждены были прервать разговор.

На свой двор, за исключением Опалинского, молодая госпожа не могла жаловаться. Один он, ревностный слуга Боны, внимательно следил, чтобы она была как можно больше изолирована.

Холзелиновна заметила, что и её письма, и те, которые Елизавета писала к родителям, все проходили через руки Опалинского, а затем, наверное, проскальзывали перед глазами Боны и могли либо погибнуть, либо выдать их.

Стало быть, нужно найти какую-нибудь дорогу, по которой доверчивые признания, верное описание того, что тут делалось, могли бы дойти до родителей и императора. Холзелиновна никому на дворе не верила, но под предлогом покупок для себя, выбралась в город, стараясь найти кого-нибудь из купцов, у которого были бы в Вене и Праге связи.

Не нужно было искать долго; весьма догадливый и целиком преданный своей молодой госпоже Северин Бонер сам ей попался. Она знала, что может ему доверять, потому что он верно стоял при старом короле.

Итак, она направилась к нему. Казначей обещал пересылать письма и гарантировал их целостность, но необходим был ещё неподозрительный посредник, который бы тайно приносил письма.

Бонер долго колебался, не нашёл никого лучше Дудича, у которого был собственный интерес в том, чтобы помочь молодой королеве. Невзрачный, неподозрительный, всюду принимаемый за простачка, он отлично для этого подходил.

На призыв Бонера он отвечал готовностью к услугам.

– Если ты верно поможешь молодой пани, – сказал Бонер, – можешь надеятся на то, что мы поможем тебе с твоей итальянкой, которая нам уже костью в горле сидит.

Петрек улыбнулся и поклонился. Положил руку на грудь. – Вы можете на меня положиться, ваша милость, – сказал он, – я никогда никого не предал. Возьмусь за это добровольно. Я знаю что делаю. Но, милостивый пане, милостивый пане, за эту услугу помните обо мне. Я должен жениться на итальянке!

Бонер смеялся.

– Несчастный человек, – сказал он, – я тебе, верно, не помешаю. Бери её! И увози как можно дальше, чтобы молодой король не сходил по ней с ума.

Так был заключён договор и на Дудича указали Холзелиновне.

* * *

Уже второй месяц проходил с прибытия королевы Елизаветы в Краков, заканчивался июнь.

Оживление и жизнь, какие там царили в течение нескольких дней, прекратились, возвращался обычный режим и порядок, тишина, под плащём которой плелись интриги, происходила лихорадочная борьба, но осторожно управляемая королевой Боной.

Итальянка ни минуты в ней не отдыхала, но ей казалось, что сумеет обмануть всех, выдавая себя спокойной, на первый взгляд почти бездеятельной.

Тем временем очевидные плоды её интриг показывали, что не бездельничала. Она явно стояла в стороне, но молодая королева, всё больше изолированная, покинутая, зажатая, контролируемая, часто по целым неделям не видящая мужа, терпеливо сносящая преследование, во всех пробуждала жалость.

Из её уст никогда не вырывалась жалоба, а слёзы приходили ночью, когда была одна с Холзелиновной, и никто их ни увидеть, ни услышать не мог. Кэтхен добавляла своей пани силы и мужества, но и в самой королеве выработалась энергия, какую от молоденькой и не приготовленной к такой судьбе женщины нельзя было ожидать. Однажды решив не сетовать и переносить молча судьбу, которая должна была измениться, королева, сколько бы раз не показывалась публично, выходила с улыбающимся личиком, только бледность которого выдавала внутреннее страдание.

Бона, которой было известно о болезне Елизаветы, рассчитывала на притеснение, раздражение, которые, согласно мнению докторов, с которыми она консультировалась, неминуемо должны вызвать приступ болезни среди какого-нибудь публичного торжества. Эти расчёты не оправдались.

Самым болезненным ударом, какой она могла нанести молодой королеве, было оттащить от неё мужа. Сигизмунд Август позволял Дземме держать себя рядом с ней, а Бона способствовала этому роману. Но и это, казалось, не вызвало слёз у молодой королевы, не разочаровало и не довело до отчаяния.

Няня ей повторяла:

– Только терпеливо выдержи – и победишь. Август обратится к тебе. В конце концов найдутся те, которые донесут старому королю об интриге, и он сумеет удалить со двора итальянку.

С помощью Дудича Холзелиновна постоянно писала к отцу и матери, открыто донося, что там происходило, жалуясь на Бону, освещая её дела.

Сигизмунд Старый мог не знать всего. Больной и слабый, он не выносил новостей, которые раздражали, должны были его щадить. Мациёвский и другие приятели полагали, что даже резкое вмешательство старого короля не много могло бы помочь против интриг Боны, и поэтому они предпочитали уговаривать отца и императора, чтобы он использовал единственное средство, какое обещало быть эффективным – пригрозить Боне местью королеве Изабелле и потерей неаполитанских владений.

Но решительное выступление со стороны отца должно быть на чём-то основано, и нужно было действовать обдуманно, чтобы не ухудшить положения Елизаветы.

В Вене и Праге говорили, что король стар и недолговечен, а с его царствованием всё должно измениться. Поэтому тянули.

Это ободряло Бону, хотя она не искала до сих пор насильственных средств. Она шла не спеша и таким образом, чтобы можно было отступить.

Сигизмунд Август этим пользовался, чтобы, как и она, не оглядываясь на завтрашний день, проводить с влюблённой итальянкой дни в беседах и мечтах. Оба опьянялись друг другом. Дземма не смотрела в будущее или представляла его ложно в самых ярких красках. Август также избегал мыслей о последствиях.

Несмотря на его любовь к итальянке, которая умела эту любовь разогревать и поддерживать, внимательные глаза, возможно, разглядели бы иногда жалость к Елизавете, рождающуюся заинтересованность её судьбой.

Даже самый равнодушный человек не мог бы устоять перед состраданием, какое вызывала эта жертва, так терпеливо выносящая своё мученичество. У Сигизмунда Августа было доброе сердце, но он был пылкий, а пылкость делает самолюбивым и ослепляет.

Официальная любовь супруги не имела для него того очарования запретной, краденной и облачённой некоторой поэтичной прелестью. Ничто так не вызывает страсти, как привязанность, самопожертвование, одним словом, любовь. Дземма была до безумия воюблена. Она повторяла сто раз на дню, что когда Август её оставит, покончит с собой.

Хотя молодой король не проявлял ни малейшего чувства к супруге так, чтобы оно могло вызвать ревность итальянки, Дземма была безумно ревнива за каждый час его жизни, проведённый без него, подозревала, забрасывала упрёками, плакала. Эти неприятные сцены всегда оканчивались ещё большей страстью с обеих сторон.

Бона, Опалинский, все женщины двора старой королевы старались поддерживать отношения короля с Дземмой, охранять и скрывать. Даже те, кто симпатизировали молодой королеве, не были с ней в более близких отношениях, опасались открыто ей помогать, потому что Бона за всем внимательно смотрела.

Один Дудич очень ревностно служил Холзелиновне, но никто его не подозревал, только начали подозревать его в брачных намерениях, хотя некрасивой Кэтхен было больше сорока лет.

Он носил письма, ходил с новостями и жалобами к Бонеру, с советами от него возвращался.

Однажды июньским днём с тайным письмом под одеждой шёл к дому Бонера необычно одетый псевдо-итальянец; он заглянул на рынок по каким-то делам, когда из дома Монтелупе, возле которого он проходил, услышал шикание. Он огляделся, потому что поблизости никого не было, и догадался, что оно могло относиться к нему. В окне дома стоял тот уже забытый венецианский купец, с которым он познакомился во время свадьбы, давая ему знаки.

Дудич, вспомнив его, подошёл. У итальянца было слишком выразительное лицо, чтобы его можно было забыть или ошибиться. Он поспешил в каменицу и знакомую квартиру, в которой был в гостях у венецианца. Он стоял там на пороге, вежливо и любезно здороваясь со старым знакомым.

Петреку он показался каким-то другим. В нём что-то изменилось, не только в фигуре и лице, на котором было очень важное и уверенное в себе выражение, но также одежда, цепочка на шее, чёрный парадный костюм, меч с боку делали его больше похожим на какого-нибудь придворного, на урядника, чем на простого, хоть и богатого, купца.

Эта маленькая метаморфоза, однако, не очень удивила Дудича – к этому костюму могли привести обстоятельства. – Я могу назвать это счастьем, – сказал купец, беря за руку Петрка и ведя его к стулу, – что мне случилось с вами встретиться. Мне нужно было увидеться с вами.

– Я к вашим услугам, – ответил Петрек.

– Между тем, – говорил дальше итальянец, – мне ничего от вас больше не нужно, за исключением того, чтобы вы забыли о том, что видели меня в Кракове.

Дудич слегка изумился.

– Да, – прибавил купец, – нужно, чтобы и вы меня не знали, и я вас. На этот раз я прибыл сюда в Краков не как купец, но как посланец императора и отца королевы Елизаветы, в надежде, что мне тут позволят остаться при молодом короле.

Дудич молчал, плохо понимая, а купец улыбался и говорил дальше:

– Я знаю, что вы служили Холзелиновне, а, стало быть, держитесь с нами. Наша молодая госпожа тут без опеки, окружена чужаками, нужно, чтобы какой-нибудь её друг был рядом с её супругом. У меня имеются рекомендательные письма. Я мог бы служить королю Августу переводчиком, секретарём. Владею несколькими языками.

Дудич постепенно стал догадываться о цели посольства. – Я понимаю, – сказал он, – и желаю удачи. Вы бы очень здесь пригодились. Но к кому у вас рекомендательные письма?

Глаза итальянца весело улыбались.

– Ко всем, – ответил он, – к старому королю, к молодому, к епископу Самуэлю, к гетману, к господину Бонеру. Ко всем, – повторил он, – за исключением королевы Боны, потому что к этой было напрасно писать.

Петрек сильно задумался.

– Желаю вам успеха, – проговорил он, – но совсем не знаю, как вы справитесь с тяжёлым делом.

– Буду стараться, – сказал итальянец с некоторой уверенностью. – Старая королева – итальянка, я тоже итальянец, смогу сражаться с ней одним оружием.

Дудич молчал.

– Значит, вы знаете, – прибавил купец, – что теперь я вовсе не купец, а посол короля-отца, и зовут меня Джованни Марсупин, к вашим услугам.

Сказав это, он низко поклонился.

– Я приехал сегодня утром, – говорил он дальше через минуту, – у меня до сих мало было времени послушать и посмотреть. Что тут у вас происходит?

Дудич оказался в трудном положении; на конкретный вопрос он без труда нашёл бы ответ; чтобы обрисовать такое общее положение, он не чувствовал в себе сил. Он не был красноречив, а мысли обычно блуждали хаотично по его голове.

Он ответил пожатием плеч и кислой миной.

– Бона, очевидно, решила замучить молодую королеву, – сказал Марсупин. – Что она сделала из этого брака! Правда ли, что король Август даже не ест с супругой, по несколько дней не видится с ней… не навещает? Мне говорят, что ей не хватает даже удобств для жизни. Из неё сделали рабыню! Но что они думают? Что король, мой господин и император, это вынесет, не стараясь отомстить?

Петрек молча слушал; у него в голове было только одно – что его собственное дело могло приобрести в Марсупине сильного союзника.

– У молодого короля есть любовница, – сказал он. – Вы её видели! Вспомните! Всё дело в том, чтобы её от него отдалить.

– Я знаю, – сказал, смеясь, сеньор Марсупин, – и даже то, что вы бы охотно взялись избавить нас от неё.

Дудич также улыбнулся.

– Но эта любовница… это пустяки! – прибавил итальянец.

– Как это? Пустяки? – прервал Петрек.

– Да, – говорил Марсупин, – мы заберём эту, Бона обеспечит его другой. Красивая девушка служит инструментом. Нам нужно сломить Бону и не позволить ей издеваться над Елизаветой угрозой мести её любимой Изабелле.

– Но она итальянка! – воскликнул беспокойный за себя Дудич. – Вы, я вижу, ею пренебрегаете.

– Ни в коем случае! – сказал Марсупин. – Она красива, влюблена, или притворяется влюблённой; всё это правда, но за ней стоит Бона. По ней нужно ударить.

Помолчав мгновение, хоть не был красноречив, Дудич приступил к выводу.

– Определённо, что на Бону нужно так или этак воздействовать, но, милый пане, хоть верю в то, что у вас будет поддержка, хоть думаю, что вам хватит ловкости, скажу только одно. Король Сигизмунд много лет, по-видимому, более двадцати лет женат, а мы ещё не видели ни одного примера, чтобы в борьбе с Боной он или кто другой вышел победителем.

Марсупин слушал нахмурившись.

– Вы мне так плохо предсказываете, – шепнул он, – но я мужества не теряю.

– А я вам желаю успеха, – прибавил Дудич, – но знаете, что я скажу. Я клянусь, что когда мы тут говорим с вами и о вас никто в городе и на дворе не знает, она уже о прибытии, о письмах, обо всём будет осведомлена. На дворе императора у неё есть свои люди, есть и в Праге, есть всюду… сыплет, когда нужно, деньгами, а у неё их больше, чем у короля и в казне. За эти деньги покупает, кого хочет.

Марсупин положил ему на плечо руку.

– Я не думаю, чтобы на дворе польского короля все были продажными, – сказал он, – ни епископ Самуэль, ни гетман, ни многие другие купить себя не дадут, как Кмита, Гамрат и Опалинский. Бона уже вам досаждала, её ненавидят, её правление кончится.

– Дай Боже! – вздохнул Дудич.

Марсупин начал живо прохаживаться по комнате. Петрку уже пришла в голову его несчастная итальянка.

– Уважаемый пане, – сказал он, – мне нет необходимости вас уверять, что я есть к вашим услугам и буду. То, что мне верят Бонер и Холзелиновна, лучшее доказательство (тут он достал из одежды письмо) вот это письмо, которое несу казначею. Делайте, что считаете хорошим для молодой королевы, но не забывайте, что до тех пор, пока здесь итальянка, молодой король будет сторониться жены.

Марсупин засмеялся. Похлопал его по плечу.

– Я понимаю, – ответил он, – хотя, честно говоря, удивляюсь, какими чарами она вас к себе привлекла, потому что большого счастья вы вряд ли от неё дождётесь.

– Это моё дело, – воскликнул Дудич. – Я человек упрямый как мул, а упорством много можно сделать. Лишь бы имел итальянку, справлюсь с ней. Наплачется, выпустит свою злобу, а в конце концов смирится со своей судьбой, которую я ей озолочу.

Дудич стукнул по своему кошельку.

– Лишь бы я был уверен в помощи и покровительстве, хоть выкрасть её готов.

– Как же? Не боитесь королевы Боны, которой меня пугаете? – воскликнул Марсупин.

– Не так уж, потому что у неё десяток девушек на место той, которую возьму.

– Это правда, – подтвердил итальянец, – но если бы так было, не много поможет удаление одной.

Он повёл плечами.

– Но что об этом преждевременно говорить? – прибавил он. – Сначала нужно ближе узнать молодого короля. Я знаю его только понаслышке. Рассказывают, что у него большие способности, сердце и благородный характер, а его слабость к женщинам объясняет отчасти молодость, отчасти то, что мать не только была к ней снисходительна, но старалась в ней его удержать, чтобы получить выгоду. Невозможно, чтобы король недооценил то сокровище, какое мы ему дали. Он опьянён, но он должен протрезветь.

Дудич встал, уже не зная, что прибавить, и хотел поспешить к Бонеру.

– Значит, так, – бросил, прощаясь, Марсупин, который проводил его до дверей, – помните, что мы незнакомы, а вместе с тем, что имеете во мне добровольного помощника во всём том, что может служить интересам молодой королевы.

– Я могу сказать о вас пану Бонеру? – спросил Дудич.

– Он уже обо мне знает, – сказал Марсупин, – а завтра иду с письмами… сначала к молодому королю.

Дудич, которому появление этого посла казалось добрым знаком, радостно поспешил к казначею; недолго там пробыв, поскольку получил новое задание от Холзелиновны, сразу вернулся в замок, выгадал удобную минуту и, исполняя поручение Бонера, в то же время объявил о прибытии Марсупина. Немка действительно ожидала этого или другого посла и весть о его приезде очень её обрадовала. Побежала с ней к молодой королеве, как с весточкой об успешном обороте дела.

Марсупина она знала из популярности, какая у него была на дворе короля-отца, который давно им прислуживался в делах, требующих наибольшей хитрости и выдержки.

Переодеваясь в разных лиц, итальянец не раз бродил по Венгрии, по Турции, по разным дворам, то как купец, то как учёный, то как любознательный иностранец. Когда надо было что-нибудь откопать, выследить, Марсупин не имел себе равного. Необычайно ловко создавал знакомства, влезал, подслушивал, заполучал людей и не было примера, чтобы его схватили. Чаще всего ему давали такие миссии, которые совсем на поверхность не выходили; теперешняя миссиия тем отличалась от предыдущих, что Марсупин должен был с глазу на глаз предстать перед старой королевой, против которой он должен был сражаться, вместе с тем стараясь выведать всё, что касалось молодой королевы.

Со стороны отца королевы Елизаветы было немного смелым рекомендовать Марсупина на секретаря и переводчика Августу, когда Бона с лёгкостью могла предвидеть в нём неприятеля. Рассчитывали ли в действительно на то, что его туда поместят? Неизвестно. Марсупин, может, сам не очень в это верил, но всё же уверял, что его оттуда так просто не смогут выгнать.

Было известно, что Сигизмунд Август любил образованных людей, знающих свет, умеющих поддержать разговор о том, что в данную минуту занимало умы. Как раз Марсупин имел все качества такого придворного, который умеет развлечь господина, занять и помочь ему ознакомиться с тем, что занимало мир на западе.

Синьор Джованни знал все дворы, множество правителей, много учёных, читал новости, отлично говорил на нескольких языках, а кроме того, был несравненно изворотлив, ловок и в необходимости красноречив. Ни энергии, ни хитрости было ему не занимать. Наконец его привязанность к семье короля была испытана.

На польском дворе Марсупина совсем не знали, потому что никогда там не показывался, но итальянцы, окружающие Бону, о нём знали.

Когда назавтра парадно одетый синьор Джованни объявил о себе Опалинскому, как посланец с письмами к молодому королю Марсупин, осторожный маршалек принял его очень вежливо, но подпустить к королю как-то не хотел и требовал письма в свои руки. Марсупин с великой униженностью объявил, что ему поручили отдать их в собственные руки Августа. Он просил аудиенцию.

Маршалек, который разглядел что-то неприятное для Боны, побежал к ней. Королева уже была не только уведомлена о прибытии итальянца, но знала, кто он был.

– О! Шпиона сюда ко мне выслали! – воскликнула она. – Эта негодная немка (Холзелин) неизвестно, каким образом высылала письма и донесения, описала меня в них. Прибыл её помощник. Мои люди его знают, опаснейшая змея. Подкупить его нельзя. Я предупрежу сына, аудиенцию отложите до завтра, и всё-таки нужно жизнь ему сделать такой горькой, чтобы негодяй как можно скорей выехал. Я его не потерплю, ни за что, ни за что!

Поэтому только на следующий день Марсупин смог отдать письма королю Августу, который его принял, будучи предупреждён, вежливо и холодно.

Итальянец рассчитывал, что в более продолжительном разговоре сумеет понравиться королю, заручиться его доверием, но Опалинский над этим бдил и не позволил ему разглагольствовать, напоминая о неотложных делах.

Против всех этих разочарований Марсупин должен был разыгрывать равнодушную уверенность в себе, словно не понял то, что от него отделывались.

Он объявил Августу, что у него есть письма к молодой королеве, также добавляя, что ему поручили отдать их в её собственные руки и убедиться в том, как выглядела королева и не испортилось ли её здоровье от перемены жизни.

Сигизмунд Август отвечал каким-то неопределённым обещанием.

Опалинский по возможности скорее выпроводил Марсупина, объявив, что постарается устроить свидание с Елизаветой, а о дне и часе сообщит.

Приезд Марсупина немного разволновал Бону, потому что видела в нём результат доносов, каких она опасалась. Очевидно, итальянца выслали как шпиона, чтобы на месте убедился в том, что доходило до Вены и Праги.

В этот день начались совещания, бегали посланцы, позвали всех советников и помощников королевы; а поскольку многое лежало на старом Сигизмунде, Бона решила сначала приготовить его так, чтобы не позволил Марсупину тут остаться, почитая для себя унизительным тот надзор над молодой королевой, который доказывал отсутствие доверия.

Время для воздействия на короля было действительно хорошо выбрано. Уставший от соперничества Сигизмунд Старый находился в том состоянии и расположении, которые, желая спокойствия, легко обманывали её видимостью.

Мациёвский и другие у бока короля, хоть знали, как обходились с молодой королевой, чтобы не беспокоить Сигизмунда, не всё ему говорили, многое скрывали.

Бона сдерживала свои порывы и делала равнодушный вид. Поэтому старик надеялся, что постепенно всё сложится самым лучшим образом, не прибегая к крайним средствам, без ссоры и шума. Он готов был даже на маленькие уступки жене, лишь бы не вынуждала его гневаться. Он видел Елизавету постоянно улыбающейся, с безоблачным лицом, ни на что не жалующейся… и заблуждался, льстил себе, что сын должен к ней привязаться.

Так несколько недель Бона давала отдохнуть королю, ничем его не раздражая; приходила узнать, как себя чувствует, поговорить о своих личных делах, вовсе не намекая о сыне и невестке. Сигизмунд мягко успокаивался.

Вечером того дня, когда Август давал аудиенцию Марсупину, было решено, что Бона должна предупредить о нём короля.

Чуть раньше обычного она показалась в спальне, а из глаз её супруг узнал, что что-то принесла с собой, что пришла не с пустыми руками. После нескольких нейтральных слов она села напротив мужа.

– Наверное, тебе уже донесли, – сказала она, – о прибытии того особенного посланца от отца Елизаветы?

– Ни о каком не знаю, – сказал король.

– Из Праги прислали итальянца, – говорила, всё более оживляясь, королева. – У него письма к Августу, к вам и, если не ошибаюсь, ко многим другим. Хотят его посадить здесь как надзирателя, как шпиона. Это для вас унизительно! Значит, не верят нам? Стало быть, есть люди, которые им доносят, что Елизавету обижают? Итальянец хочет каким-либо образом сюда влезть и остаться. Его рекомендуют переводчиком и секретарём Августу, но ни он в нас не нуждается, ни нам никто не нужен, у нас достаточно своих слуг.

– Итальянец? Кто этот итальянец? – спросил король.

– Его тут не знают, но у него слава коварного, опасного, дерзкого человека.

Бона встала со стула.

– Вы не должны допустить, чтобы его вам навязали, – воскликнула она.

Равнодушный Сигизмунд молчал.

– Увидим, – сказал он, – послушаем и посмотрим.

– Вероятно, итальянец вскоре будет добиваться аудиенции, – прибавила итальянка. – Если вы его примите, потому что ксендз Самуэль наверняка его приведёт, не давайте ему надеется, что тут останется.

Королева, поначалу довольно спокойная, по мере того как говорила, всё больше начала возбуждаться.

– Я хорошо знала, – сказала она, – что, взяв сюда вашу внучку, купим себе зависимость и неволю, что император и король не дадут вздохнуть нам без своего позволения, поэтому я сопротивлялась этой связи. Вот тебе результаты! Постоянно бегают тайные письма, жалобы, обвинения и король-отец отваживается нам на наш двор выслать соглядатая, который растянет над нами охрану.

Она повела плечами.

– Это унижает достоинство короля! – прибавила она.

– Успокойся, – отпарировал король, – поговорю об этом с моим советом, а обидеть себя я не дам.

– Если примите этого Марсупина, – доложила Бона, – заклинаю, не купитесь на его сладкие слова, не позволяйте вводить вас в заблуждение. Он шпион… злодей!

Она подняла вверх стиснутый кулак.

Сигизмунд, избегая бури, решил не отвечать, дал Боне излить гнев, выговориться, и отправил её, ничего не обещав. Но он был уже приготовлен.

На следующий день король спросил о посланце прибывшего с утра епископа Мациёвского, который, специально не придавая излишнего значения к его появлению, отвечал королю, что действительно прислали итальянца, но тот особенно был рекомендован молодому королю, а королеве привёз письма, приветствия и подарки от матери.

– Он до сих пор не настаивал на аудиенции у вашего величества, – добавил Мациёвский, – но, наверное, попросит о ней. Её величество королева придаёт этому послу слишком большое значение и вес.

Старый король охотно успокоился, потому что прежде всего он хотел покоя. На самом деле Марсупин очень ловко, вместо того, чтобы напрашиваться к Сигизмунду, торопил Опалинского, чтобы был представлен молодой королеве, потому что имел к ней письма и послание.

Самый верный слуга королевы, Опалинский оказался в очень трудном положении, потому что не хотел выдать, насколько там всё зависело от Боны и было в её руках, не хотел, чтобы итальянец хорошо видел отношения. Между тем без ведома и позволения старой королевы он не мог допустить Марсупина. Поэтому он был вынужден прибегнуть к многочисленным уловкам: молодая королева была немного уставшая, на другой день богослужение и аудиенции должны были её занять, и т. д.

Марсупин кланялся, ждал, но докучал, потому что приходил по несколько раз в день и утомлял маршалка упрямой настойчивостью, будто не понимал, что от него избавлялись.

Опалинский побежал к Боне.

– Ни за что на свете не дам с ней увидиться наедине! – крикнула старуха. – Нужно за ним следить.

После довольно долгого и бурного совещания было решено, что две королевы, старая с молодой, на следующее утро должны встретиться и – о чудо! – пройтись вместе по садику, который был основан Боной на манер итальянских садов.

Он занимал небольшое пространство, но в нём было полно цветов и душистых растений; тропинки и маленькие лабиринты, несколько каменных сосудов для украшения, даже фонтан, устроенный каким-то итальянцем для королевы. Довольно красивый вид манил туда иногда молодую королеву.

Ей было неприятно встречаться с Боной, которая обычно совсем с ней не разговаривала, поэтому выбирали такие часы, когда старая пани была занята. В этот день Опалинский так взялся устраивать прогулку, уговаривать на неё, чтобы две королевы встретились, прежде чем Марсупин явится в замок.

Заранее приготовленному событию Опалинский хотел придать видимость случайности, хотел привести посла и показать ему, что две королевы в самом лучшем на свете согласии общались между собой, почти не разделяясь. Если он думал, что чем-то обманет итальянца, он ошибался. Только Боне могло казаться, что такими неловкими трюками сможет оправдать себя.

Было прекрасное июньское утро, после майских холодов быстро пришло тепло и дни уже были жаркие. Ветер из речных долин приносил на Вавель освежающее дуновение.

Королева Елизавета едва вышла со своей Холзелиновной в садик, когда в другом конце показалась Бона с двумя своими карлами. Молодая пани хотела ретироваться, но присутствующий там Опалинский шепнул, что это было бы нехорошо.

Итак, несмелая молодая женщина медленным шагом вышла на прогулку, не отваживаясь приблизиться к Боне, когда та сама к ней подошла. Приветствие было молчаливым. Вместо того, чтобы заговорить с женой сына, которую только взглядом держала при себе, Бона вступила в беседу с Опалинским.

Елизавета с той обязательной улыбкой, которая не сходила с её уст, с веточкой лаванды в руке стояла молча. Она неосторожно разрешала смотреть на себя и спокойно глядела на Бону, которая вела тем более оживлённый разговор с маршалком, что каждую минуту ожидала Марсупина.

Опалинский заранее так всё устроил, что приехавшего итальянца должен был привести туда придворный. Всё вышло так, как было рассчитано.

Вдалеке показался Марсупин. Бона мастерски сделала вид, что до сих пор о нём вовсе не знала, и даже показала, что рада его прибытию. Это могло сбить с толку сторонних наблюдателей, но не Марсупина, который знал, по какому ступал грунту.

С непередаваемой радостью, которую не могла скрыть, Елизавета его увидела и сразу вспомнила. Он принёс ей живое воспоминание о родителях, о счастливых годах, был доказательством, что там о нём не забыли.

Физиономия хитрого итальянца, который бил челом перед старой королевой и со смирением кланялся ей в колени, Бону больше испугала, чем ввела в заблуждение. Она чувствовала в нём врага.

Она ни на минуту не отошла от снохи и не очень дала посланцу с ней говорить, сама тут же обращаясь к тому, что в интересах дочки Изабеллы рада была дать Марсупину рекомендации.

– Я их исполню, – ответил Марсупин, – хотя бы письменно, потому что сейчас, действуя в соответствии с приказами моего господина, я должен тут задержаться.

Бона закусила губы.

Марсупин не хотел понять, что его выпроваживают. Повернулся к Елизавете, передавая ей новости о братьях и сёстрах, об отце, и вручая письма, какие имел к ней. Молодая королева с радостью их приняла, но, не распечатывая, вложила под платье. Вопросам не было конца, но упрямое присутствие Боны вынуждало Елизавету и итальянца ограничиться общими фразами… говорить открыто было невозможно. Марсупин только глазами, взглядом давал понять, что принёс больше, чем в эти минуты может отдать.

Он не показал ни досады, ни озабоченности – он так же хорошо, как Бона, прикидывался довольным.

После короткого разговора, когда Марсупин убедился, что наедине с Елизаветой остаться не сможет, не желая быть навязчивым, попрощался с обеими королевами.

Чуть вдалеке стояла Холзелиновна, поджидая свою пани. Приблизиться к этой старой знакомой никто запретить не мог. Синьор Джованни очень ловко воспользовался этой возможностью.

Отличный комедиант, он умел издалека физиономией показывать одно, а говорить совсем другое. Приветствие Кэтхен могло показаться Боне невинным, а Марсупин, уверенный, что его не услышат, поспешил, кланяясь, бросить ей:

– Мне не дали даже повидать королеву наедине. Это лучшее доказательство, что в совести они не чувствуют себя чистыми. Ради Бога, Катерина, хоть мы с вами должны где-нибудь встретиться, чтобы я узнал всю правду, кусочки которой я уже уловил.

Холзелиновна так была испугана, что не сразу ему ответила.

– Сам обдумай средства, я ни на что не способна; мы сидим, окружённые стражей, как в неволе.

– Королева улыбается, – добавил Марсупин, делая фальшивые поклоны, – но как же с её лица смотрит мученичество!

– Лицо не лжёт! – вздохнула Холзелиновна. – Ради Бога, – прибавила она, – не покидай нас, останься здесь, если можно, будь свидетелем того, что делается. Супруги совсем не живут друг с другом. У молодого короля есть любовница или любовницы. Эта несчастная презираема.

Марсупин опасался говорить больше, поклонился ещё и исчез за стеной, прежде чем подошли две королевы, которые уже приближались, потому что старуха хотела помешать подозрительному разговору.

* * *

Эти первые шаги итальянца среди двора, до сей поры почти чужого ему, были осторожные и внимательные, – может, он льстил себе, что сможет обойтись без открытого выступления против старой королевы. Бона тоже поначалу думала, что легко его оттуда выгонит. Оба расчёта подвели.

Марсупин, лучше узнав о состоянии дел, о жизни супругов, об интригах королевы-матери, убедился, что открытое выступление будет неизбежным. Большая часть фактов бросалась в глаза, все были в курсе их. Война становилась неминуемой.

После аудиенции в саду синьор Джованни сначала с уважением рекомендовался к старому королю. Бонер или Мациёвский должны были его туда привести.

Но казначей перед аудиенцией привёл итальянца к себе.

– Вы не жалуйтесь старому королю, – сказал он, – не затевайте дела. Это ничего не даст. Наш Сигизмунд будет терзаться, возмущаться, а ничего не сделает. Вы должны действовать иным образом. Не скрывайте, что король-отец отомстит за дочку на королеве Изабелле. Одним этим страхом вы можете смягчить Бону и вынудить изменить поведение. Вы и мы все, впрочем, будем работать над тем, чтобы молодого короля вместе с женой отправить либо в Мазовию, либо в Литву. Вдалеке от Боны, от любовницы, какую он здесь имеет, он лучше узнает Елизавету и привяжется к ней. Старого короля не раздражайте и не объявляйте преждевременно войны.

– Мне кажется, – рассмеялся Марсупин, – что Бона слишком хитрая, чтобы уже не почувствовала её в воздухе, а в моих глазах не прочитала, что не дам обвести себя вокруг пальца.

– Если старый король вас примет, – добавил Бонер, – поклонившись ему, если даже вы не хотите, должны просить аудиенции у королевы-матери, дабы её не обидеть.

Марсупин поклонился.

– Я этого не испугаюсь, – прибавил он. – Выезжая из Праги, я знал, что взял на плечи. Моё пребывание здесь сладким не будет.

На следующий день король Сигизмунд принимал Марсупина, но эта аудиенция была чисто официальная, вежливая, холодная, на которой ни о чём не говорили. Старик узнал о здоровье короля, о семье, спросил о новостях императорского двора, разговаривал о вещах нейтральных.

Ничего щепетильного не коснулись, а итальянец даже не показал по себе, какая была забота у него на сердце.

Когда в тот же день вечером разгорячённая Бона вбежала к мужу, напрямую требуя выгнать итальянца, называя его шпионом и предателем, король Сигизмунд принял это враждебно, кисло и бросил ей в глаза, что людям разрешала сплетничать.

– Итальянец какой-то покорный, о плохом не думает, – сказал он, – и вместо того, чтобы его отталкивать, лучше старайся заслужить его расположение для Изабеллы. Пусть, вернувшись, поддерживает её дела у короля Фердинанда.

Бона напрасно пыталась обратить короля на свою сторону – Сигизмунд не хотел слушать.

Марсупин упрямо сидел и не думал уезжать из Кракова; выгнать его было невозможно, а это пребывание до наивысшей степени гневило и выводило из себя королеву. Она говорила только о нём, не думала ни о чём другом, только о средствах, чтобы от него избавиться.

– Он тут всю ложь и клевету соберёт и будут нам ими выкалывать глаза.

Подосланные шпионы ходили за итальянцем шаг за шагом; доносили, что он просиживал то у Бонеров, то у Дециушей, то у епископа Самуэля, то у Андрея из Горки.

Несколько раз он пробовал силой втиснуться к королеве Елизавете. Опалинский закрыл ему дверь. Он всегда находил более или менее правдивую отговорку, из-за которой в данный момент с королевой увидиться было нельзя. Марсупин спрашивал, когда ему это разрешат. Маршалек сожалел, что не мог назначить времени. С одной стороны сопротивление, с другой настояния не прекращались с равной настойчивостью.

– У меня есть время, – говорил, кланяясь, Марсупин, – буду ждать, пока мне будет можно поговорить с королевой. Ведь иначе не уеду.

Когда это происходило, одного дня прискакал страшный гонец с письмами от королевы Изабеллы. Она умоляла мать, чтобы, пользуясь связями с королём Фердинандом, старалась использовать его опеку и помощь для вдовы и сироты.

Из всех своих детей Бона, возможно, нежнее любила Изабеллу, горячей занималась её судьбой. Вся материнская любовь, на которую она была способна, казалось, изливалась на одного этого ребёнка, потому что о сыне заботилась до тех пор, пока хотела и надеялась его себе подчинить.

Получив письма, Бона полдня заламывала руки, не зная, что делать. Одно из двух: нужно было или изменить поведение с Елизаветой, или пожертвовать Изабеллой.

Но отдать Сигизмунда Августа, слабость которого она знала, жене, значило заранее сдаться. Любовь к ребёнку перевесила собственные интересы.

Королева должна была, хоть временно, два неприятных дела согласовать друг с другом.

До поздней ночи продолжались совещания с Гамратом.

Архиепископ, уже не тот, что был когда-то (говорила о нём Бона), постоянно грустный, остывший, уже ничего к сердцу не принимающий, жалующийся на постоянное ухудшения здоровья, потакал, не советовал.

Он, однако, был за то, чтобы задобрить Марсупина.

– Говорят, что его король верит ему и слушает, —

прибавил он, – хоть он человек маленький, пренебрегать им нельзя.

– Но я знаю, что купить себя не даст! – выкрикнула королева. – А если это невозможно, значит, предаст.

Именно, когда происходили эти совещания, итальянец пошёл по указанию Бонера и просил аудиенции у королевы Боны.

Маршалек его уведомил, что охотно будет принят.

Королева захотела выступить достаточно изящно, приказала нарядиться слугам, карлам, фрейлинам. Сама одела самые красивые драгоценности, комнату выбрала наиболее нарядную. Наконец велела сыну быть при ней во время аудиенции.

Она выступала со всей королевской гордостью, величественно.

Марсупин, одетый в чёрное, с цепью от императора, на котором было золотое изображение Карла V, пришёл с тем смирением и преувеличенной, непомерной униженностью, которая бесила Бону, потому что в ней почти можно было разглядеть насмешку.

Враги измерили друг друга взглядом. Бона не допустила затронуть в разговоре ничего щепетильного, никаких жалоб, никаких требований. Она тут же начала говорить о дочке и короле, расположения которого хотела добиться ради дочери.

Итальянец обещал, но вместе с тем пытался напомнить о королеве Елизавете – но Бона и слышать не хотела. Повторяла одно.

Это казалось постановленным условием торга и Марсупин в начале так это понял. Со своей стороны он хотел поставить другое условие – обращение с молодой королевой.

Бона не понимала.

– Можете заверить короля, что за поверенной нам его дочкой мы бдим, как за собственным ребёнком. Здоровье у неё плохое, но мы в этом не виноваты, она такой к нам прибыла.

И как можно скорее, тотчас спросила о королеве Изабелле, прося Марсупина поддержать её дело. В конце концов итальянец, обещая донести то, что ему поручили, прибавил, что не был обязан вмешиваться в дела, для которых надлежало бы использовать других посредников.

Вся эта аудиенция прошла на фехтовании пустыми словами, потому что ни Бона не могла себе льстить, что задобрит Марсупина, ни он, что её разоружит.

Вместо того, чтобы сблизить, беседа оставила после себя горькое воспоминание.

Когда после ухода итальянца королева осталась с архиепископом, она гневно воскликнула:

– О! Король Фердинанд сумел хорошо выбрать посла! В самом деле, я хотела бы иметь такого слугу, но избавиться от него как от шпиона, как от очень опасного интригана… обязательно! Не буду знать спокойствия, пока он тут остаётся. Прочь его! Прочь! Какой взгляд василиска! Какая улыбка, какая подлая покорность, обман и насмешка дрожат на его губах!

Вечером у короля Бона постоянно говорила только о Марсупине – он не сходил с её уст, пока Сигизмунд не был вынужден приказать замолчать.

– Оставь меня в покое с этим итальянцем, ты делаешь его больше, чем он есть. У страха глаза велики.

Все эти аудиенции закончились на том, что Опалинский запретил пускать итальянца в замок.

Если Марсупину удалось обмануть стражу и скользнуть в круг королевских придворных, которые были так к нему расположены, что его не только охотно принимали, но были готовы ему помогать, бдительная Бона тут же предупредила через кого-то из своих, чтобы дальше прихожих не попал.

Увидев, что он так несчастен, епископ Самуэль и гетман полагали, что удержаться в Кракове дольше за свой счёт ему будет трудно; поэтому епископ хотел оказать ему финансовую поддержку, а другие этому поспособствовать, но синьор Джованни отказался. Он находил, что для его господина было бы уничижительным, если бы слуга нуждался в чьей-то помощи.

Сколько бедный, предприимчивый итальянец вытерпел, сколько набегался, какие средства должен был использовать, чтобы разведать обо всём, и хотя бы попробовать попасть туда, куда его не пускали, описать трудно.

Он был неутомим в этой работе, в которой его согревала и настоящая любовь к молодой королеве.

Бона, зная обо всём, прониклась к нему неумолимой ненавистью. Она начала с того, что каждый день старому королю забивала голову тем, что он кормил на дворе врага, шпиона, клеветника, доносчика, и что для своего достоинства был обязан от него избавиться.

Первое время король сбывал это молчанием, в конце концов устал слушать постоянно повторяющиеся жалобы и поддался обману и сам начал жаловаться на Марсупина ксендзу Мациёвскому. Он не принимал уже итальянца, а молодой король, боясь матери, не хотел его также видеть.

Молодая королева очень хотела с ним встретиться, но её так держали, окружали, закрывали и отгоняли итальянца, что он даже издалека её не видел, разве что в костёле, когда в ложе слушала святую мессу.

Все их отношения ограничились тем, что посылал письма через Дудича и через него их получал. Таким образом, он был отлично осведомлён, что делалось на дворе молодых супругов: что Август совсем пренебрегал женой, и что Бона стерегла её как невольницу, меняя ей служанок, уменьшая их количество, на многих вещах экономя и даже отказывая в удобствах, к которым она привыкла.

Какое-то время продержавшись на этом положении рекомендованного Августу переводчика и секретаря, Марсупин, видя, что ни малейшей надежды на приём нет, в конце концов сбросил маску и громко объявил, что был послом короля Фердинанда, назначенным, чтобы оставаться при особе королевы Елизаветы.

Бона и об этом слышать не хотела.

– Переводчиков у меня достаточно, двор Елизаветы полон, никто ей не нужен, доносчиков хватает. Пусть Марсупин уйдёт прочь.

Этого снова итальянец не хотел понять и не мог. От него старались избавиться. Он не думал выезжать. Жил у

Монтелупе. На них нападали, чтобы они отказали ему в жилье, чего они сделать не хотели. Много лиц, из страха преследования Боны, избегали его, но доступ к тем, к кому у него были рекомендательные письма: к Бонеру, Мациёвскому, Дециушу, Горки, гетману – был у него свободный. Этим никто не мог запретить его принимать – а милость Боны они вовсе не старались приобрести.

Дудич, который много мог потерять и опасался, избегал с ним открытых отношений, но ночью ходил к нему и помогал ему. Бонер тоже ревностно ему содействовал.

Это всё мало пригодилось, когда ни к кому уже доступа не имел. Особенно Опалинский не спускал с него глаз и через своих выслеживал шаги, и в замок не пропускал.

Тогда Марсупин начал всё более открыто добиваться, как слуга и посланный короля, того, в чём ему отказывали. Он прямо говорил, что король ждёт новых писем, и хоть бы год сидел тут напрасно, прогнать себя не даст.

Боне доносили, что он постоянно повторял, что в Венгрии королеве Изабелле возвратят то, что здесь Елизавета терпела. Он не скрывал, что писал императору, настаивая, чтобы отобрал у Боны итальянские княжества и отдал их кому-нибудь другому.

Хотя на первый взгляд Бона презирала эти угрозы, однако же они вызывали беспокойство. Но уступить им не позволяла гордость.

Итак, Марсупина опутали целой сетью интриг, чтобы понять, имеет ли какую слабость, за которую его можно было бы схватить. К деньгам, к женской красоте, к другим таким приманкам итальянец был вполне равнодушен. Самолюбие и привязанность к царствующей семье давали ему силу и выдержку.

Он неустанно суетился, говорил громко и открыто, а так как любое его слово относили в замок, Бона знала, что распространяются слухи о преследовании ею невестки и отталкивали от неё людей. Не оставалось ничего другого, только какой-либо ценой отделаться от Марсупина! Всё же этого было нелегко добиться.

Казалось, итальянец играет угрозами, всё ревностней заискивая и давая везде себя чувствовать. В замке ему уже даже показываться не годилось. Неустрашимый во всём, итальянец имел одну слабую сторону: как другие современники, он верил в волшебство и боялся его. Он был убеждён, что власть Боны над старым супругом, над сыном и над многими другими, преданными ей, не имела другого источника, кроме волшебства.

Было известно, что она частенько совещалась со своим доктором, астрологом, итальянцем, который постоянно что-то готовил в тиглях, и королева к нему даже поздно ночью с монашкой Мариной ходила. Поэтому её делали волшебницей, которая напитками, кольцами запрягала людей в свою власть.

Марсупин ни за какие сокровища мира ничего бы от неё не принял; он предостерегал других, чтобы избегали отношений с опасной волшебницей.

В городе обычный люд был достаточно склонен в это поверить. Видели, что король поддаётся ей с детским послушанием, что сына ведёт на поводке, как хочет, что Гамрат был ей слепо послушен, даже Кмита, до сих пор позволял собой руководить, наконец Опалинский, который, как последний слуга, делал, что она велела.

Хотя всеми чарами Боны были её сильная воля и очень простые средства, какими себе приобретала людей, было поистине что-то удивительное в этой женщине-чужеземке, одной там, на вид слабой, которой всё должно было подчиняться.

Марсупин даже боялся за свою жизнь, потому что от волшебства до яда был только шаг, а он знал, что итальянским обычаем и так избавлялись от мешающего врага. Ещё больше его охватила тревога за молодую королеву; он также боялся, что её отравят, если не в еде и напитках, то надушенными перчатками, тем, что тогда носили на себе.

Успокаивало его одно то, что Елизавета до сих пор, по причине болезни старого короля, ела одна, отдельно, и хотя муж, который должен был составлять ей компанию, показывался редко, но подчашии и кравчии, подавая еду, пробовали.

Он рекомендовал Холзелиновне бдительно следить за столом и не разрешала принимать никаких подарков от королевы.

Впрочем, сама достойная воспитательница, увидев, что она окружена неприятелями, бдила денно и нощно над своим любимым ребёнком, не в состоянии прийти в себя от той силы духа, с какой мученица всё сносила, даже врагам не давая порадоваться выражению боли, потому что чудесно притворялась весёлой и спокойной.

– Это ангел! – восклицала старая Кэтхен. – Не знаю, сносила ли это когда-нибудь женщина с таким геройством. Нужно вставать на колени перед моей пани!

Среди этой борьбы, которую Марсупин вёл с упорством своего итальянского темперамента, неожиданный оборот ей придали события, казалось бы не имеющие никакой с ней связи.

* * *

В деревянном старом доме на Околе уже много веков был бондарский постоялый двор. Этой состоятельной гильдии давно бы следовало выбрать себе более презентабельный дом, потому что здание было наполовину погружено в землю, с тыльной стороны его подпёрли, а высокая и тяжёлая крыша на нём сгорбилась и выгнулась, но общество там удерживал старая привычка. Из-за какого-то почти суеверного страха, из привязанности к старине оно не хотело покидать эти пороги, которые вытоптали ноги многих поколений.

В огромной нижней комнате, низкой и тёмной, размещались: так называемый стол, общественная казна и алкогольные напитки. Там собирались на совещания, на выборы, для приёма челяди, освобождения её. Там останавливались попутчики, чтобы их приняли согласно обычаю.

А кто требовал «обычийно» (то есть согласно обычаям и формам), тому «предоставляли обычай».

Рядом с комнатой совещаний в каморке жила вдова бон-даря, Рачкова, которую называли Матерью, и она выполняла обязанности хозяйки. Уже немолодая, сгорбленная радикулитом, она ходила с палкой, стуча ей и коваными ботинками, но двигалась живо, а ответ на её языке был всегда, и то, что ей принадлежало, держала под ключом и внимательно стерегла.

В первой комнате главное место занимал стол, он стоял у передней стены между окнами, над ним висели крест Христов и большой образ патрона гильдии, но по причине старости на доске, кроме позолоты, мало что можно было различить.

Кроме стола, за котором не всем было разрешено сидеть, в углу были отдельные лавки для трибовных, даклов и юношей. У стен стояли и простые шкафы, в которых хранились разные вещи и знаки, был и окованный сундук с замком для привилеев, книг и денег, а на полках стояли несколько покрытых пылью искусно выполненных мелких поделок – те шедевры, которыми гильдия могла гордиться, хотя бы перед иностранцами.

А на них стоило посмотреть, потому что бочечки и бутыли, хоть и деревянные, были такими хрупкими, точно ювелир делал их из чистого золота, и обручи так на них заплетались, словно были из льняных кос, не из деревянных веточек.

В бондарской гильдии, как в те времена также в других ремёслах, сложился уже товарищеский обычай, некоторые формы, которые, уже освящённые традцией, каждый должен был знать, выучить их и через них проходить.

Новый товарищ там, так же как странствующий, узнавал, кого должен почитать и уважать: сначала Господа Бога со всеми святыми, Богородицу с ангелами Божьими, далее отца этого дома с матерью, детьми и подмастерьями, также приходящих и уходящих гостей. Тут он учился, что приходящих следовало приветствовать полными, а уходящих добрыми словами, что в местах у стола один не должен был занимать место другого (под страхом вины), стен у пана отца не подпирать (под страхом вины), (потому что у отца был хороший плотник, который сделал ему хорошие стены); столов стаканами не заставлять, крестов на подножки не класть (под страхом вины), потому что у пана отца был хороший столяр, который делал ему хорошие столы, также долбить было нельзя, входить за первый порог без шапки, в фартуках с оружием садиться за стол.

Тут учили не разговаривать за столом ни по-латыни, ни по-венгерски; обещали в гильдии лучшее правосудие, потому что дело у войта разбиралось до недели, у бургомистра до двух недель, а у товарищей до захода солнца. Предостерегали, чтобы, возвращаясь домой после весёлого ужина, в ворота не долбили (потому что рука в том), сквозь стены дорожек не делать (потому что горло в этом), по брусчатке ни саблей, ни подковами не бить (потому что за это наказание), венков, которые висят над вином и пивом не срезать, бочкам, которые стоят на месте для городских нужд, ободки не резать и т. п. Для таких, что ходили по ночам, находились ангелы-хранители, которые, отобрав у них оружие, прятали в тёмный рай, и т. п.

Наконец тут припоминали, как нужно было действовать при обвалки углов, шпонтовании, фразовании, беровании, отбивании, бочками…

Наступал вечер, комната советов была довольно полна, а гомон из неё долетал прямо на улицу. Несколько старых отцов, несколько товарищей помоложе и любопытная челядь в углу составляли собрание.

Посередине перед столом недавно прибывший путник как раз проходил официальное испытание, которое предваряло приём в гильдию.

Его фигура, лицо, кожа среди румяных, упитанных, сильных и плечистых стариков, рядом с товарищами, на щеках которых цвели здоровые румянцы, выделялись удивительно грустно.

Высокий, сильно обросший молодой путник, который после освобождения возвращался в Краков, стоял удручённый, как виновник, очень бледный, тяжело дыша, хватаясь за грудь и за голову, и слабым, сломленным, больным голосом отвечал на вопросы.

Эту бледность и изнурение нельзя было приписать этому испытанию, через какое теперь проходил товарищ. По его худобе было видно, что принёс с собой болезнь, с которой боролся всей силой воли и молодости.

Хотя некоторым из старших отцов, может, жаль было бедного товарища, вынужденного проходить обременительный обряд приёма, избавить его от этого не могли.

Силы бедного путника, казалось, всё больше исчерпываются, так что он едва мог держаться на ногах. Значительнейшая часть вопросов и ответом была преодолена, но оставались ещё некоторые.

Отец задавал вопросы, товарищи и мать слушали ответы, получаемые всё более слабым голосом, когда в те минуты, когда его собирались, «взяв за Божью шкуру, посадить в ванну», у бедного путника сразу не хватило дыхания и силы. Его ноги затряслись и он закачался, как пьяный, хотя знали, что во рту у него ничего не было. Двое дацлов подбежали схватить его за руки.

Испытания прервали, потому что было уже некому отвечать. Этот бледный путник, когда его хотели отвести на скамью, тяжело упал на пол всем телом и начал стонать.

– Паны! Отцы! Ксендза прошу! Чтобы поручить Богу душу. Жизнь из меня уходит. Муки дальше не выдержу. Я шёл, шёл, покуда хватало сил, через силу тащился, чтобы умереть не где-нибудь, только здесь, где лежат отец и мать, и где я хочу упокоиться, на своей земле… на своей! Здесь моя колыбель, хочу, чтобы здесь была моя могила. Я убегал от мора, но негодная эпидемия догнала меня, потому что, видать, такова Божья воля, которой ничто противостоять не может.

Он говорил медленно, тихо, стоня, а начальство с товарищами, вскочив с лавок, обступили его, заламывая руки, потому что никогда подобное там не случалось.

Но когда услышали из уст путника зловещие слова: мор, эпидемия, – о которых уже доходили вести с разных сторон, все стали боязливо отходить, смешались и испугались. Товарищ Сильвек, схватив другого под руку, бросился сразу к францисканцам за ксендзем, а один из старших подумал о лекаре, рассчитывая, к какому было ближе. Все же они разместились около замка, ближе к Вавелю и при Св. Анне и Академии.

Хоть согласно уставу и традиции гильдии, без шапки было запрещено выходить за первый порог, это не принял во внимание старший Скальский, который с растрёпанными волосами, ломая руки, оказался на улице напротив гостиницы.

Потом, точно его послал туда сам Господь Бог, появился тот славный доктор Струсь, возвращающийся от больного. А он на всё обращал внимание. Поэтому он прибежал со своей серьёзностью и отвагой доктора, хватая за плечо Скальского.

– Человече! Что с вами?

Скальский, как старший в гильдии, был может, даже в такие критичные минуты запротестовал бы, что его так просто называли человеком, но он узнал Струся, а этому много было разрешено.

– Отец мой, у нас на постоялом дворе случилось великое несчастье! Мы принимали товарища путника, который возвращался из Великопольши. Он наш, краковянин, дитя гильдии. На приёме он занемог, ослабел, упал и признался, что убегал от мора, поэтому мог его принести с собой.

Ничего не отвечая, Струсь, как стоял, отодвинув Скальского в сторону, не смотрел уже и бежал живо к дверям гостиницы, у которых стояла целая громада челяди и дацлов. Он растолкал их и смело вбежал в комнату совещаний.

Как раз луч заходящего солнца, показавшись из-за туч, проник в окно и осветил лежащего на полу, извивающегося от боли, посиневшего путника. Он один лежал посередине, потому что никто не смел к нему подойти.

Струсь поглядел, подошёл, опустился на колени перед больным и принялся внимательно его рассматривать.

Догорающим голосом умирающий воскликнул:

– Воды!

Струсь велел подать ему кубок с водой, потому что был уверен, что природа лучше лекаря знает, чего ей нужно.

Молча, долго он всматривался в это посиневшее лицо, на которое приближающаяся смерть уже накладывала свой отпечаток; наконец заломил руки. Он встал и присел на ближайшую лавку, точно и ему не хватало сил. Вокруг стояли товарищи, рыдая, шепча, стоня, поднимая руки к небу.

Через мгновение Струсь поднялся. Он вспомнил, что у Францисканцев есть аптека, и, нацарапав что-то на бумаге, велел сбегать за лекарством. Но по его лицу было видно, что он не очень верил, чтобы оно пришло вовремя и помогло. У больного из уст вырывались ещё тяжело отрывистые слова:

– На своей земле умирать… на своей земле лежать.

Потом начал взывать к опеке святых и Божьей Матери, а бессильной рукой хотел себя в грудь ударить.

Прежде чем принесли из аптеки лекарство, челядь привела из францисканского монастыря ксендза. Он спешно шёл с причастием, предшествуемый колокольчиком, а все по дороге вставали на колени и склоняли головы. До него тоже дошло это страшное слово – мор, а Краков хорошо знал и помнил, что это означало, ибо эта кошмарная трагедия уже несколько раз его навещала и опустошала. Но капеллану так же как лекарю, бояться не пристало; потому что один из них есть рыцарем Христа, а другой – солдатом людского милосердия.

Капеллан опустился на колени у бока умирающего и, взглянув на лицо, догорающее последней дрожью жизни, поспешил с отпущением грехов и причастием.

Чумной немного ожил, его глаза поднялись, и затем их словно застелила туманная пелена. В эти минуты в этом последнем вздохе ушла жизнь, а голова камнем упала на пол.

Струсь подошёл к трупу. Признаки чумы были слишком явные, чтобы он мог в ней сомневаться. Он требовательно повернулся к старшим.

– Старшие отцы, спасайте себя и город. Останки не должны долго лежать, чтобы дома, улицы, а может, упаси Боже, всей столицы не заразили. Пошлите как можно скорее за гробом, за повозкой, и вывезите его на самое отдалённое кладбище и закопайте как можно глубже… одежду и вещи с ним.

Под впечатлением страха, какой вызвала чума, товарищество и челядь быстро забегали, спеша исполнить приказ доктора. Мать гостиницы уже несла в дрожащих руках зажжённое кадило, очищая им жилище, отворяли двери и окна.

Более боязливые выезжали, только ксендз ещё молился при останках и Струсь остался на минуту, грустным, задумчивым взглядом всматриваясь в умершего. Потом он повернулся к городу.

Тут весть о случившемся в бондарской гостинице молнией обежала уже всюду, неся с собой панику. Вечером принесли её в замок к епископу Самуэлю и в дом епископа Гамрата.

Однако никто с этим не побежал ни к королю, ни к старой королеве. По лицам двора, по тихому шёпоту и тревожным собраниям придворных можно было понять, что умы были беспокойны, а люди не могли справиться.

Встревожанные мещане встречались с одним словом на устах: «Чума! Чума! Куда от неё спрятаться?»

конец второго тома

Том третий

Жарким июльским днём в одной из комнат Северина Бонера у открытого окна стоял пан казначей с молодым человеком, по наряду которого можно было понять, что он едва отряхнул пыль после долгой дороги.

Казалось, оба кого-то ожидают, потому что Бонер, часто высовываясь в окно, глядел на улицу, а его молодой товарищ тоже беспокойно следил за проезжающими по ней к Флорианским воротам.

Открытое по причине сильной жары окно немного охлаждало воздух, а что хуже, впускало в комнату горький дым, который поднимался от большой кучи листьев, собранных у ворот. Поскольку Краков под угрозой чумы спасался от плохого воздуха, по предписанию лекарей сжигая на площадях и улицах дубовые листья и полынь.

– Что же случилось с Марсупином, – сказал младший, – если до сих пор не приезжает?

– Наверняка ничего плохого, – сказал Бонер, – но честный итальянец летает и работает не покладая рук, посланец мог не застать его дома. У него есть дела! В самом деле, потому что объявил открытую войну Боне, которая также, не разбираясь в средствах, деятельно парирует его попытки. Если бы над той историей, принимая к сердцу судьбу молодой королевы, не нужно было плакать кровавыми слезами, – прибавил казначей, – можно было бы смеяться, видя злость Боны и до какой ярости её довело нахальство Марсупина; но мы подождём, он вам сам об этом расскажет.

– Удалось что-нибудь Марсупину? – спросил молодой путник.

– До сих пор ничего, правда, – сказал Бонер, – но положение прояснилось и явное притеснение ни для кого не тайна. Всё равно это очевидное приобретение.

– Небольшое, – прошептал молодой, – а я вам признаюсь, что, присланный сюда специально для поддержки Марсупина, я большего приобрести не надеюсь. Увы! Это печально! Но вся наша надежда на то, что король стар, что жить ему осталось недолго, поэтому и правление Боны…

– Да, – ответил казначей грустно, – но до сего дня Бона так же хорошо правит молодым, как старым, сыном, как отцом. Марсупин видит в этом чары. Действительно, трудно понять, как молодой пан, такой умный, с таким благородным сердцем мог попасть в такую позорную неволю.

– У матери? – подхватил путник.

– Мы говорим у матери и приписываем это преступным чарам, – сказал Бонер, – но, по-видимому, правильней было бы сказать: попал в неволю страсти! А волшебство – это красивая масочка любовницы!

Разговаривая, они не услышали, как по лестнице застучали быстрые шаги, и дверь с грохотом, внезапно отворилась. Вошёл Марсупин.

Но как же его изменили пребывание в Кракове, постоянные терзания, работа, заботы, опасения за жизнь! Он исхудал, почернел, высох, и путник, который поспешил его приветствовать, подавая ему руку, выкрикнул:

– Не болен ли ты, сеньор Джованни?

– Болен, убит, утомился, полуживой! Едва дышу! – воскликнул итальянец. – Благодарю Господа Бога, что меня эта змея насмерть не загрызла! Верчусь как рыба, брошенная в кипяток! Благодарение Богу, что вы прибыли мне на помощь.

– Я! – беспокойно воскликнул путник. – Правда, я посол короля и императора, но что же я тут сумею, когда вы ничего не могли сделать. Пожалуй, авторитет моего отца…

Он в задумчивости прервался.

Был это сын краковянина Юста Дециуша, служащий при короле Фердинанде.

Уставший Марсупин упал на лавку.

– Ко всем терзаниям, – сказал он, – добавьте то, что нам в Кракове угрожает чума, что в любую минуту смерть может схватить за горло.

– Стало быть, и двор должен отсюда выезжать, – сказал Дециуш.

– Это, несомненно, случится, – ответил Марсупин.

– Что же тогда с вами будет? – спросил Бонер итальянца.

– Со мной? Я поеду со двором, – шепнул, вытирая от пота лоб, Марсупин, и тяжело вздохнул.

Дециуш присел к нему.

– Рассказывайте же, как у вас с Боной?

– Ха! По-итальянски! На ножах! – рассмеялся Марсупин. – Я делал что только мог, чтобы её умилостивить и по-хорошему прийти к какой-нибудь договорённости. Напрасно. Сначала я просил об аудиенции, и то очень покорно. Однажды я напрасно стоял у двери, охмистр двора пришёл мне сказать, что она была занята и принять меня не может.

Наверное, она думала, что я не посмею больше надоедать, но на следующий день я вернулся. Охмистр снова пришёл объявить мне, что королева принимает лекарство, я во второй раз ушёл ни с чем. На третий день, когда я настаивал, и видели, что от меня не отделаются, назначили мне на двенадцать часов. Задолго до этого я уже ждал в приёмной. Секретарь вышел, королева увидела меня в окно и объявили, что на двенадцать часов занято и чтобы я приходил после обеда.

Боясь прозевать, я остался в замке. Секретарь очень любезно составил мне компанию, пытаясь узнать, с чем я пришёл и о чём должен говорить с королевой. Я шуткой от него отделался. Обед закончился, я видел, как старуха отправила молодого короля, как приказали уйти всеми двору. При ней остались только две немолодые женщины из её свиты. Она и Елизавета показались на галерее и старуха дала мне знак, чтобы я шёл за ними. Когда мы пришли в королевские покои, молодая королева ушла, наверное, по приказу Боны, вглубь; так я остался наедине со старухой.

Со смирением, несмотря на то, что её лицо выражало гнев и презрение, я встал перед ней на колени.

– Говори, чего хочешь от меня? – начала она голосом, в котором кипела злоба.

– Вашему королевскому величеству известно, что я пришёл по поводу молодой королевы, по поручению родителей.

– Что же делается с этой молодой королевой, что она нуждается в такой опеке? – начала она с иронией. – Ты видишь её всё-таки, она здоровая, весёлая, никто её не обижает.

– Молодая королева, – сказал я, – слишком богобоязненная, скромно и с любовью воспитанная, чтобы жаловаться на то, что терпит; она терпит, но весь мир знает, что жизнь супругов не такая, какой должна быть.

Бона бросила на меня взгляд ящерицы.

– Да, – прибавил я, – молодой король совсем не живёт с женой, он избегает её, днём её не навещает, не принимает в ней участия.

– А я тут при чём? – ответила Бона. – Это его воля.

– Всё-таки известно, – добавил я, – что сын он послушный. Почему ваше королевское величество, когда имеете над ним власть, не прикажете ему, чтобы не пренебрегал женой? Если от прежних романов сразу не может избавиться, пусть жена из-за этого не страдает. Такое презрение к дочке моего государя, к племяннице императора для обоих унизительно. Император не вынесет такого презрения.

Дело известно общественности, о нём рассказывают в Германии, Чехии, по всей Польше, а тут в Кракове песенки о нём складывают. Я прибыл по поводу этого дела; вместо того, чтобы его уладить, ваше величество явно старались меня отсюда выгнать. Если бы я не имел выдержки на службе государя, я бы давно ушёл.

Когда я это говорил, её лицо менялось, бледнело, становилось пурпурным, ею овладел такой гнев, что не могла сдержаться.

С какими словами она напала на меня, повторить не могу, так как вы бы мне не поверили. Прямо бранить меня начала, трясясь и выставляя кулаки.

– Я закрою тебе рот, наглец… покажу тебе, что такое идти против меня.

Господь Бог милостив, потому что, с полным хладнокровием выдержав это нападение, я отвечал ей очень уважительно, но признаюсь, чересчур злобно.

Я дал ей почувствовать, что мне всё известно, что мог посчитать, сколько раз молодой король заходил к жене, и что он по ночам прятался от неё у девушек-фрейлин, с её ведома.

– Ты подлый, никчёмный шпион! – крикнула она.

– Да, – ответил я, – увы. Моему господину понадобились шпионы, потому что вы не так обходитесь с его дочкой, как подобает королеве-матери.

Тогда между нами началась словесная перепалка, в которой я имел то превосходство, что постоянно хранил хладнокровие, когда она всё больше его теряла, неистовствуя, вместо аргументов обсыпая меня обидными словами.

Во время разговора я не только был вынужден разгласить моё собственное убеждение, но поддержать его тем, что слышал из уст епископа Самуэля и от присутствующего там Бонера.

Казначей, услышав это, улыбнулся и поклонился.

– Она давно знает, что я о ней думаю, – сказал он холодно.

Марсупин продолжал повествование:

– Дошло до того, что Бона от злости расплакалась.

– Я была и являюсь королевой, – начала она кричать, – хотите меня тут сделать служанкой и невольницей.

На это я одним словом ответил:

– Нет, только матерью!

На самые разнообразные упрёки я, ради хорошего дела, всегда находил справедливый, готовый ответ, который она не могла парировать.

В конце концов она припёрла меня приданым, что из великих обещаний она до сих пор ломаного гроша не видела. И на это я сказал, что всё-таки срок не прошёл, и в нём долг будет уплачен.

Я знал от ксендза Самуэля, что королева, когда не может ничего сделать со старым королём, убегает в слезах и гневе… то же самое было со мной. У неё вновь брызнули слёзы, а злость душила, она рыдала и ругалась.

Потом она отвела меня подальше, чтобы нас не услышали, и напала на меня.

– Ты, подлый слуга, – крикнула она, – как ты, грязный вредитель, смеешь мне, королеве, говорить такие вещи, так упрекать?

– Ваше величество, – проговорил я, – то, что я говорил, – ничто. Государь мне поручил поведать гораздо больше, и такие вещи, которые, вы думаете, что известны одному Господу Богу, и эти я обязан изложить императору вместе с тем, что тут видел, слышал и понял.

Я видел, как она побледнела, услышав это, задрожала и, казалось, приложила все силы, чтобы успокоиться. Она понизила голос и одновременно смягчилась, сменила предмет разговора, так что я был ошарашен.

Она дико поглядела мне в глаза.

– Я надеюсь, – сказала она, – что вы рекомендуете императору мою дочку Изабеллу, я требую это от вас. Засвидетельствуйте и обо мне, что я не злая мать, что это клевета подлых людей, которые хотят нас разделить.

Я остолбенел вначале, не понимая внезапного оборота.

– Довольно, довольно, – сказала она, – пусть это всё кончится, пусть об этом не будет речи, пусть наступит согласие. Молчи, прошу.

Полагая, что могу рассчитывать на это обещание, – говорил дальше Марсупин, – я заверил её, что касается меня, то мир и покой чувствую своею обязанностью поддерживать, насколько в моих силах.

Так кончилась эта моя славная аудиенция у королевы, а скорее борьба, в которой, как я себе льстил, я одержал победу. Но кто знает эту коварную и хитрую женщину?

Назавтра после этого поражения я узнал от епископа Самуэля, что она пошла с плачем к старому королю жаловаться на меня, что без должного почтения смел упрекать её, на что Сигизмунд отвечал с бранью и угрозой, что она сама в этом виновата, и что своим поведением, упаси Боже его от смерти, наделает себе неумолимых врагов и уготовит тяжёлый жребий.

Того же дня, видно, успокоившись, она пошла к молодой королеве, притворяясь с ней очень сердечной. Долго с ней разговаривала и Холзелиновна сразу мне об этом с большой благодарностью донесла.

– Да ну! – прервал молодой Дециуш. – Тогда дела пошли лучше, чем вы говорите, и можете этим гордиться.

– Выслушайте до конца! – вздохнул Марсупин. – Этот мир и надежда на примирение продолжались недолго. На самом деле наша молодая госпожа приобрела на этом передышку и набралась новых сил.

Мы должны смотреть на неё с восхищением, с удивлением её силой духа, храбростью, какую она проявляла.

Со стороны Боны, вызванная минутным страхом сдержанность, поддельная нежность продолжались недолго. В сердце гадины собирался яд. Она не смела выступить открыто, но в мелких вещах, где только могла молодой пани надоедать, не мешкала.

Однажды утром приходит ко мне достойный Дудич… (Марсупин взглянул на Бонера, и оба улыбнулись) и говорит, что несколько дней назад наша молодая государыня послала к управляющему старой королевы, прося кусок сыра пармезана. Управляющий сразу же его дал, но итальянки, которые не любят молодую королеву, потому что может отобрать у них любовника, тут же донесли о том Боне, говоря, что молодая госпожа позволяет себе приказывать, не спрашивая матери.

Разгневанная королева немедленно выдала управляющему приказ, чтобы не решался ничего давать молодой королеве.

Это вызвало у меня смех и, придя сюда к господину Бонеру, сказал ему об этом.

– И разумеется, – сказал Бонер, – я тут же велел тридцать фунтов пармезана послать молодой королеве, прося, чтобы обратилась с приказами ко мне, а я обеспечу тем, что только будет нужно.

– Сыр уже был у королевы, – продолжал дальше Марсупин, – маршалек уже о том проведал, начали говорить о нём, а я также не колебался громко говорить, что королева Бона и теперь не слишком любезно обходится со снохой, рассказывая в доказательство историю о сыре. Шпионы Боны, придворные молодого короля, целая группа пособников сразу сделали ужасную трагедию из этого сыра. Бона приняла её к сердцу. Прислал ко мне курьера сам маршал Опалинский, требуя, чтобы я признался, кто мне говорил о том сыре.

Я обратил это в шутку, не желая губить бедного Дудича, который боялся, потому что боялся, что ему отомстят.

– Это не шутки, – ответил им маршал Опалинский, – королева во что бы то ни стало требует имя того, кто пожаловался о сыре.

– Этого имени я и под пытками не скажу, – отвечал я решительно, – мне не пристало никого предавать. Моя обязанность – всё тут слышать, всё видеть, до всего доходить, это моя служба, но никого обвинять и называть не могу.

На следующий день прибегает каморник старой королевы, вызывая меня к ней; я был почти уверен, что пойдёт речь о сыре. Но я немного ошибся.

Я бегу, меня вежливо просят минутку подождать. Смотрю, идут, как на великий суд, паны сенаторы, маршалек Опалинский, дальше ксендз Самуэль Мациёвский, у которого на устах улыбка, за ним Гамрат… придворные вносят в залу подножки, ковры, покрывала, готовят сидения, столы… составляется трибунал.

Впустили и меня, обвинённого. Придворным и каморникам велели отойти. Пришла Бона во всём величии, приказывая занять места Гамрату, Мациёвскому, Зебридовскому, наконец мне и пану Бонеру.

Видя этот серьёзный ареопаг, можно было подумать, что тут должно было начаться совещание о важнейшем для государства деле, о мире с Турцией, о королевстве для Изабеллы в Венгрии, о перемирии или войне!

По правде говоря, я забыл о сыре, удивляясь только, что и меня соизволили вызвать на такое важное совещание, когда королева сказала:

– Господа, вы будете смеяться, что таких достойных сановников, королевский совет мне пришлось вызвать для очень пустячного дела, но для меня оно немаловажно, в нём коренится зародыш большого зла. Здесь речь обо мне, о клевете, какой меня пятнают; хочу, чтобы вы все были свидетелями моей невиновности.

Она указала на меня пальцем.

– Вот тот, тот, что был сюда прислан ради согласия и мира, распространяет среди нас склоки и ссоры. Речь идёт о жалком кусочке сыра. Я должна знать, кто оклеветал меня перед Марсупином, кто рассказал ему об этом сыре. Прошу, подействуйте на него, чтобы он назвал изменника, я должна о нём знать. Не сделаете вы ничего, мы оба пойдём к королям, чтобы они своей властью вынудили признаться, кто ему это открыл.

Тогда первым поспешил с обычной своей живостью Гамрат, доказывая, что безнаказанной клевете нет конца, что однажды королева должна отомстить и что Марсупин должен озвучить имя виновника.

Затем Опалинский, точно был на сейме, обратился ко мне с длинной речью и усиленно настаивал.

Разумеется, что серьезно осаждённый, я не колебался, потому что шла речь о моей чести; я всей силой отпирался, беря вину на себя, но никоим образом не желая выдать человека, который мне доверился. В конце концов я немного насмешливо добавил, что в самом деле жаль было таких достойных особ из-за подобных мелочей.

Королеву охватил сильный гнев и она мне крикнула:

– Ты что, будешь мне права писать? Говори, что должен, а не скажешь, кто тебе это шепнул, обвиню, что сам выдумал.

– Ваше величество, – ответил я, – quod dixi, dixi, больше от меня никто не узнает.

Королева с криком и гневом встала, выбежала в смежную комнату, зовя за собой пана Бонера, и собрание разошлось. – Она велела мне донести об этом королю, – прибавил, смеясь, Бонер.

– Вы думаете, что на этом конец? Ещё нет. Опалинский пошёл к королеве Елизавете, требуя от неё, чтобы она мне приказала выдать этого сырного человека.

Но и на требования молодой королевы, которая мне их мягко объявила, я ответил, что являюсь слугой его величества короля Римского, не чьим иным, и слушаюсь только его приказов.

Вот у вас есть показатель того, что тут делается, и что я тут терплю.

Марсупин замолчал, понурив голову. Молодой Дециуш был задумчив.

– Я не вижу, – сказал он спустя мгновение, – чем тут могу помочь и на что пригодиться, когда сеньор Джованни, который теперь лучше знает положение, чем я, уже давно пребывающий на дворе Фердинанда, едва защищается от нападения и выклянчивает для королевы маленькое послабление.

– Вы только можете, – ответил Марсупин, поднимая голову, – рассмотрев положение, дать с него отчёт, дабы искать средства спасения бедной королевы, которой мои старания мало помогли. Молодой король как не жил с ней, так не живёт; выйдя замуж, она сразу стала вдовой.

– А теперь, – прибавил Бонер, – светятся новые вещи. В Кракове чума, хоть ещё не грозная, но с каждым днём усиливается. Этому противостоять нельзя. Из предместья она скоро войдёт в город, а оттуда в замок. Король с королевой должны искать более безопасного пристанища. Вот бы это не было новой причиной для разлучения молодых супругов, под видом заботы о них. Я уже слышал, что Бона молодую королеву хочет оставить при себе, а Августа либо в Литву, либо в Мазовию отправить.

– Значит, они выезжают из Кракова? – спросил Марсупин.

– Этот вопрос ещё не решён, – ответил Бонер, – но вскоре должен решиться.

– Молодой король, молодой король! – прервал Марсупин. – Чтобы дать так собой управлять матери, точно ещё ребёнок, воли не имел… непонятно! Говорите что хотите! Она и её астрологи, чернокнижники и доктора поят его и отнимают у него разум, а кто знает, какие используют средства. В довершении всего нужно ещё было прийти чуме, которая может нас разогнать, двор выгнать.

Итальянец замолчал, погрузив руки в свои густые волосы, словно хотел их вырвать.

– Я тут ничего не могу, – прибавил задумчивый Дециуш, – отнесу только королю то, что видел и слышал.

– Нет, не достаточно этого, – прервал Марсупин, – вы должны просить аудидиенции у старого государя и поведать ему, с чем прибыли; поддержите меня. Королева Бона обвиняет, что я без приказа делаю то, что мне придёт в голову. Засвидетельствуйте, что у меня есть поручение и что я здесь интернунций.

Бонер пожал плечами.

– Как будто она уважает послов! – сказал он. – С нею можно справиться одним страхом мести императора Изабелле и её княжествам; вы должны давить на это.

– Выхлопочите мне аудиенцию у Сигизмунда, – сказал Дециуш, обращаясь к Бонеру.

– Вам и у молодого нужно побывать, и у молодой королевы, – прибавил Марсупин, – но ни Бонер, ни даже епископ Самуэль ничего не смогут, если старая змея захочет помешать.

Стояли так все с грустными лицами, когда Бонер услышал шаги, а оттого что никого там не ожидал, не хотел видеть, пошёл к двери. В ней показался Дудич, его лицо было тревожно и нахмурено; как обычно, он был фантастически и смешно наряжен, что при его постаревшем и некрасивом лице дивно выделялось и притягивало любопытный взгляд Дециуша.

Марсупин, который очень напугал этого сырного человека, но ценил его, потому что он хорошо ему служил, поняв по выражению лица, что тот принёс с собой какую-то заботу, подошёл к нему. Бонер приветствовал его кивком головы. – Ты из замка идёшь? – спросили его.

– Да, – воскликнул беспокойным голосом Дудич. – Снова возле замка умерли несколько заражённых человек. Мы очень боимся. Ксендз Самуэль настаивает, чтобы старый король ехал в Новый город или Мазовию, куда-нибудь, лишь бы в безопасное место. Разумеется, что королева Бона его одного не пустит.

– А Август? – спросил Марсупин.

Дудич пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он, – но кажется, что его ещё скорее отправят. Бона ухватилась за чуму, чтобы разделить супругов. Речь о том, чтобы молодой король ехал один в Литву, а чета старых государей с молодой королевой – в Корчин.

Все минуту молчали, Марсупин возмутился первый.

– Снова что-то новое! – воскликнул он. – Королева Елизавета не должна этого позволить, и объявить, что едет с мужем. Она не рабыня, она супруга… имеет обязанности.

В течение долгого времени никто не отзывался. Марсупин повернулся к Бонеру.

– Если путешествие будет складываться не как следует, – сказал он, – пан Бонер имеет силу ему помешать.

– А это как? – спросил казначей.

– Легко, – сказал Марсупин. – Молодому королю на Литву нужны будут деньги; если вы их не дадите, его не отправят.

– Разве деньги в моей власти? – ответил Бонер. – Они под моим ключём, правда, но не я ими распоряжаюсь. Впрочем, к чему это сдалось? Королева имеет больше в Хецинах, чем я в королевской казне в Кракове; если он заупрямится, она даст сыну деньги.

– Она скупа, – ответил Марсупин.

– Но не там, где речь идёт о правлении, – сказал Бонер, – она не пожалеет для него.

Дудич, слушая, крутил глазами, было очевидно, что по его голове что-то ходило, чего колебался открывать. Отвёл Марсупина в сторону.

– Вы знаете, – сказал он, – мне кажется, что пришла пора, когда я на одном огне два жарких приготовлю, своё и ваше.

– Каких? – спросил Марсупин, который не верил в ум и хитрость Дудича.

– Если молодой король уедет и бросит свою итальянку, будет пора свататься на ней и вас от неё освободить.

Итальянец рассмеялся.

– Слушайте-ка, – сказал он, – или Бона отдаст её тебе, и тогда нам от неё ничего; или, если это может нам для чего-нибудь пригодится, не допустит.

Дудич покачал головой.

– Посмотрим, – сказал он, – но я вам только заранее объявляю, что кто мне с итальянкой поможет, тому служить буду.

– Хотя бы Боне? – спросил Марсупин.

– Хоть бы старому дьяволу! – воскликнул в запале Дудич.

Опустился вечер, принесли светильники, на улице не прекращалось движение. Они выглядывали в открытые окна, две или три телеги с гробами проехали под окнами.

– Люди ужасно умирают, – отозвался Бонер. – Поэтому уже нет сомнения, что это за эпидемия, но от жары большая смертность. Я ещё не верю в чуму.

– Более того! – прервал Марсупин. – Я видел нескольких докторов; старые, которые уже видели чуму, утверждают, что на трупах видны её знаки: синие пятна и нарывы. Она ещё не слишком быстро распространяется, но что пришла, это определённо.

– Твердят разное, – сказал Бонер, – но если действительно появилась зараза, нет ничего более срочного, чем отправить отсюда двор. На нашем старом короле и его жизни много лежит.

Беседа о чуме началась робко, потому что всем было неприятно о ней говорить; а тот, кто верил, что эпидемия распространяется, предпочли бы в этом сомневаться.

Но каждую минуту грустные новости подтверждались.

Несмотря на поздний час, Бонер решил ехать в замок и велел подать себе коня, который всегда стоял готовый. Он хотел и о прибытии Дециуша объявить королю, и проведать, что думали и намеревались делать в замке. Поэтому гости, попрощавшись, потому что молодой Дециуш возвращался к отцу, он сам в воротах оседлал спокойную клячу и, приказав двум слугам ехать за ним, направился в замок.

На улицах было уже пусто, но в некоторых местах, туда, куда проникла смерть, тиснулись люди за информацией.

Опытным глазам подскарбия легко было различить необычное состояние города, словно в преддверии катастрофы. Повсюду на улицах, под домами богатых, на площадях дымились горящие листья и разные травы, а так как воздух был тяжёл, его переполнял горький дым, дышать было трудно. Тут и там проскальзывал с фонариком ксендз для последнего причастия, о котором объявлял колокольчик мальчика. Кое-где из ворот раздавался беспокойный гомон, и, как это делается в самые тяжёлые времена, когда тревога отбирает ум у людей, постоялые дворы, пивнушки, кладовые полны были людей, которые хотели опьянеть и подчерпнуть из алкогольного напитка отвагу.

В замок впускали с трудом, но у Бонера был ключ от двери в любое время. В спальной комнате короля он заметил свет, так же как в комнатах старой пани, около которых на галерее проскальзывали женщины и слуги. Около старого короля уже никого из совета не было, только капеллан, несколько старых священников и доктор-поляк.

Сигизмунд собирался лечь спать.

Бонер, который хотел что-нибудь узнать, никого в пустых приёмных не нашёл, кроме дремлющего на лавке, опирающегося на свою палку, Станчика, который, когда не шутил, был больше похож на аскета и философа, чем на шута.

Казначей подошёл к нему.

– Челом! – сказал он.

– Гм? – ответил старик. – Если вы мне челом, а чем же я вам поклонюсь?

Бонер рассмеялся.

– Что у вас слышно? – спросил он.

– Всегда одно, – начал шут, – много лет ничего другого не слышу, только жалобу.

– Вы этому удивляетесь? – спросил Бонер.

– Удивляюсь! – воскликнул Станчик. – Потому что слыву глупцом, как тот, кого не хотят слушать, одно всегда клокочет и напрасно рот остужает.

Бонер поглядел на как бы застывшего старика, сидевшего с поникшей головой.

– Человеку легче, когда повздыхает, сердцу спокойней, когда выплачется, – сказал он тихо.

А через мгновение добавил:

– Я слышал, двор хочет из-за чумы из Кракова уехать. Правда это? Что вы тогда думаете делать?

– Я? – сказал шут. – Должен идти со двором. Потому что когда-когда, а в беспокойное время шут нужен, дабы хоть капельку хорошего настроения влить в эту горечь.

– Вы что-нибудь слышали о поздке? – прибавил Бонер.

– Я ничего не знаю, – сказал Станчик, – и всегда готов ко всякой дороге, хоть из этого мира в лучший. Сумок и сундуков у меня нет, взяв шапку и палку, всё своё несу в одной руке. Остальное в голове.

От Станчика так никогда ничего нельзя было узнать. Поэтому казначей оставил его в покое, и, минуту постояв, сказал только:

– Если чума вам не страшна, а дорога для вас тяжела, вы знаете, что мой дом всегда для вас открыт.

Станчик поднял своё бледное сморщенное лицо и усмехнулся:

– Вы хотите, чтобы у вашей сокровищницы были такие стражи, как я, которых не соблазняет золото? Гм? Но Станчик знает, что, охраняя сокровища, легче всего получить по хребту! Бог воздаст.

* * *

На следующий день чуть свет в коридорах замка кишело придворными и посланцами.

Старый король с утра отправил посланца за панами Совета, а в первую очередь к подканцлеру, королева отправила каморника к Гамрату, молодой король сидел уже у неё, а Опалинский той ночью спать вовсе не ложился.

Из города тот и этот приносили правдивые и фальшивые новости о внезапно умерших людях. Действительно, казалось, что чума вдруг распространяется, и те, кто её поначалу ставил под сомнение, уже не могли отрицать, что в городе умирали. Но одни надеялись, что следующая за жарой буря очистит воздух, другие – что она сама от благодати Божьей прекратится.

В костёлах выставили реликвии и совершали торжественные молитвы. Все доктора были на ногах, а в аптеках готовили напитки и кадила, ими рекомендованные.

Из всех членов королевской семьи королева Бона была охвачена наиболее сильным страхом.

Всюду в её комнатах горели ароматные палочки, разные бальзамы и воздух был пропитан сильными испарениями средств, которые приносили доктора и рекомендовали одни над другими. Это не уменьшило её беспокойства за себя, мужа и сына.

Но даже в эти минуты ужаса итальянка не забыла о том, что было у неё на сердце – о своей ненависти к молодой королеве, об опасении, как бы со своей мягкостью, терпением и очарованием она не вырвала у неё сына.

Эпидемия чумы давала возможность отослать сына, под предлогом его безопасности, в Литву. Днём ранее она говорила об этом Сигизмунду, который долго ни в Литву, ни в Мазовию отпустить его не хотел, уговаривая отправить Августа в Вильно, потому что его там литвины очень ждали.

Старый государь согласился выслать сына, но хотел, чтобы, как приличествует, жена ехала с ним. Бона этому сопротивлялась.

– Если вдвоём туда поедут, им будет нужно вдвое больше двора, людей, денег; на это казны не хватит. Пусть едет один.

Согласия не было, разговор прервался без всякого результата. У Боны были тысячи аргументов на то, чтобы отправить сына отдельно, а Елизавету старые король с королевой должны были забрать с собой.

С утра, прежде чем Бона пришла с новыми настояниями, король говорил об этом с Мациёвским. Епископ, естественно, голосовал за то, чтобы супругов не разделять.

Бона раньше, чем обычно, вошла к супругу, который больше страдал, чем обычно.

Их оставили одних. Долго продолжались разногласия, настаивания, спор, от которых до соседних комнат долетали только отдельные голоса и слова. Попеременно чередовались то голос старого короля, то визгливые крики итальянки.

Придворные, которые стояли в приёмной, по опыту заранее делали вывод.

– Королева долго там сидит. Настоит на своём. Это верный признак. Если бы король хотел ей сопротивляться, должен был сразу её отправить. Чем дольше сидит, тем уверенней выиграет.

Так оказалось в действительности.

Бона вышла с горящими щеками, с заплаканными глазами, но с победной улыбкой на губах. В конце концов уставший Сигизмунд согласился на всё; кто о том не знал, догадался бы по лицу итальянки.

Вскоре разошёлся слух (была это суббота), что молодой король поедет в Литву один… и то не позже понедельника.

Холзелиновна, которая со своей госпожой и очень щуплой группой её фрейлин всё ещё вела уединённую жизнь в замке и при дворе, чувствуя, что их окружают враги, нескоро, быть может, узнала бы об этом, если бы известие не было плохим и грустным для её госпожи.

С плохим всегда кто-нибудь поспешит.

В коридоре пробегающая итальянка нагнулась к её уху.

– Решено, – сказала она быстро, – молодой король едет один в Литву. Ваша пани поедет куда-нибудь с нами, где воздух получше.

Холзелиновна не поверила бы этому, но проходивший Опалинский, которого она спросила, подтвердил этот слух.

Сердце старой воспитательницы сжалось, когда она вошла с этим к своей пани. Ей было досадно ранить новым ударом бедную и на удивление терпеливую мученицу.

Практически в течение всех этих трёх месяцев, которые казались долгими годами, Елизавета храбро боролась с тем, что её там постигло. Все, кто, как Марсупин, становился в её защиту, хоть временно, иногда внешне выбивали какое-нибудь послабление, своими попытками раздражали Бону, увеличивали её ненависть, пробуждали желание мести.

Положение Елизаветы вовсе не улучшилось, но сила её духа выросла; у молоденькой пани прибавилось мужество. Она знала, что не покинута родителями, своё одиночество приписывала только Боне, меньше всего обвиняла мужа, и была уверена, что всё окончится счастливо, триумфом, примирением и сладкой жизнью с тем, которого любила.

Холзелиновна удерживала её в тех убеждениях, которые её нынешнее состояние делало более сносным.

Несмотря на ежедневные укусы этой матери мужа, которую Марсупин называл змеёю, Елизавета не плакала, не жаловалась лицом, строила из себя счастливую, и даже часто, как после истории с сыром пармезаном, потихоньку смеялась, когда преследование не удавалось.

Кэтхен благодарила Бога, как за особую Его милость, что это слабое существо с такой неслыханной силой духа и выдержкой сопротивлялось преследованиям.

Правда, на личике королевы, которое в начале значительно побледнело и носило видимые следы страдания, снова расцвёл свежий румянец. Она глядела смело; одна только Бона, на которую она смотреть не могла, внушала ей тревогу, которую победить не могла.

Даже тогда, когда итальянка пыталась быть любезной с ней, когда мягко к ней обращалась (при свидетелях), Елизавета не чувствовала себя ободрённой. В этом голосе всегда звучала ненависть, грохотала некая угроза.

Когда проводила много времени наедине с Холзелиновной и несколькими девушками двора, королева оживлялась, велела читать ей, молилась, вязала.

Ей приносили слухи, которые она слушала, не обращая на них особого внимания. Раз в несколько дней приходил к ней муж, который из боязни Боны, которая следила за каждым его шагом, никогда надолго не оставался; обменявшись с супругой несколькими равнодушными словами, он убегал.

Страх к матери был в нём так очевиден, что Елизавета даже не злилась на него за холодное обхождение с ней.

– Кто знает, – говорила она сама себе, повторяя то, что ей шептала Холзелиновна, – если бы он показал малейшую нежность, Бона могла бы приказать отравить меня.

Боязнь яда была всеобщей, все о нём говорили, и королева Елизавета вещей, приходящих от Боны, коснуться не смела. Перчатки, ткань, драгоценности могли быть так отравлены, что убило бы одно прикосновение к ним. Еду и напитки со стола Боны пробовали, или нетронутыми выбрасывали прочь. Эта осторожность делала жизнь невыносимой.

Пытаясь избавить свою госпожу от страданий, Холзелиновна сама день и ночь заливалась слезами, которые вытирала только тогда, когда хотела показать Елизавете безоблачное лицо.

От неё многое скрывали, но Марсупин знал малейшие подробности, и хотя пристально следили, предателя до сих открыть не смогли. Дудич был чрезвычайно осторожен, а перед старой королевой кланялся тем ниже, чем более виноватым себя чувствовал. Вся его деятельность имела одну цель: получить итальянку, которую выбрал.

Войдя с плохой новостью к своей госпоже, Холзелиновне нужно было время, чтобы изменить выражение лица.

Елизавета шила на ткацком станке и, увидев её на пороге, улыбнулась.

– Я не знала бы моей Кэтхен, – сказала она, – если бы не угадала, что ты пришла не с пустыми руками.

– Если бы эти руки могли принести вам что-нибудь хорошее! – вздохнула Холзелиновна.

– Но я и к плохим привыкла, – холодно ответила принцесса, изучая воспитательницу глазами.

– Я также принесла плохое, – сказала Кэтхен. – Наш молодой король едет и, по-видимому, едет один в Литву. Мы также едем, убегая от чумы, но вместе со старой королевой, которая не хочет нас выпустить из своих когтей, не знаю почему.

– А! – вставая от прялки, сказала Елизавета. – Мне кажется, это только начало путешествия такое грустное. На Бога надежда, что когда король, господин мой, поселится в Вильне, заскучает по мне и придёт за мной… или, или я соберусь с мужеством и погонюсь за ним.

– А! А! – выкрикнула Кэтхен. – Если бы племянница императора, перед силой которого дрожит мир, приняла это решение, нашла это мужество…

Елизавета задумалась.

– Кэтхен, – воскликнула она, – оно было бы у меня вопреки всем… есть на свете одно существо, которое пронимает меня страхом смерти. Её голос проходит по мне дрожью, её шаги отдаются в моём сердце, словно каждый шаг ставит на нём, её прикосновение охлаждает меня, как острие меча, её взор убивает, как глаза василиска. Когда я её не вижу, я храбрая, когда она приближается, силы меня покидают, я не смею поднять глаз, силы оставляют меня, голос у меня в горле пересыхает, жизнь прекращается.

Холзелиновна молчала, не смела признаться в том, что и на неё Бона производила почти такое же впечатление.

– Король, мой господин, едет? – спросила Елизавета немного задумавшись. – Ты говоришь, Кэтхен, что это плохая новость? Я не знаю, мне кажется, что приближается минута нашего избавления.

Она взглянула на воспитательницу.

– Он едет один, – прибавила она тише, – не берёт меня, но также и своих подружек отсюда забрать с собой не может.

– Найдутся другие, когда захочет, – шепнула Кэтхен.

– А! Не думай о нём так плохо, – прервала Елизавета. – Это остатки с давних времён, он теперь будет иным. От старых уз расковаться трудно.

– Дай-то Бог!

Королева минуту подумала, обняла воспитательницу и спокойно села за прялку. В это время Опалинский пришёл вызвать Сигизмунда Августа к матери.

Бона, подбоченясь одной рукой, ждала сына с торжествующим лицом. Её губы улыбались.

Её хотели оторвать от сына! Этот отъезд она хотела сделать новым узлом, соединяющим его с ней и разлучающим с женой.

Едва Август показался на пороге со своим лицом, всегда выражающим некое утомление, но в то же время силу, когда мать насмешливо сказала:

– Наияснейший пане, по воле отца ты едешь в Вильно! Едешь один, потому что жену нельзя подвергать длинному, неудобному путешествию.

Эти слова сопровождала странная, злобная улыбка.

– Да, – прибавила она, – ты едешь в Вильно один! Я знаю, – начала она живей, – что, будучи уже коронованным королём и великим князем, ты хочешь приказывать и показать, что сможешь поднять скипетр и державу. А стало быть, поздравляю.

Она поклонилась сыну.

– Что касается королевы, – сказала она, – будьте спокойны. Она поедет с нами, ей всего будет хватать. По правде говоря, её и наш двор мы должны будем уменьшить, но бездельников всё равно останется достаточно.

Королева сделала гримасу, глядя на сына, в лице которого она хотела разглядеть впечатление, какое произвела на него эта неожиданная новость.

Лицо Сигизмунда Августа даже в его молодости, заранее лишённой иллюзий, нелегко было прочитать. Оно всегда хранило серьёзность и хладнокровие, свойственные своему сану. Но мать легко угадывала самые лёгкие оттенки лица сына. Внимательно смотрела на него, надеясь найти волнение радости, а заметила, а скорее, угадала некоторое замешательство и озабоченность.

Её это удивило.

– Как же? – подхватила она всё ещё в этом тоне. – Ваше королевское величество это не радует? Король-отец долго этому сопротивлялся; наконец у тебя то, что ты сам хотел и другие для тебя желали.

Август стоял будто задумчивый.

– Я благодарен отцу за доверие, – сказал он, – я охотно еду в Литву, но боюсь, не пробужу ли в литвинах на первом шаге больше жалости, чем радости. Вы, моя милостивая мать, знаете это лучше, чем кто-либо, как скудно я был и есть оснащён. Не имею ни подходящего двора, ни людей, ни запасов, ни казны, которая нужна правителю. Должен ли я начать правление с того, что буду протягивать руку к своим подданным, чтобы они мне дали помощь?

Бона казалась приготовленной к этому вопросу, улыбка не сходила с её губ, а выражение триумфа всё отчётливей рисовалось на сияющем лице.

– Ты забываешь, что у тебя есть любящая мать, всегда готовая на жертвы. Я сразу была уверена, что Бонер, особенно, когда узнает, что Елизавета с вами не едет, дать тебе всё необходимое для поездки не захочет, как следует. Но для чего же старая итальянская княгиня, которая принесла с собой приданое в золоте и что-то могла собрать для детей?

Август стоял, опустив глаза, как будто ему было стыдно. Мать нежно положила руку ему на плечо.

– Езжай, – сказала она. – У Бранкаччо уже есть мой приказ. Я даю тебе на это путешествие пятнадцать тысяч, а поскольку ты должен выступить, а в Вильне, наверное, ни одной серебряной миски не найдёшь, и у тебя их немного, чтобы взять отсюда, а жена также не может тебе ничего дать, я приказала выдать из сокровищницы полсотни серебряных кубков и мисок, положила цепи.

Август покорно поцеловал ей руку, поблагодарил; но ни этот подарок, ни новость не сделали его таким счастливым, как, возможно, Бона ожидала.

Она неправильно поняла холод, какой в нём объявился; ей в голову пришло, что расставание с Дземмой могло быть причиной грусти. Многозначительно, всё с той же ироничной улыбкой она прибавила:

– Что касается общества, какое возьмёшь с собой в дорогу, я также об этом подумаю… будь спокоен. Я хорошо понимаю, что с многими особами, к которым ты привык, тебе будет тяжело расставаться. Я постараюсь, чтобы тебе в Вильне всего и всех хватало. Но мы должны быть осторожными. Люди меня очерняют за мою любовь к ребёнку, выдумывают клевету. Мы найдём средства, чтобы те, кто с тобой не поедут, могли поехать за тобой. Понимаешь меня? Нужно только придать этому какую-нибудь видимость, чтобы в этом снова против тебя и меня приятели Елизаветы не нашли оружия. А! Дорогой Марсупин! У него хорошее зрение… глаза кота и кошачьи когти… Негодяй! Наглец!

Одно напоминание о Марсупине уже привело её в гнев. Лицо нахмурилось, губы затряслись. Чтобы успокоиться, она прошлась пару раз по комнате. Август стоял, точно ему надо было ещё привыкнуть к этому новому распоряжению, задумчивый.

Бона с ласками приблизилась к нему.

– Я сделала для тебя всё, что только могла, – сказала она. – Мне это немало стоило у твоего отца, потому что старик чем больше теряет сил, тем упрямее, а ксендз Самуэль больше над ним не властен. То, что бы мне принадлежало после стольких лет совместной жизни, вырывают из моих рук приспешники. Мне не раз пришлось заливать это слезами… я теряю сердце, доверие, веру, когда их мне больше всего нужно. Не печалься, прошу; видишь, что всё складывается, если не для меня, то для тебя, самым лучшим образом. Я знаю, что и теперь будут на меня кричать, что я вас с Елизаветой разделяю… но ехать обоим было невозможно.

По-прежнему молчавший Август ничего на это не отвечал. Только благодарил мать, но лицо его было постоянно сумрачным.

– Твой отъезд назначен на понедельник, – прибавила Бона, – я говорила это Опалинскому; выдай соответствующие приказы, а если тебе что-нибудь не хватает, скажи мне, пойди ко мне, не к Бонеру, не к ним… туда… и обеспечу тебя всем необходимым. Бранкачо на твоих приказах.

Августу не осталось ничего другого, кроме как заново поблагодарить мать, которая, не видя в нём радости, шепнула на ухо:

– Дземму сразу невозможно отправить, но вскоре она будет в Вильно, и так, что никто нам не сможет этим глаза колоть. Будь спокоен, я подумаю, сделаю всё, что нужно, для твоего счастья. Помни, что у тебя есть любящая тебя мать, что никто лучше тебе не желает и лучше посоветовать не сможет. Советуйся со мной… я очень опытная, я знаю людей, знаю, как надо вести с ними, чем их подкупить. Для тебя живу.

И, пылко схватив его за шею, начала обнимать.

Сердце Августа растрогалось от этих доказательств материнской любви, он целовал её руки и благодарил.

Бона начала доверчиво шептать, готовя его поступить согласно её указаниям, желая сделать так, чтобы отдаление сына не оторвало его от неё и не освободило из-под её контроля, какой до сих пор влиял на малейшую его деятельность.

Это доверительное совещание с матерью продолжалось довольно долго, после него Бона с улыбкой указала сыну привычную дорогу через свои покои в комнату Дземмы.

– Иди утешь её, – сказала она, – должно быть, бедняга в отчаянии, потому что на дворе о твоём отъезде уже знают. Poverina!

Действителньно, молодой король, попрощавшись с матерью, направился прямиком к Дземме.

Теперь, как в начале разговора с Боной, его красивое лицо носило тот несмываемый отпечаток непреодолимой тоски, который он в течение всей жизни был обречён носить. Никогда никто не видел Сигизмунда Августа по-настоящему весёлым и свободным, как будто у него было предчувствие и осознание своей судьбы; последний из Ягеллонов напрасно пытался чем-то украсить свою жизнь, всё выскальзывало из его рук – был несчастлив.

Он шёл, погружённый в мысли, когда легкомысленная Бьянка, прежде чем он подошёл к двери комнаты Дземмы, заступила ему дорогу со своей смелой улыбкой на коралловых губах.

Как старая, хорошо к нему привыкшая придворная, она прямо подбежала к королю.

– А! – воскликнула она. – Ваше королевское высочество, спешите утешить бедную Дземму, потому что она заливается слезами, хотя хорошо знает, что не будет забыта… и сегодня или завтра поедет всё-таки с вами. А! – прибавила она. – Дземма! Дземма! Но вам, милостивый король, скорей нужна бы такая весёлая ветреница, как я, как старая Бьянка, чтобы разгладила морщины вашего лица. Возьмите меня с собой.

Август ей улыбнулся, а энергичная девушка, опережая его, отворила дверь спальни Дземмы. Её можно было увидеть в глубине, во второй комнате с распущенными волосами, с растёгнутым платьем, прохаживающуюся по комнате. Послышался шелест, она бросилась к входящему королю и из её уст вырвался слёзный выкрик.

Август приблизился к ней как-то холодно, хотя с жалостью; более внимательные глаза могли бы заметить некоторую перемену в обхождении с ней Августа, и не ускользнула она, наверное, от взгляда Бьянки, а может, сама Дземма почувствовала охолождение.

Действительно, эти три месяца невзначай, постепенно оказывали воздействие на сердце короля. Его любовь к итальянке сначала была больше подогреваема её страстью к Авусту, чем чувством его собственного сердца. В ней было больше умственного притяжения, обаяния великой красоты, молодости, чем глубокого чувства.

Самой своей безудержностью Дземма становилась бременем, вызывала опасение, утомляла короля, которому нужно было спокойствие.

Он её любил еще – но уже не так, как первое время, когда этот узел затягивался, когда он целиком был занят только ею и не видел ничего, кроме неё.

Этому охлаждению способствовала королева Елизавета. Август начал с того, что принял её с предубеждением, с отвращением, побуждаемый матерью, условившись проявлять равнодушие. Неимоверное терпение и покорность своей судьбе молодой госпожи сначала удивляли, потом вызывали интерес, в конце концов сочувствие.

Молодой король начал с того, что сжалился над ней, что весьма незначительно, осторожно предостерегал и нашёптывал, что должна была делать, чтобы не раздражать Бону. Мягкость королевы, её послушание, потому что не навязывалась ему, не упрекала его, постепенно привлекли к ней.

Возможно, Август проявил бы к жене больше сочувствия но, зная, как ненавидела её Бона, как её опасалась, он боялся, как бы малейший признак сближения с Елизаветой не вызвал мести и преследования.

В течение этих нескольких месяцев, остывая к Дземме, Август набирался уважения, сочувствия, сердечной заинтересованности к этой тихой жертве, которая с ангельской улыбкой приветствовала его, принимая всё с благодарностью и никогда не жалуясь.

Догадалась ли об этом молодая королева, предчувствовала ли этот счастливый оборот, который ей предсказывала Холзелиновна? Отгадать было трудно. Если надежда и вошла в её сердце, даже этой воспитательнице, от которой она никаких тайн не имела, ничего не сказала, не призналась ей.

Она боялась разочароваться, с дрожью ждала, оправдается ли то, что казалось близким, и боялась потерять. Глаза супругов иногда тревожно встречались и тут же отворачивались. Достаточно было такого одного пойманного взгляда, который бы вызвал подозрение в Боне, что супруги сблизились, пришли к согласию, а Елизавета приобрела милость в глазах мужа, чтобы Бона была доведена до крайности.

Сын даже не обманывался, хорошо знал, что жажде власти она способна пожертвовать всем, прибегнуть к самым жестоким средствам. Те, кто её окружали, были готовы по одному кивку допустить самые серьёзные преступления.

В этом страхе за жену Сигизмунд Август, сердце которого уже к ней тянуло, должен был показывать себя совсем холодным и равнодушным. Достаточно было, чтобы на её лице засветился лучик радости, и Бона могла отомстить, догадываясь, что его вызвало. Сперва Елизавета подкупила мужа милосердием, потом своим мягким терпением и спокойствием в мучиничестве.

Настоящее путешествие в Литву, хотя его временно разделяло с женой, не показалось ему грозным. Он приобретал на нём больше независимости, мог потом забрать жену, должен был о ней впомнить. Сам король Римский должен был ему в этом помочь и скорей освободить молодую королеву, а рука Боны, хотя доставала далеко, не так уже сильно ощущалась в Литве.

Всё это сновало по голове молодого пана, когда он в задумчивости брёл к Дземме. При виде его итальянка разразилась плачем, бросившись ему на шею.

– Нас хотят разделить, – начала итальянка, – я убью себя, я не переживу разлуки.

Король начал её успокаивать ласками.

– Не тревожься, – сказал он, – я иду от королевы-матери, она обещала мне найти способ вскоре соединиться со мной.

– Зачем тут искать способов? – выпалила итальянка. – Почему нас должно волновать, что на меня будут пальцами показывать, как на королевскую любовницу? Меня это вовсе не заботит, я горжусь этим. Сяду в карету, их будет достаточно, и поеду.

– Да, – сказал Август холодно, – а мать и меня будут за это упрекать. Приятели и шпионы короля римского смотрят, всё знают, королеву и так очерняют, бросают на неё вину; отомстят на королеве Изабелле.

От нетерпения Дземма начала ерошить волосы на голове и дёргать на себе платье.

– Ты уже не любишь меня, – воскликнула она, – ты хочешь моей смерти, – говорила она, плача. – Я этого не переживу.

– Ты должна для меня и для себя переболеть эту минуту, – ответил Август. – Успокойся. Я и королева-мать постараемся, чтобы разлука не была долгой.

Дземма встала вдруг перед королём со стянутыми бровями.

– Значит, что же? Как? Я должна тут остаться. Король с королевой и молодой госпожой также едут неизветно куда. Двор будет уменьшен. При королеве только нас несколько останется. Что со мной?

– Мне кажется, что ничего ещё не решено, – сказал Август, – но у меня есть самое торжественное обещание королевы, что вскоре ты поедешь за мной, а моя мать умеет исполнять то, что намеревается.

Итальянка в отчаянье задумалась.

– А! – воскликнула она. – Короли, короли! Вы только невольники… Боитесь людских глаз, не смеете слушать сердца, должны любить и ненавидеть, как вам велят ваши политические интересы. Я бы предпочла любить батрака, чем короля, потому что тот, если бы у меня было его сердце, мог бы показать мне свою любовь, а вы…

Она закрыла глаза.

Август молчал, не отвечая.

Дземма начала потихоньку плакать.

– Стало быть, так закончилось эта короткая грёза счастья, – воскликнула она, бросаясь на пол у ног Августа, – безжалостная рука судьбы будит для страдания… Счастье не вернётся…

– Дземма! – прервал нежно король.

– Не утешайте меня! – ответила она. – Вы больше ничего не знаете, как и я, мы на милости судьбы, а кто угадает, что она с нами сделает? Сердце моё чует, что всё кончено. Жить мне не хочется. Что было, не вернётся!

Она снова плакала.

– Дземма, – шептал Август, – ты, пожалуй, не веришь ни в меня, ни в себя. Настоящая любовь терпелива и больше доверяет собственной силе. Я верю обещанию матери, еду и надеюсь тебя вскоре в Вильне увидеть. Оставляю тебя в наилучшей опеке.

– На что мне всё, – ответила девушка, опуская грустно голову. – Хочу умереть. Счастье не вернётся… Не вернётся!

* * *

В преддверии отъезда в Литву сама королева Бона приказала позвать сына, занятого сборами в дорогу.

Прибытие от короля Фердинада молодого Дециуша, который был для неё опасным шпионом, вынуждало к некоторым отношениям с Елизаветой. Она опасалась, как бы её не обвинили, что разделяет супругов и что всем хотела распоряжаться сама, так что она должна была просчитать малейший шаг сына.

Она спросила входящего:

– Как и когда ты думаешь попрощаться с женой?

Август действительно об этом думал, но боялся портить отношений с матерью, и был уверен, что она заранее придумала, как должно пройти прощание. Он думал, что она захочет на нём присутствовать.

Боясь подставлять жену, он промолчал. Поглядел вопросительно на мать.

– Не знаю ещё, – сказал он.

Бона подошла к нему; это деланное равнодушие понравилось ей.

– Позже не будет времени, иди сегодня, не оставайся там долго, несколько вежливых слов, этого довольно, – сказала она. – Не нужно, чтобы ты показывал ей больше, чем в действительности… пусть не заблуждается. Навязанная, она никогда нам милой не будет.

Особенно в эти минуты сын старался показать себя послушным.

– Пойду сегодня, – сказал он холодно.

Бона спросила о повозке, карете, лошадях, слугах, их числе, потому что хотела быть в курсе всех дел; распорядилась, кто и как должен был ехать. Ехало несколько карет, покрытых пурпуром, ехали непокрытые повозки, шли свободные кони, двор был не очень многочисленный, но по-королевски и превосходно укомплектованный.

Бона в выборе слуг делала акцент на том, чтобы верных ей добавлять сыну. Хотела, чтобы каждый день были от него письма.

– Писать жене тебе не нужно, – прибавила она. – То, что найдётся в моих письмах для неё, я ей сама скажу. Ты доверить ей всё не можешь, потому что наши враги через неё узнают о том, о чём не должны быть осведомлены. Нужно, чтобы каждый день был гонец, обязательно.

Август обещал быть послушным.

Прямо от матери он пошёл в покои жены.

Там он был, увы, очень редким гостем, хотя очень желанным. Даже в присутствии Холзелиновны, в верности которой был уверен, он не мог проявить к жене малейшего участия. Радость, которую оно бы вызвало, могла бы выдать.

Как всегда, так и в этот раз, Август вошёл энергичным шагом, а когда воспитательница открыла дверь в покой, в котором сидела Елизавета, при виде его живо вставшая от прялки, он приблизился к столу, на который она опиралась.

Румянец облил детское личико юной королевы; когда она с ним здоровалась, король мог заметить дрожь и волнение. Она подняла на него глаза.

– Ваше королевское высочество выезжает? – спросила она тихо.

Август тревожно огляделся, хотел говорить и боязнь задержала на его устах слово… он довольно долго молчал.

– Да, – ответил он с некоторым колебанием, показывая беспокойным взглядом то, что боялся быть слишком откровенным, – да, – повторил он, – я должен ехать в Литву, один.

Он очень понизил голос и почти неслышно шепнул:

– Имейте терпение. Бог даст, всё окончится счастливо.

Лицо Елизаветы озарилось – глазки, в которых были слёзы, блеснули благодарным выражением.

Ещё больше, чем поведал устами, король сказал также взглядом.

– Я очень надеюсь, – прибавил он, – прошу, и вы надейтесь, и верьте в меня!

Он робко подал королеве руку, которую она схватила, но Августу показалось, что слышит у двери какой-то шелест, и тут же в испуге отошёл, добавляя громко по-немецки:

– Будьте здоровы.

Он поклонился и, не оглядываясь уже на королеву, которая шла за ним к двери, поспешил выйти. Только взгляд на пороге, который Елизавета поняла, наказывал ей тайну.

Всё это вместе едва продолжалось несколько минут, а король как раз хотел того, чтобы рассказали, что прощание было холодным и коротким.

Холзелиновна, возмущённая этим, вбежала в покой с заломленными руками и застала её на пороге спокойную, почти радостную.

Она уже не могла понять свою воспитанницу, Елизавета даже не осмеливалась признаться в собственном счастье.

Между ней и мужем была теперь тайна, которой она не хотела выдать, которая делала её гордой и счастливой.

Правда, тяжело ей было лгать няни, но чувствовала необходимость, обязанность.

Она бросилась ей на шею, дабы скрыть лицо, будто плакала, а Кэтхен начала её утешать. Сердце живо билось.

Ту радость, которую должна была скрыть слезами, пронимала всё её существо. Так блаженно ей стало на сердце, такое светлое и прекрасное увидела перед собой будущее, что этот блеск затмил ей ум и после молнии счастья её окружили сумерки.

На руках няни она окостенела, застыла… руки расслабились, она подняла голову, открыла рот. Испуганная Кэтхен узнала в этом симптомы приступа болезни, которую она так старательно скрывала и которая, к счастью, так долго в самые неприятные часы щадила бедную жертву.

Ныне она пришла во сне счастья, но Холзелиновна не знала о нём и объясняла как результат сильной, проникновенной боли.

Медленно, почти не прикасаясь, она смогла на руках перенести её на кровать и, положив на неё, поспешила запереть дверь, чтобы ни один глаз не мог увидеть королеву в этом состоянии, которого ждала Бона.

Одна Холзелиновна знала из опыта, что ни пробудить, ни привести в себя королеву, как в обычном обмороке, было невозможно, что нужно было спокойно ждать, пока это страшное онемение пройдёт само и жизнь вернётся.

Назавтра Елизавета спокойно, сквозь сон смотрела на отъезд мужа, кареты, кони, служба, двор, собаки которого должны были подъехать во двор к окнам старого короля. Он хотел их видеть и убедиться, что сын предстанет перед литвинами, нетерпеливо его ожидающими, не слишком великолепно и не чересчур бедно.

Август или по явно объявленной воле матери, или чтобы её не раздражать, не пришёл уже в последние минуты попрощаться с женой. Бона только вывела его прямо на галерею со всем его двором, но глаза любопытных тщетно искали в них Дземму.

Итальянка, несдержанная в проявлении своих чувств, выдала бы; ей не позволили выйти и посадили на страже Бьянку. Рыдая, она металась по своей комнатке, угрожая всем, и даже возлюбленному, которого в последнии дни находила остывшим и более равнодушным к ней.

Её сердце предчувствовало, что эта любовь, на постоянство которой она рассчитывала, дойдя до наиболее горячего воспламенения, остыла и ослабла.

Августа она не могла ни в чём упрекнуть, он ею не пренебрегал, ни в чём не промахнулся, но также сами доказательства любви, которых раньше хватало, теперь ей казались скупыми.

Королева-мать сначала такая заботливая и ласкающая Дземму, теперь ею немного пренебрегала. В минуты отъезда итальянке казалось, что она должна была стараться её утешить и уверить в том, что вскоре отправит её за сыном в Вильно.

Между тем день проходил, Дземма попеременно заливалась слезами и вспыхивала гневом, а, кроме Бьянки, никто не пришёл её утешить, даже проведать её. В замке все были заняты приготовлениями к путешествию. Говорили об отъезде в новый город Корчин, королева уже назначила женщин, которые должны были её сопровождать, Дземма не знала ещё, какая судьба её ожидает.

Сама о себе она не хотела напоминать королеве, любовь Августа делала её гордой; она считала себя нужной и достойной того, чтобы Бона первая сделала к ней шаг.

Тем временем Бьянка, которая больше всех принимала в ней участие, несколько раз выбегая на разведку, возвращаясь и принося разные новости, о том, что решили о Дземме, или не могла узнать, или, если что-нибудь знала, сказать ей не хотела.

Эта покинутость, пренебрежение всё сильней, докучлевей задевали бедную Дземму. Она плакала, но её плач при страстном темпераменте переходил в гнев и желание мести, так что Бьянка едва её могла сдерживать от криков и вспышек.

На второй день ещё никто не пришёл, а Дземма идти к королеве спрашивать, жаловаться, просить не хотела. Она всё ещё чувствовала себя слишком нужной, чтобы опускаться до мольбы за себя.

– Август меня любит, я необходима ему для жизни, он говорил мне это и столько раз клялся… не уедут без меня.

Королева Бона действительно думала о том, как выслать сыну любовницу, в которой была уверена, что не выдаст, но исполнить это оказалось труднее, чем предполагала.

Марсупин был начеку, Дециуш жил в Кракове, епископ Мациёвский был в курсе всего и не колебался доносить старому королю о том, что считал вредным королевской чести и величию. Нельзя было прямо, открыто выслать итальянку, об этом слишком бы говорили, а Марсупин неминуемо донёс бы отцу королевы.

Тихая советница Боны, монашка Марина, которая из-за какой-то необъяснимой зависти не могла терпеть Дземму, первая шепнула ей, что люди обращали внимание на любовницу и заранее обвиняли королеву в том, что отправит её за сыном.

Королева колебалась, хотя имела сильное решение с помощью Дземму помешать тому, чтобы кто-нибудь другой взял контроль над сыном.

Так обстояли дела, когда Дудич, который видел, что эта минута могла быть для него решающей, напрасно в течение этих нескольких дней крутясь перед глазами Боны, которая не обращала на него внимания, побежал к Замехской.

– Моя королева! – воскликнул он с порога. – Помоги мне! Итальянка осталась в кресле, король уехал, никто о ней не думает… напомните ей, королеве, кому хотите, обо мне, который предлагает жениться.

Удивлённая охмистрина взглянула на него.

– Оставь меня в покое, – ответила она, – я ни за какое посредничество не возьмусь. Если бы ты повеситься хотел и просил у меня верёвку, я бы, может, её быстрей тебе дала. Я над итальянками никакой власти не имею, а с королевой тоже не так близка. Иди сам, проси, это будет самое лучшее.

Напрасно Дудич пытался её умолять, добился только того, что указала ему время и место, когда и где может найти Бону менее занятой и окружённой.

Дудичу так нетерпелось, он так боялся, как бы кто-нибудь его не опередил, что чуть не нарвался на гнев Боны. Он поймал её, когда она шла от казны в свои комнаты, бросился ей в ноги; сначала королева начала его ругать, приказав убираться вон. Но Петрек задобрил её смирением, разрешила идти за ней, готовая выслушать его просьбу.

Должно быть, она даже догадалась, о чём он будет говорить, потому что не показала удивления, когда Дудич объявил, что просит руку Дземмы.

Потом последовало долгое молчание, Бона сжала губы, посмотрела на этого чудака, ничего не ответила, велела ему прийти на следующее утро. В Дудича вступила надежда.

Вечером, когда итальянка ходила, всё больше отчаиваясь, по своей комнате, в которой каждый предмет напоминал ей короля, тихо, медленным шагом вошла Бона.

Дземма была слишком взволнована своим положением, чтобы заметить, какой другой пришла туда ныне королева-мать, раньше ласково и сердечно с ней обходившаяся.

Действительно, холодная, задумчивая, равнодушная, гордая стояла она перед страдающей итальянкой, которая в первые минуты не знала, как с ней поздороваться. Броситься в ноги? Показать отчаяние и сомнение? Просить милосердия?

Глаза старой государыни очень внимательно изучали Дземму и всё около неё, прежде чем она заговорила. Хотела понять, в каком состоянии её нашла, и к этому подстроить разговор.

Дземма всхлипывала, но сквозь слёзы пламенным взглядом глядела на Бону.

– Не плачь, – сказала Бона, занимая место в кресле. – Поговорим разумно. Успокойся, слушай.

Итальянка тщетно пыталась подавить рыдания.

– Я давно хотела поговорить с тобой, – начала королева сухо и с выражением неудовольствия, – но со слезами и рыданиями говорить трудно, а у меня нет времени слушать пустые слова. Что ты думаешь?

– Я надеялась, надеюсь, король мне обещал, милостивая пани, вы знаете, как я люблю его! Я должна ехать за ним, к нему, раз с ним ехать не могла.

– Да! – прервала Бона. – Да! Если бы это так легко было исполнить, как сказать! Но это всё падает на меня. Тебе от этого ничего, ему это не повредит, я расплачиваюсь за него… в меня бросят камень. Если бы даже ты поехала ночью и никто тебя не видел, завтра все на дворе и в городе скажут и пошлют рапорты в Прагу и Вену, что Бона тебя отправила для сына, чтобы позорить жену.

Дземма закрыла глаза.

Королева тяжело вздохнула, потому что её охватил гнев при воспоминании о молодой королеве, сопернице.

– Я должна чем-нибудь пожертвовать для сына, – добавила она, – но и ты от себя должна сделать какую-нибудь жертву.

Итальянка отняла от глаз руки и платок, которым их осушала.

– А! Милостивая пани, я готова на всевозможные жертвы. Мою честь, молодость, все отдала бы.

Как будто трудно ей было сказать, о чём была речь, королева немного помолчала, опустила глаза и машинально пальцами начала водить по подлокотнику кресла.

Дземма ждала.

– Я тебя так одну выслать не могу, – сказала она после очень долгой паузы. – Поищи сама в своей головке, как это может сложиться, чтобы ты имела право покинуть двор и, не подставляя меня, выехать, куда тебе нравиться.

Разрешить эту задачу, которую Бона бросила с ироничной улыбкой, было нелегко для итальянки, которая, услышав её, стояла удивлённая, задумчивая, не понимая, что она могла означать.

– Как это? Значит, ты, умная и хитрая, сама не можешь напасть на эту мысль? – спросила королева. – И однако это очень просто.

Дземма слушала.

– Можешь ты быть свободной только выходя замуж? – прибавила королева.

Итальянка издала мучительный крик.

– Я? Замуж? – воскликнула она с ужасом. – Стать неверной ему? Я?

– А! – сказала Бона равнодушно. – Будто не найдётся человек, который выйдет за тебя замуж и ничего за это от тебя требовать не будет, оставит тебя свободной.

– Но я должна буду поклясться.

– Сдерживать эту клятву сию минуту тебя же никто не вынудит. Муж согласится быть послушным, – шепнула Бона.

Итальянка, у которой это ни в сердце, ни в голове не укладывалось, стала дивно метаться и протестовать непонятными отрывистыми словами.

Бона встала с кресла.

– Подумай об этом, – сказала она, – это единственный способ, я иного не вижу. Добавлю только, что такого послушного мужа я, возможно, найду для тебя. Однако ты должна приготовиться, что он не будет ни привлекательным, ни молодым, зато послушным.

Больше не объясняя, Бона встала, посмотрела на ошарашенную Дземму и вышла.

Оставшись одна, бедная итальянка долго не двигалась. По её голове ходили спутанные, дивные, непонятные мысли; от одного предположения о каком-либо браке, связи, которая бы давала над ней власть чужому ненавистному человеку, её пронимала дрожь.

Она ещё была погружена в мысли, когда на пороге послышались шаги подбегающей Бьянки. Она шла так быстро, как будто была отправлена на утешение бедной девушки.

Для этой честной, но освоившейся со всей фальшью двора девушки, которая никогда ничему не удивлялась, идея королевы ни в коей мере не показалась ни безнравственной, ни отвратительной, скорей ловкой и всем закрывающей рты. Бьянка знала о ней. Ей дали задание приучить к ней подругу.

Она весело вбежала.

– Что ты так заливаешься слезами, – воскликнула она, – когда как раз всё складывается как можно удачней? – Что? Как?

– Ты выйдешь замуж, будешь сама себе госпожой, поедешь за королём, закроешь людям рты!

Приближающуюся к ней Дземма слегка оттолкнула.

– Это ужасно! – воскликнула она.

– Боже мой, что в этом такого страшного? – щебеча и бегая около Дземмы, начала Бьянка. – Этот будущий муж на всё согласится! Он рассчитывает на милость короля, предоставит тебе полную свободу. Разве это первый раз так предотвращаются людские сплетни? Это вещь не новая!

– Бьянка! – крикнула, закрывая лицо, Дземма. – Для меня, для меня она новая и неожиданная, я никогда этого не предвидела. Не достаточно, что ему навязали жену, мне также хотят навязать мужа.

Бьянка начала смеяться.

– Но ты его знать не будешь, только, пожалуй, будешь приказывать ему, как слуге.

Утомлённая итальянка постепенно на первый взгляд начала успокаиваться. Ноги под ней дрожали, она бросилась на сидение в оконной нише.

Она думала, кто бы мог быть тем мужем, который должен дать ей фамилию, свободу и продаться за королевскую милость. Она чувствовала презрение к этому человеку, не зная его.

– Кого же королева навязывает? – проговорила она с презрением.

– Королева не навязывает, но он сам напрашивается, – сказала Бьянка. – Вспомни эти тайные подарки.

Лицо Дземмы покрылось румянцем. Она совсем иначе представляла того, кто её так по-королевски одаривал, и того, кто теперь так подло тянулся за её рукой. Она не могла помирить друг с другом этих двоих, таких разных в её понимании людей.

Она подняла голову. Смотря на неё, Бьянка всё время улыбалась.

На личике итальянки место возмущения заняло некое удивление, недоумение, любопытство. Подруге казалось, что могла начать приоткрывать тайну.

– Могу ли я поведать, кто он, этот влюблённый в тебя, любовь которого простирается так далеко, что готов пожертвовать собой для твоего счастья?

Дземма молчала, но молчание это означало: говори!

Бьянка несколько колебалась.

– Это очень богатый человек, – сказала она, – совсем немолодой, а фигурой и лицом, увы, вызывающий смех. Многие говорят, что он добрый, никто не говорит, что он может быть плохим. Чего ещё можно требовать от такого соломенного мужа?

По мере того как говорила Бьянка, мысли Дземмы бегали и искали во дворе кого-нибудь, кто бы отвечал этому изображению, но найти его не могли.

Она пожала плечами и из её уст вырвалось только одно слово: «Богатый?»

Бьянка смеялась.

– Да! Говорят, что очень зажиточный, – произнесла она, – а лучшим доказательством этого являются подарки, за которые он даже взгляда не требовал.

Итальянка ещё где-то блуждала мыслями, по лысинам старых придворных, когда её подруга, ударив в ладоши, воскликнула:

– Пётр Дудич, королевский придворный!

Это имя, почти забытое, почти незнакомое, не сразу привело в голову итальянки потешный образ того, к которому относилось. Рот скривился от ужаса, она вся вздрогнула от отвращения и ничего не отвечала.

– Не буду пытаться доказать, что к его уродству привыкнуть можно, – вставила Бьянка, – поскольку можно не смотреть на него. Королева говорит, что он согласится на всякие условия, лишь бы в глазах людей считался твоим мужем. С другой стороны, дорогая Дземма, можешь быть уверена, что иначе как чьей-то женой королева тебе не позволит ехать с сыном. Кроме того, уже говорили о том, что она тебя опекала, на зло молодой королеве. Хочет, чтобы ты ехала, но боится, как бы на неё это не упало. У тебя нет выбора, бедолага.

А когда Дземма всё ещё ни слова не ответила, сказала быстро:

– Да, у тебя нет выбора, и знаешь что? Примешь его или нет… сделаешь, как тебе нравится, разреши ему видеться с тобой, поговори.

– Это значит, будто я его уже приняла, – ответила Дземма, – и только хотела придумать условия, а я его и брака не хочу, не хочу!

– Значит, останешься в Кракове, – сказала Бьянка. – Мне тебя очень жаль. Я знаю это от нашей охмистрины, что в реестре тех, кто должен сопровождать королеву, ты не значишься. Поэтому будешь мучиться тут в замке, среди чумы, которая уже хозяйничает в городе, а завтра сюда, на Вавель, этот огонь может вломиться.

Дземма заломила руки и начала потихоньку плакать. Даже Бьянка, давно остывшая и легкомысленная, не могла смотреть на неё без жалости, и начала ласками, сладкими словами стараться её утешить и смягчить эту боль.

Но чем же она могла усладить горечь такого положения без другого выхода, чем этот, унизительный и позорный.

Обе поплакали и долгим молчанием разговор закончился.

Всё-таки Бьянке казалось, что после более глубокого раздумья несчастная жертва должна была согласиться с условиями, какие ей поставили. Целая ночь оставалась на размышление.

Назавтра же нужно было ответить что-нибудь определённое, потому что король уже собирался в путь и вскоре должны были выехать. Один только архиепископ Гамрат, пока он там был, а он тоже собирался выехать из Кракова, вместе с той, которую тогда называли архиепископшей, мог без всяких требуемых формальностей приказать устроить брак или сам благословить по требованию Боны.

Всё это потихоньку шептала Бьянка на ухо Дземме, когда уже поздно ночью её оставила, уговорив пойти спать.

На следующий день Дудич, который предстал перед Боной, одетый ещё краше, чем обычно, получил разрешение увидеться с Дземмой.

– Иди сам поддержать своё дело, – сказала Бона, – я принуждать её не могу. Всё зависит от того, как справишься. Только помни, что она гордая, и всё-таки она тебе оказывает милость, не ты ей.

Дудич, поклонившись до земли, вышел; но, едва оказавшись за порогом, он заметил, что ему одному не подобает идти и было неудобно.

Замехская, которую он на коленях просил помочь, наотрез ему отказала. Бьянка, поджидающая его, также с ним входить не хотела, но добавила ему храбрости, довела до самой двери, впустила и убежала.

Дудич, дрожа, вошёл в знакомую комнатку, у окна которой привыкла сидеть итальянка; не нашёл её там. Только через какое-то время она выглянула из спальни, сделала гримасу, схватилась за портьеру, висевшую на двери, минуту колебалась, стоит ли выходить, и, когда Дудич её увидел и поклоном поздоровался, медленно, величественным шагом она вышла в комнату. Она шла, ничего не говоря, застёгивая на себе платье, со стянутыми бровями, гневная, но владеющая собой.

Дудич искал в голове, с чего начать.

– Её величество королева, – начал он, запинаясь, тихо, – её величество королева дала мне надежду, что вы захотите меня выслушать!

– Я знаю, что вы хотите мне сказать, – ответила Дземма, коротко подумав. – Вы решаетесь на трудное дело, а для вас… ну, и для меня позорное. Впрочем, меня мало интересует, что скажут люди; я знаю, что меня за это вознаградит, но вам!

Дудич смутился.

– Давно уже, давно, – сказал он, – я отдал вам своё сердце. Я на всё готов.

– Чтобы ничего за это, кроме взгляда, не получать, – прервала его итальянка. – Не понимаю вашего расчета. Могу отдать вам руку без принуждения, но больше ничего, ничего… даже милости.

Дудич поднял на неё глаза. В них не горела страсть – он сам казался испуганным, но ничуть не был в отчаянии.

Дземма отошла на несколько шагов, подошла к окну, не глядя на него. На протяжении долгой ночи она всё рассчитала, готова была выйти за этого презренного в своём убеждении человека, но хотела заранее лишить его всякой надежды, что этот брак когда-нибудь мог быть чем-то иным, чем притворством и ложью.

Дудич же решил согласиться на всё, рассчитывая, что будущее изменит условия, а итальянка должна будет им поддаться.

Оба молчали, когда Дземма повернулась, остановившись вдалеке у окна.

– Вы знаете условия, – сказала она, – я дам вам руку, больше ничего. Никакой власти надо мной. После свадьбы я сразу выезжаю за молодым королём в Вильно.

– Вы знаете, что я соглашаюсь на всё, – сказал коротко Дудич.

– А вы должны знать, – прибавила итальянка, – что если думаете меня обмануть, обвести вокруг пальца, взять силой, вы в этом разочаруетесь. У меня есть защитники в лице короля, королевы, в себе самой, да.

Сказав это, она достала из-под платья стилетик в искусных ножнах, обнажила его лезвие и спрятала обратно.

Дудич молчал.

– Приготовьтесь одновременно к свадьбе и для дороги. Одна из моих спутниц поедет с нами, но мне нужны и слуги, и карета, какие мне подобают.

– У меня есть карета, обитая бархатом, – ответил Дудич, – четыре самых лучших коня. Слуг и презентабельный двор найду. Вам всего будет хватать.

– Помимо моих драгоценностей, платьев и вещей, – добавила холодно итальянка, – у меня ничего нет. Деньгами, если бы королева мне их дала, я не поделюсь с вами, не дам вам к ним прикоснуться, они должны быть у меня на всякое приключение.

– Я в них не нуждаюсь, – ответил Дудич, который, видя, что всё складывается для него на удивление лучше и легче, вернул храбрость и веру в себя.

Дземма стала страшно бледной и задрожала. Она исполнила жертву, но в её голове ещё не могла поместиться та ужасная мысль договорённости с отвратительным человеком, который вызывал у неё страх наравне с отвращением. Из её глаз полились слёзы.

Дудич сделал несколько шагов, как бы хотел взять её руку и поцеловать, итальянка с криком спряталась за фрамугой окна, отталкивая его руками.

– Не приближайся! Не приближайся ко мне! Иди приготовь что нужно… благодари королеву, не меня.

Смутившийся Петрек отошёл к порогу и забормотал, что и для свадьбы, и для выезда посоветуется с ней, дабы поступить согласно её желанию.

– Можете прийти, как теперь, – ответила она гордо, – но никакой близости. Я не вынесу её, помните об этом.

Послушный Петрек медленно отошёл к двери, вышел из комнаты и, оказавшись в коридоре, почувствовал себя словно пьяным, вытер лоб, покрытый потом, должен был постоять минуту, прежде пришёл в себя.

Дземма как безумная летала по своей комнатке, хватая и бросая то, что ей попадалось под руку, останавливалась в задумчивости и вырывала свои красивые волосы, а Дудич собирал разрозненные мысли, достигнув вдруг цели и сам не зная, хорошо или плохо вышло. Он верил, что итальянку смягчит и одолеет, но ныне она показалась ему гораздо более дикой, чем он её представлял.

Привыкший к экономии, Дудич также рассчитывал в голове, каким великим жертвам подвергнут его требования женщина, которая жалеть его вовсе не думала.

Замехская, к которой он пошёл с таким грустно опущенным носом, как если бы его постигла неудача, теперь уже не отказала в посредничестве. Позвали Бьянку; Дудичу нужно было знать, как ему готовиться в путь, чтобы в самом начале не напрашиваться на неприятную ссору с женой.

Приятельница охотно взялась расспросить Дземму, но не только её, нужно было просить разрешение у королевы служить и собираться в путешествие.

Дудич должен был сидеть добрых несколько часов, прежде чем ему принесли выданный ему приговор. Нужны были две приличные кареты для госпожи и её двора. Королева хотела, чтобы Дземму сопровождала Бьянка, которая должна была обо всём доносить. Кроме того, две девушки-служанки и старая итальянка, назначенная Боной, должны были составлять компанию пани Дудичевой.

Хоть немолодой уже, Петрек не имел права сидеть в карете с женой, должен был вместе с людьми ехать верхом рядом с её каретой.

На этом не конец; где шли две кареты, одна из которых должна быть покрыта бархатом и украшена позолоченными латунными балясинами, другая – тёмно-красной тканью, по крайней мере две повозки под кожами нужно было иметь для дорожных принадлежностей, для сундуков и шкатулок жены, для провизии людей и коней, для запасных доспехов, постели, войлока, ковров, подголовников, подушек, которые с собой возил каждый, кто нуждался в комфорте. Дальше ещё при четырёх каретах и стольких же возницах нужны были люди для безопасносии и службы, по меньшей мере несколько, и то не первых попавшихся.

Лесные тракты к Литве не везде были безопасны, часто по несколько миль нужно было волочиться песчаной дорогой, не найдя ни постоялого двора, ни деревни, ни сарая. На всякий случай и шатёр один, другой, кормушки и сохи к ним для лошадей было нужно с собой взять, а для кухни медь и посуду, а для жажды несколько бутылок. Всё это обсудив со смеющейся Бьянкой, которая вполне была рада авантюрному путешествию, и записав, Дудич схватился за голову, хоть имел желание взять кошелёк, потому что посчитал, сколько это будет для него стоить.

Итальянка, увидев, что он забеспокоился, крикнула ему:

– Заранее подумайте! У вас есть ещё время отступить. Завтра будет слишком поздно, замок защёлкнется.

Но Дудич из-за одного себялюбия отступать не думал, и ответил, что дело было не в деньгах, но в нехватке времени, чтобы всё собрать, потому что в Кракове, хотя бы даже Дземма была не так нетерпелива, чума выступала более грозно и оставаться дольше не позволяла.

Поэтому Дудич как можно быстрей побежал в город, где за деньги всегда всё можно было достать. И хотя друзей у него не было, платных помощников было предостаточно. Встретившись по дороге с паном Бонером, он не скрывал от него, что женится на итальянке, но больше ничего ему не поведал. Оставшуюся часть этого дня, ни минуты не отдыхая, Петрек потратил на уговоры людей, покупку коней, упряжи, одной кареты, которой ему не хватало, повозок и т. п.

Поздно ночью в его постоялом дворе ещё было шумно… и комната была завалена упряжью, оружием, посудой, она выглядела как неубранная кладовка, когда в неё вбежал Марсупин.

Он знал уже от казначея о браке, но не очень этому верил, – прибежал чего-нибудь узнать.

Они вместе вышли в альков.

– По вашему занятию я вижу, что, пожалуй, правда то, что вы женитесь, и едете вместе с женой в имение. Это правда?

– Правда, – ответил Дудич. – Зачем мне вам лгать, когда скоро это наверх выйдет? Я еду с женой в Вильно.

Марсупин отскочил от него и поглядел с презрением.

– То, что ты женишься на любовнице короля, – воскликнул он, – это ещё куда ни шло; много нашлось бы таких, кто бы её взял; но чтобы ты её королю вёз, это невероятно!

– А кто говорит, что я везу её королю? – сказал Дудич. – Мы едем, дабы воспользоваться его милостью и отдаться под его опеку. В Литве у него много земель для раздачи.

Итальянец пожал плечами.

– Ты слеп как крот, – сказал он. – Королева-мать трезвонит об этом браке, вы едете с её ведома; ясно, в чём дело: чтобы король не скучал по жене и с нею не жил. Какова же будет ваша обязанность? Стоять на страже, когда его королевское высочество будет забавляться с вашей женой?

Лицо Дудича побледнело и в то же время почернело, он забормотал что-то непонятное.

– Позвольте, – сказал он, – это моё дело, ничьё!

– Конечно, – ответил Марсупин, – как себе постелишь, так выспишься; но помните, что если до сих пор вас не очень уважали люди, теперь уважения вы ещё меньше выиграете, если даже у вас будет милость молодого короля.

Итальянец, которому, видимо, важнее было убедиться, как обстояли дела, а не обращать Дудича, упрямство и глупость которого знал достаточно, попрощался с ним неохотно и ушёл.

Потом всё следовало согласно программе, с тем дополнением, что, несмотря на свою скупость, Бона, стараясь задобрить любовницу сына, возле которой теперь постоянно крутилась, дала ей обильное и богатое приданое. Не было недостатка ни в тканях для платьев, ни в шубах, цепочках и посуде, ни в красивых безделушках, так что Бьянка дала Дудичу знать, что скорее всего одной телеги для сундуков будет мало, а Дземма ничего не хотела оставить в Кракове. Потом утром, на рассвете, в кафедральном костёле состоялось бракосочетание, на котором было мало свидетелей, и вскоре, упав со слезами к ногам Боны, Дземма вместе со своим двором выехала в Литву.

Бьянка и старая итальянка были добавлены не столько для неё, сколько для интересов Боны, которая хотела знать о сыне, а на влюблённую итальянку не могла во всём положиться.

Хотя поспешная свадьба и сразу за ней отъезд из Кракова Дземмы держались в тайне, весь свет знал и говорил о них.

Бона только громко говорила, что Дудич с женой поехали в свои имения в Краковское, а не в Литву, как ложно утверждали. Марсупин качал головой и ещё громче утверждал, что у Боны было нечестивое намерение разделить молодожёнов, и что она состряпала этот брак, чтобы отправить Дземму в Вильно, не подставляя себя.

Отъезд обеих королев и старого государя, принадлежности для него, паника, какую вызвала чума в Кракове, не позволяли в первые минуты очень распространять этот слух. Отправили молодого короля, выезжал остальной двор, убегал Гамрат в архиепископские владения, все господа покидали несчастный Краков, поэтому и более богатое мещанство, и купцы убегали кто куда мог – в леса, в деревни и фольварки, где полагали, что будут в большей безопасности от заразы.

* * *

Судьба несчастного Марсупина была незавидна. Когда в первые дни августа король с королевой и молодой пани наконец выезжали в Мазовию, он напрасно требовал, просил, хлопотал, чтобы его пустили к Елизавете. Бона так бдила и так через Опалинского обставила невестку стражей, что итальянец протиснуться к ней совсем не мог.

Опалинский с хладнокровием доказывал ему, что посольство, с каким он приехал к королевам, обоим королям и другим лицам, он уже исполнил, что ему уже было нечего тут делать, а унизительного шпионажа за делами король с королевой допустить не могут. Настаивали, чтобы итальянец уехал.

Но тут действительно оправдалась пословица: «Нашла коса на камень». Боне никто никогда так беспощадно и дерзко не надоедал, как её земляк, итальянец, этот Марсупин. Помимо горячего темперамента человека, его привязанности к римскому королю, которому служил, жалости к судьбе юной королевы, в игре было для Марсупина его самолюбие. Чем больше Бона старалась его унизить, оттолкнуть, тем фанатичней он держался за место, не давая ни втереться к себе в доверие, ни устрашить.

Было в этом и что-то от мести за невнимание к нему и грубое обхождение, и желание поставить на своём.

Когда его оттолкнули от двора, потому что и король Сигизмунд Старый дал себя уговорить, что шпиона терпеть не должен, Марсупин, несмотря на чуму, остался в Кракове, послав королю письма, прося о новых полномочиях, письмо для вручения Елизавете, о чём-нибудь таком, что бы позволяло ему стучать в запертые двери.

Поговаривали, что король с королевой после нескольких дней отдыха в Новом городе Корчине отправятся в Мазовию и там в лесу переживут то время, пока чума в Кракове не закончится. Надеялись, что через пару месяцев, когда перестанет жара, наступят осень и зима, эпидемия пройдёт. Итальянец готов был, после того как получит письма, двинуться со двором в Корчин и Мазовию, хотя денег ему уже начинало не хватать, здоровье пошаливало, а помощи ни от кого не принимал, чтобы не наносить этим обиды своему господину.

Итальянец громко кричал против того, что разлучили молодую пару, доказывал, что силой задержали королеву Елизавету, которая и хотела, и должна была сопровождать своего мужа в Вильно; он настаивал на том, чтобы ей немедленно разрешили к нему присоединиться.

Помогали ему в этом и поддакивали епископ Мациёвский и подскарбий Бонер, но они не выступали первыми, оставляя ему интонировать и трубить об этой несправедливости и притеснении.

С некоторым утешением для себя Марсупин, оставшись почти один в пустеющим Кракове, на третий день после отьезда королевской четы с Елизаветой узнал, что Сигизмунд Старый, в следствии ли волнения, какое испытал, или путешествия в жаркое время, едва доехав до Неполомиц, захворал, а лекари прописли ему там отдых. Хотя замок в Неполомицах и поселение были не очень приспособлены для длительного пребывания, уединённое положение среди лесов было залогом того, что чума так скоро туда не придёт.

Помимо этого, соблюдали всякую осторожность, чтобы полностью прервать отношения с заражённым Краковом, никого туда не пускать и совсем изолировать двор.

Итальянец знал и предчувствовал, что ему будет нелегко добраться до Неполомиц, но он был упрямым и рассчитывал на епископа Мациёвского, который мог облегчить ему доступ.

Только что пришли ожидаемые письма короля Фердинанда, когда уже на следующий день Марсупин сел на коня и двинулся к Неполомицам. Едва проехав милю, он встретил придворного старой королевы, Мораву, которого он часто видел и который хорошо его знал. Он был очень удивлён, когда узнал, что о его намерении попасть с письмами к королю, Бона была уже осведомлена, и велела ему сказать, чтобы не решался приближаться, потому что допущен не будет.

– Я должен быть допущен, – ответил итальянец.

– Из Кракова никому к нам нельзя, – ответил Морава, – королю и всем от этого грозит опасность. Вы напрасно едете, стоит стража и имеет приказ.

Итальянец рассердился.

– У меня есть письма и посылки от отца королевы, – воскликнул он, – я должен увидеться с королём и молодой королевой. Я ничьих приказов не слушаю. Я чуму не привёз, потому что здоров, слава Богу, а лишь бы чем испугать не дам себя.

Так отправив этого посла, Марсупин, гневный и раздражённый, когда тот развернулся, один, последовал за ним дальше к Неполомицам.

Он не мог уступить.

Уже практически под самыми Неполомицами, потому что вдали показался город, путь ему перегородил секретарь епископа Мациёвского, молодой Дрвецкий. Он был выслан специально; с обеспокоенным выражением лица он приблизился к итальянцу.

– Бог мог! – воскликнул он, поздоровавшись с итальянцем. – Вы не думайте к нам ехать, королева Бона зла на вас, гневается, готова на всё, а её люди вас не пощадят… ксендз-епископ тревожится за вас. Ваша жизнь может быть поставлена на карту. Заклинаю вас, не езжайте.

Марсупин был невозмутим..

– Я давно рисковал жизнью, – сказал он, – отступать мне невозможно, я должен исполнить приказ и исполню.

Дрвецкий обнял итальянца, отвёл его в сторону и начал его смягчать.

– Вы хорошо знаете, что ксендз-епископ Плоцкий благоприятствует молодой королеве, а вашу готовность служить ей высоко ценит, послушайте его. Не выставляйте себя на опасность напрасно. К королю с письмами или без писем вы не попадёте, потому что он болен; а когда болен, Бона ни на шаг от него не отходит, и она госпожа при его кровати. Никто и ничто не поможет.

– Не могу вернуться, – ответил Марсупин.

– Ксендз-епископ советует тем временем направиться в Бохни и там ждать, – сказал Дрвецкий. – Тем временем он по крайней мере выхлопочет, чтобы вы могли отослать письма. Что касается вас, Бона поклялась, что вас не пустит. – А я поклялся, что хотя бы силой, попаду туда, – воскликнул Марсупин. – Скажите ксенду-епископу, что ради чести короля, моего господина, как посол я уступить не могу. У меня есть письма, шкатулка для королевы Елизаветы, не отдам иначе как в собственные руки.

Дрвецкий хотел ещё внушить Марсупину тревогу, но тщетно.

– Вы знаете, – сказал он, – что у Боны есть люди, которые, когда открыто не сумеют добиться, не постесняются и засаду устроить, и в тайне убрать человека. Вы очень надоели королеве, вам угрожают, будьте осторожны.

После долгого спора итальянец поддался уговору, но настолько, что обещал какое-то время ждать в Бохне, но просил Дрвецкого, чтобы он объявил епископу: то, что отложено, не брошено, и что посольство он всё-таки доделает.

Тогда Дрвецкий показал итальянцу дорогу до Бохни, ещё проехав с ним какую-то часть её. И так расстались.

Марсупин поехал в Бохни, как обещал, и там в очень захудалом постоялом дворе решил выжидать. Как ему там жилось, говорить не нужно. Никаких удобств не было, но Марсупин был равнодушен к этому. Он был готов обходиться куском хлеба и зеленью.

Целая неделя прошла у Марсупина в этом бохченском грустном удалении, он уже и солончаки осмотрел, и с людьми познакомился, и к пробощу попал, и убивал время чем только мог.

Нетерпеливый итальянец, уже не в силах дольше ждать без новостей, информации, отправил умоляющее письмо с старому королю, чтобы разрешил ему завершить посольство.

Но отправить письмо было не достаточно, он должен был поискать такого посланца, который бы взялся отдать его королю в то время, когда рядом с ним находился бы Мациёвский, на помощь которого он рассчитывал.

Ему попался урядник солончака, который вёз деньги и которого итальянец подкупил подарком, убедив его, чтобы вручил письмо не иначе как при ксендзе Самуэле. Так и вышло.

Но помимо епископа, у кровати сидела неотступная Бона, потому что всякий раз как король болел, она очень нежно ухаживала за ним, зная, что от жизни супруга зависела её власть. Она верила в любовь сына, но предвидела, что всласти, какую имела над ним, всегда сохранять не сможет.

Только ксендз Самуэль, открыв письмо, начал читать, когда королева вскочила с криком.

– Ни за что на свете я не хочу здесь видеть Марсупина… ни за что!

Король флегматино повернулся к ней с вопросом.

– Почему он не может к нам приехать? – спросил он.

Прежде чем королева ответила, Мациёвский сказал:

– Я хорошо знаю, что Марсупину запретили доступ на двор в Кракове и запретили ему ехать за нами. Он должен был остаться. Когда оскорбляют посла короля Римского, это для того обида.

Королева криком и плачем не дала говорить епископу, который замолчал. Бона кричала, всё больше возбуждаясь.

– Не хочу, чтобы тут был этот наглец. Я достаточно от него страдала. Не пущу его, не позволю.

– Ваше королевское величество, разрешите мне, по крайне мере, – прервал Мациёвский, – замолвить за посла слово, потому что для короля и для нас играть с императором и королём Римским опасно. Они отомстят, итальянца скорее нужно приласкать, чем раздражать.

– А я! Я тут уже у вас ничего не значу? – сказала крикливо королева. – Вы всё делаете для молодой, для меня – ничего. Что вам эта молодая принесла? Что? Я вам сокровища принесла, а у неё ни гроша нет.

Сигизмунд начал гневаться и воскликнул:

– Tace fatua! (молчи, глупая!). Ты мне ничего не принесла, ничего!

– Как это! – прервала с яростью Бона. – Разве не привезла 50000 дукатов и дорогую шкатулку, столько же стоившую.

Мациёвский уже не вмешивался, но король аж вздрогнул от возмущения и повторил:

– Ничего ты мне не принесла! Что ты принесла, ты держишь для себя, я твоих шелунгов не видел, а я дал немало. Елизавета, это как моя дочка, я считаю её дочерью, это моя кровь; отец не даст приданого, я его ей дам, потому что хочу, чтобы она имела приданое.

Тогда ужасно закипело.

– Да! – крикнула королева. – У сына своего отберёшь и ей отдашь.

– Сыну после меня останется достаточно, – сказал король, успокоившись, – а она – моя дочь. Как я однажды сказал, так и будет, и слово сдержу. Если бы я завтра умер, то прежде всего из моего скарба я назначил для неё 50 000 золота, а из того, что останется, кто знает, может, ни гроша сыну не дам, если захочу.

Тут последовала обычная сцена, на которой всегда в таких случаях кончалось. Когда Бона ничего не могла добиться словами, просьбами, угрозами, начинала кричать, рвать на голове волосы, падать на пол и метаться как безумная, не обращая внимания на присутствующих, на слуг, ни на кого.

Чаще всего король, подавленный невыносимым криком, сдавался и отпускал её, соглашаясь на всё ради мира, но на этот раз присутствие епископа или привязанность к Елизавете не разрешили ему подчиниться.

Бона, возбуждаясь, крикнула:

– Поляки – самые плохие люди на свете.

Возмущённый епископ встал и ответил:

– Ваше величество, поляки не плохие, а до избытка терпеливые.

Сигизмунд, тут же сильно ударив о кресло, беспрекословно крикнул:

– Молчать!

Бона с плачем упала на кресло. Пользуясь этим, Мациёвский продолжал дальше:

– Из писем видно, что у Марсупина, помимо них, есть две шкатулки для вручения королеве. Может быть, в них нашлась бы часть приданого.

Сигизмунд, слыша это, посмотрел на Бону. Последовала минута молчания.

– Тогда пусть приедет, – воскликнула королева, – пусть приедет, отдаст шкатулки, но потом сразу прочь! Я тут этого шпиона терпеть не могу, этого нечестивого лгуна.

Ксендз Мациёвский встал, дожидась приказов короля.

– Пиши к нему, ксендз-епископ, чтобы прибыл.

Назавтра обрадованный Марсупин получил письмо и, не теряя ни минуты, сел на коня и поскакал в Неполомицы. Он имел разрешение, но, зная отношение к нему королевы, прекрасно понимал, что его там ждало.

Ненависть Боны всегда его преследовала, потому что итальянка ничего не забывала и никогда не прощала.

Перед местечком ещё на дороге из Бохни Марсупина встретил секретарь епископа.

Охраняемые со всех сторон Неполомицы выглядели как во время войны, а возле замка дымились зажжённые кучи листьев и горьким испарением наполняли воздух.

Марсупин ехал с торжествующем выражением лица.

– Ну что? – воскликнул он радостно, низким поклоном приветствуя Дрвецкого. – Видите? Я и мои шкатулки взяли штурмом неприступные Неполомицы. Что же королева?

У Дрвецкого было серьёзное и невесёлое лицо.

– Да, – ответил он, – вы обязаны ксендзу-епископу и шкатулкам тем, что вас туда пропустили, но не льстите себе, что одержали великую и продолжительную победу. Королева должна была уступить, но тем хуже. Она никогда вам этого не простит. Все, кто её знает, понимают, что ненависть к вам и желание мести из-за этого увеличились. Учтите.

Марсупин был в таком счастливом расположении духа, чувствуя, что настоял на своём, что начал смеяться.

– Очаровать меня так чарами, как приковала к себе старого и молодого короля, у неё времени не будет, – сказал он смело, – отравить себя не дам, потому что есть за её столом не буду, а захочет насадить на меня збиров, я надеюсь на Бога, что защитит.

– Только не верьте слишком в вашу звезду, – прибавил Дрвецкий.

От секретаря итальянец узнал, что он действительно имел разрешение отдать письма и шкатулки, но в то же время предостерегали, что сразу же должен удалиться.

Никому из прибывающих из Кракова ни под каким предлогом оставаться дольше в Неполомицах не разрешали, все связи со столицей были прерваны, и не без причины, потому что, действительно, чума в городе была всё более угрожающей, а уже в Неполомицах и по дороге, несмотря на всевозможную предосторожность, несколько оруженосцев и слуг умерло.

– Ксендз-епископ Мациёвский, – прибавил Дрвецкий, – велел вас предостеречь, что в самом деле не знает, где вам разместиться, если придёться тут ночь провести. Мы в неполомецком замке столь тесно живём, что у ксендза Самуэля едва одна комната, другая для нас, а служба и управление двора полностью в руках королевы, поэтому вам наверняка квартиры не найдут. Весь город переполнен, а где много народа, там в это время нет гарантии спастись от чумы.

Марсупин махнул рукой.

– Да ну! – воскликнул он. – Я об этом ничуть не забочусь и готов под голым небом кочевать, лишь бы исполнить поручение моего господина, отдать письма в руки и увидеться с королевой Елизаветой. Зная об этом, я даже не буду никого просить, чтобы нашли мне место, а там, где мои кони встанут, в каком-нибудь сарае, там и посол короля Римского на соломе или на земле уснёт.

Марсупина в Неполомицах уже ждали, чтобы как можно скорее от него отделаться. Едва спешившись перед первым двором, тут же рядом с этими кострами из дубовых листьев и полыни, едва итальянец смог достать те славные шкатулки, в которых было не приданое, а маленькие подарки матери, отца, братьев и сестёр для королевы, высланные придворные, поставленные в ряд, предложили проводить Марсупина к королеве.

Злобный и хитрый итальянец, достигнув цели, специально, протянулся так, чтобы эту церемонию передачи писем и шкатулок задержать до вечера. Он очень хорошо знал, что в инкрустированных шкатулках не было ни денег, ни тем более драгоценностей, но придал этой церемонии такой торжественный оттенок, будто привёз сокровища или реликвии. Этим он оскорбил королеву Бону.

Сам нарядный, при шпаге, с серьёзным выражением лица; гордые слуги, как бы несли святыню, направились походом по указанной дороге в маленькую комнату, в которой Елизавета ожидала посла.

Марсупин гордился победой, насыщался ею, специально растянул приём так, чтобы в этот день не выполнить посольства.

Увидев Елизавету, которая приняла его очень радостно, с весёлым лицом и ясным взглядом, он несколько удивился тому, что она была гораздо более радостной, менее страдающей, более оживлённой, чем ожидал.

Рядом с Елизаветой только её воспитательница и оставшиеся четыре девушки составляли весь двор.

Длинной, растянутой речью итальянец начал с нею здороваться, положил письма, отдал две шкатулки и в конце объявил ей, что, поскольку в этот день было поздно, он должен отложить разговор с королевой на другой день, а кроме того, вручить королю Сигизмунду и королеве Боне предназначенные для них письма.

Королева спросила о здоровье родителей, они обменялись несколькими словами, и итальянец, когда уже начинало смеркаться, удалился, направляя свои стопы прямо к епископу Самуэлю.

Своего протектора и посредника он нашёл очень обеспокоенным.

– Вы исполнили ваше посольство? – спросил его Мациёвский, когда привёл к себе. – Благодарите Бога за это и не раздражайте плохого!

– Но я моего посольства едва частицу исполнил, – ответил, низко кланяясь, Марсупин. – Хотя бы пришлось раздражать, не уступлю, пока не поговорю с королевой Елизаветой и не скажу ей, что мне поручили, пока не вручу королю письмо, ну, и королеве Боне так же.

– Но вы знаете, какое к вам отношение? – ответил епископ.

– Знаю и имею доказательства этому, – сказал холодно Марсупин, – но это меня не останавливает от исполнения обязанности. Я не двинусь отсюда, пока вы, ваша милость, не выхлопочите аудиенции.

Епископ вздохнул.

– Не знаю, – сказал он, – хорошая ли это политика с вашей стороны, что доводите до крайности разгневанную Бону.

– Я не могу уступить, – ответил Марсупин. – То, что я запланировал, должен сделать. За мной король Римский и император, а угроз не боюсь.

Епископ с мольбой на него поглядел.

– Мне вас жаль, есть тысячи способов избавить от докучливого человека, без несения за это ответственности. Подумайте…

– Я уже взвесил, – холодно сказал Марсупин, – об одном прошу: чтобы вы не отказывали мне в вашем покровительстве.

– Насколько его хватит! – вздохнул Мациёвский.

Разговор прервался минутой молчания.

– Меня заботит ваш ночлег, – сказал епископ. – Вы знаете, как я тут размещаюсь; я принял бы вас, но негде, а в замке мы, правда, как сельдь в бочке жмёмся. В местечке не лучше.

Марсупин рассмеялся.

– Просить о гостеприимстве не буду, чтобы вы не имели удовольствия мне отказать в нём. Коней можно разместить в каком-нибудь сарае, я переночую подле них на любой лежанке.

Так и случилось; когда после долгого разговора итальянец расстался с Мациёвским, сначала должен был идти уже впотёмках искать своих коней и людей. Они нашлись в бедном, наполовину развалившемся сарае за замком, в котором, помимо них, размещался самый грязный сброд от телег и самые жалкие лошади. Было тесно, а что хуже, в сарае, расположенном в тени за стенами, наполовину сгнившем, была также и земля сырая. Соломы для постели Марсупин ни за что достать не мог.

Королева сурово запретила, чтобы ему чем-либо служили, если даже заплатит.

Почти силой раздобыв себе угол, итальянец на гнилых листьях и мусоре расстелил себе коврик и лёг. Всё ночь он провёл без сна, а утром почувствовал пронизывающую дрожь.

Ему было это знакомо, он знал, что подцепил упрямую лихордка, с которой долго придётся бороться. Но тот рыцарский дух, который его поддерживал в этом противостоянии с королевой, не покидал больного.

Он встал разбитый, оделся и пошёл к епископу, которого не застал, потому что тот уже был у короля. Там Дрвецкий из жалости напоил его и оживил немного тёплой винной полевкой.

Епископ нескоро вернулся от короля с объявлением, что по причине подагрических болей в ногах Сигизмунд не сможет принять посла; советует Марсупину не настаивать на аудиенции и вручить письма ему.

Итальянец согласился на это, хотя неохотно.

– Всё-таки, – сказал он, – со старой и молодой королевой я должен увидеться.

Мациёвский не возражал, а спустя мгновение повернулся к Марсупину и прошептал:

– Ненасытный человек! Радуйся тому, чего добился, не требуй слишком много, чтобы не испортить дела. Вчера ты действительно одержал великую викторию, потому что, когда король Сигизмунд узнал о тех торжественно принесённых и отданных шкатулках, которые так хорошо вам послужили, несмотря на то, что вместо приданого, они, видимо, содержали веера и кольца, так начал смеяться, что мне потом сам сказал, что лет десять так сердечно не смеялся, как вчера.

Марсупин немного скривился.

– Дай ему Бог на здоровье! – прибавил он. – Я очень этому рад. Я сегодня напрашиваюсь к королеве Елизавете, потому что должен увидиться с ней наедине.

Отправленный с этим требованием Дрвецкий нескоро вернулся.

Бона хотела несносного Марсупина как можно скорее убрать из Неполомиц, она знала его настойчивость, поэтому наконец согласилась на то, чтобы его пустили, полагая, что после этой конференции сразу отправит его прочь назад в Краков, потому что тут не могла его терпеть и не хотела.

Марсупин, прощаясь с епископом, потихоньку ему объявил, что останется у молодой пани, как минимум на несколько часов, и по крайней мере так долго, как сможет.

Этого короткого вчерашнего свидания с Елизаветой для итальянца было действительно не достаточно. Он не мог ещё понять положения, объяснить себе её ясного и весёлого лица при том гнёте, о котором знал.

Хотел поговорить с ней открыто, больше, искренно.

Елизавета это прекрасно понимала, но полностью довериться Марсупину не хотела. Эта надежда завоевать сердце мужа, которую теперь подпитывала воспоминанием о последних словах, сказанных во время прощания, была её дражайшей, сердечной тайной, недоступной никому, даже воспитательнице. Не могла открыть её Марсупину.

Входя, итальянец нашёл её одну, стоящую у столика, в свежем убранстве и так же, как вчера, с улыбкой, спокойную, без заботы на лице. Это не могло быть результатом бесчувственности, равнодушия, потому что, если бы даже не любила мужа, одно обиженное самолюбие должно было угнетать. Марсупин не понимал этой силы духа в молоденькой госпоже.

– Ваше королевское высочество, – сказал он, когда вошёл, – я принёс вам нежнейший привет, но вместе с тем упрёки и выговоры, которых не могу утаить. Мне приказано настаивать на том, чтобы ваше королевское высочество, как дочь могущественного монарха, племянница императора, бросила эту девичью робость, это рабское послушание, которое делать вас здесь рабыней.

Елизавета, казалось, умоляет его взглядом, молчала.

Марсупин говорил дальше, всё больше оживляясь:

– Королева Бона пользуется вашей робостью, приказы вает, потому что вы слушаете, но она не сможет ничего вам сделать, когда вы открыто объявите свою волю, а король Сигизмунд наверняка её поддержит. Почему бы вашему королевскому высочеству не поехать за мужем, если желаете этого?

Елизавета немного заколебалась и сказала несмело:

– Потому что не знаю, желает ли этого король, мой господин, я не хочу идти против его воли.

Марсупин живо ответил:

– Король Август, конечно, не посчитал бы это за зло, а напротив. Что касается старой королевы, та наглеет от послушания. Я знаю о том, что даже ваши слуги больше слушают её, чем вас.

Королева равнодушно улыбнулась.

– Терпением и мягкостью, – сказала она тихо, – многое можно сделать.

– Не со всеми! – прервал Марсупин. – Прежде всего не с королевой Боной. Тут речь о вашем достоинстве, о чести семьи; нельзя так дать топтать себя, унижать и этим подчинением вызывать в Боне ещё более дерзкие желания.

Елизавета, как будто боялась, что разговор подслушают, давала ему знаки. Марсупин на это совсем не обращал внимания, словно не понимал её. Напротив, он всё сильнее распалялся, открыто говоря против Боны, что, казалось, смущает и лишает смелости Елизавету.

Весь разговор вёлся таким образом; и хотя Марсупин силился вдохновить её храбростью и убедить сменить поведение, на больную, боязливую, слабую на первый взгляд Елизавету произвело это очень мало впечатления.

– Оставьте мне кое-что от собственной воли, – сказала она. – Возможно, эта не та минута, когда я могла бы выступить и должна.

Марсупин чувствовал, что она не хотела открыть ему душу, пытался добиться от неё какого-то признания и чрезвычайно удивился, найдя в таком робком существе, правда, мягкое, но непобедимое сопротивление. Чем сильней Елизавета на нём настаивала, тем больше итальянец упирался, желая её обратить. Напрасно.

Среди этих переговоров пришла Холзелиновна, которая потакала Марсупину и хотела прийти ему на помощь, но и она не смогла изменить настроения воспитанницы.

Наконец Елизавета спокойно сказала:

– Я хочу завоевать сердце моего супруга и пана, не временную победу над её величеством королевой. Поэтому позвольте мне сначала избежать всего, что может раздражать короля Августа. Вы знаете, как он привязан к матери. – Это не привязанность сына, – выпалил Марсупин, – это недостойные чары и колдовство, которые эта женщина бросила на старого и молодого. Но это не может продолжаться. Освободившись, молодой король стряхнёт это онемение.

Марсупин заново начал уговаривать, чтобы королева ехала к мужу. Королева отвечала, что должна ждать, когда Август этого пожелает, а уверена, что это последует.

Уловил ли Марсупин эту уверенность, с которой говорила Елизавета, угадать было трудно, но Холзелиновна услышала об этом с удивлением, а зная свою госпожу, не приняла это за пустое хвастовство.

Согласно своему решению, Марсупин, зная, что его долгое пребывание у королевы Елизаветы выведет из себя Бону до наивысшей степени, специально просидел несколько часов, тянул время, а когда в конце концов должен был её оставить, ещё у дверей повторил то же самое.

Понятливый и проницательный итальянец на этот раз в присутствии исполненной простоты молодой королевы оказался в том непонятном для него и унизительном положении, что, когда уходил, должен был признать, что не не понял её.

Как приветствовала его светлой улыбкой, так и попрощалась, подавая для поцелуя белую ручку и уверяя, что, даст Бог, всё сложится удачно. Она защищала Августа, ни на кого не жаловалась. Хотя в этот день было поздно, Бона, желая избавиться от итальянца, может, дала бы ему аудиенцию, зная, что у него письма, но Марсупин, который по той причине, что шпионил и высматривал, хотел бы остаться как можно дольше, пошёл к епископу и отложил аудиенцию на следующий день.

Оставшуюся часть дня он просидел у ксендза Самуэля, прошёлся по местечку, поговорил в стороне с разными людьми.

Его ждал такой же ночлег, как предыдущий, результатом которого стала пагубная лихорадка днём, теперь она вернулась ещё более сильной.

Первым делом на следующий день нужно было унять ужасную дрожь горячим и крепким напитком и посоветоваться с лекарем, но докторов королевы Боны Марсупин боялся, лекарств от них даже епископ принимать не советовал, поэтому он должен был остановиться на каких-то бабских лекарствах.

Бледный, уставший, едва держась на ногах, потому что его терзала внутренняя горячка, он пошёл с письмами к Боне.

Легко предвидеть, какой будет приём. Королева даже не думала делать вид, что ненависти к нему не чувствует. Аудиенция продлилась очень недолго.

Отдавая письма, итальянец доложил к ним не только горячие желания короля Фердинанда, но его усиленные требования, чтобы соединить супругов.

– А разве это от меня зависит? – прикрикнула королева. – Король, мой сын, может вызвать жену, приехать к

ней, делать что ему нравиться. Вы делаете меня ответственной за него! Это не моё дело!

Она презрительно отвернулась, а итальянец добавил:

– Весь свет знает о том, что тут делается только то, что прикажет ваше королевское величество. Поэтому и все глаза обращены на вас.

Бона с возмущением поднялась.

– Передай от меня любезный привет королю Фердинанду и скажи ему, что у моего сына собственная воля.

На этом аудиенция закончилась. Бона вышла.

Назавтра, когда утром к королю пришёл министр и застал там её с пылающим лицом, она сказала ему:

– Этот наглец отдал мне письмо короля Фердинанда. Сколько этот негодяй болтает и лжёт, и в глаза мне бросает! В письме ничего нет. Я прикажу побить его палками.

Мациёвский, который не хотел раздражать королеву, на сей раз не смог сдержаться и встал в защиту Марсупина.

– Простите, государыня, – сказал он, – но итальянец повторяет то, что знает весь свет, и что на императорском и королевском дворе у всех на устах. Вас упрекают в безжалостном обхождении с невесткой; королеве нельзя иметь собственного лекаря в такое время, как нынешнее. Каждое её слово, любое движение и дело подлежат приказам, шагу не может самостоятельно сделать. Почему у неё нет собственных слуг, собственной кухни? Из это растут слухи и подозрения, что вы явно её не любите и покушаетесь на её жизнь.

– Думают, что я хочу её отравить? – резко подхватила Бона.

– Если громко этого не смеют говорить то, несомненно, тайное подозрение есть у всех, – сказал Мациёвский. – Это досадно мне признать, но когда спросят, я должен говорить правду.

Это происходило в спальне короля и Сигизмунд слышал разговоры, что придавало епископу смелости. Поэтому должна была последовать обычная концовка – Бона с криком, рыданием, плачем бросилась на пол. Старый король равнодушно смотрел, иногда искоса бросал взгляды на епископа, оба молчали.

Через мгновение королева вскочила с пола.

– С этих пор, – крикнула она, – я ничего посылать ей не буду. Пусть для неё покупают и готовят отдельно. Пусть делает что хочет.

– Так будет лучше, – прибавил спокойно епископ.

Потом Бона упала на кресло и сидела долгое время тяжело дыша, пока из её уст не вырвалось:

– Ах, если бы у меня не было владений, кои находятся во власти императора, я бы проучила этого негодяя, который смеет надо мной издеваться и находится здесь вопреки мне, когда я не хочу, чтобы он был здесь.

Ксендз Мациёвский, вернувшись от короля, застал у себя итальянца, который упорно хотел остаться ещё в Неполомицах.

– Делай как хочешь, – сказал ему ксендз Самуэль, – но мой и короля совет таков, чтобы до крайности королеву не доводить. Верь мне, что тебе угрожает опасность. Если бы она не выдала приказов, у неё есть слуги, которые догадаются, что ей может быть приятно. Спасай жизнь для королевской службы. Езжай, прошу.

– Не дальше, чем до Кракова, – ответил Марсупин, – и то на время. Хотя мне там грозит чума, хоть сам больной отсюда выезжаю, не покину Польшу, покуда тут не будет кому меня заменить, либо не буду отозван.

После разговора с ксендзем Мациёвским, видя, что дальнейшее пребывание в Неполомицах стало невозможным, особенно из-за температуры, от которой там избавиться не мог, Марсупин должен был возвращаться в Варшаву.

Болезнь, приобретённая в конюшне, оставила его нескоро, но, борясь с ней, упрямый итальянец не ушёл с места. Окружённый мором, подвергаясь опасности, измученный ужасной лихорадкой, трудно было узнать, из верности ли своему господину, или из ненависти к Боне, он не хотел покинуть города.

Гетман Тарновский посылал к нему курьера с предложением спрятаться у него в деревне, Марсупин отказал, чтобы не потерять с глаз двора и королевы.

* * *

Поездка молодого короля в Литву в глазах всех выглядела переходом власти в великом княжестве к сыну. Всюду говорили: старик отдал великое княжество Августу. Наделение Боной приданым, казалось, это подтверждает. Знали, что литовские паны давно это выпрашивали.

Молодой государь выехал в Вильно, но о том, чтобы разрешить ему править и наделить его властью, речи тогда не было. Казалось, что это пребывание должно было его приготовить к правлению, облегчить ему знакомство с людьми, обычаями и страной.

Объяснением, почему он не взял с собой жену, могло быть то, что несколько лет назад нижний Виленский замок, в котором жило много князей, сгорел и его нужно было отстраивать и приводить в порядок.

Литва радовалась одному отголоску о путешествии, видя в нём неминуемое обещание новой власти, о которой тем настойчивей должна была напоминать, что, казалось, ничего ей не препятствует.

Почти три века прошло со времени объединения двух народов под одной династией. Польский обычай и законы оказали сильное влияние на организацию края, выходящего из векового варварства, из первобытного состояния. Это влияние, однако, не сплотило двух государств, хоть их объединило, а свободы, которые Польша приносила Литве, сами способстволи стремлению к автономии и некоторой обособленности.

Опасность нападения Руси и татар со времени Александра убедила Литву, что тесный союз с Польшей был для неё гарантией от уничтожения – тем не менее они хотели иметь своих удельных князей и представлять отдельное целое.

Несмотря на свободы, завоёванные скорее обычаем, чем правом, Литва всегда отличалась от Польши, правительство в ней давало больше власти правителю, который там был наследником не избранным, а преемственным шляхта имела меньше значения, большие княжеские семьи преобладали в администрации и совете.

Ягеллоны чувствовали там себя аж до последнего более свободными панами, чем в Польше. Литва также выглядела, жила, говорила, заседала иначе. Европейская образованность чувствовалась только в больших семьях. В шляхтиче виден было недавно украшенный драгоценностями боярас.

Литовскую шляхту отличали как мелкопоместный цвет одежды отличал, так и простота обычаев. Два народа соединялись браками, связывались различными отношениями, но их обособленность была ещё очень разительной. Особенно её защищали магнаты, хотя своим значением и превалирущим голосом были обязанны заимствованным из Польши законам и обычаям. Для молодого короля это время путешествия в Литву была решающей в его жизни минутой. Впервые он чувствовал, что освободился из-под нежной, заботливой, но тяжёлой материнской опеки.

Теперь он мог быть собой и осуществить те мечты, которые родила более зрелая молодость. Воспитанник таких людей, как Лисманин, и итальянцев, которые его окружали, Сигизмунд Август умственно стоял на вершине всех задач века.

Он видел, что в Польше и Литве нужно много чего сделать, исправить, поднять. Темперамент и характер, смягчённые женским воспитанием, не делали его способным на борьбу, на завоевание прав, утраченных предшественниками, но в рамках своей власти он имел широкое поле деятельности.

Несмотря на привязанность к матери, которая в то же время была пронизана некоторым страхом, усталостью и привычкой к спокойствию, Сигизмунд Август ясно видел, какой беспорядок, безнравственность, сколько зла породили подкуп, фавориты, Гамрат и Кмита.

После стольких лет беспорядка он обещал себе в Польше и Литве прекрасное новое возрождение.

Самые благородные, самые юные стремления были в его сердце, он мечтал сделать много хорошего. Правда, он был мягким, немного ленивым, избалованным, заранее изношенным молодостью, на распущенность которой мать смотрела сквозь пальцы, но ему самому усталость казалась следствием того, что его никогда не призывали к действию.

Покидая Краков, Сигизмунд Август видел перед собой самое прекрасное будущее, на которое уже теперь мог работать. Отец всегда сурово с ним обходился, чувствуя, что мать его испортила, а, не имея смелости это исправить, освобождение от него давало ему свободу. Но в то же время он, должно быть, хотел освободиться от материнских уз, на первый взгляд не таких тяжёлых, а в действительности гораздо более грозных. Он не мог не видеть того, что она давала ему деньги, любовниц, чтобы самой вместе с фаворитами на его месте править страной.

О ценности таких людей, как всесильный Гамрат, как гордый и жадный Кмита, в сравнении их с Мациёвским и гетманом Тарновским, Сигизмунд Август судил здраво, хоть внешне этого не показывал. Мать стояла на стороне, к которой уважения не имел никто, даже, может, она сама.

Два противоположных лагеря – матери и отца – вели друг с другом борьбу, в которую он вовсе не вмешивался, но первый из них был сильнее.

Брак с Елизаветой, дело отца, который полюбил в ней свою братскую кровь, нашёл Августа равнодушным. Мать, чтобы подстраховаться, дала ему Дземму, любовь и страсть к которой предвидела, рассчитала заранее.

Девушка была красивая, невинная, влюблённая, а Август находил в ней новую прелесть и любовь эта, казалось, надолго обезопасит от всякой другой. Через Дземму Бона хотела им управлять.

До сих пор всё для старой королевы, которая больному Сигизмунду внушала что хотела, складывалось удачно. Марсупин нарушал её планы. Поэтому она горела такой ненавистью к нему, не догадываясь, что вскоре в самом характере сына найдёт опаснейшего врага. Больше всего пылкий молодой король привык к легкомысленной перемене, ни одна женщина долго удержать его не могла. Дземма сильной привязанностью вскоре начала его обременять.

Поначалу он смотрел на Елизавету равнодушно, позже – с жалостью. Эта бедная изгнанница, одинокая, к которой он должен был показать холод и почти презрение, пробудила в нём сочувствие. Она была молода и красива, а мягким характером так отличалась от Дземмы, что один контраст с ней делал её привлекательной. Женоподобный Август имел мягкое сердце, новое всегда было для него привлекательным.

В течение нескольких месяцев отталкиваемый Боной от жены, Сигизмунд тайно к ней привязался. Впрочем, желая высвободиться из уз матери, у него не было лучшего способа, менее жестокого, более эффективного, чем эта привязанность к жене.

Но пока они были в Кракове, он должен был придумать равнодушие, боясь подвергать жену преследованию, размеры и значение которого хорошо знал. Он знал, что мать не отступит перед самыми крайними средствами. Можно было даже опасаться за жизнь Елизаветы.

Поэтому он разыгрывал хладнокровие и отвращение, хотя во время отъезда мысль соединиться с женой уже его занимала. Он рассчитывал на отца, а потом на отдаление, потому что в Вильне Бона, вынужденная присматривать за больным мужем, активной быть не могла.

Отправляя в дорогу, мать, которая временно его получила, наказала каждый день писать ей, письма к жене были запрещены, Бона хотела её кормить своими.

Молодому королю было на руку расстаться с итальянкой, к которой в конечном счёте был привязан только чувствами и привычкой. Её упрёки, требования, ревность его уже очень утомляли. Мать при отъезде шепнула ему, что найдет способ отправить за ним итальянку, но это дело не казалось лёгким. Бона была выставлена на клевету, вблизи видели то, что она делала; на Дземму тоже обратили глаза – Август не ожидал её скоро.

В дороге он почувствовал себя удивительно свободным и весёлым. Весь мир ему улыбался. Хотя о путешествии, сначала запланированном в Мазовию, в Литве не было объявлено, как только разошлась о нём весть, литвины, находящиеся в Кракове, сразу же дали знать в Вильно. Там она пробудила радость и надежды. Кто только мог, спешил и выбирался навстречу молодому королю, чтобы раздобыть место при нём, заслужить милость и обеспечить положение на будущее.

Август ехал медленно, потому что должен был обогнуть зачумлённые места; поэтому гонцы, скакавшие в Литву, опередили его, и паны Радзивиллы, Ходкевичи, Виршиловы, Кишковы, Прунский, кто мог, поскакали на границы приветствовать молодого государя.

Всем им он показался очень серьёзным, не по возрасту умным, умеренным и полным величия. Его находили только немного замкнутым в себе и гордым. Приезд в Вильно, хоть уже с многочисленной группой панов, которые присоединились по дороге, не имел никакого торжественного характера. Это не был въезд в великое княжество, потому что Сигимунд Август ещё не имел права приступить к правлению.

Нижний замок, хотя наскоро частично приготовленный Виршилой для приёма короля, после последнего пожара представлял унылую руину.

В течение долгих лет он стоял пустым, окружающие его дворцы, сады, здания, всё было запущено, а оттого, что он никогда не отличался изысканностью, после Кракова, после итальянских дворцов, какие там строились, производил неприятное впечатление.

С первого взглядя Сигизмунд Август невольно выкрикнул, что замок в корне нужно было обновить и перестроить и послать в Краков за способными рабочими. У него сразу было срочное и неотложное занятие.

Тем временем в одном крыле, очищенном на скорую руку, разместились король и двор. Король Август постоянно жить там не думал, пока замок не будет готов разместить его и жену, но хотел познакомиться с Литвой, край практически ему незнакомый.

Старые замки в Троках, в Лидзе были так же запущены, как в Вильне. Там разместился слабый гарнизон, а лучшие комнаты не имели ничего, кроме лавок и столов, не везде даже были полы, чаще утоптанная земля.

Паны, окружающие короля, приглашали в гости – молодому государю было не до этого. Едва оглядевшись, он начал путешествовать вокруг. Когда возвращался в Вильно, всегда находил там ожидающих воевод из отдалённых земель, которые уже будущему пану спешили бить челом. Не было других дел, кроме как ежедневно сообщать матери. Мысли короля иногда бежали к Кракову и Неполомицам. Мать в письмах, которые могли быть перехвачены, о Дземме ничего не доносила. Король к ней тем более мог остыть и надеялся, что его освободят. Тем временем Дудич с женой, выбравшись в дорогу, вкушал первые удовольствия странной совместной жизни с ней, тяжело их оплачивая. Со времени свадьбы жена ни словом с ним не перемолвилась. Когда нужно было выдавать приказы, она использовала Бьянку.

Петрек в парадном дорожном костюме, на изысканно убранном коне, с упряжью и седлом, сверкающими от серебра, позолоты и камней, ехал у ступени кареты на страже со стороны, на которой сидела Дземма. Итальянка иногда на него поглядывала, присматривалась к нему, делала гримасу и в конце концов выдала приказ, чтобы не заслонял ей вида и ехал по другую сторону кареты. Дудич должен был исполнить волю супруги. На привалах и ночлегах войти в избу, занимаемую женщинами, ему не разрешалось. Всем его утешением была сострадательная, добрая, кокетливая, хотя уже не очень молоденькая, Бьянка, которая выбегала, нося приказы, а при том утешала его и развлекала беседой.

Дземма ехала молчаливая, гордая, раздражённая долгой поездкой, находя всё неудобным и избегая не только встречи с мужем, но даже напоминаний о нём. Петрек, если бы и хотел, это состояние вещей не мог изменить, против него был целый женский полк, а во главе его, помимо Дземмы, старая, злобная, крикливая итальянка. Петрек не единожды совершал путешествие со двором, знал все его неудобства в стране, но оно ему никогда, как теперь, не давало о себе знать.

Дорога всем показалась одинаково долгой, а для Дудича должна была стать невыносимой, потому что не имел даже того утешения, чтобы свободно лицезреть лицо супруги. Она сидела в глубокой карете и чаще всего её личико так было обвязано вуалью, что мало что было видно, или ничего. Когда останавливались, она входила в избу, в которую доступ мужу был запрещён. Он жаловался на это Бьянке, просто говоря: «Уж не съел бы глазами». Бьянка смеялась и советовала потерпеть.

В конце путешествия, когда уже приближались к столице, Дудич, пройдя через мучения различного рода и степени, добрался даже до гнева и желания отомстить. Он проклинал свою прекрасную даму, которая обходилась с ним как со слугой и рабом.

– Подожди-ка! – говорил он в духе. – Придёт коза к возу, тогда я заплачу тебе за эти все мои мучения.

Только он не знал, когда сможет достичь этого счастливого срока.

Не доезжая до Вильна, Дземма отдала приказ, чтобы они заехали прямо в замок, ни куда-нибудь. Она не поняла иначе положения, только, что там, где выше Августа никого не было, где приказывал он, она должна была открыто занять место его любовницы. Она вовсе не думала этого стыдиться; как прежде, так и теперь, она была горда своим титулом.

Дудич сначала был против того, чтобы заехать в замок, хотел искать в городе постоялый двор, итальянка разгневалась, начала его бранить, и сделали так, как она требовала. По правде говоря, Бьянка заметила ей, что молодой король, может, тут, в чужом городе не захочет так открыто демонстрировать любовницу, Дземма не дала ей говорить дальше.

Поэтому весь кортеж въехал в ворота со сороны Трок, медленно следуя к городским стенам, а Дудич по дороге уже проведал, что короля в Вильне не было; он жил тогда в Олице, и не знали, когда он вернётся. Об этом объявили Бьянке, она – Дземме, но итальянка не изменила решения, гордо ответив, что двор и урядники молодого королям её всё-таки знают.

Они не спеша проследовали прямо к замковым воротам, откуда можно было увидеть нижнее строение, целиком заставленное лесами, где трудилось много рабочих. На одной части нижнего замка крыли крышу, другую ещё строили, некоторые стены штукатурили.

Когда они остановились у ворот, вышли некоторые королевские придворные и служба, наконец старший подкоморий и Мерло, любимый каморник Августа. Дудич объявил им о Дземме, которая сама вылезла из кареты и потребовала гостеприимства в замке.

Мерло, который хорошо её знал, покачивая головой, подошёл.

– Короля нет, – сказал он, – а что хуже, нет комнат. В замке всё переделывают, нет ни угла, где бы можно отдохнуть.

Он сразу шепнул тише, что король ему на всякий случай дал поручение, чтобы Дземма, когда приедет, остановилась в городском постоялом дворе. Где? Мерло на сей счёт никакого распоряжения не получил. Итальянка сильно разгневалась и расплакалась, бранясь и жалуясь одновременно, по примеру королевы Боны. Бьянка должна была прижать её к себе, успокаивая, а Мерло указал Дудичу дом богатого купца, в который они могли напроситься, шепнув ему на ухо, что король принимает участие в этой женщине и заботится о ней. Купца звали Сопоцко.

Тогда они должны были повернуть обратно и ехать назад от замка, а Дземма закрывала себе глаза от стыда. Через замковые ворота вернулись в город и только там на Троцкой улице отыскали Сопоцко.

Купец, наполовину русин, наполовину литвин, говорящий немного по-польски, почесал себе голову, потому что имел семьи, а для Дземмы нужно было освободить несколько комнат. Но для короля и великого князя нельзя было отказываться от службы.

Там, прежде чем женщины, привыкшие к удобствам, и Дземма, которая чуть ли не королевой себя считала, сносно устроились, прежде чем их обеспечили всем необходимым, прошло несколько дней. Дудич внизу, в маленькой комнатке, вместе с хомутами, упряжью и сёдлами лежал на полу, а о жене только то знал, что у него постоянно для неё Бьянка деньги из кошелька вытягивала. Два раза в день посылали в замок, потому что Дземма теряла терпение, но король не возвращался, а Мерло совсем не знал, когда его можно было ожидать.

Великая и горячая любовь Дземмы начала переходить в отчаяние и гнев. Она не понимала того, что о ней так забыли, так пренебрегали ею и не предвидели прибытия. Бьянка попеременно то должна была вытерать ей слёзы, то смягчать возмущения и угрозы.

Она хотела мчаться за возлюбленным в Олиты, но Мерло решительно был против этого, рассказывая, что молодой государь был окружён литовскими сенаторами и должен был обратить на себя внимание, поэтому наверняка был бы не рад ей.

Всё это во влюблённой головке Дземмы не укладывалось. Дудич радовался и ждал.

Так прошло долгих десять дней, а о короле никаких известий не было; Мерло лгал или говорил правду, уверял, что Август уже покинул Олиту и находился в другом месте, поэтому его нужно было терпеливо ждать.

Бьянка первая, выйдя однажды утром на улицу в ближайший костёл Св. Духа, узнала о возвращении короля и по возможности скорей эту добрую весть принесла подруге. Дземма вскочила с кровати, в которой провела большую часть дня, велела одевать себя, причёсывать, хотела быть очень красивой и была уверена, что как только король от Мерло узнает о ней, тут же поспешит. Она хотела приказать сразу всё складывать, упаковывать, рассчитывая на то, что ещё в этот день будет царить в замке.

Прошло время до полудня, нетерпение росло, наступил вечер, Дземма начала плакать и жаловаться, в конце концов тёмная ночь накрыла город – короля не было, и даже никакого посланца от него.

Бьянка не хотела рискнуть пойти в замок, старая итальянка боялась, пришлось послать Дудича. Петрек вернулся весьма не скоро, объявляя, что король был очень занят, у него были гости из Киева и Смоленска, и он не мог удалиться ни на минуту.

Мерло советовал быть терпеливым и клялся, что государю сразу же объявил о Дземме, на что получил в ответ только кивок головы. Для гордой и бедной девушки этого унижения и обманутых надежд было слишком много, поэтому она так разозлилась, что подняла на ноги весь дом, и её с трудом около полуночи успокоили.

Весь следующий день снова прошёл также на пустом ожидании и уже наступала ночь, когда один, в сопровождении только верного Мерло, переодетый и с закрытым лицом, приехал король. Дземма выбежала ему навстречу с упрёками, плачем; оставили их одних. Были слышны рыдания, крики, стоны, потом поток резких слов, льющийся из уст итальянки, а вскоре король вышел холодный, бледный, раздражённый внутри, насупленный, сел на коня и уехал.

Бьянка, которая прибежала узнать от подруги, как окончился разговор, нашла её в удивительном состоянии, разгорячённой подавленным гневом, молчаливой; она не хотела признаться в испытанном разочаровании, но очевидно жестоко страдала.

Сначала даже подруге жаловаться не смела, одинаково боялась негодования и жалости, но боль её вынудила.

– А! – воскликнула она, пряча заплаканные глаза на плече Бьянки. – Все они одинаковы, короли и холопы, не имеют сердца, ни один из них постоянно любить не умеет. Мы падаем жертвами. Август! Август, который ради меня пожертвовал женой, поклялся в вечной любви, перестал меня любить. Его сердце остыло. Я несчастна, очень несчастна!

Бьянка пыталась её тем утешать, что молодой король должен был пожертвовать многими вещами, чтобы не портить отношений с литвинами, не дать повода для сплетен, которые дошли бы до Кракова, до старого короля, что нужно было иметь терпение.

Дземма всего этого не понимала, хотела занять место в замке, а король прямо ей объявил, что это ни сегодня, ни позже будет невозможно, что должна остаться в городе. Впрочем, он обещал постараться найти ей отдельный дом, где бы её поместил, но с этим было нелегко, потому что замок реставрировали и рабочих было мало, а княжеские дома в городе почти все были опустевшими.

Кроме того, согласно мнению Дземмы, молодой король показался ей таким изменившимся, таким ужасно холодным, равнодушным, что при воспоминании о нём итальянка впадала в отчаяние.

Бьянке пришлось сидеть у её кровати до поздней ночи, стараясь её утешить. Дземма ещё надеялась воскресить в сердце Августа былую любовь, но уже было видно, что, разочарованная, она готовила ему какую-то ужасную месть.

– Дитя ты моё, – вздохнула над ней Бьянка, – то, с чем ты сегодня столкнулась, мы все прошли, не в наших силах отомстить, у нас нет для этого сил! Тебе осталось только одно: наслаждаться воспоминанием о былой любви, если она не вернётся. Смириться со своей судьбой и остаться богатой пани Дудичевой.

О Дудиче, с отвращением произнося его имя, Дземма и слышать не хотела.

Бедный Петрек от конюшни ходил к каморке, в которой у него имелось лежанка, иногда выходил на улицу ради пива или мёда, и возвращался ждать, что будет дальше. Хотя его не ставили в известность, как обстояли отношения с королём, сам он отлично их видел и оценил. Этот успешный оборот радовал его превыше всяких надежд. Жена должна была переболеть, выплакаться, а он, помирившись с ней, обещал себе воспользоваться королевской милостью, на которую рассчитывал.

После первого бурного свидания с королём Дземма его ожидала сразу на следующий день, но он не появился и даже никого не прислал. Ждала два дня его, он снова появился вечером, тайно, жаловался, что его осаждают литовские паны, что он не свободен и т. п.

Напрасно Дземма старалась его умолять – ни упрёки, ни слёзы не помогали. На следующий день приготовили длинные письма с жалобами к старой королеве, приписывая измену интригам – кто знает? – может, тайным вмешательствам молодой королевы. Потом письма за письмами, описывающие жизнь короля, бежали в Неполомицы.

Он сам также писал к Боне, сначала ежедневно, потом всё реже. Старая королева, которая тоже очень боялась этого путешествия в Литву, из писем Дземмы и из писем сына поняла, что положение её было действительно угрожающим.

Очевидно, Август старался ускользнуть от власти матери, писал меньше, холодней, не всё рассказывал, не слушал её, как раньше.

Само подозрение в желании освободиться привело Бону, которая а своём убеждении делала для сына большие жертвы, в ужасный гнев! Великая любовь к сыну в одно мгновение могла смениться ненавистью к неблагодарному. Но она не хотела ещё верить охватившим её страхам. Ждала.

Тайно отправленный из Неполомиц надёжный придворный прибыл в Вильно следить за молодым королём, прислушаться к тому, к чему там шло.

Действительно, Август всегда покорно отчитывался матери во всём, но в тоне писем, образе поведения чувствовалась перемена, больше независимости, разница убеждений, которую почти не скрывал.

Бона не дала по себе узнать, что делалось в душе, но она кипела внутри гневом после ошибочных расчётов. Если сын должен был её предать, будущее становилось ужасным. Она! Её столкнули с занимаемого положения, Елизавета господствует над ней! Этого она вынести не могла.

Друзья должны были ей помочь. Она была готова посеять панику в стране, поднять гражданскую войну, но никогда не сдаваться.

* * *

В Неполомицах больной король почти целый месяц был вынужден отдыхать. Бона, Елизавета, двор были рядом с ним. Несмотря на то, что порвали всевозможные связи с Краковом, почти не было дня, чтобы кто-нибудь из слуг внезапно не умер. Эпидемия была по-соседству, в Кракове, где Марсупин лежал больной лихорадкой; чума распространялась с огромной силой.

Ко всем терзаниям королевы, страху за короля и за себя, борьбе с Елизаветой, страхам за будущее, вездесущий Марсупин был для неё одним из самых несносных; она не столько, может, его боялась, сколько была возмущена тем, что он ею пренебрегал.

Бона знала, что он постоянно угрожал преследовать двор и молодую королеву, разрешили бы ему или нет.

Мациёвский, об уши которого отбивался гнев королевы, тщетно предостерегал итальянца, чтобы не подвергал себя опасности. Марсупину было важно настоять на своём. Когда уже хотели выезжать из Неполомиц сначала в Корчин, потом к гетману Тарновскому в его владения, до сих пор свободные от чумы, итальянец начал также собираться в дорогу за ними.

Несмотря на то, что был болен, потому что лихорадка до сих пор его не оставляла, он готовил коней и людей к путешествию, которое было решено. В приготовлении к нему произошла только та перемена, что некоторым своим слугам Марсупин купил лучшее оружие, чтобы не быть безоружными в случае нападения.

Однако сам он в него не верил, хоть епископ, Бонер и посланец гетмана пытались его убедить, что Бона не пощадит его жизни.

Чтобы ослабить донесения Марсупина о Елизавете, Бона очень ловко обратилась к своему знакомому, Герберштейну, с письмами, в которых пыталась доказать, что то, что доносили шпионы, было настоящей ложью. У Герберштейна было много причин быть добрым с могущественной пани, но его ответы дали Боне понять, что в Вене и Праге имели очень точные известия о судьбе молодой королевы. Поэтому он советовал перемену, больше заботы, больше участия по отношению к молодой королеве, а в его учтивых письмах чувствовались угроза и неуверенность в будущем.

Всё это Бона приписывала Марсупину. Это он её очернил, он доносил, он первый пробудил подозрения. Она горела непередаваемой ненавистью и жаждой мести.

Епископу Мациёвскому она говорила, что прикажет побить итальянца, но в кругу своих приспешников она грозила ему смертью и кричала, что тот, кто избавит её от негодяя, мерзкого врага, послужит ей. Слушали это люди, до Кракова было недалеко.

Марсупин как раз хотел ехать сначала в Бохни, потом следом за двором, отправив письма к королю Фердинанду, в которых советовал принять серьёзные меры, отобрать у Боны итальянские княжества и т. д., когда одного вечера, уже лёжа в кровати, исхудавший итальянец увидел входящего согнувшегося человека, укутанного плащём; он осторожно оглядывался вокруг. По выглядывающему из-под плащика тонкому концу мечика, какой носили итальянцы, он угадал в незнакомце земляка. Но так как почти все итальянцы принадлежали к лагерю Боны, осторожный Марсупин, увидев боязливо входящего гостя, тут же вскочил с кровати и вынул из-за пояса стилет. Маленькая лампа слабо освещала большую комнату, поэтому лицо приближающегося он не мог легко рассмотреть.

Только когда гость подошёл на несколько шагов и отбросил воротник плаща, его старое сморщенное лицо с лысой головой было освещено лучиком лампы. Марсупин узнал в нём одного из слуг королевы Боны, старого Монкаццио, с которым был в лучших отношениях, чем с другими.

Неаполитанец Монкаццио принадлежал к тем, которые первыми прибыли сюда с Боной. На дворе он выполнял разные функции. Он славился преданностью своей госпоже и готовностью ко всему. Хотя он ни разу не был схвачен на преступлении, ему приписывали разные таинственные и кровавые покушения.

Человек был опасный, но для Марсупина, может, меньше, чем для других. В начале своего пребывания итальянец имел возможность оказать ему большую услугу. У Монкаццио сбежала дочка, к которой тот был очень привязан, итальянец помог ему её вернуть. Старый сбир несколько раз клялся, что этого никогда Марсупину не забудет, а даст Боже, постарается вернуть ему.

Это обещание пришло теперь в голову Марсупину, когда неожиданно увидел его входящего ночью, а знал, что он был с королевой в Неполомицах.

Не показывая ни малейшей тревоги, Марсупин приветствовал его вопросом: «Что вы тут делаете?»

Монкаццио не отвечал, что-то забормотал, бросил на стол шляпу, посмотрел внимательно вокруг, нагнулся к хозяину и спросил:

– Мы одни?

– Совершенно.

– Вы, я слышал, завтра собираетесь в дорогу? – сказал Монкаццио.

– Да.

– Если в Прагу, то с Богом, – говорил дальше прибывший, – если за королевой и королём, signor Giovanni, желаю вам добра, не нужно ехать.

– Почему?

– Мне вас жаль, – ответил Монкаццио.

Марсупин рассмеялся.

– Страхом меня не взять, – сказал он.

Гость молчал, поглядывая на стол.

– Я знаю, что вы не боитесь, – сказал он мгновение спустя, – но ехать вам не желаю.

Он минуту колебался.

– Я обязан вас отблагодарить, предупреждаю, – прибавил он, – вы ужасно надоели королеве. Она вам не простит, ваша жизнь оплачена, вас убьют.

Марсупин, опершись на руку, думал.

– Слушайте, – прибавил Монкаццио, – я всё знаю. Вы сделали всё, что было в человеческих силах, больше ничего не сумеете. Поэтому напрасно отдадите жизнь.

– Но, мой Монкаццио, – ответил Марсупин, – кто будет покушаться на мою жизнь, тот будет подвергать опасности и свою; неизвестно, кто кого убьёт.

– Сколько вас будет? – спросил холодно итальянец.

Марсупин не хотел лгать, вместе с ним могло быть самое большое человек пять.

– Когда против вас, молодых, ловких, неожиданно в определённом месте и времени встанет пятнадцать, никакая сила вас не защитит. Я предаю свою госпожу, – прибавил он, – но ваша смерть ничего ей не даст, кроме того, что насытит её месть. На дороге в трёх местах вас ждут засады, вы не избежите их. Делайте что хотите. Я своё исполнил, не буду ничего иметь на совести, и если окажусь против вас, так же достану меч, как и другие.

Марсупин отвечал на это презрительной миной.

– Если вам есть, за что рисковать жизнью, – добавил прибывший, взяв шапку, – делайте, что хотите.

Он хотел уже встать, когда Марсупин схватил его руку и удержал его.

– Это не напрасные страхи, что от меня хотят избавиться? – спросил он.

– Моим патроном, святым Януарием, его живой кровью, – ответил Монкаццио, – я клянусь вам, что не только не преувеличиваю опасность, но избавил вас от того, что уже излишне и что делает гораздо более страшным. Делайте, что хотите.

Марсупину, измученному болезнью, силы изменили; он вздохнул и задумался.

– Останусь, по крайней мере, на месте в Кракове – сказал он, – пока меня не отзовут и другого не пришлют.

– Сделайте так, – вставил живо Монкаццио, – потому что напрасно отдадите жизнь. Вы ничего не сделаете. Вы так подставили себя, что если бы теперь принесли корону сыну королевы Изабеллы, а Боне – инвеституры на княжества, она ещё бы вам не простила.

– А! Моя несчастная Елизавета! – воскликнул в запале Марсупин. – Невинное дитя в когтях такой гарпии… Что её ждёт!

Монкаццио опустил голову, сжал губы, не сказал ни слова утешения.

– Вы не знаете, – сказал он после долгой паузы, – нашей королевы. До сих пор никогда ей ничего не могло сопротивляться. Царила, господствует, правит, покупает людей или ломает их страхом; к старости она не допустит, чтобы ей диктовали права.

– Но старый король болен и жизнь ему обещают недолгую, – сказал Марсупин.

– Она завладеет молодым.

– Чары! Чары! – шепнул суеверный Марсупин. – Ничего другого.

Монкаццио только усмехнулся.

– Если бы ничем другим не могла, – сказал он, – наверное, и чары не преминула бы использовать. Астрологи смотрят для неё на звёзды, чтобы отметить удачную минуту, доктора приправляют напитки, Бранкаццио собирает золото, для молодых и распутных она имеет своих девушек, короля всегда сломит слезами и криком; у неё слуг, таких, как Гамрат и Кмита, предостаточно.

Он пожал плечами, не кончая.

– Да, – сказал мрачно Марсупин, – всё это имеет вес, но пусть Бона остерегается мести короля Римского и императора. В их силах отплатить за Елизавету, если с её головы упадёт хоть волос.

Не отвечая на это, Монкаццио повторно взял шляпу и встал со стула.

– Я должен восхищаться вашим мужеством, – сказал он, – я бы предпочёл иметь дело сразу с пятью убийцами, чем с чумой, среди которой вы сидите. Я только забежал в Краков, чтобы вас предупредить, а то, что я тут увидел, проняло меня страхом. Наконец, – прибавил он, шагая к двери, – мне не нужно говорить, что, направляясь к вам, я рисковал своей жизнью; сохраните это в тайне.

Марсупин подал грустно руку.

– Будьте спокойны, – сказал он, – вы знаете, что я всё-таки сырного человека не выдал, хоть королева мне палками угрожала, а неужели я мог бы выдать того, кто спас мне жизнь?

Монкаццио исчез. Итальянец долго ходил по комнате, прежде чем лёг спать.

На следующий день он послал письма в Прагу, прося нового посла, который бы его заменил, потому что он уже исчерпал всяческие средства помощи молодой королеве.

Пребывание в Кракове с каждым днём становилось менее возможным, люди так страшно умирали, а случайная помощь, неумелая, не могла предотвратить распространения эпидемии. Единственным эффективным средством было разойтись населению, спрятаться в лесах. Правда, чума иногда таким образом разносилась тоже, но прекращалась, когда ей не хватало добычи.

Город значительно опустел, не стало студентов, закрыли школы, в ратуше, в замке сидели только урядники, а духовенство с чудесным смирением выручало там, где не хватало семьи, опеки и помощи.

Набожность так возросла, как обычно, когда тяжёлая рука судьбы касается людей, которые только в несчастье возвращаются к Богу.

Спустя несколько дней ещё больной Марсупин, попрощавшись с Дециушем на Воле и со своими несколькими знакомыми в Кракове, исчез из города, не рассказывая, что собирался делать.

Беспокойная королева Бона, которая научилась не доверять ему и бояться человека, который не давал себя ничем запугать, когда ей донесли, что Марсупин выехал, и никто не знал, куда, приказала быть бдительней, всё ещё опасаясь, как бы он не нагрянул снова.

Никогда, может, так внимательно не стерегли молодую королеву, старого короля и епископа Мациёвского; Бона была убеждена, что он помогал итальянцу.

Ни одна эта забота не давала ей отдыха. Старый король, за здоровьем которого она следила с чрезвычайной заботой, потому что его жизнь была решающей для её царствования, несмотря на старания лекарей, чувствовал себя плохо. Едва успокоившись, он восстанавливал немного сил; малейшая усталость, беспокойство, нетерпение их исчерпывали.

Королева, окружая его бдительным надзором, предотвращала, чтобы до него доходили только те новости, которые она разрешала. Но этого надзора она не могла распространить на Мациёвского, с хладнокровием без страха, с авторитетом духовного лица исполняющего свои обязанности и не отходящего от короля. Этого ни задобрить, ни устрашить было нельзя, а читала в нём, что знал её и ни один шаг не ускользал от его внимания.

Другой причиной беспокойства Боны был сын. Воспитанный с детства так, чтобы научился только любить и слушать мать, часто наперекор отцу, Август вплоть до этого времени принадлежал ей и рабски шёл по её указке. Даже после брака она торжествовала в том, что смогла оттащить его от молодой, красивой, доброй жены, несмотря на отца, людей, весь свет. Отъезд на Литву, тщательно обдуманный, однако заставил её беспокоиться.

Сначала письма от сына были ежедневные и доверчивые, постепенно в них начала чувствоваться некоторая эмансипация от власти матери, некоторые прихоти собственной воли, немного равнодушия.

Обидчивая, подозрительная, недоверчивая, она читала в письмах, делала заключение из донесений, может, больше, чем они на первый взгляд позволяли, имела предчувствие, что Август захочет освободиться и что вернётся к жене.

Это опасение подтвердили отчаянные письма Дземмы и Бьянки, устные рассказы посланцев из Вильна. Равнодушное отстранение итальянки, которую послала ему королева, задело её как угрожающий симптом. Она испугалась влияния литовских панов, новых людей. Кто знает? Может, возвращения к Елизавете. Письма Боны, не показывая страха, поспешили напомнить Августу о его обязанностях в отношении матери и всех жертвах, какие она для него делала.

Глаза Бона стали оттуда с беспокойством обращаться к Вильно.

Наконец последней причиной её беспокойства была непонятная для неё, непостижимая Елизавета. Здесь всякие обычные расчёты оказались неэффективными.

Бона рассчитывала на слёзы, на отчаяние, на результат беспокойства, которое должно было привести к болезни, и – кто знает? – ускорить смерть, которую ей предсказывали астрологи.

Между тем, Елизавета, как это уже во время свидания с ней заметил Марсупин, не только не выглядела хуже, но к ней вернулись румянцы. Её смех был более весёлым, душевное спокойствие непоколебимым. Она казалась вполне счастливой, не делала выговоров, не жаловалась, не обвиняла Бону и, обнаруживая к ней большое уважение, избегала всякой причины раздражения.

Но именно это спокойствие, это хладнокровие, эта весёлость молодой женщины больше всего раздражали Бону. Хотела, чтобы она плакала и страдала, а дождаться этого не могла.

Елизавета сносила всё. У неё отобрали слуг, она ограничилась оставшимися, её покинули, она находила занятие в одиночестве и жила со своей Холзелиновной. Бона была бы рада удалить и эту подозрительную наперсницу, уволить под каким-нибудь предлогом, обвиняла её в фальшивых донесениях, но доказательств не было, а мать Елизаветы заранее условилась, чтобы старая воспитательница осталась при ней, и её не могли удалить.

За ней и Холзелиновной следили на каждом шагу; из числа четырёх девушек, которых оставили при Елизавете, половина была подкуплена Боной и служила скорее ей, чем своей пани. Ни одно слово, занятие не ускользнули от глаз итальянки, но ловкая Кэтхен умела так устроить, что до старой королевы доходило то, что она хотела.

Со времени отъезда молодого короля его отношения с женой были разорваны. Он не писал ей. Бона тем громче, на зло жене сына, поднимала то, что к ней ежедневно приходили письма. Но, казалось, и это не производит большого впечатления на Елизавету.

Она слушала рассказы королевы и они её удовлетворяли.

Раздражённая Холзелиновна уже в Неполомицах начала уговаривать свою госпожу, чтобы она первая написала мужу и напомнила ему о себе. Со своим обычным внешним хладнокровием Елизавета отвечала ей, что должна ждать, когда муж ей первым напишет, что тогда охотно поспешит ответить, но навязываться ей не подобает.

Кэтхен напрасно старалась ей доказать, что это бы ни в коей мере не унизило её достоинство, а доказало бы привязанность; молодая королева в страхе, как бы не портить отношения с Боной, сопротивлялась.

Каждого посланца из Вильна спрашивали, не привёз ли он письма от Августа; ни один из них ничего не принёс для жены. Но и к матери послы стали более редкими.

Как только король почувствовал себя чуть более сильным, Бона, которой соседство Кракова было неудобным, ускорила отъезд в Корчин. Не объявляли, как долго они там намеревались пробыть, а о дальнейших планах путешествия было глухо.

Одного утра королевский кортеж выехал, кто-то раньше, другие вместе с каретами, которые везли Сигизмунда, Бону и Елизавету.

Молодая госпожа ехала с Холзелиновной, со своим очень маленьким двором и службой, тут же за Старым, который тщательно наводил справки о своей, как он её называл, дочке.

Очень медленное путешествие, заранее обдуманное так, чтобы с чумой не сталкиваться, а заражённые места, если объехать их было невозможно, проезжать без остановки, шло невыносимо долго и не всегда удобно. Редко где можно было остановиться и разместиться без давки. Елизавета переносила это с почти детской неопытной весёлостью, её всё забавляло, даже сама нехватка чего-нибудь и лишение того, к чему давно привыкла.

Прекраснейшие осенние дни, последние цветки, бледные лучики солнца, виды поселений, замков, усадеб, встречаемых людей, рыцарей, духовенства пробуждали её любопытство и не давали почувствовать усталость. Всё это было невыносимо для Боны, которая ехала беспокойная, злая, а призрак Марсупина, внезапно исчезнувшего, всюду её преследовал.

На каждом ночлеге она боялась его встретить, в каждом встречаемом путнике, расспрашивала свой двор, поручала быть начеку. Таинственное внезапное исчезновение итальянца, упорство которого она знала, наполняло её страхом.

В Новом Корчине пробыли недолго. Гетман Тарновский приглашал короля в одно из своих имений, в котором он свободно и безопасно мог пожить какое-то время. Сигизмунд с радостью принял бы предложение, но Бона не терпела, боялась гетмана. Это был враг Кмиты, неприятель Гамрата, союзник Мациёвского, явный антагонист старой королевы, муж великого и независимого духа, один из тех очень немногих, которых итальянка ни сломить, ни обмануть, ни укротить не могла.

Занимающему высшую гетманскую должность Тарновскому уже нечего было добиваться; огромные для своего времени владения делали его одним из самых богатых магнатов не только в Польше, но во всём цивилизованном мире. В XVI веке пятьдесят тысяч золотых червонцев дохода при гетманской булаве и большом имени представляли огромную силу.

Бона распоряжалась такими же большими сокровищами, как он, но была гораздо зависимей него, и только её хитрость, интриги, неразборчивость в средствах делали её опасной.

Кмита, которым она пользовалась против Тарновского, его отъявленный враг, при всём усилии для борьбы с гетманом не дорос до его авторитета и значения. Тарновский обходился с ним чуть ли не презрительно, никогда не бросая вызова, но там, где столкновение было неизбежно, сохраняя своё превосходство. Оба они в глазах родины, которая их знала, авторитетом и популярностью мериться не могли и не стояли наравне. Кмиту упрекали в насилии, безумствах, выходках, в банде разбойников, которая ему служила, когда гетмана никогда никто ни в чём упрекнуть не мог, что могло бы затмить его славу.

Победитель в стольких боях, он был чист и незапятнан и добродетель свою носил высоко, не боясь даже клеветы, которая не могла к нему пристать.

Не было причины отказаться от приглашения Тарновского, которое, хоть Боне было неприятно, было принято.

Двор переместился в спокойное поселение, наскоро приготовленное для его приёма. Там построили сараи, возвели новые дома, а гетман со старопольским гостеприимством принимал государя, не давая ему ничего желать, потому что желания были предвосхищены.

Это было деревенское пристанище, но ни в чём не было недостатка, и в сравнении с Неполомицами было более удобным. Король его облюбовал. Вокруг о страшном море нигде слышно не было и только из Кракова всегда приходили плохие новости, так что о скором возвращении в него нельзя было и мечтать.

Елизавета была там, как и везде, всем счастлива и терпелива ко всему, с чем сталкивалась. Бона, напротив, проявляла всё больше беспокойства, с одной стороны за здоровье и жизнь мужа, с другой – за сына. Август писал реже.

В план Боны не входило, чтобы король разрешил сыну править в Литве; хотела, чтобы он был у её бока, под непосредственным влиянием. Между тем жизнь в Литве, сближение с местными панами чрезвычайно побудили их возобновить старые требования, чтобы Сигизмунд дал сына на великое княжение. Все послы, приезжающие оттуда, привозили письма с требованиями, с похвалами молодого пана, с просьбами к нему.

В Польше уже знали, что на будущем сейме, который Литва требовала для срочных дел, все единогласно будут просить за Августа.

Чтобы Сигизмунд не дал склонить себя к удовлетворению просьб, Бона заранее пыталась доказать мужу, что он не должен делить власть. Хотела, чтобы сын был с ним, в поле зрения, находила его молодым и неопытным.

Король, который избегал споров, молчал.

Чем сильнее Бона убеждалась из донесений, которые ей присылали, что Август не совсем следовал её воле, тем больше она напрягала на мужа, чтобы, пока жив, не выпускал из рук бразды правления.

Из всех лиц на дворе, терпеливо переносящих это скитание по стране, чтобы защитить себя от мора, Бона меньше всех могла с ним согласиться и смириться с необходимостью. Она кричала и раздражалась, что совсем не помогало. Ей не хватало кого-то и чего-то, что могло бы её живей заинтересовать.

Мученица, жертва, королева Елизавета была нечувствительной, молчаливой; Август, которого Бона хотела привести назад, не слушал её и находился в Литве более свободно.

По поручению Боны, чтобы досадить снохе, Холзельновне нашёптывали о том, что выданная замуж Дземма, любовница Августа, поехала в Вильно. Думали, что она об этом объявит своей пани, но воспитательница промолчала, а Елизавета, даже если бы ей об этом донесли, приняла бы новость с равнодушной улыбкой.

Она жила последними словами мужа и той блаженной надеждой, какую они ей принесли. Она любила его и верила ему. Всё его поведение так хорошо истолковывалось боязнью матери, что её вполне успокаивало.

Наконец после долгого ожидания один из посланцев привёз письмо от мужа молодой королеве. Было ли оно написано по приказу, с разрешения, или наперекор Боне, Елизавета не могла понять, но, предугадывая из того, как Бона приняла о нём весть, было определённо ей неприятным.

Вся сияющая молодая королева носила его на груди, не расставалась с ним, и тут же начала думать об ответе.

Это было для неё трудной задачей. Как согласовать нежность, которую хотела в нём выразить, и не пробудить в Боне подозрений? (Потому что та неминуемо его прочитает, оно шло через её послов в Вильно).

Холзелиновна настаивала на самых нежных выражениях, на описании подробностей жизни, какую вела королева, тоскующая по мужу. Елизавета покачивала головкой, молчала, а когда письмо было готово и она прочитала его королеве, оно показалось ей холодным. Елизавета ничего в нём уже изменить не могла, не хотела.

Она шепнула только своей Кэтхен, что Бона будет его читать, что открывать перед ней свою излишнюю нежность не нужно. Кэтхен всегда была противоположного мнения. Она, как Марсупин, советовала выступить более смело, не столько смирения и покорности, и никакого страха.

– В руках короля Римского судьба Изабеллы, дочки Боны, она хорошо об этом знает! В её лице вы имеете лучшего заложника и ничего с вами случиться не может.

Но даже перед этой няней королева не смела открыть то, что на мужа она теперь рассчитывала больше, чем на отца, на любовь, которую, как ей казалось, она завоевала, чем на какую-нибудь милость.

Холзелиновна напрасно хотела отложить отправку письма, оно вышло таким, каким обдумала его Елизавета и звучало следующим образом:

«Хотя я должна надеяться, что вскоре мы с вами встретимся, поскольку время кажется мне гораздо более долгим, чем я хотела бы, я решила ещё этим письмом преследовать ваше королевское высочество. Когда не могу ни руки подать, ни поговорить с Вами устно, пусть хоть письмом, отсутсвующая, напомню о себе.

Ваше королевское высочество, извольте узнать о своей верной супруге и служанке, что я ничего так не желаю, как то, чтобы вы соизволили сохранить меня в своей памяти и искренне в душе вас любящую взаимно любили. Пусть Господь Бог сохранит ваше королевское высочество в добром здравии и пошлёт вам всевозможную удачу, а мне как можно скорее соединиться с королём, паном и супругом моим наимилейшим».

Это письмо Холзелиновна находила слишком слабым, слишком коротким, слишком мало говорящим, когда оно должно было быть открытым и читаемым, что в нём должны искать причины для нового притеснения.

Елизавета чувствовала, что писать больше ей не годилось, и что муж поймёт её.

Уже тогда, когда его отправляли в Вильно, молодая королева после того, как пожила на деревне у Тарновского, потом в Пиотркове, находилась с Сигизмундом Старым в Варшаве. Была весна. Прошло много времени с отъезда Августа. Вскоре в этом году объявили сейм для Литвы, а Август должен был прибыть с литовскими панами в Брест.

Всего этого Бона при всей своей хитрости предотвратить не могла. Она откладывала, имея надежду, что съезду что-нибудь помешает, но всякие надежды её разочаровывали.

Сигизмунд Старый, побеждённый письмами короля Фердинанда и настойчивостью Мациёвского, несмотря на неприязнь Боны, заранее решил, что Елизавета соединится с мужем и поедет с ним в Вильно. Бона даже не могла этому открыто сопротивляться. Письмо Герберштейна давало ей пищу для размышления, она испытывала тревогу одновременно за дочку и свои неаполитанские владения, которым угрожали.

Вся её политика покоилась на задержке, на проволочке, на поиске причин в состоянии здоровья короля, на слухах о чуме, которые становились более угрожающими везде, где были большие скопления народа. Именно в Бресте должен был со всех сторон собраться этот сейм.

Но суровая чума наконец начала и в Кракове стихать, о ней было слышно меньше, а Литва сильно настаивала. Поэтому решили в июне из Мазовии поехать на границу в

Брест, где уже начали делать приготовления для размещения двора. Август обещал незамедлительно прибыть.

Елизавета ждала его приезда как избавления от неволи, но не менее беспокойно ждала его Бона. Вернётся ли он к ней таким же преданным и послушным, как был, или изменившимся и бунтующим? Последние письма велели об этом догадываться, или по крайней мере о тяжёлом переходе, прежде чем вырывающийся невольник снова был бы закован в кандалы.

Заключая из всего, что ей доносили, королева уже не рассчитывала на Дземму. На своём дворе было кем её заменить. Кроме того, она рассчитывала на известную расточительность сына и скупость отца, когда шла о нём речь. Ему, должно быть, нужны были подкрепления, которые мать готова была дать, взамен требуя от него возвращение к прежнему послушанию.

– Холзелин, душа моя! – воскликнула, считая дни, молодая королева. – Он приезжает в июне. Две новые луны сменятся, и мы его увидим!

Кэтхен с каким-то недоверием целовала её руки.

– Моя королева, – шептала она, – вот бы он вернулся лучше, чем уехал.

Двузначная улыбка Елизаветы и её молчание были для воспитательницы загадкой.

* * *

Судьба несчастного Дудича и его прекрасной жены не может быть нам безразлична. Дземма всегда надеялась, что король вернётся к прежней любви, грезила, что её приведут в замок, ежедневно ожидала внезапной счастливой перемены. Но эти надежды её жестоко обманули.

Когда король снова несколько дней не показывался на Троцкой улице, а Дземма не могла истолковать себе этого пренебрежения, хотя Бьянка пыталась её утешить тем, что у него были достойные гости и был очень занят, она уже потеряла терпение и хотела бежать в замок, но Бьянка, опасаясь её вспыльчивости, сама предложила её заменить.

Попасть в замок было нелегко. Одна его часть была недоступна, потому что там велись работы, в другой было тесно от толпы двора и урядников. Но итальянка была рассудительна, ловка и осторожна. Почти не привлекая на себя внимания, она сумела попасть к Мерло, любимцу Августа. – Мой милый пане, – воскликнула она, увидев, что он входит, – придумай что-нибудь для того, чтобы его величество король не был так жесток к бедной Дземме. Она сойдёт с ума от отчаяния.

– А что же я могу тут придумать? – ответил Мерло. – Наш король в Вильне, это не тот, что был в Кракове. Тут он должен глядеть во все стороны, потому что на него отовсюду смотрят. Любовь – это хорошо, но всей жизни отдать ей нельзя.

– Пусть он о ней не забывает! Он должен пожалеть её! – воскликнула Бьянка.

– А она тоже должна его пожалеть! – сказал Мерло. – Королю она всегда мила, но теперь, когда у неё есть муж…

– Муж? – рассмеялась итальянка. – Но это конюший, не муж. Он к ней на порог войти не смеет.

– О, это всё равно, – добавил придворный, который с удовольствием разговаривал с красивой, хоть увядшей, Бьянкой. – Всё-таки король опомнился, что взял жену, и думает о ней.

– Король? А в Кракове и знать её не хотел! – ответила итальянка.

– В Кракове было что-то иное, – начал доверчиво Мерло. – Определённо то, что теперь нашёл к ней сердце. В Кракове он боялся матери, а тут мы никого не боимся.

– Вы забыли, что у старой королевы длинные руки, – сказала Бьянка.

– Всё же до Литвы им будет трудно дотянуться, – ответил Мерло, – а если королева-мать любит сына, то жену у него отобрать не захочет, когда убедится, что он к ней привязан.

Итальянка начала смеяться.

– Привязался! Теперь! Не видя его! Что вы говорите! Вы надо мной шутите!

– Я говорю правду, – сказал Мерло, – и у меня есть на это доказательства. Я вам повторяю, что в Кракове было нечто другое, а тут другое намечается. Лучшее доказательство – то, что король ни о чём другом не думает, только, чтобы в замке как можно скорее устроить комнаты для своей пани, достойные её. Рабочие спешат как могут, а он сам почти каждый день спрашивает об этом. Привозит ковры, портьеры, картины и старается постелить гнездо красивое и мягкое. Хотите посмотреть? – прибавил Мерло. – Могу вас проводить. Комнаты уже имеют предназначение. Пойдёмте.

Сказав это, он повёл грустную и удивлённую Бьянку внутрь нижнего замка, где действительно крутилось много народа.

Одни полировали наружные стены, другие выкладывали в центре пол, вставляли окна, подгоняли двери, красили и забивали.

Мерло показал ей сначала комнаты, предназначенные для короля, потом общие, расположенные около спальни, разделяющей их, наконец для фрейлин, двора, слуг и для пани. Последние были более нарядные, светлые и радостные, словно хотели своей свежестью соответствовать молодости королевы. Под окнами сажали деревья и цветы.

Мерло объяснял ей предназначение каждой комнаты и, проведя так молчаливую девушку через весь ряд зал и комнат, которые в спешке доделывали, а часть их уже почти была готова для приёма, добавил тихо:

– Мне видится, что мы все ошибались, а бедная Дземма больше всех, когда так рассчитывала на королевскую любовь. Он знал, что делал. Теперь ему тут, в Литве, не пристало, бросив жену, любовницами хвалиться, потому что старшие паны плохо бы на него смотрели. Тут обычай более суров. А король ныне сам к жене не так расположен, как нам казалось. Видимо, он только притворялся равнодушным к ней, чтобы не подвергать себя опасности, преследованию.

Бьянка слушала, не веря ушам.

Мерло нагнулся к её уху.

– У короля с женой есть, наверное, тайная связь и договорённость. Я ничего не знаю, потому что и от меня скрывают, но я догадываюсь. Я говорю вам об этом потому, что мне жаль Дземму. Пусть напрасно не питает иллюзий. Что невозможно, то невозможно. Король наделит её приданым и поможет им в хозяйстве, но прежняя любовь не вернётся.

Итальянка была ещё так изумлена и испугана тем, в чём признавался ей Мерло, что сначала потеряла дар речи.

– Что будет с моей бедной подругой, – сказала она наконец, – я в самом деле не знаю. Она любит сейчас, может, больше, чем когда-либо, но о её судьбе никто, кроме меня, не волнуется. Такова наша доля, потому что мы служим вам только игрушкой. С Дземмой король сделает что ему угодно, но что будет с матерью? Думаете, Бона стерпит воссоединение супругов, которого не хотела, и поклялась их разлучить. Не забывайте, что пока старый король жив, она тут всесильна. Она очень любит сына, правда, – прибавила Бьянка, – но когда разгневается и начнёт ненавидеть, хотя бы собственному ребёнку, не простит измены.

Мерло покрутил ус.

– Неужели мы были бы вечно у неё в неволе? – сказал он потихоньку.

– Может, молодой король, – прервала итальянка, – слишком рассчитывает на материнскую любовь, думая, что она ему ради неё всё простит, но…

Бьянка, не заканчивая, по-итальянски, движениями рук и лица старалась показать Мерло, что Бона, однажды взбешённая, будет неумолима.

– Но мы от неё убежим в Литву, – со смехом сказал придворный. – Что нам тут делать?

Бьянка иронично улыбнулась.

– Увидите! – сказала она. – Что она сделает, я не скажу, но что не простит и сыну, в этом я уверена.

И, задержавшись на минуту, она задумчиво шепнула:

– Стало быть, у него есть тайные сношения с женой?

– Но я этого не говорю, – сказал немного растеряно Мерло. – Я догадываюсь, ничего не знаю. Гляжу, что он для жены всё обдумывает, слушаю, что каждый день только о ней говорит, я видела, что её изображение привёз с собой и разглядывает его каждый день… как же мне не подозревать, что он её любит?

Бьянка, которая принимала к сердцу историю своей подруги, стояла и слушала, заломив руки, и на её глазах появились слёзы. В её груди кипел гнев, может, пробуждённый тем, что это напоминало ей собственную судьбу.

– А значит, – сказала она спустя мгновение, выходя из замка на двор к городу, – мне тут нечего делать, а теперь я должна думать, как поведать грустную правду Дземме, которая о ней не догадывается, не предчувствует.

– Будьте здоровы, – добавила она, прощаясь вынужденной улыбкой с Мерло, – я должна поспешить к этой бедолаге.

Действительно, посланница всю дорогу думала, с чем вернётся домой. Сразу отобрать у Дземмы всякую надежду она не хотела.

Поэтому, отвечая на настойчивые вопросы, она солгала, что Мерло был занят, что в замке царил страшный беспорядок, потому что поспешно обновляли жилые комнаты, и по этой причине почти ничего узнать не могла.

Дземма хотела уже лететь сама, но спутница смогла её остановить. Она не перечила, когда, безутешная и раздражённая, та вновь стала надеяться и ждала короля.

Но этот и следующий день прошли, а король не дал признака жизни. Нетерпение и гнев росли с каждой минутой.

Уже на третий день нельзя было скрыть, что король снова на более длительное время выехал в Олиты, не выдав никаких приказов относительно жизни и размещения итальянки.

Видя её раздражённой и ошалевшей, Бьянка наконец решила не скрывать дольше и не дать ей напрасно заблуждаться надеждой. Вечером она присела к её кровати и, начав с жалобы на непостоянство мужских сердец, наконец открыла то, что говорил Мерло. Его домыслы в устах Бьянки приняли иную окраску; Бьянка объявила, что была уверена в тайных связях короля с женой.

Впечатление, какое эти грустные слова произвели на

Дземму, было неизмеримо сильным, её крики и рыдания разбудили весь дом; доведённую до безумия успокоить было невозможно.

Утром Дземма уже поклялась отомстить королю и его жене и искала средства, как это осуществить. Она рассчитывала на Бону, будучи уверенной, что она в собственных интересах разрешит это дело. Не зная, что делать, она то срывалась ехать к Боне в Пиотрков или Варшаву, то, подумав потом, – отправить к ней гонца.

Но кого? Письмо не могло рассказать обо всём. Дудич, который пришёл ей в голову, был не способен выполнить посольство. Стала просить об этом Бьянку. Итальянка одна боялась путешествовать. Весь следующий день провели на совещаниях, на которые старая итальянка тоже была вызвана. Но ни она, ни Бьянка не хотели отправиться в эту поездку и подвергнуть себя первому гневу старой королевы.

Поэтому остановились на том, что с письмом поедет Дудич. Бьянка пошла объявить ему об этом, не распространяясь насчёт содержания письма, которое он должен был отдать в руки королевы.

До сих пор послушный Петрек приказ своей госпожи принял холодно.

– Не поеду, – сказал он коротко. – Уже достаточно задаром вам прислуживаю, чтобы старые кости по дорогам бить для вашей фантазии. Пусть просит, кого хочет, я не двинусь.

Неожиданное сопротивление, которого Бьянка сломить не могла, удивило Дземму – первый раз невольник посмел оказать ей сопротивление. Но сейчас даже его нужно было пощадить, а то если бы и он покинул…

Подумав, итальянка велела позвать его. Это доказательство благоволения его ещё до сих пор не встретило. Дудич пошёл нарядиться, намазал усы и важным шагом вошёл в комнату жены. Дземма должна была притворяться мягкой, но не могла притворяться веселой.

– Первый раз я имею к вам просьбу, – сказала она, – да и ту вы отказываетесь удовлетворить.

– Потому что мне уже тяжело поднимать это ярмо, —

сказал Дудич. – Я, помимо приказов, доброго слова от вас не слышал.

Дземма поглядела на него и вздрогнула. Он показался ей ужасным; подумала, что это был её муж, господин, и из её глаз побежали слёзы.

– То, чего я от вас требую, – сказала она, – нужно не мне самой. Это срочное дело королевы-матери, которая будет вам благодарна. Поэтому, приобретая для вас её милость, я хотела, чтобы вы сами поспешили.

Некрасноречивый Дудич, опустив глаза, машинально трепал перо от шляпы, которую держал в руках.

– Поедете? – спросила Дземма мягко.

– Что делать! На этот раз – ответил Петрек, – признаюсь, что даже для королевы, нет желания. Лошадь тащит, – прибавил он, – но ей также корм нужно задать, а я его не видел ещё.

Итальянка многозначительно улыбнулась.

– Сдаётся мне, – сказала она, – что корм за меня, и за себя даст королева. Езжайте, только поспешите, сделайте хорошо, а будут вас спрашивать, подтвердите то, что королева найдёт в моём письме.

Бьянка взялась наполовину ввести в курс дела Дудича, который постепенно подобрел.

Так, наконец, после совещаний, написании письма и сборов, которые протянулись несколько дней, Дудич выехал, оставив людей жене, с одним слугой.

Как он проехал Литву до границы, как потом ему пришлось расспрашивать, где искать старую королеву, потому что ему о ней говорили всегда по-разному, и одни велели ехать в Пиотрков, другие в Варшаву, этого нам расказывать не нужно. У Дудича было время подумать о себе и своём положении, вздыхать о тяжёлой барщине, какую нёс ради прекрасных глаз своей госпожи. Король с королевой были тогда в Мазовецком замке на берегу Вислы, откуда им было ближе ехать на сейм в Брест. Этот замок, незнакомый Дудичу, опоясанный вокруг лесами, на маленьком пригорке у самой Вислы, тесно окружённый стенами, после Кракова ему не казался слишком значительным, да и Вильно рядом с ним не проигрывал. Старый замок, построенный и перестроенный, состоял из стен, слепленных вместе и немного обещающих. В городе постоялый двор нелегко было найти.

Дудичу, который приехал злой, и всё ему было не по вкусу, даже смешной мазурский диалект, как он сказал, казался холопским.

Вынужденный не очень объявлять о своём приезде и о цели путешествия, Дудич провёл день на ознакомлении, пока не встретил кого-то из доверенных лиц на дворе Боны, которому рассказал, что ему необходимо увидиться с госпожой, потому что привёз важные новости.

Чуть только начало смеркаться, когда до его постоялого двора возле костёла Девы Марии, близ замка, потому что там всё ещё была толкотня, пришёл итальянец, чтобы проводить его к Боне.

Сначала его посадили в тесную приёмную, где было полно разных дорожных сундуков и ящиков, отобрав у него письма. Прошло много времени, прежде чем их прочитали и самого Дудича привели к королеве, за креслом которой стояла только та монашка Марина с глазами ящерицы, сопровождающая государыню тогда, когда никого больше из двора не допускали.

На столе Дудич увидел разбросанные письма, которые привёз, а Бона сидела с распухшим, нахмуренным, отвисшим лицом, такая страшная, какой Дудич её не помнил.

Прежде чем он приблизился, она, казалось, испепеляла его глазами, и крикнула, рукой разметая письма:

– Что ты привёз мне? Правда ли это? Не может быть! Дземма с ума сошла. Что же там в Вильне делается?

Петрек холодно, но подробно начал рассказывать, как напрасно они пробивались к королю, который почти не хотел их знать. Он подтвердил и то, что для молодой королевы поспешно готовили замок, а что касается подозрений, что Август тайно сносился с женой, не мог сказать ничего.

Боне эта новость так была неприятна, что она не очень ей поверила. Вернуть утраченную власть над больным мужем было для неё легко, но над сыном, который однажды вырвался из рук, она знала, что может быть невозможно.

Она знала его слабость, мягкое сердце и предчувствовала, что жена так же его охомутает, как прежде он был в её власти. Отступничество сына привело её в отчаяние. Она приписывала его неловкости Дземмы, глупости Бьянки, и на всех начала сетовать, ругать их и угрожать им.

Дудич в нескольких словах начал оправдываться.

После короткого разговора, потому что королева была слишком разгневана, чтобы долго его вести, Дудича отправили до завтра. В прихожей его подхватили поджидающие его придворные девушки Боны и отвели к себе, требуя, чтобы он рассказал им о своей жене и Бьянке. Но Дудич был осторожен, и они мало что от него узнали; только из настроения его и королевы они могли догадаться, что произошло что-то неожиданное и нежеланное. Дудич, не в состоянии жаловаться на короля, жаловался на литовскую «ботву», как он её называл, на дикий обычай, на всё.

На другой день в сумерках отвели его к королеве, которая была уже немного остывшая, но, вчитавшись в письма и подумав, донесение Дземмы приняла к сердцу. Она уже не сомневалась в предательстве сына, в коварстве Елизаветы, в тайных сношениях. Её ненависть к снохе ещё усилилась обиженным самолюбием, что её посмели одурачить и обхитрить. В духе она угрожала суровой местью.

Единственным утешением было то, что её астролог, постоянно глядя на звёзды, решительно не обещал, что молодая государыня будет долго жить. Но и короткий триумф над ней, был невыносим. Она потеряла сердце Августа, а сможет ли его вернуть, было сомнительным.

Она уже думала отправить в Вильно вместо Дземмы другую молодую очень красивую девушку, на которую когда-то король бросил взгляд, но неопытный ребёнок сам один ничего сделать не мог.

Бона строго наказала Дудичу, чтобы с женой из Вильна не выезжал и старался во что бы то ни стало попасть к королю, а Дземме поручила написать, чтобы доносила ей обо всём и потерянную милость (по собственной вине) пыталась вернуть.

Это посольство, в целом очень для Боны желанное, для

Елизаветы угрожающее, Дудичу не принесло совсем ничего. Бона не дала ему и не обещала награду за службу, побрюзжала и отправила назад в Вильно.

Петрек, не смея долго гостить в Варшаве и не имея там дел, незамедлительно поехал обратно, не очень спеша, потому что ничего хорошего найти в Вильне не надеялся.

Во время этого его путешествия итальянка, выслав жалобу королеве, несмотря на это, не забывала стучать к королю, задабривать Мерло Бьянкой, которая ему нравилась, и следить за Августом, который редко и коротко показывался в Вильне, чтобы посмотреть работы по замку, так что часто, когда Дземма узнала, что он приехал, и посылала к нему, он уже выехал в Троки или в Лиду.

В охолождении короля сомневаться уже было нельзя, он не только совсем остыл, но даже забыл, что что-то должен был для неё сделать. Мерло клялся, что напоминал пану о Дземме, но с каждым разом король сбывал его молчанием и многозначительным взглядом.

Пылкая итальянка страдала, плакала, болела, выдумывала различные способы сближения, которые осуществить не могла, наконец она начала ужасно тосковать.

В то время был на дворе Августа, среди прочих итальянцев, один, которого звали Теста, а по его обязанностям дали ему прозвище il Cavalcatore, потому что объезжал королевских коней. Мужчина был лицом и фигурой очень красивый, молодой ещё, весёлый, а оттого что был в милостях у пана, был горд и смел.

Однажды повстречавшись с Бьянкой, когда она разговаривала с Мерло, он был рад, что нашёл итальянку, и на следующий день после отъезда Дудича заявился к ней.

Бьянка, которой принять его было негде, хотя была ему рада, отвела к Дземме. Увидев эту итальянку, легко догадаться, какой он воспылал к ней любовью. Гордая женщина, хоть ей это льстило, вначале принимала его очень сурово, не давая к себе доступа, но итальянец был ловок, льстец, знаток женщин, и это его вовсе не обескуражило.

Кроме иных талантов, Теста пел, хотя не профессионально, приятные весёлые народные песенки.

Невзначай вошло в привычку, что он приходил вечером, садился и кокетничал с обеими итальянками, иногда вызывая у них смех; в конце концов он стал там желанным гостем, потому что развлекал их.

Дземма стала на него смотреть более милостивыми глазами. Он был в фаворе у короля, она хотела использовать его как посредника, потому что Мерло казался ей неловким.

Итальянец обещал гораздо больше, чем надеялся сдержать, потому что на самом деле не имел у Августа того доверия и близости, чтобы осмелиться ему что-то сказать. Введённая в заблуждение обещаниями, Дземма всё больше нуждалась в итальянце и дала доступ в дом, в котором он просиживал.

Так довольно долго это тянулось, а Августа в постоянных разъездах итальянка не могла поймать, пока, наконец, по совету Тесты, она не выбралась за город, когда он должен был вечером возвращаться из Трок, и дерзко заступила ему дорогу. К счастью, король был почти один, потому что с ним были только его придворные. Когда её увидел, он остановился, потому что над ним, может, возобладало милосердие, и, отдав коня придворному, он дальше шёл пешим вместе с ней.

Дземма, зная, что второй раз у неё, может, не получится так легко встретиться с королём, она выпалила упрёки и страшные жалобы. Даже припомнила ему обещания и клятвы, оплакивала своё несчастье, угрожала покончить с собой. Таких сцен Август не любил, а сердце имел мягкое.

– Успокойся, ради Бога, – сказал он, – я не забыл о тебе, но обстоятельства изменились; король не господин себе, а скорее нас пристало бы называть невольниками, чем королями. Не требуй от меня того, чего не могу дать.

– Я ничего не хочу, кроме сердца! – плача, ответила итальянка.

– Я не отбирал у тебя его, оно у тебя, – сказал король, – но перед всем светом эту любовь показывать не могу. Не достаточно, что я женат, ты вышла замуж, не спросив меня, а это тоже нас разделяет.

– Как? – крикнула Дземма. – У меня никакого брака нет. Я не знаю никакого мужа. Я взяла его единственно для того, чтобы была возможность распоряжаться собой и сюда прибыть, а вы меня, король и господин, укоряете в том, что мне дороже всего стоило и было жертвой для вас.

Сигизмунд ничего не отвечал.

– Слушай, Дземма! – сказал он решительно. – Я сделаю для тебя и для себя что только могу, но на жизнь со мной не рассчитывай. Сейчас она невозможна. Само пребывание твоё здесь будет мне неприятно; езжай, куда хочешь. Мужу и тебе помогу, когда получу власть, а это наступит скоро.

Услышав этот приговор, Дземма зашаталась и с криком упала бы на землю, если бы стоявшая неподалёку Бьянка не схватила её за плечи. Король немедленно велел подать себе коня, и поехал в замок. Когда пани Дудичева пришла в себя, её отчаяние перешло в гнев и в ужасное желание отомстить. Она потеряла всякую надежду, её жизнь была испорчена.

В течение нескольких дней Бьянка была вынуждена не спускать с неё глаз, прятать стилеты и не дать ей достать яда. В конце концов, однако, она настолько успокоилась, что с угрозами на устах решила вернуться к королеве.

Мерло по приказу Августа через пару дней принёс несколько сотен золотых червонцев и просьбу, чтобы покинули Вильно. Дземма бросила деньги на пол, но Бьянка их ловко собрала. Она не хотела даже ждать возвращения мужа, а оттого, что Теста отпросился в Краков и предложил сопровождать её, все итальянки вместе с ним пустились в дорогу к Варшаве.

Странная судьба хотела, чтобы они с Дудичем где-то незаметно разминулись, так что тот, приехав в Вильно, нашёл комнаты пустыми, и только неоплаченный долг, который он должен был оплатить.

Хозяйка ему напрямую ответила, что его жена выехала с итальянцем кавалькатором.

Что делалось с Дудичем, когда он узнал о своей участи, никто не угадал, потому что он нахмурился, сильно захлопнул рот, заскрежетал зубами, но ни сказал ни слова.

Он молча заплатил долг, дал отдохнуть коням, выспался сам, а когда нечего было делать, пошёл попрощаться с Мерло и собирался в погоню за женой. Увидев его на первый взгляд таким равнодушным, королевский придворный удивился. Об итальянце кавалькаторе речи не было. Отъезд итальянки Дудич приписывал недоразумению. Спрошенный о том, где бывал и что слышал, он сказал, что ничего не знает, кроме того, что старая королева с молодой живёт в Варшаве. Мерло нашёл его до избытка замкнутым и молчаливым.

На следующий день Дудич был уже на коне и выехал, расспросив о ближайшей дороге в Варшаву, уверенный, что там найдёт жену. Поскольку королеве она уже была не нужна, он думал забрать её к себе в деревню и, закрывшись там, смягчить и вынудить её жить с ним лучше.

Но Петрек лучше разбирался в соли и в торговле ею, нежели в женских сердцах и итальянском темпераменте.

* * *

Всевозможные усилия Боны, чтобы отсрочить съезд в Бресте, были напрасны. Выдали письма и старый король, хоть не очень сильный, за несколько дней до срока отправил часть двора, за которым отправился он и две королевы малыми днями по направлению к Бугу.

Бона ехала в молчании, бледная, с заплаканными глазами, не разговаривая со снохой, меряя её взглядом, выражение которого пронимало Елизавету тревогой. Смирение, послушание, подчинение, все средства для смягчения этого приглушённого гнева, который не вырвался, потому что не имел ни малейшего предлога, который мог быть оправдан, были со стороны Елизаветы напрасны. Практически каждый день она сталкивалась с досадными неприятностями, которые она должна была проглатывать в молчании, скрывать и делать, наперекор им, радостное лицо. Бона по совету своего астролога и лекаря, предупреждённая, что для молодой королевы может быть опасно раздражение, казалось, рассчитывает именно на него, чтобы вызвать болезнь, о которой знала, симптомов которой ждала.

Но по какой-то особенной прихоти судьбы Елизавета, которую, возможно, счастье бы сломило, притеснение выдерживала геройски. Холзелиновна, бдящая над ней, каждый день благодарила Бога за то, что он прошёл без происшествия. Она боялась, как бы этот пароксизм не случился с королевой в ту минуту, когда на неё смотрели двор и король.

До сих пор, когда Бона говорила Сигизмунду о болезни снохи, он обвинял её во лжи. На самом деле несколько раз от усталости, после слёз, после сильного переживания ночью на Елизавету находило это онемение, когда, кроме воспитательницы, никто не был его свидетелем. Это переходило в сон до утра, и хотя на следующий день она была бледной и лицо свидетельствовало об усталости, Холзелиновна отрицала болезнь и сама Елизавета уверяла, что здорова. В этом, как в других делах, Боне теперь не везло, а при её резком характере легко догадаться, до какого состояния это её доводило. Готова была хвататься за крайние средства.

Ежедневные тайные консультации с лекарями были вызваны не одним состоянием здоровья короля.

Путешествие в Брест, надежда на соединение с мужем, освобождение от невыносимых уз чудесно подняли ослабленную весенним воздухом королеву Елизавету. Её личико вновь зарумянилось, губы улыбались ещё милей; она обнимала Кэтхен и ручалась ей, что никогда, никогда уже болеть не будет. Холзелиновна ехала с сильным и непрекращающимся страхом. Она знала, что любая моральная встряска, душевные страдания могли внезапно вызвать пароксизм, а тех хватало, благодаря Боне.

Наконец после долгого, медленного путешествия рядом с широко разлившимся ещё весенним Бугом показался сначала Блотков, потом серый, состоящий по большей части из деревянных домов, Брест Литовский.

Для съезда была выбрана весенняя пора, потому что собравшиеся в местечке литовцы никоим образом поместиться не могли. Стояли вокруг лагерем.

Кроме литовских панов, кроме шляхты, к боку короля приставили немало польских значительнейших урядников и сенаторов.

Когда Сигизмунд Старый и обе королевы приехали в Брест, Августа там ещё не было, его обещали на следующий день. Кто-кто, а Бона ждала своего сына с самым живым нетерпением, чувствуя, что эта встреча должна решить будущее. Не то чтобы она хотела от неё отказаться, обнаружив, что Август к ней изменился, имела ещё силы для борьбы с ним, но предпочла бы избежать худшей ссоры с собственным ребёнком, которая увеличила бы число её противников.

Сердце матери, женщины имеет предчувствие и видит заранее – и Бона, хоть ещё старалась питать иллюзии относительно того, что ещё сумеет завладеть Августом, что не даст ему освободиться, чувствовала, что, после одиннадцати месяцев, проведённых в Литве, он вернёться к ней не таким, чем когда ехал туда.

Все эти литовские паны, которые его там опередили и выехали приветствовать короля на мост между Блотковом и Брестом, согласно превозносили Августа, хвалили и заранее благодарили отца, что им такого пана дал. Король не любил этих чрезмерных похвал, и принял их молча. Бона, казалось, глазами наказывает ораторам воздержаться от них. Отвага Елизаветы увеличивалась.

На следующий день, согласно обещанию, прибыл Сигизмунд Август, уже зная об отце, матере и жене, и торжественно в костёле с ними встретился. Все его так долго не видели, жена нашла его изменившимся в лучшую сторону.

Можно было сказать, что он выезжал из Кракова юношей, возвращался из Вильна серьёзным мужем. Эта зрелость была отображена во взгляде, лице, фигуре и каждом движении. Он был красив и неувядшая красота молодости цвела на его лице.

Когда он здоровался с отцом и матерью, его взгляд упал на стоявшую за ними жену, которая от этого взгляда задрожала, даже почувствовала тот таинственный порыв (Aura epileptica), который обычно предшествует онемению, но великая сила воли превозмогла эту опасность.

Публичное приветствие жены было относительно холодным, но Боне показалось рассчитанным, чтобы её одурачить ложью. Август, хорошо знающий мать, которая в эти минуты пыталась казаться радостной, видел, что она была разгневана и только боролась, чтобы показать ему нежность.

Буря была неминуема… молодой король был к ней терпим.

После того как пропели благодарственный гимн, после благословения, старый и молодой король, обе королевы, сопровождающий их прекрасный двор, все ехали в замок.

Несколько часов заняли пиршество, беседы, приём приехавших особ; Бона первая пошла в свои комнаты и через придворного объявила сыну, что в тот же день будет его там ждать, а увидиться и поговорить нужно обязательно. По старой привычке, Август поспешил бы к матери, однако на сей раз он заставил достаточно себя ждать, так что только высланный за ним Опалинский привёл его к Боне.

Королева сидела, опершись на стол, и не бросилась ему на шею, как когда-то, глаза её горели огнём, губы и руки дрожала, грудь резко вздымалась.

Сын вышел с радостным лицом, но холодный.

Уже молчание Боны было угрожающим.

– Ваше королевское высочество, – сказала она с ударением, – вы стали очень серьёзным в Литве и забыли о матере. Не знаю, заслужила ли я это…

Вздох подавил её речь.

Не наклонившись, чтобы поцеловать руку матери, Август стоял.

– Мне кажется, – ответил он, – что и я не заслуживаю упрёков. Чем же я провинился?

Бона заёрзала на стуле.

– Я не стану лгать, – воскликнула она, внезапно раздражаясь. – Ты вернулся другим. Ты отдал себя в руки людей, кои являются моими врагами.

– Я? – ответил Август. – Для этого я вовсе не чувствую себя…

– Верь мне, – прервала резко Бона, – что каждый твой шаг, чуть ли не мысли твои мне известны. Я любила тебя и люблю, желаю тебе добра. Ты неблагодарный.

– Но в чём же я виноват? – холодно спросил Сигизмунд Август.

– О, ваше величество, ударьте себя в грудь! – начала быстро королева. – Мне, матере, это легче почувствовать,

чем сказать и перечислить. Несколько месяцев, как постоянные письма почти перестали приходить, тон их изменился, в некоторых я нашла взгляды, совсем противоположные моим. Наконец…

Она вдруг замолчала, платок, который был у неё в руке, бросила на стол и ладонью вытерла глаза, начиная плакать.

Затем в двери, которая находилась за королевой, так что она не могла её видеть, вздрогнула тяжёлая портьера, часть её приподнялась и на её тёмном фоне показалось бледное лицо Дземмы, с гневными глазами, уставленными на Августа.

Молодой король грозно взглянул и, уже имея ответ на устах, сдержал его; Бона резко заёрзала на сидении – призрак итальянки исчез.

Королева так привыкла всегда к гневу примешивать слёзы и разыгрывать с мужем сцены, которыми его утомляла и в конце концов побеждала, что невольно хотела теперь начать с сыном подобный спор, когда, взглянув на него, она изменила это расположение. Не было необходимости использовать с ним эти трюки, она имела право победить его материнским авторитетов.

Она гордо подняла голову.

– Ваше королевское величество, – начала она громче, – вы дали мне почувствовать, что нельзя рассчитывать даже на собственного ребёнка, что я окружена изменой и предателями. За несколько месяцев ты заметно изменился, королева Елизавета и её приятели заполучили твоё расположение.

– Я не имел с ними связей, – сказал Август.

– Явных нет, но тайно.

– Я ничего не делаю скрытно, – ответил король.

– Это упрёк, что я себя веду таким образом? – крикнула королева.

Август промолчал.

– Я старалась спасти достоинство вашей королевской семьи, сопротивляясь приказам короля Римского, который вместе с императором хотел бы сделать из нас своих рабов. Посылают нам сюда послов со всё более тяжёлыми требованиями, вынуждают угрозой, а мы должны поддаваться и быть послушными? На меня падает вся их злоба потому, что защищаю тебя и рискую потерять свои неаполитанские владения. Вместо благодарности старый король, его совет, подкупленный императором, который, я знаю, присылает подарки ксендзу Самуэлю, наконец, и ты принимаете сторону, противоположную моей.

Август терпеливо выслушал эти речи, а Бона в конце ещё добавила:

– Даже сюда, в Брест, ещё снова отправили посла с новыми требованиями.

– Но, ваше величество, позвольте сказать мне, – ответил молодой государь, – что эти требования справедливы.

Бона нахмурилась и ударила рукой по столу.

– Ты теперь так думаешь! Да! – воскликнула она. – А я, защищая тебя от жизни с больной женщиной, которая может заразить тебя своей болезнью, не права была?

– Королева Елизавета вовсе не больна.

– А откуда ты знаешь, ты, который одиннадцать месяцев её не видел, когда я ежедневно на неё смотрю? – подхватила Бона. – Значит, ты сам признаёшь, что имел тайные донесения, мне не веря.

– Не тайные, а явно свидетельствуют о королеве те, что её также постоянно видели, – сказал Август.

Увидев, что сын не уступает, на глаза Боны навернулись слёзы.

– Значит, ты думаешь, – выкрикнула она, – сгибаться перед королём Фердинандом и, послушный его приказам, забрать жену? Я слышала, что ты в замке уже приготовил помещение для неё?

– Да, – ответил король сухо. – Я не имею и не могу иметь никакого оправдания; я её муж, должен жить с ней. Вы сами в письме к Герберштейну писали ему, что у меня есть собственная воля и могу поступить, как хочу. Таким образом, я поступаю согласно вашему совету, воспользуюсь своим правом.

Бона поднялась со стула.

– Кто сказал тебе о письме к Герберштейну? – крикнула она.

– Но оно не было тайной, – отвечал Сигизмунд Август.

Королеве уже было нечего на это сказать, она в гневе плакала, вытирая слёзы и ёрзая на стуле, словно с трудом могла на нём удержаться.

– Значит, – добавила она, – и ты со мной разрываешь, не хочешь ни совета, ни моих благодеяний, ни сердца! Очень хорошо, но соизвольте помнить, что поссориться со мной можно, но задобрить меня потом – никогда; соизвольте помнить, что я тут ещё в этом королевстве, пока мой господин и король жив, кое-что значу, а если бы даже Бог его у меня взял, у меня есть друзья и будут защитники.

– Меня мучает то, – сказал холодно Август, – что ваше королевское величество уже сейчас считаете меня своим неприятелям, не сыном, когда я ничего не сделал.

– Как – ничего? – прервала Бона. – Вспомни, как мы расставались, и как встречаемся сегодня. Ты падал мне в ноги, когда я тебя снабдила в дорогу, потому что тебе не с чем было бы ехать в Литву, если бы не мои благодеяния.

– За которые и сейчас я благодарен, – прервал Август, – но не знаю, как показать мою благодарность.

– Мне не надо никаких знаков благодарности… для себя ничего, – начала, возвышая голос, Бона, – я желаю тебе добра. Ты не должен дать унижать себя королю Фердинанду и позволять навязывать жену.

Она поглядела на сына, лицо которого выражало постоянное решение.

– Ни для короля Фердинанда, ни для императора я сделаю то, что жену заберу, – сказал он сухо, – но для собственной совести. Это долг. Бедная королева достаточно вытерпела, наступило время, чтобы заняла положение, на какое имеет право.

– Право?! – иронично повторила Бона. – Право? Ни одного гроша приданого она до сих не внесла, живёт по нашей милости.

Эта неловкая вставка намёка о приданом покрыло румянцем лицо молодого короля, который живо добавил:

– В своём письме король Фердинанд объявляет о выплате значительной части суммы приданого через несколько месяцев.

– А! На обещания они всегда горазды, – рассмеялась Бона.

Разговор, казалось, исчерпан. Королева знала то, в чём хотела убедиться; молодой король тоже чувствовал, что прежние отношения с матерью навсегда были порваны и изменились. Сильную, пылкую любовь должна была сменить ненависть.

Даже не приближаясь к матери, которая сидела, развалившись на стуле, он низко поклонился и направился к двери. Бона, наверное, ожидая чего-то ещё, вскочила, будто хотела бежать за ним, и, сразу сдержавшись, кивнула головой и упала на подлокотники сидения.

Сигизмунд Август, немного задержавшись в прихожей, где его ждали каморники, вернулся в покои жены, которую видел только издалека.

Занимаемые ею комнаты были такими узкими и неудобными, что в главной из них большая портьера отделяла её половину от спальни, в которой сидела Холзелиновна.

Казалось, Елизавета ждала мужа, сидела за столом, перебирая открытую шкатулочку, в которой содержались письма отца, матери, братьев и сестёр. Выражение почти детской радости оживило её немного бледное личико.

Было видно, что в эти минуты надежда делала её счастливой.

Услышав вдалеке шаги, она догадалась о любимом, желанном муже, объявив о котором в двери, сам придворный ушёл. Август вошёл свободной походкой и с ясным лицом, оглядел комнату, улыбнулся. Королева встала и робко, сдерживаясь, сделала несколько шагов вперёд, здороваясь с ним низким поклоном.

– Я пришёл только на минуту, – сказал Август, – спеша объявить моей милой пани, что отсюда мы вместе поедем в Вильно. Поэтому делайте приготовления к этому.

Елизавета сложила руки и, не умея словом, отвечала долгим благодарным взглядом.

– Как долго мы останемся в Бресте, не знаю, – прибавил Август. – Верьте, что я хотел бы как можно меньше.

Сказав это, молодой король, который, казалось, не осмеливался подойти ближе, и даже руки её не коснулся, внимательно изучал её глазами, а его лицо свидетельствовало, что скромная, мягкая, боязливая молодая пани схватила его за сердце.

– Тут столько людей на нас смотрит, столько дел нужно уладить, – добавил Август, – что вы не будете удивляться, что много времени не могу с вами провести. Вознагражу себя в дороге и на месте в Вильне.

Сказав это, он поклонился с рыцарской галантностью, рукой приветствовал королеву, которая склонилась перед ним, и быстро вышел.

Холзелиновна так боялась для своей госпожи сильного впечатления при этой встрече, что всё это время стояла у портьеры на страже, а чуть только дверь закрылась, прибежала к Елизавете, которая сидела в кресле. С беспокойством опустившись перед ней на колени, она вглядывалась в её личико, которое на мгновение побледнело, но румянец живо на него вернулся. Руки королевы сплелись на шее воспитательницы

– Ты видела его? – шепнула она. – Как он красив, как божественно красив, какой он серьёзный, какой сладкий голос его уст, какой взгляд, кормящий жизнью, что за музыка в этих словах, что за изящество в движениях! Ты видела, когда он со мной попрощался? Но ты, ты, моя Холзелин, не читаешь, как я, в его глазах, голосе и речи, которая для меня имеет другое значение. Я чувствую то, что он хочет поведать, а не говорит, что думает. Кэтхен! Мы будем счастливы!

И, прижавшись к её уху, шепнула:

– А, Бона будет в ярости, она, что так хотела видеть меня под своими ногами, умоляющую о милости!

Успокоившаяся воспитательница встала, пытаясь отвлечь свою госпожу, чтобы слишком не дала себя захватить сильным чувствам, пыталась её развлечь, подвела к окну, показывая отряды, коней и оригинальные наряды постоянно приезжающих в замок панов.

Брест был полон, огромный съезд, и даже послы короля Фердинанда там оказались, которые, по совету Марсупина, не давали покоя старому королю.

Чуть только Сигизмунд Август вернулся в дом, который он занимал в городе, когда ему объявили подканцлера, ксендза Самуэля. Епископ Плоцкий поспешил туда, желая опередить иное влияние и действовать на пользу молодой королеве, поскольку не знал, как был расположен молодой король, а Бону боялся.

Сигизмунд Август пошёл ему навстречу с тем чуточку более радостным лицом, которое привёз из Литвы. Епископ любезно его приветствовал… они сели вдвоём в первой комнате.

– Я спешил поздороваться с вашим высочеством, – сказал ксендз Самуэль, – и предупредить вас, что король-отец сильно желает, чтобы однажды недоразумения с королём Фердинандом окончились. Даже сюда прибыли послы, настаивая на том, чтобы королева Елизавета поехала с вами в Литву.

– Но это дело решённое, – сказал молодой король, – не вижу для этого никакой помехи. Мы все согласны. До сих пор, правда, было негде разместить королеву. Замок после пожара не был отреставрирован, а пока мы туда переедем, он будет готов.

– Слава Богу! – сказал тот, складывая руки. – Права Божьи и людские, справедливые желания семьи и старого короля будут удовлетворены.

– Да, – подтвердил Август, – я этому так же радуюсь, как король, отец мой, ибо хотел этого.

Найдя молодого государя таким неожиданно послушным, епископ уже только мог поздравить и благословить. Тем не менее внезапная перемена пробудила в нём любопытство, потому что согласие принять жену объявляло или разрыв с матерью, или какое-нибудь коварство с её стороны. Этого епископ боялся и хотел лучше объясниться.

– Так, ваше королевское высочество, – сказал он, – значит, вы удачней, чем мы, что над этим напрасно работали, смогли убедить королеву-мать, что дольше откладывать не стоило.

Он взглянул на короля, глаза которого были устремлены в пол.

– У королевы есть предубеждения, которые нелегко победить, – сказал он, – она иначе на это смотрит, до сих пор не соглашается, но я буду вынужден поступить вопреки её желаниям. Сама она, отвечая Герберштейну, выразила в письме, что у меня есть собственная воля, использовать которую в моей власти. Я должен был ей это припомнить и обратиться к этому.

Он поднял глаза на епископа, который радостно захлопал в ладоши.

– Очень удачно! Вы очень справедливо поступили, ваше высочество. Принимая дословно ответ королевы, всю вину вы возложили на себя.

– Королеве Елизавете я объявил, что отсюда мы вместе едем в Вильно, – добавил Август.

Мациёвский вздохнул. Разговор о будущем сейме протянулся ещё какое-то время, после чего Мациёвский уехал.

На минуту оставшись один, король велел позвать подкомория своего двора.

– Извольте объявить итальянцу кавалькатору Тесте, – сказал он, – что впредь в его услугах я нуждаться не буду. Распорядитесть, чтобы ему выплатили его жалованье и пусть возвращается откуда прибыл.

Не объясняя больше, король на этом закончил. Он чувствовал себя обиженным Дземмой, сначала этим замужеством, потом тем легкомысленным приёмом в товарищи по путешествию итальянца. Таким образом бывшая королевская любовница наносила ему урон, показывая, что она легкомысленная и обычная придворная.

Дземма вернулась, как мы видели, на двор Боны, которая, может, ещё что-нибудь строила на её желании отомстить и на её красоте, и на мягком сердце сына. Перед приездом короля появился также Дудич, преследующий жену, которая не хотела его знать.

Он должен был просить аудиенцию у королевы Боны, чтобы пожаловаться ей и просить, чтобы выдала ему супругу, но разгневанная королева обругала его, что не умел обращаться с женой, что не заслужил её симпатии, что совсем был недостоин такой половинки, и избавилась от него, ничего не обещав.

Дземма осталась с фрейлинами, а для мужа была недоступна.

Дудич, не зная, что делать, куда обратиться, ждал приезда Августа; пошёл с просьбой к Мерло, чтобы выхлопотал ему аудиенцию, и решил просить у него помощи.

При таком стечении народа и дел было нелегко найти свободную минуту. Молодой король также не хотел вдаваться в это дело, но разрешил Мерло с утра, когда одевался, впустить бедного Дудича, который, поклонившись до земли, начал сетовать. Он жаловался на Тесту; король заткнул ему рот тем, что уже уволил его и слугой его не был.

– Заступитесь, ваше королевское величество, – добавил Петрек, – скажите вашей милостивейшей матери, чтобы отдала мне жену.

Король пожал плечами.

– Я могу это сделать, – сказал он, – но заранее предвижу, что она не послушает мою просьбу.

Дудич сильно визжал, считая огромные потери, какие уже понёс ради неблагодарной. Ему велели прийти на следующий день. Наедине с матерью Август редко теперь бывал, и избегал того, чтобы не подвергаться пустым упрёкам; но он хотел отдалить Дземму. Теперь он её стыдился.

После обеда зайдя на минуту в столовую комнату в стороне, Август проговорил, что Дудич ему жаловался и требовал отдать ему жену.

– Люди и в том меня готовы обвинять, – прикрикнула Бона, – что я даю ей приют! Но это моя старая воспитанница и служанка. Спряталась под мою опеку, потому что муж – грубиян неотёсанный, который с ней обращаться не умеет. Я не держу её, может ехать, куда хочет, но выгнать не имею сердца.

Она будто с упрёком поглядела на сына, что у него не было сердца. Август шепнул, что из Вильна она ушла с Тестой и показала себя легкомысленной.

– Теста! – ответила Бона. – Сопровождал вместе её и Бьянку. Он также пожалел покинутую всеми, потому что и ты её в Вильне бесчеловечно принял, хотя раньше была тебе очень дорога.

– В Вильне на меня смотрели тысячи глаз, – ответил Август. – Я не мог сделать того, что она хотела, потому что она прямо в замок ломилась.

– Она тебя любит, – сказала Бона тише, – вины её я не вижу.

Король молчал.

– Мне кажется, – добавил он, отходя от Боны, – что она сделала бы лучше, вернувшись к мужу.

– А! Вернуться не может, – рассмеялась Бона, – ибо никогда с ним не была.

На этом посредничество короля окончилось. Когда Дземму спросила, она гордо ответила, что Дудича, простого батрака, знать не хочет и жить с ним не думает. О Тесте речи не было, который как бывший кавалькатор молодого короля искал себе место на дворе у одного из влиятельных панов, и легко его мог получить.

Когда потом Дудич появился у молодого короля, Мерло ему от его имени сказал, что от королевы и от Дземмы ничего не добился.

– Что же мне делать? – рыдал Дудич.

– Ба! На вашем месте, – ответил Мерло, смеясь, – я признал бы за ней победу и знать бы её не хотел.

– Это не может быть! – воскликнул Дудич. – Люди надо мной будут смеяться.

– Они уже и так смеются, – ответил Мерло.

– Ну, тогда нужно убедить, что я, когда что решил, умею на своём поставить.

– Как? – спросил Мерло.

У Петрека уже был, как оказалось, весь план в голове.

Девушки королевы ходили купаться в Буг, их сопровождала пани Дудичева. Место, в котором под ивами и лозой они искали прохлады и отдыхали, было отдалено от города и обозов. Упрямый Петрек хотел устроить там засаду, похитить жену и увезти её домой. Он признался в этом Мерло, который смеялся и потакал.

– Как вы думаете, – спросил Дудич, – прикажет меня старая королева преследовать?

– Не думаю, – сказал Мерло, – у неё здесь достаточно дел, а Дземма ей теперь не так нужна, чтобы излишне о ней заботиться. Если вы так сумеете, чтобы сразу у вас её не отобрали, никто, небось, за ней не погонится, разве что Теста, а тот сил не имеет и людей не соберёт.

Спустя несколько дней вечером разошлась новость, что из фрауцимер старой королевы похитили прекрасную итальянку, и как в воду канула, когда пошла купаться. Охмистрины и девушки, которые с нею были, особенно Бьянка, рассказывали, что видели, когда какие-то вооружённые люди связали ей рот и отнесли в карету, которая немедля галопом пустилась к тракту.

А оттого что и Дудич исчез, и Мерло не был обязан хранить тайну, вскоре узнали, что он забрал собственную жену, за что зла на него не держали.

Теста же, который у Ходкевичей нашёл место, не мог и не думал её преследовать. Королева Бона сетовала об этом насилии сыну, который очень сильно ручался, что ни о чём не знал.

– Ваше величество, вы выдали её за этого человека, – сказал он, – о чём я вовсе не знал; ничего удивительного, что он потребовал свою собственность.

Королева Елизавета хорошо знала о Дземме и всегда её боялась, поэтому великое бремя упало с её груди, когда Холзелиновна пришла объявить, что итальянку похитил муж и увёз неизвестно куда.

– Лишь бы королева Бона вины за это происшествие на нас не возложила, – произнесла Елизавета, – потому что чуть что, это всегда на мой счёт приписывают.

Молодая государыня правильно угадала, потому что действительно со двора старой королевы пустили информацию, что послы и люди короля Римского по наущению королевы Елизаветы подговорили совершить кражу и помогали в ней.

Хотя итальянка не казалась уже опасной, все были рады, что от неё избавились, а Август, когда Мерло об этом рассказывал, не сказал ни слова. Его любовь к ней давно угасла.

Чем ближе был день закрытия сейма и отьезд мододых короля с королевой в Литву, тем сильнее Бона неистовствала; она предпринимала всевозможные усилия, чтобы если не запретить отъезд, то по крайней мере его отсрочить. Дошло до того, что она показывала жалость к Елизавете, которая в Литве могла быть лишена лекарей, когда в Кракове они были на выбор, а состояние здоровья требовало внимательного ухода.

Но у Августа было два доктора – поляк и итальянец – которые, может, и не равнялись славой со Струсем и астрологами, докторами Боны, по его мнению, их было достаточно.

Зная, как раздражало мать каждое более нежное сближение с женой, во время пребывания в Бресте молодой король видел её мало, коротко и только издалека, что она хорошо понимала и не жаловалась на это. Она полностью жила в том блаженном будущем, какое себе обещала.

Напрасно Бона тайно интриговала, чтобы отсрочить передачу Августу власть над Литвой. До сих пор послушный Сигизмунд поддавался усиленным настояниям не только Литвы, но и польских сенаторов, находя справедливым, чтобы тот, кто после них должен был взять бразды правления над всем краем, отасти учился трудному искусству править людьми.

Это было решено, объявлено, и Бона со своим лагерем, у которого в Литве было мало сторонников, потерпела крупное поражение. Это словно предсказывало ещё более крупные потери.

Прежде всего её мучило то, что сын в то время, когда был в Бресте, не только не старался вернуть её расположение, заново подпасть под её волю, помириться, но явно избегал всяких возможностей оставаться с ней наедине, и с большим уважением, но с ещё большей холодностью с ней обращался.

Она плакала теми горькими слезами гнева, которые не приносят облегчение боли, но ещё отравляют. Все, кто к ней приближался, находил её более дикой, более неприятной, более недоступной, чем когда-либо. У неё осталось только единственное оружие: несметные сокровища, собранные в Кракове и Хецинах, которые и теперь ещё умела приумножить. Старый король, хоть слабый, ещё обещал жить, а покуда он был на троне, она чувствовала себя госпожой. На сына она уже вовсе не рассчитывала, но не думала ему уступить. День смерти Сигизмунда должен был быть началом борьбы.

* * *

Каким образом съезд, созванный в Бресте, стянув туда обеих королев, задержал их в этом приграничном поселении, в неудобном лагере вплоть до октября?

Ответ на этот вопрос, может, нужно спросить у старой королевы, которая, на первый взгляд ни во что не вмешиваясь, умела, не сама, а через своих, так ловко интриговать, что всегда что-нибудь сдерживало отъезд из Бреста.

Чем скорей хотели молодые супруги соединиться, а Август наконец взять бразды правления Литвой в свои руки, тем Бона, ещё рассчитывая разделить сына с женой и сохранить над ним свою власть, мудрей откладывала окончательную развязку.

Она хвалилась тем, что в Литве у неё было много друзей и союзников; тем временем те, что в правлении Сигизмунда Старого действительно через неё и Гамрата выхлопотали там должности и платили за них, чувствуя, что Бона теряет власть над сыном, все обратились к нему. Помощь, на которую она рассчитывала, подвела её.

С Августом же, вместо того, чтобы помириться, отношения стали такими враждебными, что уже в Бресте двор молодого короля, который был ему предан, с двором Боны и Гамрата был явно на вражеской стопе.

Где бы Август не столкнулся с приспешниками Боны, доходило до дерзостей, до угроз, и только старшие не допускали драки.

Молодой король по доброй воле не приходил к матери, видел её только рядом с отцом или публично, не шёл к ней, и она тоже, показывая ему гнев, не приглашала его к себе.

Раздражённая и гневная, она давала почувствовать это Елизавете равно как и Августу, и обоим старалась навредить у отца.

Что до первой, как раньше, так и теперь, королеве не везло, что до другого, Сигизмунд, немного ревнивый от того, что сыну показывали больше любви, легче прислушивался к клевете и подозрениям. Он и сейчас не показывал ему более милостивого лица, бурчал, жаловался и всегда ему было, в чём упрекнуть. Всё это время Бона держала Елизавету при себе и Сигизмунде, так что доступ к ней мужа был практически невозможен. Август приходил ненадолго, чтобы поздороваться с женой, шептал ей, чтобы имела терпение; она ему, бедная, улыбалась, в его взгляде черпая силу для выдержки, и так целые месяцы проходили на выжидании.

Между тем, Сигизмунд, если не болел, то слабел и явно терял силы, а со здоровьем уходила прежняя сила духа. Чтобы приобрести свободу, он, часто сам не ведая, чего Бона от него требовала, соглашался на всё. Итальянка умела использовать это положение.

Наконец, когда после стольких тщетных усилий поездка в Литву неизменно входила в программу, а наступающая осень начинала угрожать дорогам и воздуху, нужно было определить день отъезда. С какой радостью услышали о нём молодая королева, Август и литвины, которые ждали своего будущего великого князя, дабы отвезти его в Витовтову столицу, описать трудно. Бона стиснула зубы, а глаза её говорили: «И там вас моя рука достанет!»

Наконец наступил этот торжественный день прощаний, с богослужением в костёле, с поклонами, с объятьями, со слезами, и вся свита, сопровождающая молодого короля, радостно отправилась к Тыкоцыну, Гродно и Вильну.

Эта свита богатейших панов, потомков наиболее известных семей, которая окружала Августа, была прекрасна. Молодая пани могла смотреть на неё с гордостью.

Радзивиллы, Ходкевичи, Пруньские, Виршилы, Гастольды в тех нарядах, какие в то время были в ходу на всём Божьем свете, каждый также с отборной и нарядной горсткой людей, с каретами, лошадьми, пажами, оруженосцами окружали алую карету своей молодой госпожи.

Среди тех молодых и важных магнатов некоторые личности отличались таким вкусом и элегантностью, что обращали на себя внимание. Старики с бородами, ниспадающими на грудь, юноши с перьями на шлемах и позолоченных нагрудниках, с разноцветными щитами у сёдел, с татарами, плечи которых украшали золотом обшитые колчаны, яркие цвета слуг, препышные кони растянулись на тракте на милю. По очереди то одна горстка, то другая приближалась к карете и несла возле неё караул.

Август не мог ехать вместе с женой в карете, но сел на коня в обществе Радзивиллов и Ходкевича, сопровождая её у ступеньки кареты.

Елизавета с Холзелиновной занимала наполовину открытую карету, так что она свободно могла бросать взоры на любимого супруга. Наконец после такой долгой тоски они были вместе, были одни и ничто и никто не мог им помешать быть друг с другом и любить, вечно, вечно…

С бьющимся сердцем королева думала только об этом, и ей казалось, что в глазах мужа читала ту же мысль, обещание вечной любви. Они пережили страшные, долгие месяцы испытаний, переболели доступ в этот рай, который их ждал.

Когда теперь ей в голову приходил суровый, издевающийся взгляд Боны, она ещё дрожала. Он, казалось, её преследует; казалось, эти глаза, покрытые нахмуренными веками, она видит перед собой. Тогда она обращала взгляд на Августа, который ехал весёлый, улыбающийся и такой красивый.

Она дёргала Кэтхен и шептала ей на ухо:

– Смотри! Смотри! Разве не видно в нём короля и пана? Разве это не самый красивый из рыцарей и самый благородный из людей?

А про себя повторяла:

– Теперь ничего, ничего уже разделить нас не может, ничего, разве что смерть. Даже смерть не разлучит, потому что наши гробы на вечный покой встанут рядом.

Видя её такой взволнованной, Кэтхен в сильной тревоге пыталась её успокоить. Она долго боялась этой встряски любимого существа, а теперь внезапного счастья аж до безумия возбуждённой воспитанницы.

Осень, хоть и поздняя, как если бы небо благоприятствовало долго преследуемым, выделила дни безоблачные и прекрасные. На деревьях держались листья, живо раскрашенные красками осени, в воздухе летали серебряные нити волшебной пряжи, солнце мягко светило на небесной лазури. В воздухе был запах сухих листьев и колосьев, у дороги последние цветы бледными головками приветствовали королеву, которую всё забавляло как ребёнка.

И хотя местность вдоль дороги вовсе не была красивой, хотя часто и долго тянулись жёлтые пески с чёрными пихтами и ещё более чёрными кустами можжевельника, королева всё находила красивым, восхитительным.

Ночлеги и выпаски по причине значительного числа людей и коней должны были так назначать, чтобы для молодой пары нашлось для отдыха несколько комнат. Остальные останавливались в хатах, сараях и в богатых и заранее разбитых палатках, в которых, может, не раз было удобней, чем под кровлей. В лагере царило веселье, чувство какого-то освобождения, которые отражались на всех лицам, звучали в каждом слове. Тот, на кого взглянула молодая пани, ей улыбался, с радостью бежал послужить и на что-нибудь пригодиться. Казалось, все, паны и слуги, были равно в неё влюблены. Ничего другого было не слышно, только похвалы красоте, обаянию и выражению доброты, разлитому по её лицу.

Солнце ярко зашло за тёмные леса, когда весь этот кортеж остановился, наконец, у старой усадьбы, которую ста-новничьи приготовили для короля и королевы. По тогдашнему обычаю для такого приёма достаточно было четырёх стен, лавок и столов, остальное ехало на повозках. Стелили ковры, расстёгивали опоны, покрывали пол, столы, даже двери и окна, приносили дорожный инвентарь, и в мгновение ока пустошь волшебно превращалась в нечто наподобие дворца.

Совсем так же в Краковском замке, когда в одной из пустых зал король с королевой хотели посидеть с гостями, слуги приводили их в порядок. В камине уже горел огонь из сухих ольховых дров, которые горели таким красивым разноцветным, спокойным пламенем.

Комнат было достаточно для всех и спальня с уже растеленной кроватью ждала супругов; а напротив, на накрытые столы приносили миски и жбаны, чтобы они не ждали ужина. Всё складывалось волшебно, а прекраснее всего то, что Елизавета нигде не боялась встретить взгляда Боны, что могла смело поднять глаза, смотреть и говорить мужу, а он также не боялся показать ей свою любовь. Холзелиновна с детских лет никогда не видела своей воспитанницы такой счастливой, такой весёлой и такой красивой от этого счастья, сияющей. Она не могла на неё насмотреться. Только этот необычный блеск её глаз, это сильное волнение немного её беспокоили.

– А! Боже мой! – думала она. – Если она безнаказанно перенесла столько боли, разве не могла бы вынести счастья? Оно даёт здоровье и жизнь.

За столом супруги сидели вместе и Литва пила за здоровье молодых, желая им царствовать долгие годы, и клялись в верности и любви. Даже обычно серьёзное и слегка грустное лицо Августа приобрело более радостное выражение, он помолодел. Холзелиновна постоянно стояла за стулом своей госпожи, сама ей прислуживая; какой-то страх не позволял отдалиться ни на шаг. Иногда чувствуя её за собой, Елизавета с улыбкой оборачивалась, наливала ей вино, подавала еду, но старухе ни пить, ни есть не хотелось.

После ужина король с литвинами вышел к дому, потому что ночь была звёздная и прекрасная, а вокруг веселился народ, приятно было слушать.

В душе Августа, как и в сердце Елизаветы, лежал какой-то покой и чувство освобождения. Он впервые был сам себе господин и пан над государством, над которым имел гораздо более сильную власть, чем отец в Польше. Его отцы и праотцы правили этой землёй, это была его отчизна. Он чувствовал там себя как дома и ему было отрадно.

Ему было отрадно, когда думал об этой бедной жене, от которой жестокая рука матери отделяла его так долго.

Он обещал вознаградить эту несчастную жертву за всё, что она выстрадала ради него. Он лучше всех знал, чем могло быть это преследование на каждом шагу, эта неумолимая ненависть.

В спальне Холзелиновна, не давая приблизиться к королеве, сама снимала с неё дорожные одежды, которые достаточно её обременяли, потому что в карете на глазах людей она должна была быть нарядной. Сама распустила ей волосы, чтобы собрать их на ночь в шёлковую сетку; сама надела белую одежду, предназначенную для кровати, огляделась, всего ли хватало, и вышла, поцеловав ей руки, не дальше, как к двери, которая вела в комнату, предназначенную для женщин.

С бьющимся сердцем, молясь, она встала там на часах.

Щель в двери и специально приподнятая портьера позволяли ей видеть всё, что делалось в спальне. А любопытство держало её прикованной к порогу – боялась за своего бедного ребёнка. В сумерках она увидела короля, на котором была длинная одежда, подбитая лёгким мехом.

Елизавета, голова которой покоилась на подушках, поднялась. Неспешным шагом Август подошёл к кровати и увидел белые руки, вытянутые к нему.

– Мой король! Мой господин! – шептали уста.

– Моя Елзо, – сказал, наклоняясь к ней, Август, – так долго нужно было ждать эту минуту счастья… так долго…

– А! Всё забыто, – шепнула королева, – ты мой, я твоя служанка.

И Холзелиновна видела, как Август склонился к Елизавете, чтобы поцеловать её в губы, как его обняли белые руки – и крик отчаяния вырвался из уст короля.

Эти руки, которые хотели его обнять, вдруг остыли, напряглись, замерли, упали; глаза застелил туман, голова скользнула на подушки; Августу казалось, что он уже только труп держал в дрожащих руках.

Едва услышав этот крик, прибежала испуганная Холзелиновна. То, чего она опасалась, об отвращении чего молилась, пришло как молния отравить первый час счастья.

Король стоял испуганный, когда воспитательница, давая ему знаки, подошла к кровати и, медленно укладывая королеву, встала перед ней на колени.

Август молчал и был как безумный.

– Обморок, – сказала Кэтхен тихо, – милостивый пане, нужно её так оставить, не трогая, ничего не делая, это пройдёт само. Это ничего! Ничего!

Но она говорила напрасно, Август словно не слышал.

Ему приходило в голову то, что рассказывала мать; то чувство, что держал на руках труп, охватило его дрожью суеверного страха и неким отвращения. Значит, сама судьба была против него, и в тот момент, когда должен был быть счастливым, начать блаженную жизнь с любящим его существом, холодная рука судьбы вставала между ним и ею.

Уставившись на трупную бледность лица жены, Август стоял, не в состоянии двинуться; он стоял как вкопанный, и его глаза сушили слёзы, которые не могли из них брызнуть.

Проклятие матери, какой-то фатализм, неумолимая судьба… Счастье как разбитый хрупкий сосуд лежало у его ног. Оставалось бедное, невинное существо, которое велела любить жалость, и от которого отталкивал страх.

Холзелиновна, склонишись над королева, высматривала признаки, по которым научилась заключать о длительности пароксизма. В этот раз он, должно быть, будет долгим, и королева должна будет подкрепиться после него долгим сном.

Положив её на изголовье, накрыв, воспитательница слегка потянула за одежду всё ещё стоявшего в остолбенении Августа и повела за собой к двери.

Сложив руки, она опустилась перед ним на колени.

– Милостивый король, – начала она голосом, прерываемом рыданиями, – ваше величество, пане! Не тревожьтесь, избыток счастья вызвал у неё обморок… королева так вас любит и так долго была несчастна и так много вытерпела! А! Пусть это вашего сердца у неё не отбирает.

И она схватила край королевской одежды, целуя его и обливая слезами. Она подняла глаза. Август стоял мрачный, бледный, удручённый.

– Это был не обморок, – сказал он, с трудом находя слова, – это был не обморок. Это была, эта есть та несчастная болезнь, которой мне угрожали.

Он заломил руки. Холзелиновна молчала, опустив голову. – Завтра, – сказала он тихо, – она ни о чём знать, ничего помнить не будет. Клянусь вам, ваше величество, почти целый год не было подобного случая. Избыток впечатления.

Август медленно провёл рукой по глазам и лбу.

– Такова моя и её доля, – сказал он сам себе. – Куда только не тянется моя рука, всё рассыпается в пыль. Не поднесу ко рту ничего, чего бы мне судьба не отравила. Сердце отца забрала у меня мать, сердце матери забрало у меня жену, а жену вырывает у меня рука Божья!

Он заломил руки.

– В чём я провинился?

И, не отвечая и не глядя на Холзелиновну, Август, как сонный, вошёл в свою комнату, едва добежал до стула и бросился на него, пряча голову в ладонях.

У кровати Елизаветы стояла на коленях Кэтхен и заливалась слезами. Она смотрела на мёртвое личико, на оцепеневшие, напряжённые руки, на трупную фигуру девушки.

Пароксизм не скоро начал отходить; задвигались пальцы рук и губы, казалось, вновь складываются в улыбку. Из них вырвался лёгкий вздох. Но глаза не открылись. Уставшую охватил глубокий, крепкий сон, который Холзелиновна хорошо знала. Он должен был продлиться до утра, после него наступала страшная и долгая слабость.

На рассвете в лагере уже было заметно оживление, но около старого дома подкоморий по приказу короля просил сохранять глубочайшее молчание. Август равнодушно объявил, что сам чувствует себя немного нехорошо и, вероятно, будет вынужден там отдохнуть.

Узнав об этом, прибежал встревоженный подчаший Радзивилл. Все литовцы, которые входили там в окружение короля, были ещё люди старого кроя и обычая. Ни один из них не понимал ни болезни, ни усталости. Падали для сна на голую землю после несколькодневных трудов и вставали с неё бодрые и здоровые. Больные шли в баню и пили старый мёд. Радзивилл тоже ничего другого королю не рекомендовал, только баню.

– Ничего мне не нужно, кроме капельки отдыха, – сказал ему король, когда его привели в избу. – Думаю, что королева тоже рада немного отдохнуть, потому что она слабая и достаточно намучилась в Бресте.

Некоторые отряды на рассвете уже выступили вперёд, поэтому нужно было посылать за ними, чтобы поступали согласно этому изменению.

Уже был день, но прикрытые окна не впускали его в спальню, когда королева проснулась и увидела Холзелиновну, сидевшую у её кровати. По её взгляду воспитательница поняла, что она не могла вспомнить, ни где была, ни что с ней случилось.

Она с испугом огляделась вокруг.

– Моя Кэтхен, – шепнула она, – где мы? Что со мной случилось? Я спала, не правда ли? Спала! А! Это был чудесный сон. Он пришёл ко мне, я чувствовала его рядом, он склонился ко мне, затем ночной мрак всё застелил… темнота пожрала моё счастье… я заснула, убаюканная, словно на Чёрном море, вся в саванах. И спала.

– Успокойся, моя королева, – ответила Холзелиновна. – Ты была очень, очень изнурена дорогой. Что удивительного! Внезапно пришёл сон.

– А он? – спросила беспокойно королева.

– Он приказал, чтобы было тихо и чтобы тебя не будили, – сказала воспитательница.

– Он видел меня?

– Спящую, издалека. Я караулила у двери.

– А! – сказала Елизавета, ломая руки. – Этот несчастный сон!.. Всегда этот сон, что как камень падает на меня.

Из её глаз потекли слёзы.

Король, должно быть, услышал из соседней комнаты шорох разговора и вошёл на цыпочках. Она почувствовала его и тревожно накрылась одеялом. Август медленно приблизился с заметным на лице страхом, пытаясь сделать из него улыбку.

Королева покраснела, поглядела на Кэтхен, которая специально отошла. Не обращая на неё внимания, Август подошёл прямо к кровати и мягко сказал:

– Вам нужен отдых, я приказал тут задержаться. Прошу вас, пользуйтесь временем, потому что нам предстоит ещё долгая и утомительная дорога.

Сказав это, он наклонился к ней и, чуть заколебавшись, поцеловал её в лоб. Елизавета поднялась румяная и счастливая.

– Мой король, – воскликнула она, – ах, как мне стыдно, какая я гадкая соня. Вы должны меня наказать.

Эта весёлость, которая немного удивляла Августа, казалось, успокаивает его. Он сел на стоявший у кровати стул.

– Я думаю, – сказал он, – будет лучше, если мы тут весь день простоим, а вы, моя королева, останетесь в кровати и лучше отдохнёте. Никто вашего спокойствия не нарушит, а я не уйду.

Елизавета молча схватила руку короля и живо начала её целовать, но бедный король почувствовал на ней тёплые слёзы и вздрогнул. Он повернулся к воспитательнице.

– Прошу вас, не спускайте глаз с королевы, – сказал он, – а когда для вас наступит время обеда, прикажите накрыть здесь и меня позвать.

Он вышел.

– Моя Холзелиновна! – воскликнула, складывая миниатюрные руки, королева. – Ты слышала? Разве это не ангел доброты? Не лучший ли это человек из всех людей, из всех мужей лучший муж? А я несчастнейшее существо на земле.

Холзелиновна живо приближалась, но, прежде чем смогла обнять головку королевы, та упала на подушку, залитая трупной бледностью, закрылись её глаза, открылся рот, напряглись руки. Елизавета лежала без сознания, а воспитательница крутилась у кровати, ломая руки от отчаяния.

* * *

Прошёл долгий, долгий отрезок времени; молодой король жил с женой в Виленском замке. Люди, которые смотрели издалека на совместную жизни супругов, радовались их счастью.

Когда молоденькая, выглядящая девочкой, хрупкая, но красивая, как белый цветок, расцвётший в тени, королева, опустив глаза, в компании своей охмистрины приходила к замковому костёлу, к часовне могилы св. Казимира, все обращали на неё взгляды, снимали шапки и она тянула за собой сердца. Она не прошла ни одного нищего, не подав милостыни, улыбнулась самому бедному, осмелевшие дети бегали за ней с вытянутыми ручками.

Те, что стояли ближе ко двору, что её чаще видели, не могли вдоволь нахвалить её мягкость и доброту. Одни называли её белой лилией, другие – ангелом, и не было человека, который бы восхищался этой королевой.

Духовные люди восхваляли её благочестие, двор – милосердие, юноши восхищались красотой, поэты сравнивали её с греческой Еленой и воспевали её латинским виршем.

Казалось, король заботливо следит за этим сокровищем.

Но ни на его лице, ни на облике старой няни не было видно того веселья и блаженного чувства счастья, какое люди там угадывали.

Август ходил не по возрасту серьёзный, задумчивый, грустный, точно ему жизнь и правление, которые всех радовали, были втягость.

Иногда вдруг среди этого спокойного, однообразного режима жизни хмурились лица, королева не показывалась. Не видно её было, когда шла в костёл и гуляла в саду, который король заложил рядом с замком у реки, и где Елизавета привыкла кормить своих белых лебедей.

Тогда, когда неожиданно спрашивали Холзелиновну о здоровье госпожи, она отрицала, что та была больной, говорила, что немного устала и отдыхает. И спустя некоторое время она снова показывалась на дорожке, ведущей к костёлу, с той детской улыбкой и безоблачностью на бледном личике. Кто приезжал в Краков из Литвы и старый король спрашивал его, как там правит сын, все ему отвечали, превознося к небесам, а Бона иронично закусывала губы. А старик, наслушавшись похвал, бормотал, как обычно:

– Оставьте свои выговоры!

Когда говорили о молодой королеве, Бона отворачивалась, не желая слушать, возмущённая, и хотя из Вильна о её здоровье приходили успокаивающие новости, она всегда знала о какой-то болезне, и старого мужа не переставала упрекать, что отдал сына жене, которая отравляет ему жизнь и делает отвратительной.

– У неё болезнь, – повторяла она, – от которой её никто не вылечит.

– Это сказки, – отрицал Сигизмунд, и велел жене молчать.

Тогда сразу пришли в Краков тревожные новости, их подтверждали и письма Дантышка, большого поклонника Елизаветы. Королева тяжело, опасно захворала. Жаловался на это сам Август, послали за лекарем в Краков. То, что до сих пор было тайной, стало через них явным; у королевы была та страшная болезнь, которую называли Великой, а от неё доктора никаких лекарств не знали.

В течение какого-то времени сомневались, что она выживет. Август ходил, погружённый в сильную грусть. Когда уже почти всякая надежда была потеряна, Елизавета чудом поднялась с кровати и вернулась к жизни.

А когда к ней потом пришёл муж, она, схватив его руку, глядя в его глаза с большой любовью, шепнула ему:

– Я выпросила у Бога, чтобы позволил мне ещё остаться с вами.

В глазах Августа были слёзы; выйдя от жены, когда встретил Струся, который был переведён из Кракова, отвёл его в свою комнату.

– Прошу вас, – сказал он, – сделайте что только в человеческих силах, чтобы мы могли радоваться жизни и здоровью моей любимой супруги. Нет жертвы, которой мы бы для этого не были готовы сделать.

– Милостивый пане, – ответил лекарь, который ни льстить, ни лгать не умел, – то, что в человеческих силах, не принесёт большой пользы. Мы с нашей наукой слепы, а один Бог всемогущ.

Старик вздохнул и замолчал.

– Гиппократ, отец наш, – начал он потихоньку, – целую книгу написал об этом недуге и мы из неё знаем только то, что против него бессильны.

– Говорят, – ответил король, – что английские монархи имеют силу от Бога, данную при помазании, лечить такие болезни прикосновением либо пересылкой кольца, которое мы должны постараться найти.

Струсь опустил глаза.

– Следует всё испробовать, – сказал он холодно, – хоть бы и кольцо. Таинственной силы вещи мы не знаем, но если болезнь наследственная, трудно её побороть.

Август ответил:

– О болезне в семье я не слышал, а в Праге в этом не признаются. Нужно бы спросить астролога. Благодаря вашим стараниям королева чувствует себя значительно лучше, с каждым днём возвращаются жизнь и силы; мы надеемся, что эти приступы не вернутся.

– Милостивый государь, – сказал Струсь, – вашу хрупкую пани нужно как нежный цветок беречь от всякого более резкого порыва, с полудня ли он приходит, или с полуночи. Сильная радость, так же как сильная грусть, для неё вредны, за этим нужно следить.

Сигизмунд Август знал об этом очень хорошо; за королевой присматривали, заслоняя её отовсюду.

Но Бона от своих лекарей знала то же самое и ненавидела женщину, которая вырвала у неё сердце сына.

С адским расчётом итальянка добивала свою жертву. В яде, в котором её обвиняли, не было необходимости, было достаточно, чтобы ловкая рука подбросила Елизавете пасквиль, чтобы до её ушей допустили весть, которая могла её разволновать.

Ни король, ни Холзелиновна не могли предотвратить, чтобы в саду на улочке, в замке на стене, даже в благочестивой книге королевы, закрытой на золотые застёжки, не оказался листок, после прочтения которого Елизавета бледнела и падала как неживая.

После каждого такого пароксизма она вставала более слабая, а одна боязнь нового припадка делала жизнь невыносимой. Она постоянно видела и чувствовала отдалённого, неумолимого врага, шаг за шагом идущего за ней, стоящего ночью у кровати, днём за стулом.

Её тайные палачи, незаметные, так умели прятаться, так имитировали верность, что поймать их было невозможно. Только практически каждый день приносил работу этих недостойных рук.

Множество бумаг Холзелиновна уничтожила, король назначил значительную награду за открытие исполнителей этого ужасного преследования. Ничего не помогало. Никто не мог открыть следа.

Последняя, самая тяжёлая слабость была вызвана немецким пасквилем, который Елизавета нашла в своей лавке в костёле. Подлый манускрипт оскорблял её и предсказывал скорую смерть и был рассчитан на то, чтобы её добить. Онемевшую Елизавету вынесли из костёла; долгое время она была на краю могилы и чудом потом встала ещё.

Ожила, словно забыла, что вытерпела. Затем из Кракова пришла радостная новость, что должны приехать послы Римского короля со значительной частью приданого в золоте и серебре. Вызывали Елизавету и Августа для получения и расписки. Сигизмунд Старый обоих приглашал к себе, хотел увидеть выздоровевшую невестку.

Август пришёл прочитать жене письма. Она покраснела и побледнела. Стояла задумчивая и озабоченная, и долго пришлось ждать ответа.

– А, король, господин мой, – сказала она дрожащим голосом, – я твоя служанка, я по приказу готова в огонь и воду, но разве я нужна там, в Кракове? Отец мне может быть рад, а другие? Вид мой пробуждает гнев, раздражение. Езжайте одни.

Она заплакала, вытерла слёзы и говорила дальше:

– А! Расстаться с вами, король мой, государь мой, мне так же тяжело будет, как с жизнью. Я предпочла бы у вашего бока дотянуть до конца, а меня такая тревога охватывает, когда теряю из глаз моё солнце. Скажите, нужно мне ехать в Варшаву?

– Давай посоветуемся с лекарем, – ответил Август. – Я продпочёл бы, чтобы ты была со мной, а знаю, сколько это будет стоить. А! И мне тоже, моя королева. Давай ни я, ни ты не будем пророчить, пусть декрет выдадут доктора.

Их в тот же день спросили, но все были согласны, чтобы королева осталась в Вильне. Столкновения с королевой Боной в Кракове были неизбежны, а для Елизаветы они были угрожающими.

Когда руки неумолимого врага достигали даже Вильна, насколько бы сильнее они чувствовались там, где она всем владела.

Стало быть, королева должна была остаться.

Но когда наступила минута прощания с мужем, она залилась слезами, потеряла храбрость и Холзелиновна едва сумела предотвратить новый припадок болезни.

Август напрасно её уверял, что скоро вернётся, что ни минуты лишней не проведёт, кроме того времени, что нужно для получения денег и расписки.

Отношения с матерью по причине этих преследований Елизаветы были такими напряжёнными, что молодой король заранее решил даже не останавливаться в замке, приказал занять для него дом на рынке, а весь его двор, урядники, каморники дали друг другу слово не знать, не видеть людей Боны и Гамрата, не есть, не пить вместе с ними.

При прощании слов не хватало, их заменили слёзы.

Только когда Август сел на коня, а Елизавета перекрестила уезжающего крестом с реликвиями, она обратилась к Холзелиновне:

– Кэтхен, что-то мне из глубины сердца говорит, будто слышу некий голос, что я его больше не увижу.

Воспитательница не дала ей говорить, используя то же средство, что обычно, когда очень боялась; тогда она грозно и сурово вставала и вынуждала Елизавету замолчать.

Начала её упрекать, что была Богу неблагодарна, который поднял её после тяжёлой болезни для жизни, что ныне чувствовала себя лучше, чем когда-либо, а мнимостью отравляла себе жизнь и уничтожала здоровье. Елизавета должна была замолчать.

Письма от мужа с дороги приходили часто.

Молодой король ехал беспокойный, зная, что его ждало в Кракове, потому что он должен был вести открытую войну с матерью, а настроение Боны отражалось на короле Сигизмунде, на всех, кто составлял двор, почти во всём том населении, с которым он должен был контактировать.

Ни для кого из придворных Августа не было тайной это положение и его требования. Молодой король умел вдохновить к себе такую любовь окружающих, что не было ни одного, который бы с запалом не готовился к войне.

Те подлые пасквили против Августа, против невинной королевы, распущенные новости, коварные сплетни и придуманные сказки доводили до безумия двор, в котором догадывались о предателях.

У них речь была о чести верных слуг. Август также ехал с сильным решением дать почувствовать матери, что ей приписывал преследование и принимал его к сердцу. Как бы специально готовились к торжественному приёму короля в Кракове. Дни были тёплые, старый король приказал отнести его в костёл, вышла Бона с дочками, и хотя Гамрат убежал из Кракова, духовенство для приветствия будущего государя нашлось.

Сигизмунд Август должен был подчиниться церемониалу и в присутствии света показать себя как послушный и любящий родителей сын. Бона даже в костёле и в присутствии Бога не приняла лживого облика; она приняла сына насупленная, гордая, прикусив губы. Два двора стояли напротив друг друга так грозно, молчаливо, будто бы собирались кинуться друг на друга.

Согласно распоряжению молодого пана, он должен был занять жильё на рынке, дом для него был готов, но отец Сигизмунд это не разрешил. Бона хотела, чтобы он был в замке. Август должен был послушаться отца. Тем более страшным было это сближение в присутствии старца этих двух явно враждебных дворов.

Сразу в первый день за общим маршалковским столом, когда начали пить за здоровье, одни вставали, другие выливали вино. Однако молодой король сразу сурово наказал, чтобы из его окружения никто первым не дал повода к столкновению. Бона и её люди также были осторожны. Взаимно обходились молча, оскорбляя друг друга глазами и бросая вызов. Один на один с матерью он ни разу не остался, она тоже не вызывала к этому. Старый король усердно расспрашивал о невестке, ему говорили, что она чувствует себя лучше и что кланялась в его ноги и передавала привет.

Август не хотел там остаться надолго, и тут же начались подсчёт, взвешивание и написание гарантий и расписок. Но нашлись формальности, не хватало бумаг, точно специально оттягивали окончание и отъезд обратно в Литву.

Сначала король от Елизаветы почти каждый день получал письма. Писала она, доносили урядники о здоровье королевы и не было никаких тревожных вестей.

С дьявольской злорадством Бона каждый день при старом короле спрашивала сына:

– Как чувствует себя королева? У вас были новости?

В её голосе была насмешка и как бы предсказание несчастья, ожидание его.

В конце концов уставший Август отвечал матери только невнятным бормотанием, а Сигизмунд Старый поднял уставшие глаза на Бону, но упрекать её не смел; разве можно было упрекать её за заботу о здоровье снохи?

Пребывание Сигизмунда Августа уже подходило к концу, говорили об отъезде, когда из Вильна внезапно перестали приходить письма и приезжать послы. Поначалу это не поразило, не пробудило беспокойства, но после нескольких дней молчания молодой король начал тревожиться.

Мать всё время преследовала его тем издевательским вопросом, на который, теперь она это хорошо знала, не получит ответа, потому что она также имела своих слуг в Литве.

Сигизмунд Старый проявил беспокойство и уже хотел посылать в Вильно. Но тогда потребовалось бы около двенадцати дней, чтобы был ответ, а письма каждую минуту были ожидаемы.

Среди двора молодого короля всё более очевидное беспокойство переродилось в подозрение, что Бона перехватывала письма. Некоторые рвались ехать, чтобы привезти новости. Август молчал, пытаясь справиться со своим беспокойством, какое его охватывало.

Однажды, когда Бона, стоя рядом с Сигизмундом, вновь бросила тот издевательский вопрос сыну, Август, выведенный из себя, забормотал:

– Ваше величество, вы так же, как я, знаете, что у нас нет новостей из Литвы.

– Мне было это неизвестно, – ответила Бона холодно.

Поздним вечером Август сидел в своих покоях в небольшом окружении урядников и старых знакомых, когда на пороге появился, избегающий теперь молодого государя, Опалинский и с таинственным выражением лица объявил ему, что королева-мать просила его к себе.

В этом приглашении было что-то такое чрезвычайное, грозное, непонятное, что в первую минуту Август заколебался, быть ли ему послушным.

Но Бона в глазах людей всегда была его матерью, её нужно было уважать. Не говоря ничего, он встал и пошёл за Опалинским, который, довольно долго идя с королём, не промолвил ни слова, а Август, чувствуя в нём неприятеля, разговаривать с ним не хотел.

На пороге комнат старой королевы Опалинский исчез.

Бона не сидела, как обычно, на своём кресле, выстеленном и приподнятом наподобие трона.

Нахмуренные брови напрасно старались сделать это лицо мрачным – губы искривила ироничная усмешка. Так смеяться мог только палач, глядя на свою жертву, лежащую в путах у его ног.

Август приблизился. Бона, словно для того, чтобы продлить минуты неопределённости и тревоги, молчала; она была похожа на збира, который думает, как можно глубже погрузить стилет в грудь приговорённого.

– Вы велели мне прийти, – простонал сын.

– Да, я хотела вам усладить печальную новость, какая из уст матери не покажется такой горькой, потому что эти уста заранее её предсказывали. Королева Елизавета, жена ваша, умерла.

Август стоял как вкопанный, смертельная бледность покрыла его лицо, не мог найти слов. Было это новое коварство, заслонённая безжалостной насмешкой.

Много времени потребовалось королю, прежде чем он смог ответить:

– Меня сурово коснулась рука Божья!

Бона приблизилась, желая, пользуясь минутой, завязать разговор и рассчитывая на сломленное сердце сына, но Август не хотел допустить, чтобы она упивалась его отчаянием и своей победой.

Он склонил голову.

– Ваше величество, – сказал он, – вы сократили ей жизнь.

Он живо ушёл и, услышав только крик за собой, побежал к своим. Но уже в коридорах его окружили придворные – прибыл гонец из Литвы. Один из них упал королю в ноги и, обнимая их, воскликнул:

– Королева! Наша королева…

– Мы молимся за её душу, – мужественно ответил Сигизмунд Август, – или, скорее, просим, чтобы она заступилась за нас перед Богом. Мученица умерла!

* * *

Именно в то время, когда Сигизмунд Август был в Кракове, на улицах города стали видеть молчаливого человека, в рваной и облезшей епанче, который, ни с кем не говоря, медленно ходил под домами, заходил в костёлы, появлялся на рынке, блуждал, словно не знал, что делать.

Некоторые, присматриваясь к нему, вспоминали какие-то знакомые черты, которые раньше видели.

Он не знал и не узнавал никого.

Однажды один из придворных королевы Боны, близко к нему подойдя и заглянув в глаза, схватил его за руку и воскликнул:

– Дудич!

Но незнакомец вырвался и не хотел с ним говорить.

Другие потом, выслеживая, узнали в нём также очень несчастного и наполовину безумного Петрка. О нём и о жене давно никто ничего не слышал.

Когда придворные объявили о нём королеве, она велела привести его к ней в замок.

– Что случилось с твоей женой? – спросила Бона.

– Я в этом невиновен! – забормотал Дудич.

– Где она?

– Наверное, в аду, – ответил Дудич.

– Умерла?

– Она всегда носила стилет у пояса, я ни в чём не виноват, – сказал Дудич.

И больше от него было трудно добиться.

Соседи Петрка рассказали, что её похоронили со стилетом в груди и окостенелой рукой на нём. Жить не хотела.

Дрезден 1883 – 4

Конец.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Две королевы

Том первый

Том второй

Том третий