Жозеф Рони-Старший

Борьба за огонь

Joseph Henri Rosny aîné

LA GUERRE DU FEU. LE FÉLIN GÉANT. VAMIREH. EYRIMAH. HELGVOR DU FLEUVE BLEU

© И. С. Орловская (наследники), перевод, 2023

© М. Е. Тайманова, перевод, 2023

© П. Л. Парамонов, иллюстрации, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Азбука®

* * *

Борьба за огонь

Часть первая

Глава первая

Смерть огня

Племя уламров спасалось бегством в непроглядной темноте ужасной ночи. Обезумевшие от страданий люди не чувствовали боли, не замечали усталости. Огонь умер – и все меркло перед лицом этого страшного несчастья.

Со времен возникновения племени уламры хранили Огонь в трех ивовых плетенках, обмазанных глиной. Четыре женщины и два воина денно и нощно стерегли и кормили его.

В самые трудные и тяжелые для племени времена Огонь всегда получал пищу, которая поддерживала его жизнь. Надежно защищенный от ливней и ураганов, разливов и наводнений, он вместе с племенем перебирался через реки и болота, бледнея при свете дня и багровея с наступлением сумерек. Его могучая сила отгоняла от становища черного льва и желтого льва, пещерного медведя и серого медведя, тигра и леопарда и даже самого владыку саванны – мамонта. Его острые красные зубы защищали человека от огромного и враждебного мира.

А сколько радостей дарил Огонь людям! Он извлекал из мяса дразнящий запах, придавал крепость камня остриям деревянных копий и дротиков, раскалывал на куски обломки кремня. Близость его разливалась по телу сладостным теплом. Он согревал и ободрял сердца людей в холодные ветреные ночи, в чаще дремучего леса и в глубине сырых пещер, на нескончаемых просторах степей и саванн. Огонь был Отцом, хранителем, спасителем племени. И вместе с тем он был опаснее львов и мамонтов, когда, внезапно вырвавшись из плетенки, принимался пожирать степную траву или вековые деревья.

И вот Огонь уламров умер! Враги уничтожили две плетенки. В третьей во время стремительного бегства Огонь захирел и поблек. Он был так слаб, что не мог съесть даже крохотной сухой былинки; он трепетал и бился, словно раненный насмерть зверек. Потом он превратился в маленькую красную точку, которая с каждым порывом ветра делалась все меньше и меньше. А потом он исчез…

Осиротевшие уламры бежали сквозь осеннюю ночь. В черном небе не было ни одной звезды. Тяжелые тучи, казалось, задевали своими краями верхушки редких деревьев; болотные травы простирали к небу холодные, влажные стебли. Слышно было, как в темной воде шевелятся рептилии. Мужчины, женщины и дети, прислушиваясь к голосам вожаков, идущих впереди, пробирались в полной темноте через огромное болото по узкой полосе твердой земли. Тот, кто оступался, сразу уходил с головой в черную воду и исчезал в ней, не успев даже вскрикнуть. Три поколения уламров знали эту тропу, но, чтобы не сбиться с нее ночью, нужен был хотя бы свет звезд.

На рассвете беглецы достигли края болота и увидели перед собой саванну.

Холодный свет сочился сквозь тяжелые темные тучи на востоке. Ветер рябил ржавую поверхность болотных вод, жирных и вязких, как смола. Кое-где из воды, словно бородавки, торчали кочки. Меж стеблей кувшинок и стрелолиста копошились сонные гады. Цапля взмыла вверх и, покружившись над болотом, села на пепельно-серое в утреннем свете дерево.

Перед взорами уламров простиралась бесконечная саванна. Клубы рыжеватого тумана перекатывались по трепещущей от пронизывающего предрассветного ветерка траве. Последним усилием воли люди рванулись вперед и, с трудом продравшись сквозь густые камыши, очутились наконец на твердой земле, среди высоких трав.

Лихорадочное возбуждение, поддерживавшее уламров во время долгого ночного бегства, разом покинуло их. Большинство мужчин в изнеможении повалилось на землю и мгновенно погрузилось в глубокий сон. Женщины сопротивлялись усталости более стойко, чем мужчины; те, которые потеряли во время бегства детей, выли от горя, словно волчицы; те же, чьи дети чудом уцелели, судорожно прижимали их к себе или в порыве безотчетной благодарности поднимали к низкому хмурому небу. Все пали духом, вспоминая о постигшем племя ужасном бедствии и предчувствуя тяжелые, полные горя и лишений дни.

Вождь племени, Фаум, воспользовался первыми проблесками дневного света, чтобы пересчитать своих соплеменников. Он вел счет с помощью пальцев и древесных веток. Каждая ветка была равна количеству пальцев на обеих руках. Осталось только четыре ветки воинов, более шести веток женщин, около трех веток детей и меньше одной ветки стариков.

Старый Гоун, умевший считать лучше всех людей племени, сказал, что уцелели только один мужчина из пяти, одна женщина из трех и один ребенок из целой ветки…

Только теперь уламры ощутили всю тяжесть обрушившегося на них несчастья. Они поняли, что жизни племени угрожает смертельная опасность, что с потерей Огня они снова беззащитны перед лицом грозных сил природы и отныне обречены влачить лишь жалкое существование.

Отчаяние овладело даже мужественным сердцем Фаума. Он не доверял больше своей громадной физической силе, своим мощным рукам и могучим мускулам. На его широком, заросшем жесткой щетиной лице, в желтых, как у леопарда, глазах отражалась смертельная усталость. Он угрюмо разглядывал раны, нанесенные ему вражескими дротиками и копьями, слизывая по временам кровь, все еще сочившуюся из глубокой царапины на левом предплечье.

Подобно всем побежденным, Фаум не переставал вспоминать ту минуту, когда победа стала клониться в его сторону. Уламры яростно бросились в бой; огромная палица Фаума без устали крушила врагов. Еще миг, и уламры перебьют всех своих противников, захватят в плен женщин, растопчут вражеский Огонь и будут по-прежнему охотиться в своей родной саванне, в изобилующих дичью девственных лесах…

Какой злой ветер пронесся над полем битвы? Почему уламры, внезапно охваченные ужасом, обратились в паническое бегство и кости их захрустели под палицами врагов, в то время как копья и дротики безжалостно пронзали тела бегущих и раздирали их в клочья? Как случилось, что враги ворвались в родное становище и убили священный Огонь?

Мрачные мысли сверлили темный мозг Фаума, приводя его в исступление и бессильную ярость. Он не хотел, не мог примириться со своим поражением, чувствуя в себе столько энергии, отваги и ненависти!

День вставал во всем своем блеске и могуществе. Лучи восходящего солнца пробились сквозь плотную завесу облаков, и от первого их прикосновения закурились паром болото и саванна. Радость утра и свежее дыхание растений несли они с собой. Даже темная поверхность болота не казалась уже больше зловещей и коварной. Она то отсвечивала серебром среди ядовито-яркой зелени островков и кочек, то отливала малахитом и жемчугом, то словно покрывалась чешуйками слюды под дуновением ветерка. Сквозь пышные заросли тополей и ольхи до измученных людей доносился прохладный запах воды.

Солнечные лучи скользили по изменчивой глади и мимолетно озаряли то темно-зеленую массу водорослей, то желтый цветок кувшинки, то белую водяную лилию. В их зыбком свете вспыхивали поочередно то куст болотного молочая, то стебель стрелолиста или синего касатика, то островок желтых лютиков, то бархатистые лапки заячьей капусты, то круглые листья росянки, то непроходимые заросли камышей и лозняка, где гнездились водяные курочки, белоглазые нырки, изумрудные чибисы, проворные зуйки и грузные дрофы. Серые цапли высматривали добычу по берегам круглых заливчиков; стая журавлей, хлопая крыльями, с криком опустилась на каменистый мысок. Острозубая щука с громким всплеском врезалась в стайку линей, а последние стрекозы стремительно проносились над водой, словно вспышки зеленого света или искры лазурита.

Фаум с грустью взирал на оставшихся в живых уламров. Сбившиеся в тесную кучу люди были желтыми от болотной глины, зелеными от облепивших их тело водорослей, красными от крови, струившейся из ран. Одни лежали, свернувшись клубком, словно питоны; другие распластались на земле подобно гигантским ящерицам. От них несло лихорадочным жаром и запахом разлагающегося мяса. Некоторые метались и хрипели, борясь со смертью. Раны их почернели от запекшейся крови. Однако Фаум знал, что почти все раненые должны выжить. Самые слабые погибли на том берегу или утонули при переправе.

Вождь перевел взгляд со спящих на тех, кто не мог уснуть, потому что горечь поражения терзала их сильнее, чем усталость. Это были лучшие воины, цвет племени уламров. Их массивные головы с низким лбом и тяжелыми челюстями крепко сидели на широких плечах. Кожа была загорелой и обветренной, но не черной; коренастые торсы и мускулистые руки и ноги обросли густыми волосами. Остротой обоняния они могли соперничать с любым хищником. Суровый, порой свирепый взгляд больших, глубоко посаженных глаз смягчался и становился почти нежным лишь у маленьких детей и некоторых молодых девушек.

Люди каменного века, конечно, сильно отличались от нас по своему внешнему облику, но уже были настоящими людьми, в полном смысле этого слова. И они были молоды той великолепной молодостью, которая неведома теперь нам, их далеким потомкам, как непонятна современному человеку та несокрушимая энергия и упорство, с которыми первобытные люди отстаивали свое право на существование в жесточайшей повседневной борьбе с окружающим их враждебным миром.

Фаум воздел руки к восходящему солнцу и протяжно закричал:

– Что станет с уламрами без Огня? Как будут жить они в саванне и в лесу? Кто защитит их от ночного мрака и зимних холодов? Им придется есть сырое мясо и горькие корни трав! Они не смогут согреть свои озябшие тела, и концы их дротиков и копий будут мягкими, словно глина. Лев и махайрод, медведь и тигр, леопард и гиена будут пожирать их живьем в темные ночи! Кто вернет племени Огонь? Тот, кто сумеет это сделать, станет братом Фаума. Он будет получать три части на охоте и четыре части из остальной добычи. Фаум отдаст ему в жены Гаммлу, дочь своей сестры! А если Фаум умрет, он станет вождем племени!

Нао, сын Леопарда, поднялся с места.

– Пусть мне дадут двух быстроногих воинов, – сказал он, – и я добуду для племени Огонь у сыновей Мамонта или у Пожирателей Людей, которые охотятся на берегах Двойной реки!

Фаум метнул на молодого воина недоброжелательный взгляд. Нао был самым рослым среди уламров, и плечи его становились шире с каждым годом. Не было у племени воина более ловкого и неутомимого в беге. Он поборол на состязании Му, сына Бизона, первого после Фаума силача племени. И Фаум опасался Нао. Он давал молодому воину самые опасные задания, подвергая его жизнь смертельному риску, и старался держать подальше от остальных уламров.

Нао тоже не любил вождя уламров. Но высокая, стройная, пышноволосая Гаммла с загадочным взглядом больших зеленоватых глаз вызывала в нем трепет и смутный восторг. Он думал о ней то с нежностью, то с неистовой яростью. Много раз Нао подстерегал девушку в зарослях лозняка или в чаще леса. Стоя позади дерева, он то широко раскрывал объятия, чтобы нежно прижать ее к груди, то судорожно стискивал руки, борясь с желанием кинуться к ней, оглушить ударом палицы и бросить на землю, как делали это уламры с девушками враждебных племен. А между тем он совсем не желал Гаммле зла. Если бы она стала его женой, он никогда не обращался бы с ней грубо, потому что не любил видеть на лицах окружающих людей выражение страха, которое делает их чужими и враждебными.

Конечно, в другое время Фаум отнесся бы недоверчиво к словам Нао и нашел предлог, чтобы отделаться от молодого воина. Но горе укротило его гордость. Он подумал, что союз с сыном Леопарда может теперь оказаться для него выгодным; если же этого не произойдет, он всегда найдет способ избавиться от опасного соперника. И, повернувшись к юноше, вождь сказал:

– У Фаума только один язык! Если ты вернешь племени Огонь, ты получишь Гаммлу без всякого выкупа или обмена. Ты станешь сыном Фаума!

Подняв руку вверх, он говорил с расстановкой, холодно и высокомерно.

Закончив речь, Фаум сделал знак Гаммле.

Девушка приблизилась, трепеща, подняв на вождя свои прозрачные глаза, изменчивые, как быстротекущая речная вода.

Гаммла знала, что Нао часто подстерегает ее среди высоких трав и деревьев. Когда он появлялся перед ней с таким видом, будто готов кинуться на нее, девушка пугалась. Но в иные минуты его лицо не вызывало у нее неприязни. И теперь она одновременно желала и чтобы Нао погиб под ударами людоедов, и чтобы он вернул племени Огонь…

Тяжелая рука Фаума властно опустилась на плечо Гаммлы.

– Кто из дочерей человеческих сравнится с моей Гаммлой?! – воскликнул он гордо. – Она может унести на одном плече убитую лань, идти, не зная усталости, от утренней зари до захода солнца, переплывать озера и реки, стойко переносить голод и жажду. Кто умеет, как она, выделывать звериные шкуры? Она подарит своему мужу могучих сыновей! Если Нао сумеет добыть Огонь, он получит Гаммлу без всякого выкупа. Ему не придется отдавать за нее ни кремнёвых топоров, ни рогов зубра, ни медвежьих шкур, ни цветных раковин.

Агу, сын Зубра, самый волосатый среди уламров, внезапно выступил вперед.

– Агу тоже хочет завоевать Огонь, – сказал он низким, хриплым голосом. – Вместе со своими братьями он пойдет добывать его у врагов по ту сторону болота. Он либо погибнет под ударами топоров и палиц, либо вернет уламрам Огонь, без которого они слабее сайги и беззащитней оленя!

Все лицо Агу, казалось, состояло из огромного рта, окаймленного кровавой полосой толстых губ. Глаза горели зеленым огнем. Руки казались особенно длинными на коротком, коренастом туловище, а плечи – непомерно широкими. Весь облик Агу говорил о его чудовищной силе: звериной, свирепой, не знающей пощады.

Никто не знал, как велика эта сила. Агу никогда не мерился ею на состязаниях ни с Фаумом, ни с Му, ни с Нао. Но все знали, что тот, кто становился на его пути, неизменно терпел поражение. Счастлив был воин, отделавшийся одним увечьем; многие расстались с жизнью, и Агу присоединил их скальпы к своим прежним трофеям.

Агу жил в стороне от становища, вместе с двумя своими братьями, такими же волосатыми и свирепыми, как он сам, и с несколькими женщинами, забитыми и несчастными созданиями, обреченными на ужасающее рабское существование.

Даже среди суровых друг к другу и беспощадных ко всем остальным представителям человеческого рода уламров сыновья Зубра выделялись своей жестокостью и кровожадностью. Смутное недовольство ими росло среди племени – первая попытка людей объединиться перед лицом подобной опасности и общими силами противостоять ей.

Группа сторонников окружала Нао, которому многие соплеменники ставили в упрек его снисходительность к поверженным врагам и незлопамятность. Но эти же качества привлекали к могучему воину сердца тех, кого природа обделила ловкостью и физической силой.

Фаум ненавидел Агу не меньше, чем сына Леопарда, а боялся его еще больше. Союз трех косматых братьев казался ему непобедимым. Если один из них жаждал чьей-нибудь смерти, два других хотели того же. Тот, кто осмелился бы объявить Агу войну, должен был либо погибнуть, либо уничтожить всех трех братьев.

Фаум искал союза с сыновьями Зубра, но они всегда уклонялись от его заискиваний, полные глухого недоверия ко всем людям и неспособные поверить ни в слова, ни в поступки. Всякое проявление симпатии они воспринимали с подозрением и не признавали иного вида лести, кроме панического страха перед их звериной силой.

В глубине души Фаум был, пожалуй, так же недоверчив и безжалостен, как Агу и его братья, но он обладал несомненными качествами вождя: заботился о нуждах племени, был снисходителен к своим приверженцам, решителен, храбр, верен данному слову и по-своему справедлив и прям.

Фаум ответил с легким оттенком предупредительности в голосе:

– Если сын Зубра вернет Огонь уламрам, он получит Гаммлу без выкупа и станет вторым вождем племени, которому все воины будут подчиняться во время моего отсутствия.

Агу слушал речь Фаума с грубым равнодушием, не отрывая жадного взгляда от лица Гаммлы. Его маленькие глазки вдруг сверкнули угрозой.

– Дочь Болота будет принадлежать сыну Зубра! – крикнул он хрипло. – Смерть тому, кто посмеет посягнуть на нее!

Эти слова возбудили гнев Нао. Он принял страшный вызов.

– Гаммла достанется тому, кто вернет племени Огонь! – провозгласил он звучным голосом.

– Сын Зубра вернет его!

Взгляды их скрестились, как хорошо отточенные топоры. До сегодняшнего дня у этих людей не было повода для вражды. Каждый знал о силе другого, но интересы их ни разу не сталкивались. Речь Фаума зажгла в груди у обоих чувство соперничества и ненависть друг к другу.

Агу, еще вчера даже не смотревший на Гаммлу, когда та боязливо пробегала мимо него при встрече, вздрогнул всем телом, слушая речь Фаума, восхвалявшего достоинства девушки. Страсть, слепая и неистовая, как все его желания и чувства, мгновенно вспыхнула в косматой груди Агу. С этой минуты он обрекал на смерть любого соперника.

Нао знал это. Он крепче сжал правой рукой топор и взял копье в левую руку. Услышав слова Нао, младшие братья Агу подошли и стали рядом с сыном Зубра, молчаливые и угрожающие.

Все три брата были поразительно похожи друг на друга: огненно-рыжие, волосатые, с крохотными, глубоко сидящими глазками, тусклыми, словно надкрылья жужелиц. Стремительность их была еще страшней, чем сила.

Косматые братья следили за каждым движением Нао, готовые в любую минуту ринуться на него. Но среди воинов поднялся глухой ропот. Даже те, кто всегда осуждал Нао за незлобивость, не хотели его гибели, особенно теперь, когда племя потеряло столько храбрых воинов и Нао обещал вернуть уламрам Огонь. Все знали, что Нао изобретателен и хитроумен, неутомим в поисках и необычайно искусен в обращении с Огнем. Кроме того, многие верили в его удачливость.

Агу также обладал силой, хитростью и упорством в достижении поставленной цели. Племя могло только выиграть от того, что два лучших воина отправятся одновременно на поиски Огня.

В сильном возбуждении все вскочили на ноги. Приверженцы Нао сгрудились вокруг сына Леопарда и, поощряемые криками остальных уламров, приготовились защищать его от нападения косматых братьев.

Сын Зубра не знал страха, но осторожность не была чужда ему. Он решил отложить счеты с Нао до более благоприятной минуты.

Костлявый и долговязый Гоун, самый старый из уламров, выразил словами чувства, волновавшие всех людей племени.

– Разве уламры хотят своей гибели? – сказал он. – Неужели они забыли, сколько храбрых воинов погибло от руки врагов и в Большом болоте? Из каждых четырех мужчин остался только один! Все, кто в силах держать в руках топор и палицу, должны жить! Нао и Агу – сильнейшие среди охотников, которые преследуют зверя в лесу и в саванне. Если один из них умрет, племя потеряет больше, чем если бы погибло четверо других воинов. Дочь Болота будет женой того, кто вернет уламрам Огонь! Такова воля племени!

– Да будет так! – сказали все воины.

И женщины, которых было вдвое больше, чем мужчин, и чья сила лишь немногим уступала мужской, подтвердили в один голос:

– Гаммла будет принадлежать похитителю Огня!

Агу презрительно пожал волосатыми плечами. Он не боялся никого, но понимал, как опасно противостоять воле всего племени.

Уверенный в своем превосходстве над Нао, он решил сразиться с ним один на один и уничтожить ненавистного соперника.

Сделав знак младшим братьям, он повернулся и, тяжело ступая, удалился вместе с ними в заросли ивняка.

Глава вторая

Мамонты и зубры

Это происходило на заре следующего дня.

Высоко в небе ветер гнал облака, но над самой землей и над болотом воздух стоял неподвижно, горячий, напоенный ароматом душистых трав. Небо было подобно гигантскому синему озеру. Дрожа и переливаясь, растекалась по этому озеру алая пена утренней зари.

Пробудившиеся уламры, повернув свои лица к пылающему небесному костру, чувствовали, как в их сердцах растет благоговейный восторг перед величественным зрелищем рождающегося дня. Это же чувство, должно быть, наполняло и грудь певчих пташек, славивших звонкими голосами восходящее солнце.

Раненые воины протяжно стонали и бредили; их томили жар и жажда.

Один из раненых ночью умер. Его окоченевшее тело неподвижно простерлось на траве. Старый Гоун что-то тихо бормотал над ним.

Фаум приказал бросить труп умершего в воду.

Когда печальный обряд был закончен, внимание всего племени обратилось на охотников за Огнем – Агу и Нао, – готовых тронуться в далекий путь.

Косматые братья вооружились палицами, топорами, рогатинами и дротиками с кремнёвыми и нефритовыми наконечниками. Нао, рассчитывая больше на хитрость, чем на силу, выбрал себе в спутники двух быстроногих юношей, ловких, сообразительных и неутомимых в беге. Каждый взял с собой топор, копье и дротики. Сын Леопарда сверх того захватил свою палицу – толстый дубовый сук, конец которого был умело обожжен на огне костра. Вооруженный этой палицей, он не боялся вступить в бой с самым страшным хищником.

Фаум обратился сначала к сыновьям Зубра.

– Агу увидел свет раньше, чем сын Леопарда, – сказал он. – Пусть он первым выбирает свой путь. Если Агу пойдет на юг, в сторону Двуречья, сын Леопарда отправится к Болотам, в сторону заходящего солнца. Если же сын Зубра предпочтет путь к Болотам, Нао направит свои стопы к Двойной реке.

– Агу еще не знает, куда он пойдет! – буркнул в ответ Косматый. – Он будет искать Огонь и может утром направиться к реке, а вечером – к Болотам. Разве может знать охотник, преследующий кабана, где ему удастся настичь зверя?

– Агу должен сказать, в какую сторону он пойдет, – возразил старый Гоун, и одобрительный ропот толпы поддержал его слова. – Он не может одновременно идти и к Двойной реке, и в сторону заходящего солнца. Пусть выбирает свой путь!

В глубине своей мрачной души сын Зубра сознавал, что требование племени справедливо. Кроме того, он не хотел прежде времени возбудить подозрения у Нао. Бросив угрюмый взгляд в сторону уламров, он проворчал:

– Агу пойдет в сторону заходящего солнца!

И, сделав знак братьям, он резко повернулся и решительно зашагал по направлению к Болотам.

Нао не сразу последовал его примеру. Ему хотелось еще раз повидать на прощание Гаммлу. Она стояла под раскидистым ясенем, позади Фаума, Гоуна и других старейшин племени.

Нао медленно приблизился к ней. Девушка не тронулась с места. Лицо ее было обращено к саванне, глаза смотрели не отрываясь в бескрайнюю даль. Пышные волосы Гаммлы украшал голубоватый цветок водяной лилии. От всего существа ее словно исходило сияние утра и свежий запах речной воды и степных трав.

Сердце Нао бурно забилось. Он чувствовал, что задыхается от нежности и гнева. Все, кто разлучал его с Гаммлой, показались ему вдруг такими же ненавистными, как сыновья Мамонта или Пожиратели Людей.

Он поднял руку, вооруженную топором, и воскликнул:

– Слушай, дочь Болота! Нао никогда не вернется к своему племени, если не сумеет добыть Огонь! Он найдет смерть на дне пропасти, утонет в реке, станет добычей волков и гиен – или возвратится победителем. Он принесет Гаммле раковины, синие камни, зубы леопарда и рога зубра!

Девушка бросила на Нао взгляд, в котором светились робкая надежда и детская радость.

Но Фаум нетерпеливо оборвал речь Нао.

– Сыновья Зубра уже скрылись за тополями! – крикнул он. – Почему сын Леопарда медлит?

Нао круто повернулся, кликнул своих спутников и, не оглядываясь, направился к югу.

Весь день Нао, Нам и Гав шли по саванне. Трава на ней была еще зеленой, ветер перекатывал изумрудные волны, словно морские валы. Травы гнулись под ветром, солнце палило их, исторгая из растений бесчисленные ароматы, которыми был напоен горячий, сухой воздух. Однообразная на первый взгляд саванна таила в себе огромное разнообразие растений и животных. Плодородие ее было неистощимо. Среди необозримого моря злаков ютились островки дрока и вереска, виднелись кустики подорожника, зверобоя, шалфея, лютика, тысячелистника, кресса. Местами попадались участки каменистой бесплодной почвы, устоявшей против буйного натиска зеленых полчищ растений. За ними снова начинались заросли шиповника и мальв, красного клевера и васильков, осыпанные белыми цветами кусты боярышника.

Иногда монотонность равнины нарушали невысокий холм, ложбинка, пруд, кишащий насекомыми и пресмыкающимися. Одинокая скала высилась среди моря трав, словно мастодонт на пастбище. Стада антилоп и сайгаков проносились в отдалении, в траве прыгали длинноухие зайцы; порой из зарослей кустарников показывались небольшие стаи волков и диких собак. Над саванной кружили вороны, журавли и дикие голуби, взлетали грузные дрофы и стремительные куропатки. По необозримому простору равнины скакали табуны диких лошадей и лосей. Степенно ступая, шли по краю горизонта громадные зубры. А однажды на пути уламров попался серый медведь, более свирепый, чем тигр, и не уступающий в силе самому пещерному льву.

Вечером Нао, Нам и Гав остановились на ночлег у подножия одинокого холма. Они не прошли за день и десятой доли пути. Всюду, куда хватало взора, простиралось нескончаемое море степных трав, слегка колеблемое ветром. В сумеречном свете угасающего дня саванна выглядела печальной и однообразной. Последние лучи заходящего солнца зажгли в вечерних облаках багровые костры.

Глядя на это гигантское небесное пожарище, Нао думал о крохотном язычке Огня, который ему предстояло добыть. Казалось, стоило подняться на вершину холма и протянуть к небу смолистую сосновую ветку, чтобы искра небесного огня воспламенила ее…

Облака над головой Нао потемнели, но пурпурные отсветы еще долго мерцали на горизонте. Сверкающие точки звезд зажигались одна за другой в высоком небе. Прохладный ветер ночи, словно река, струился над засыпающей саванной.

Привыкнув к ярким кострам становища, светящаяся ограда которых надежно защищала людей от ночного мрака, полного невидимой опасности, Нао чувствовал себя в темноте слабым и беспомощным. Каждое мгновение из тьмы мог появиться серый медведь или леопард, тигр или лев, хотя крупные хищники обычно редко охотятся на открытом месте. Стадо зубров могло, пробегая, растоптать ногами хрупкую человеческую плоть. Даже стая волков представляла грозную опасность для беззащитных людей. Сила этих хищников – в их численности, а голод гонит вперед и придает дерзости.

Молодые воины поужинали сырым мясом антилопы. Это был печальный ужин: уламры давно отвыкли от подобной пищи. С тоской вспоминали они дразнящий запах жареного мяса. Затем Нао первым встал на стражу. Всем существом своим он внимал таинственной жизни ночи, обступившей его со всех сторон. Нао был великолепным образчиком человеческой породы, тончайшим инструментом, способным улавливать все, что происходит вокруг него. Глаза его различали неясное движение теней во мраке, видели тусклые зеленые огоньки в глазах хищников, вспыхивавшие то тут, то там; слух воспринимал шепот ветерка, шелест травы, полет ночных птиц и насекомых, шорох ползущих в траве ящериц и змей. Он слышал далекие вопли шакалов, вой волков, жуткий хохот гиены, крик орлана и стрекотание кузнечиков. Ноздри впитывали аромат ночных цветов, сочное дыхание трав, острые запахи хищников. Кожа ощущала в каждом дуновении ветерка волну влажной прохлады или веяние сухого жара.

Нао не знал иной жизни. С самого раннего детства он, подобно всем своим сородичам, всегда жил в атмосфере смертельной опасности и непрекращающейся тревоги. Мир, окружавший его, был полон угроз и ловушек. В неустанной борьбе с враждебными силами и с равнодушной природой мог выжить только самый хитроумный, самый бдительный и самый сильный.

И Нао настороженно ждал во мраке ночи появления когтистых лап, раздирающих тело, острых клыков, дробящих кости, горящих зеленым огнем глаз пожирателей живого мяса. Большинство мелких хищников, учуяв присутствие опасного двуногого противника – человека, – пробегало мимо холма не задерживаясь. Прошли близ стоянки уламров и гиены, челюсти которых по силе не уступают львиным. Но гиены осторожны и обычно избегают борьбы, довольствуясь падалью. Подкралась стая волков и остановилась в нерешительности. Волки знали, что сила их – в количестве, и смутно сознавали, что, действуя совместно, они почти так же сильны, как трое уламров. Но, поскольку голод не слишком терзал их, хищники сочли более благоразумным двинуться дальше, по свежему следу антилопы.

Вскоре после ухода волков к холму подбежала стая диких собак. Они долго лаяли и выли, бродя вокруг стоянки уламров. Отдельные собаки с угрожающим рычанием выскакивали вперед или пытались подкрасться так, чтобы Нао их не заметил. Однако ни одна из них не отваживалась напасть на двуногих зверей, зная их хитрость и силу.

Еще совсем недавно одна такая стая собак долго ходила за племенем уламров. Они питались отбросами человеческой пищи и принимали участие в охоте. Старому Гоуну удалось даже приручить двух собак, которых он кормил потрохами и костями. Но, к несчастью, обе погибли в схватке с кабаном, а приручить других не пришлось, потому что Фаум, став вождем, приказал убить всех следовавших за племенем собак.

Нао нравилась мысль о союзе с собаками. Он видел в нем источник новой силы, могущества и безопасности человека. Но здесь, в саванне, вдали от становища, когда людей было только трое, а собак – целая стая, о союзе с ними нечего было и помышлять.

Между тем собаки постепенно сжимали кольцо вокруг стоянки уламров. Они не лаяли больше; их учащенное дыхание слышалось все отчетливее.

Нао забеспокоился. Он поднял комок земли и швырнул в самую смелую собаку, крикнув:

– У нас есть копья, топоры и палицы, которыми мы убиваем медведя, зубра и даже льва!

Собака, которой засыпало землей глаза, шарахнулась в сторону и, напуганная звуком человеческого голоса, скрылась в темноте. Остальные отступили на несколько шагов и, казалось, совещались. Нао бросил в них камень.

– Вы слишком слабы, чтобы сражаться с уламрами! – крикнул он снова. – Убирайтесь, пока целы! Ищите добычу полегче – сайгу или антилопу. Собака, которая еще раз осмелится подойти ко мне, будет убита!

Разбуженные голосом Нао, Нам и Гав проворно вскочили на ноги. Появление двух новых вертикальных теней заставило собак обратиться в бегство.

Семь дней шли по саванне Нао, Нам и Гав, избегая подстерегавших их на пути опасностей и ловушек. Эти опасности увеличивались по мере того, как уламры приближались к Большому лесу. Хотя до опушки леса оставалось еще не менее пяти дней ходьбы, предвестники его – отдельные купы деревьев и крупные хищники – попадались теперь все чаще и чаще. Уламры уже видели совсем близко тигра и большую черную пантеру.

Особенно опасными были ночи. Еще задолго до наступления сумерек молодые воины начинали думать о ночлеге; они искали пещеру в скале, удобную площадку на вершине холма или, на худой конец, хотя бы чащу колючего кустарника. Ночевать под большими деревьями они избегали.

На восьмой и девятый день пути их начала мучить жажда. Нигде не было видно ни ручейка, ни болота. Под ногами шуршала жесткая сухая трава. На горячих камнях грелись змеи и ящерицы, в воздухе роились тучи мошек. Насекомые стремительно проносились над головами людей, больно жалили их разгоряченные тела.

Когда тени девятого дня удлинились, степь вдруг снова сделалась зеленой и прохладной. Воздух стал влажным, и ветерок донес из-за вздымавшейся на горизонте гряды холмов запах свежей воды.

Вскоре уламры увидели впереди себя большое стадо зубров, бредущее к югу. Обрадованный Нао сказал своим спутникам:

– Мы утолим жажду до захода солнца – зубры идут на водопой!

Нам, сын Тополя, и Гав, сын Сайги, с облегчением выпрямили усталые плечи.

Нао выбрал себе в спутники подвижных и быстроногих юношей, неспособных еще мгновенно принимать самостоятельные решения. Надо было воспитать в них смелость, решительность, выносливость и доверие. За доброе отношение к ним Нам и Гав готовы были платить безусловным повиновением, безграничной преданностью, способностью быстро забывать перенесенные лишения и страдания и снова радоваться жизни. Предоставленные самим себе, они терялись перед лицом враждебных стихий природы и поэтому всеми силами души тянулись к Нао, который видел в них продолжение своей воли и энергии. У обоих юношей были зоркие глаза, тонкий слух, ловкие руки и неутомимые в ходьбе и беге ноги. Всеми этими качествами мог легко управлять вождь, который сумел бы вызвать их восхищение своим великодушием, мужеством и находчивостью.

За дни совместного странствования по саванне Нам и Гав успели крепко привязаться к Нао. Он представлялся им образцом доблести и ума, растущей власти человека над силами природы, защитником и руководителем, по приказу которого они готовы были с беззаветной храбростью метать копья и наносить удары топором.

Порой, идя позади Нао в опьяняющей свежести осеннего утра, Нам и Гав невольно любовались его статной фигурой и широкими плечами, испытывая суровый восторг и почти нежность к этому могучему человеку, который притягивал к себе их сердца, как солнце – степные цветы и травы.

Нао платил юношам такой же искренней симпатией. Он чувствовал, что чем теснее будут связаны их сердца и судьбы, тем легче им будет совместно преодолевать препятствия, предупреждать опасности, бороться и побеждать.

Длинные тени легли у подножия деревьев. Солнце склонялось к западу, и огненный диск его, все увеличивавшийся по мере того, как опускался к горизонту, заливал красноватым светом равнину и медленно двигавшееся впереди стадо зубров.

Последние сомнения Нао рассеялись. За расщелиной между двумя холмами несомненно находилась вода. Так подсказывал ему инстинкт, а также то, что множество других животных украдкой пробиралось вслед за зубрами в том же направлении. Нам и Гав чувствовали то же: их раздувающиеся ноздри жадно втягивали влажный воздух, струившийся навстречу.

– Надо опередить зубров! – сказал Нао.

Он боялся, что место водопоя окажется узким и зубры преградят своими огромными телами доступ к воде.

Охотники ускорили шаг, чтобы миновать проход между холмами раньше зубров.

Стадо двигалось медленно. Зубров было много, молодые устали от долгого перехода, старые быки соблюдали привычную осторожность. Уламры быстро догнали стадо и обошли его стороной. Многие животные последовали их примеру; видимо, они тоже хотели достичь водопоя раньше зубров. Уламры видели, как, обгоняя их, стремительно несутся к проходу между холмами легконогие сайги, муфлоны, онагры. Наперерез им проскакал табун диких лошадей. Многим уже удалось добраться до прохода.

Нао и его спутники далеко опередили зубров. Значит, можно будет не спеша утолить терзавшую их мучительную жажду. Когда воины достигли прохода, расстояние между ними и зубрами составляло не менее тысячи локтей.

Нам и Гав ускорили свой бег; усиливавшаяся с каждой минутой жажда подгоняла их. Они обогнули холм и углубились в узкий проход. Вдали блеснула Вода – мать-создательница всего живого, более благодетельная, чем сам Огонь, и менее жестокая, чем он.

Это было небольшое озеро, тянувшееся у подножия скалистой гряды, изрезанное мысами и полуостровами. Справа в него впадала полноводная река. Слева озерные воды низвергались водопадом в глубокую пропасть. Подойти к озеру можно было только тремя путями: по реке, через проход между холмами, который только что миновали уламры, и через второй проход – между скалистой грядой и одним из холмов. В остальных местах всюду возвышались отвесные базальтовые скалы.

Воины приветствовали воду радостными возгласами. У водопоя в оранжевых лучах заходящего солнца уже столпились тонконогие сайги, низкорослые, коренастые лошади, онагры с точеными копытцами, бородатые муфлоны, робкие косули и старый лось, на голове которого возвышался целый лес рогов. Рядом с ними жадно припал к воде неуклюжий кабан, забияка и скандалист, – единственный, кто утолял жажду, не опасаясь нападения. Остальные, насторожив чуткие уши, все время косили глазами по сторонам, готовые при малейшей опасности немедленно обратиться в бегство и надеясь только на свои быстрые ноги – могучее оружие слабых в борьбе за жизнь.

Вдруг, словно по команде, все головы повернулись в одну сторону, уши встали торчком, прислушиваясь к чему-то. Еще мгновение – и все лошади, сайги, онагры и муфлоны беспорядочной массой понеслись к западному проходу, откуда лился багровый свет умирающего дня. Один кабан остался на месте, беспокойно вращая маленькими, налитыми кровью глазками.

В проходе появилась стая крупных лесных волков. Их большие лобастые головы с мощными челюстями были вытянуты вперед; желтые глаза высматривали добычу. Нао, Нам и Гав держали наготове копья и дротики, а кабан злобно оскалил свои загнутые кверху клыки и угрожающе засопел.

Волки оглядели противника своими умными глазами, признали его опасным и бросились в погоню за более легкой добычей, которая убегала вдали.

После ухода волков на водопое наступила тишина, и уламры, вволю напившись свежей, прохладной воды, стали держать совет.

Надвигались сумерки, солнце скрылось за скалистой грядой. Надо было подумать о ночлеге.

– Приближаются зубры! – сказал вдруг Нао.

Он повернул голову к западному проходу и стал напряженно прислушиваться. Нам и Гав последовали его примеру. Затем все трое легли на землю и приложили ухо к земле.

– Те, кто идет оттуда, – не зубры! – прошептал Гав.

– Это мамонты, – ответил Нао.

Воины поспешно осмотрели местность. Справа от них река впадала в озеро между базальтовым холмом и отвесным утесом из красного порфира. Узкий каменный выступ опоясывал утес и вел к его вершине. Он был достаточно широк для того, чтобы по нему мог пройти человек или крупный хищник. Уламры не раздумывая стали взбираться по этому выступу на утес.

На дне каменной расселины в вечном мраке текли воды реки. Деревья, сброшенные с высоты обвалами камней или вырванные ураганами, беспомощно распростерлись над пропастью. Другие тянулись из сырой глубины ущелья к свету – длинные, несоразмерно тонкие, с жалким пучком зеленых листьев на самой макушке. Стволы их обросли густым мхом и лишайниками, лианы оплели ветви, вечный холод и сырость подтачивали корни, но они упрямо продолжали бороться за жизнь, за место под солнцем.

Нао первым заметил пещеру близ вершины утеса. Она казалась низкой и небольшой, с неправильными очертаниями. Прежде чем войти в нее, уламры долго вглядывались в черную глубину. Затем Нао, пригнув голову и расширив ноздри, пополз в пещеру впереди своих спутников, сжимая в руке топор.

Пол пещеры был завален костями, клочьями шкур, оленьими и лосиными рогами, черепами различных животных. По-видимому, хозяином пещеры был какой-то крупный хищник. Нао вдохнул несколько раз запах, исходивший от всех этих останков, и уверенно сказал:

– Это логовище серого медведя. Оно пустует уже целую луну.

Нам и Гав не были еще знакомы с этим грозным хищником. Уламры кочевали обычно в местах, где встречались тигры, львы, зубры и даже мамонты, но серый медведь попадался редко. Нао же видел его много раз во время своих дальних охотничьих походов. Он знал свирепость этого хищника, подобную слепой ярости носорога, силу, почти равную силе пещерного льва, и лютую, неукротимую злобу.

Почему пустовала пещера, Нао не знал. Быть может, медведь покинул ее временно, перекочевав на лето в другое место, а быть может, с ним случилось какое-нибудь несчастье или он утонул при переправе через реку. Так или иначе, Нао надеялся, что ближайшей ночью медведь не вернется в пещеру, и решил занять ее для ночлега.

Не успел он объявить об этом своим спутникам, как внизу, у подножия утеса, послышался шум и топот ног: зубры пришли на водопой. Их могучий рев, грозный, как рычание льва, отраженный и усиленный базальтовыми скалами, загремел над озером, словно раскаты грома.

Нао не мог удержать невольную дрожь, слушая рев огромных животных. Человек в те времена редко отваживался охотиться на зубров и бизонов. Они были значительно крупнее и сильнее тех, которые живут теперь. Зубры хорошо сознавали свою силу и не боялись даже самых больших хищников, которые нападали только на больных и слабых или случайно отбившихся от стада животных.

Уламры выбрались из пещеры и взглянули вниз. Сердца их учащенно забились при виде величественного зрелища, которое представилось их глазам. С ужасом и восторгом созерцали они эту дикую и великолепную картину.

Но не успели молодые воины полюбоваться зубрами, как новая волна звуков ворвалась в шум, поднятый зубрами, подобно тому как топор врезается в тушу убитой козы. Этот низкий, вибрирующий звук был намного глуше и слабее рева зубров. А между тем он возвещал о приближении самых сильных существ, живших тогда на Земле.

В те времена мамонт был непобедимым и полновластным хозяином суши. Свирепые львы и кровожадные тигры старались держаться в почтительном отдалении от него; даже могучий серый медведь не решался вступить в единоборство с мамонтом. Человеку суждено было помериться с ним силами лишь спустя тысячелетия. Один только носорог, близорукий и тупой в своей ярости, отваживался преграждать ему дорогу. Мамонт был подвижным, быстрым, неутомимым, сообразительным и памятливым. Он легко преодолевал горные перевалы, переплывал широкие озера и полноводные реки. Хобот служил ему таким же универсальным орудием, как руки человеку; страшные бивни взрывали землю и сокрушали все, что попадалось на его пути. Он прекрасно сознавал свое превосходство над всеми живыми существами и спокойно наслаждался своим могуществом. Нет сомнения, что ум его был более ясным и острым, а чувства – более тонкими, чем у современных слонов, отупевших за время своего долгого рабства у человека.

Вожаки мамонтов и зубров подошли к водопою одновременно. Мамонты, привыкшие к тому, что все живое уступает им дорогу, пожелали пройти первыми. И зубры и бизоны в таких случаях обычно отступали. Но на этот раз зубры, возглавляемые вожаками, которые, по-видимому, плохо представляли себе силу мамонтов, и тоже привыкшие, что все травоядные отступают перед ними, неожиданно разъярились.

Восемь зубров-вожаков были огромными, могучими самцами. Самый крупный не уступал ростом носорогу. Жажда их была сильной, а терпение – коротким. Видя, что мамонты хотят первыми пройти к водопою, зубры угрожающе вскинули головы и издали протяжный боевой клич. Мамонты затрубили. Вожаками их были пять старых самцов с массивными головами, огромными холмоподобными телами и мощными ногами, напоминающими стволы вековых деревьев. Бивни длиной в десять локтей могли без труда снести дубовую рощу. Черные хоботы извивались в воздухе, словно гигантские питоны. Кожа была толще и прочней, чем кора на старых вязах.

Позади вожаков длинной вереницей тянулось стадо.

Спокойные и невозмутимые, внимательно глядя на зубров своими маленькими живыми глазками, мамонты стояли на берегу, преграждая доступ к водопою. Восемь горбатых зубров с налитыми кровью глазами яростно мотали косматыми головами и, потряхивая тяжелой, жирной гривой, грозно наклоняли к земле острые, торчащие в стороны рога. Инстинкт предупреждал их о страшной силе врага, но нетерпеливое мычание сгрудившегося позади стада возбуждало в вожаках воинственный пыл.

Внезапно самый рослый зубр, вожак всего стада, еще ниже пригнул к земле лобастую голову, увенчанную блестящими рогами, и с молниеносной быстротой ринулся на ближайшего мамонта. Страшный удар в плечо, хоть и парированный ответным ударом могучего хобота, был все же так силен, что мамонт зашатался и упал на колени. Торопясь использовать преимущество внезапного нападения, зубр стал наносить гиганту удар за ударом; поверженный на колени мамонт мог отбиваться от врага только хоботом.

В этой страшной схватке великанов зубр был воплощением слепого бешенства. Пена выступила на его губах, налитые кровью глаза сверкали. С неистовым упорством он бил противника своими острыми рогами, стремясь опрокинуть мамонта на бок, чтобы пропороть ему рогами брюхо, где кожа была не такой толстой. Если бы ему удалось это сделать, он вышел бы победителем из схватки.

Мамонт прекрасно понимал опасность. Но даже в эту ужасную минуту привычное хладнокровие не покинуло его. Он изо всех сил старался держаться прямо. Мамонту достаточно было одного рывка, чтобы встать на ноги, но для этого зубру следовало хоть на минуту прекратить свои атаки.

Неожиданное нападение зубра сперва озадачило остальных вожаков. Четыре мамонта и семь зубров застыли в грозном ожидании. Ни один не пытался вмешаться в схватку, чувствуя, что опасность угрожает ему самому.

Мамонты первыми проявили признаки нетерпения. Самый высокий с громким сопением шевельнул перепончатыми ушами, похожими на гигантских летучих мышей, и сделал шаг вперед. В то же мгновение мамонт, на которого напал зубр, со страшной силой ударил хоботом по ногам противника. Зубр пошатнулся. Мамонт воспользовался этой минутой и одним рывком очутился на ногах. Два огромных зверя снова стояли друг против друга. Ярость овладела мамонтом. Подняв кверху могучий хобот, он оглушительно взревел и кинулся на врага. Изогнутые бивни подхватили зубра, подбросили его в воздух, словно щепку, а затем швырнули на землю с такой силой, что у того затрещали кости. Не дав зубру опомниться, мамонт вонзил свои страшные бивни в брюхо противника и принялся топтать ногами окровавленное тело.

Рев побежденного потонул в поднявшемся крике. Семь зубров и пять мамонтов ринулись друг на друга в лютой жажде крови, ослепившей их и заставившей потерять рассудок. Воинственный пыл овладел и обоими стадами: низкое мычание зубров смешивалось с пронзительным трубным ревом мамонтов. Гнев привел в движение длинные ряды могучих тел, грозные бивни, острые рога и гибкие хоботы.

Вожаки сражались с самозабвенной яростью. Мощные тела сплелись в гигантский клубок, откуда доносился рев бешенства и боли, топот тяжелых ног, треск ломающихся костей…

В первые минуты численное превосходство зубров поставило мамонтов в невыгодное положение. Три зубра соединенными силами напали на одного мамонта и повалили его на землю; второй едва успевал обороняться от двух ожесточенно атакующих противников. Но остальные три мамонта набросились на оставшихся зубров и одержали молниеносную победу. Они пронзили их бивнями и долго топтали своими чудовищными ногами. Только заметив опасность, угрожавшую поверженному мамонту, они оставили свои жертвы и снова ринулись в бой. Три зубра, ожесточенно атаковавшие упавшего мамонта, были застигнуты врасплох. Двое погибли мгновенно, третьему удалось спастись бегством. За ним бросились бежать все сражавшиеся зубры. Панический страх, овладевший вожаками, мгновенно передался всему огромному стаду. Сначала это была лишь смутная тревога, минутное оцепенение, словно затишье перед грозой. Затем стадо дрогнуло, пришло в движение и вдруг, повернувшись, кинулось вспять. В слепом ужасе, толкая и давя друг друга, мчались зубры по узкому проходу между холмами. Сильные обгоняли слабых, валили с ног и безжалостно топтали. Хруст костей напоминал треск падающих под ураганным ветром деревьев.

Мамонты не сочли нужным преследовать убегающего противника. Показав свое могущество и меру своей силы, они еще раз доказали, что мамонт – властелин Земли и всех населяющих ее живых существ. Колонна рыжевато-бурых гигантов с длинной шерстью и жесткими гривами выстроилась вдоль берега озера и стала не спеша утолять жажду.

Множество животных, вспугнутых только что закончившейся ужасной битвой, сгрудилось на склонах холмов, почтительно взирая на пьющих колоссов.

Уламры также смотрели не отрывая глаз на властителей Земли. Нао невольно сравнивал худые руки, тонкие ноги и хрупкие торсы Нама и Гава с массивными, словно скалы, фигурами царственных животных и с горечью думал о слабости и ничтожности человека, влачащего жалкую кочевую жизнь в лесах и саваннах. Он думал также о всех львах, тиграх и серых медведях, которых им предстояло встретить во время их опасного путешествия, отчетливо сознавая, что человек в могучих лапах этих хищников так же бессилен, как дикий голубь в когтях орла.

Глава третья

В логове медведя

Миновала уже треть ночи. Серебряная луна, похожая на раскрытый цветок белой водяной лилии, скользила вдоль края темного облака. Призрачный свет ее заливал реку, молчаливые черные утесы и берег озера у водопоя. Мамонты давно ушли. Лишь изредка к водопою подкрадывался неслышной походкой какой-нибудь хищник, а в воздухе бесшумно проносилась на своих мягких крыльях летучая мышь.

Гав стоял на страже у входа в пещеру. Молодой воин был очень утомлен; он все время задремывал, пробуждаясь лишь при резком порыве ветра, внезапном шуме или возникновении нового запаха. Странное оцепенение сковывало все его мысли и чувства; в сознании бодрствовал только страх перед возможной опасностью.

Стук копыт внезапно промчавшейся неподалеку сайги заставил Гава быстро поднять голову и тревожно оглядеться. На противоположном берегу реки по крутому гребню базальтового холма двигался, переваливаясь с ноги на ногу, какой-то большой зверь. Грузное и в то же время гибкое тело, большая голова с заостренной мордой и что-то человеческое в походке – все говорило о том, что перед Гавом огромный медведь.

Молодой воин был хорошо знаком с пещерным медведем. Этот миролюбивый гигант с выпуклым лбом обычно спокойно жил в своем логове и питался исключительно растительной пищей. Только голод мог заставить его охотиться и есть мясо.

Приближавшийся к пещере зверь принадлежал, по-видимому, к другой породе. Гав убедился в этом, когда медведь вышел на ярко освещенную луной вершину холма. У зверя был плоский лоб и массивное, покрытое короткой сероватой шерстью туловище; в тяжелой поступи чувствовалась уверенность в своей силе и скрытая угроза. Это был серый медведь, опасный соперник самых крупных хищников.

Гав вспомнил рассказы охотников, побывавших в гористых местностях, где обитает серый медведь. Они уверяли, что этот страшный хищник способен одним ударом могучей лапы свалить на землю зубра или бизона, задушить лося или дикую лошадь. Его острые когти без усилия вспарывают грудь человека; он не боится свирепого льва и кровожадного тигра. Старый Гоун говорил, что серый медведь уступает в силе только пещерному льву, носорогу и владыке Земли – мамонту.

Сын Сайги не почувствовал сразу того страха, который вызвало бы у него внезапное появление тигра или льва. Встречи с благодушным пещерным медведем приучили его не бояться животных этой породы. Однако в походке приближающегося зверя было что-то внушающее смутную тревогу, и молодой воин счел необходимым разбудить Нао.

Одного прикосновения к руке спящего сына Леопарда было достаточно, чтобы он мгновенно вскочил на ноги.

– Что хочет Гав? – спросил Нао, подойдя к выходу из пещеры.

Сын Сайги молча указал рукой на вершину базальтового холма.

Лицо Нао омрачилось.

– Серый медведь! – прошептал он.

Взгляд его тревожно скользнул по стенам пещеры.

С вечера уламры позаботились заготовить целую кучу хвороста и камней. Несколько крупных валунов лежало поблизости – ими можно было при необходимости прочно загородить вход в пещеру. Нао предпочел бы спастись бегством, но для отступления у них был один только путь: вниз, по каменному выступу к водопою, то есть прямо навстречу серому медведю. Если бы им даже удалось незаметно проскользнуть мимо него, серый медведь, быстроногий и проворный, несмотря на кажущуюся грузность и неуклюжесть, легко догонит на открытом месте беглецов.

Единственным выходом было бы вскарабкаться на дерево – серый медведь не умеет лазать по деревьям. Но, к несчастью, поблизости виднелись лишь низкорослые, тонкие деревца, и к тому же этот неутомимый и упрямый хищник способен бесконечно долго караулить свою жертву.

Заметил ли медведь Гава, сидевшего на корточках у входа в пещеру, прижавшись к скале и стараясь не делать ни одного лишнего движения? Или это был хозяин пещеры, вернувшийся домой после долгого странствия?

Пока Нао мучительно раздумывал над этой загадкой, медведь стал спускаться вниз по крутому склону. Достигнув подножия холма, он остановился, поднял кверху острую морду, понюхал влажный ночной воздух и затрусил неторопливой рысцой. На мгновение обоим уламрам показалось, что он удаляется. Однако, очутившись на берегу, зверь уверенно двинулся к переправе и остановился как раз напротив каменного карниза, который вел на вершину утеса.

Единственный путь к отступлению был отрезан. Чуть повыше пещеры каменный карниз кончался и утес обрывался отвесно в воды озера; спустившись же по узкому выступу вниз, они очутились бы лицом к лицу со страшным хищником. Как бы быстро ни сбежали вниз уламры, медведь все равно успел бы переплыть узкую реку и преградить беглецам путь.

Оставалось лишь надеяться, что хищник, не заметив людей, уйдет прочь. В противном случае следовало приготовиться к нападению на пещеру…

Нао разбудил Нама, и они втроем поспешно начали перекатывать валуны ко входу в пещеру. Потоптавшись на месте, медведь вдруг бросился в воду и переплыл реку. Выйдя на берег, он отряхнулся и стал неторопливо взбираться вверх по узкому каменному выступу.

Чем ближе подходил к пещере медведь, тем отчетливее вырисовывалась в ярком свете луны его огромная косматая фигура. Временами в широкой пасти угрожающе поблескивали острые белые клыки.

Нам и Гав дрожали как в лихорадке, сознавая всю свою слабость перед страшным хищником. Юные сердца их трепетали, словно раненые птицы, при мысли о неизбежности предстоящей смертельной схватки. Страстная жажда жизни овладела всем существом молодых воинов.

Нао тоже не был спокоен. Он знал страшную силу противника и сознавал, что медведю понадобится совсем немного времени, чтобы справиться с тремя людьми. Его толстая шкура и крепкие, словно гранит, кости были почти неуязвимы для каменных топоров и копий с кремнёвыми наконечниками.

Уламры лихорадочно продолжали укреплять вход в пещеру. Скоро перед ним выросла высокая стена из камней. Молодые воины оставили не заложенным только одно отверстие справа, на высоте человеческого роста.

Тем временем медведь добрался до пещеры и подошел к ее входу. Увидев препятствие, он остановился и заворчал, удивленно покачивая тяжелой головой. Хищник давно учуял присутствие людей, слышал шум, поднятый ими при сооружении каменного заграждения, но никак не ожидал, что вход в берлогу, где он прожил столько лет, вдруг окажется заложенным.

Медведь смутно чувствовал, что существует какая-то связь между появлением этого неожиданного препятствия и присутствием двуногих существ, которые заняли его жилище. Преграда озадачила его, но нисколько не встревожила; он угадывал слабость скрывавшихся за ней противников.

Сначала огромный хищник не спеша потянулся, показав белую, отливающую серебром шерсть на своей могучей груди и мотая мохнатой головой. Затем внезапно, без всякого перехода, пришел в ярость, потому что по натуре своей был существом угрюмым и злобным. Издав хриплый, протяжный рев, он поднялся на задние лапы. В такой позе медведь еще больше напоминал человека, огромного и волосатого, с короткими кривыми ногами и непомерно длинным туловищем. Тяжело переваливаясь с лапы на лапу, он вплотную подошел к каменной стене и, пригнув голову, заглянул в оставшееся незаложенным отверстие.

Нам и Гав, скрытые в темной глубине пещеры, держали наготове свои кремнёвые топоры; сын Леопарда сжимал в руках тяжелую палицу. Они рассчитывали, что медведь, желая разрушить стену, просунет в незаложенное отверстие лапы, и готовились размозжить их ударами палицы и топоров. Но в просвете между валунами перед ними неожиданно возникла огромная лохматая морда с плоским лбом и полуоткрытой пастью, в которой виднелись два ряда длинных и острых, словно дротики, зубов. Топоры Нама и Гава с силой опустились на голову хищника; Нао взмахнул палицей, но недостаточная ширина отверстия помешала ему нанести сокрушительный удар.

Медведь с ревом отступил. Он даже не был ранен: ни одна капля крови не выступила на его морде. Но вспыхнувшие зеленым огнем зрачки хищника и лязг мощных челюстей ясно говорили о возмущении оскорбленной силы. Однако он не пренебрег полученным уроком. Вместо того чтобы лезть в пещеру напролом, он решил сначала уничтожить опасное препятствие.

Приблизившись к пещере снова, медведь ощупал каменную стену лапами и толкнул ее. Стена едва заметно дрогнула. Тогда, собрав все свои силы, зверь принялся расшатывать ее. Он то наваливался на нее плечом и толкал лбом, то рвал могучими когтями, то, отступив, с разбегу бросался на стену всей тяжестью своего огромного тела. Обнаружив наконец слабое место у основания стены, медведь сосредоточил на нем свои усилия. Стена зашаталась. Уламры, находясь по ту сторону стены, ничем не могли помешать зверю. Почти не сговариваясь, люди быстро изменили способ защиты. Нао и Гав подперли плечами опасное место изнутри, и стена перестала шататься. Нам же, высунувшись из отверстия, подстерегал удобный момент, чтобы вонзить дротик в глаз противника.

Вскоре медведь заметил, что слабое место в преграде перестало поддаваться его толчкам. Эта непостижимая для темного ума зверя перемена, шедшая вразрез со всем его долголетним опытом, озадачила хищника. Он остановился, присел на задние лапы и, мотая головой, стал рассматривать стену, обнюхивая ее с недоверчивым и изумленным видом. Наконец, решив, что ошибся, медведь снова приблизился к стене и ударил ее лапой; затем разбежался и толкнул плечом. Стена не поддавалась. Тогда, разъярившись, хищник забыл об осторожности и ринулся в атаку.

Отверстие в стене притягивало зверя. Ему казалось, что здесь он найдет свободный проход. Он бросился к нему, не думая об опасности… Дротик просвистел и впился ему в веко, но ничто уже не могло остановить сокрушительный натиск этого живого тарана. Стена рухнула…

Нао и Гав мгновенно отскочили в глубину пещеры. Нам не успел последовать их примеру – и очутился в когтях рассвирепевшего зверя. Юноша даже не пробовал защищать свою жизнь. Покорный и беспомощный, словно антилопа, опрокинутая на землю лапой льва, он раскинул руки и, широко раскрыв глаза, в каком-то оцепенении ждал смерти.

Но Нао, на мгновение растерявшийся от неожиданного падения стены, увидел опасность, грозившую его товарищу, и сразу обрел хладнокровие и мужество, свойственные людям сильного духа и твердой воли. Отбросив в сторону ставший ненужным топор, он обеими руками схватил узловатую дубовую палицу и шагнул навстречу врагу.

Медведь заметил его. Отложив расправу со слабой добычей, трепетавшей в его когтях, он отбросил в сторону Нама и с грозным рычанием повернулся к сыну Леопарда. Но не успел хищник пустить в ход свои страшные клыки и когти, как палица Нао с молниеносной быстротой опустилась на голову зверя, разбив в кровь его ноздри. Удар, нанесенный сбоку, был не так силен и опасен, как болезнен. Он поразил хищника в самое чувствительное место. Медведь невольно отпрянул назад, завыв от боли.

Второй удар палицы пришелся по массивному, несокрушимому черепу. Медведь, успевший прийти в себя, но обезумевший от боли и ярости, ринулся на врага. Нао успел отскочить в темноту и укрыться за выступом базальтовой стены. Медведь, как лавина, пронесся мимо него и с размаху ткнулся раненой мордой в каменную стену. Он пошатнулся, оглушенный ударом, и в эту же минуту палица Нао, очутившегося позади хищника, со страшной силой опустилась на загривок зверя, перебив ему позвоночник. Послышался треск сломанных костей. Хищник медленно повернулся вокруг себя, зашатался и рухнул на землю. Нао, упоенный победой, в неистовой ярости наносил поверженному врагу удар за ударом, в то время как Нам и Гав вспарывали брюхо зверя своими кремнёвыми топорами…

Когда громадная окровавленная туша перестала наконец содрогаться, уламры выпрямились и, опустив оружие, молча посмотрели друг на друга. Это была торжественная минута. Нао стал теперь в глазах Нама и Гава самым могучим из уламров и всех других людей. Ни Фауму, ни Гу, сыну Тигра, и ни одному из тех великих воинов прошлых поколений, имена которых хранил в своей обширной памяти старый Гоун, не удавалось убить серого медведя ударом палицы в открытом бою. Юноши с восхищением смотрели на своего могучего товарища, мечтая о том дне, когда они расскажут про его славную победу всем уламрам – конечно, в том случае, если им удастся вернуться к родному племени покорителями Огня!

Глава четвертая

Пещерный лев и тигрица

Минула одна луна. Нао и его спутники, все время двигавшиеся на юг, давно уже оставили позади саванну. Теперь они пробирались по густому лесу. Казалось, темной чаще не будет конца. Лишь изредка на пути уламров встречались поляны, поросшие высокой травой, болота и небольшие озера, но за ними снова начинались непроходимые дебри. Необозримый, словно море, лес то взбирался на холмы, то спускался в глубокие овраги.

Все виды растений и все породы животных водились в этом лесу.

Здесь можно было встретить тигра и желтого льва, леопарда и гиену, кабана и волка, лань и серну, носорога и оленя, муфлона и косулю. В этом лесу встречались даже пещерные львы – редчайшая порода хищников, начавшая вымирать сотни веков назад.

Кое-где в чаще попадались широкие просеки, заваленные обглоданными ветвями деревьев и вырванным с корнем подлеском, неоспоримо свидетельствовавшие о проходе мамонтов, стадо которых причиняет лесу больше ущерба, чем самые сильные бури и ураганы.

В этих опасных местах уламры находили обильную пищу, но и сами в любую минуту могли стать добычей какого-нибудь крупного хищника.

Нао, Нам и Гав подвигались вперед с величайшей осторожностью, построившись треугольником, чтобы одновременно наблюдать за большим пространством.

Днем острое зрение и тонкий слух заблаговременно предупреждали их об опасности. Впрочем, днем самые страшные хищники спали; они выходили на охоту только в сумерки. Днем их глаза были менее зоркими, чем глаза людей, а чутье нельзя было сравнить с чутьем волков. Волков трудно сбить со следа, но в этом обильном всякого рода добычей лесу они остерегались нападать на таких сильных и хитроумных противников, как люди. Страшный пещерный медведь охотился на животных только зимой, когда ему не хватало растительной пищи. В остальные времена года это огромное животное мирно утоляло свой голод плодами и съедобными корнями.

Но если дни проходили в непрерывной тревоге, то ночи были просто ужасны. Задолго до наступления сумерек уламры начинали искать безопасное убежище для ночлега. Иногда это была естественная пещера; в другой раз им приходилось сооружать убежище из камней; порой они находили приют в глубокой яме под корнями деревьев или в чаще колючего кустарника.

Но обычно они проводили ночи на деревьях, выбирая группу близко расположенных друг к другу стволов.

Больше всего страданий причиняло уламрам отсутствие Огня. В долгие безлунные ночи им казалось, что ночной мрак никогда больше не рассеется. Темнота угнетала их, наваливалась на них страшной тяжестью. Они тоскливо вглядывались в беспросветную тьму, ожидая, что вдруг где-нибудь вдали вспыхнет искра и веселые языки пламени начнут лизать сухие ветви…

Но во мраке ночи мерцали только искры далеких звезд да зеленые огоньки в глазах хищников.

В эти часы молодые воины мучительнее ощущали свою слабость и полное одиночество среди жестокого и враждебного мира. Со щемящей печалью вспоминали они о родном племени и думали, что самые тяжкие испытания угнетают человека меньше, если рядом с ним сородичи и соплеменники.

Наконец лес поредел. На запад он уходил такой же сплошной чащей, без единого просвета, но на востоке лежала равнина с редкими группами деревьев и островками невысокого кустарника. Зубры, бизоны, олени, сайги и лошади поедали молодые побеги деревьев и тем защищали саванну от наступления леса. Через равнину, по направлению к востоку, несла свои воды широкая река, берега которой заросли черными тополями, пепельными ивами, осинами, ольхой, тростником и камышами. Кое-где виднелись бурые груды ледниковых валунов.

День склонялся к закату, и на землю уже ложились длинные вечерние тени.

Многочисленные следы на берегу реки говорили о том, что в сумерки сюда сходится на водопой множество зверей. Поэтому Нао, Нам и Гав, поспешно утолив жажду, занялись поисками безопасного места для ночлега. Разбросанные кое-где валуны были непригодны для этой цели – пришлось бы затратить слишком много времени, чтобы построить из них хоть какое-нибудь прикрытие.

Нам и Гав, отчаявшись найти подходящее убежище, уже готовы были вернуться на ночь в лес, когда Нао вдруг заметил две огромные базальтовые глыбы, лежащие рядом и соприкасающиеся верхушками; они образовали нечто вроде пещеры с двумя входами. Один вход был доступен только мелким животным, не крупнее собаки. Второй оказался достаточно широким, чтобы, плотно прижавшись к земле, через него мог проползти человек; но для львов, тигров и медведей этот вход был слишком тесным.

Нам и Гав легко проникли в пещеру. Они боялись, что Нао из-за своего богатырского сложения не сможет протиснуться в узкое отверстие; но сын Леопарда, вытянувшись во всю длину и повернувшись на бок, без труда пробрался в пещеру и так же легко выполз обратно.

Огромные каменные глыбы были так тяжелы и массивны, что даже мамонты не могли бы разъединить их. Под ними свободно умещались три человека.

Уламры были бесконечно рады этой находке, обеспечивавшей им безопасный ночлег. Впервые за все время похода они проведут спокойную ночь, не опасаясь нападения хищников.

Подкрепившись сырым мясом молодого оленя и орехами, собранными в лесу, Нао, Нам и Гав выбрались из убежища, чтобы еще раз осмотреть местность. Несколько оленей и косуль пробежали к водопою. В воздухе с воинственным карканьем носились вороны; в облаках величественно парил орел. В зарослях ивняка крался пятнистый леопард. Рысь преследовала антилопу.

Тени деревьев удлинялись. Солнце садилось за лесом, зажигая гигантский пожар в облаках. Через несколько минут хищники должны были выйти из своих берлог, чтобы вступить во владение равниной. Но пока еще ничто не предвещало их появления.

Над равниной раздавался только многоголосый щебет птичек; повернув головки к закату, они торопились пропеть свой прощальный гимн дневному светилу, полный сожаления об уходящем дне и страха перед надвигающимся мраком ночи.

Неожиданно на опушке леса показался одинокий бизон. Откуда он пришел? Почему отбился от стада? Бежал ли он от какого-нибудь крупного хищника или просто отстал от своих сородичей и теперь брел наугад, не зная, где их искать?

Уламры не задавались подобными вопросами. Инстинкт охотников сразу проснулся в них. Люди в те времена не смели и подумать о нападении на стада этих огромных травоядных. Они отваживались охотиться лишь на одиноких, раненых или слабых животных.

Проворные и сильные, чуткие к малейшей опасности, смелые и осторожные, бизоны были великолепно приспособлены к борьбе за существование. Сознавая свою силу, они держались спокойно и уверенно.

Нао с глухим восклицанием вскочил на ноги. Сердце его учащенно забилось при виде широкогрудого, круторогого, величественного зверя. Он знал, что сражение с этим огромным травоядным принесло бы ему не меньшую славу, чем победа над серым медведем. Кровь закипела в жилах сына Леопарда и горячей волной ударила в голову. Но тут же другой инстинкт вступил в борьбу с первым. И этот инстинкт властно приказывал Нао не уничтожать без нужды животное, могущее послужить пищей. А у молодых воинов был большой запас свежего мяса.

Вспомнив победу, только что одержанную над серым медведем, сын Леопарда решил, что борьба с бизоном едва ли прибавит что-либо к его охотничьей славе, и опустил палицу.

Ничего не подозревавший бизон медленно и спокойно прошел к реке.

Вдруг все трое уламров насторожились – они почувствовали приближение опасности раньше, чем увидели ее. Сомнения быстро сменились уверенностью. По знаку Нао Нам и Гав скользнули в пещеру. Нао не замедлил последовать за ними, как только на опушке леса показался бегущий олень. Животное неслось в слепом ужасе. Ветвистые рога его были закинуты назад, с губ капала пена, окрашенная кровью.

Олень успел уже удалиться на тридцать скачков от опушки, когда из-за деревьев показался преследователь. Это был тигр – коренастый и приземистый, с гибкой спиной и мускулистыми лапами. Он продвигался гигантскими скачками, покрывая каждый раз расстояние не менее двадцати локтей. Со стороны казалось, что он не бежит, а скользит в воздухе, чуть касаясь лапами земли.

В конце каждого скачка тигр на неуловимо короткое мгновение останавливался, как бы собираясь с силами для нового рывка.

Олень мчался безостановочно, делая короткие, все убыстряющиеся прыжки. Но тигр настигал его; хищник только что вышел на охоту после дневного сна, в то время как олень был утомлен долгим дневным переходом.

– Тигр нагоняет большого оленя! – дрожащим от волнения голосом воскликнул Нам.

Нао, с не меньшим возбуждением следивший за этой страшной охотой, возразил:

– Большой олень неутомим!

Вблизи реки расстояние, отделявшее оленя от тигра, сократилось наполовину. Однако, сделав неимоверное усилие, олень еще убыстрил свой бег. Некоторое время оба животных неслись с одинаковой скоростью, затем скачки тигра замедлились. Он оставил бы преследование, если бы не близость реки: в воде он рассчитывал быстро настигнуть оленя, потому что был великолепным пловцом.

Хищник достиг берега, когда олень проплыл уже локтей пятьдесят. Не останавливаясь ни на секунду, тигр бросился в реку и поплыл с необычайной быстротой; однако олень не уступал ему в скорости. Жизнь его зависела от этой минуты. Река была неширока, и видно было, что олень первым доплывет до противоположного берега. Однако стоит ему споткнуться при выходе из воды – и он погиб!

Олень прекрасно понимал это: он осмелился даже уклониться от прямой, чтобы выбраться на берег в более удобном месте: на усыпанной галькой косе, отлого спускавшейся к реке. Расчет оленя был точным, но, ступив на сушу, он замешкался в минутной нерешительности. Этого было достаточно, чтобы тигр выиграл еще полтора десятка локтей.

Олень едва успел отбежать на двадцать локтей от берега, когда тигр, в свою очередь, вылез из воды и сделал свой первый скачок. Но тут хищника постигла неудача: он зацепился за что-то лапой, оступился и упал.

Олень был спасен! Теперь преследование становилось бесполезным. Тигр понял это и, вспомнив, что во время погони перед его глазами мелькнул бизон, немедленно кинулся снова в воду и поплыл обратно.

Бизон не успел еще скрыться из виду… Увидев погоню, он отступил к лесу; когда же тигр исчез в камышах, бизон остановился в раздумье. Однако осторожность взяла верх, и, решив скрыться в чаще, он затрусил к опушке мимо каменных глыб, где скрывались уламры.

Запах людей напомнил бизону, как однажды, когда он был еще мал и слаб, человек тяжко ранил его острым камнем. Бизон бросился в сторону и стремглав понесся к лесу; он уже почти достиг опушки, когда снова завидел тигра, который приближался огромными скачками.

Понимая, что бегство бесполезно, бизон повернулся к хищнику. Нетерпеливо роя копытами землю, он низко склонил рогатую голову. Широкая грудь его, покрытая рыжеватой шерстью, порывисто вздымалась. Большие глаза горели лиловатым огнем. Теперь это было уже не мирное травоядное, а опасный боец; страх и колебания уступили место ярости боя. Инстинкт самосохранения претворился в храбрость.

Тигр увидел, что ему предстоит встреча с опасным противником. Он не сразу напал на него. Крадучись и извиваясь всем туловищем, как пресмыкающееся, он подкрадывался к бизону, готовый при первом же поспешном или неловком движении противника прыгнуть ему на спину и одним ударом лапы переломить позвоночник или перегрызть незащищенную шею. Но настороженный и внимательный бизон следил за каждым движением хищника и все время обращал к нему массивный костистый лоб, вооруженный острыми рогами.

Вдруг тигр замер, забыв о бизоне. Изогнув спину дугой, он устремил желтые, сразу ставшие неподвижными глаза на приближавшегося огромного зверя, похожего на него, но более рослого и массивного, с широкой грудью и густой темной гривой.

В неуверенной поступи этого зверя чувствовалось, однако, колебание охотника, который забрел на чужую территорию.

Между тем тигр был у себя. Десять лун он владел этими местами, и все остальные хищники признавали его первенство – и леопард, и медведь, и гиена. Никто не осмеливался оспаривать у него добычу. Ни одно живое существо не становилось на пути тигра, когда он охотился на оленя, лань, муфлона, зубра, бизона или антилопу. Только серый медведь появлялся зимой в его охотничьих владениях. Другие тигры жили на севере, львы – возле Большой реки. Он уступал дорогу только непобедимому в своей слепой ярости носорогу и мамонту с толстыми, как стволы вековых деревьев, ногами.

До сих пор тигр ни разу не встречал этого странного зверя почти вымершей к тому времени породы. Но инстинкт сразу подсказал ему, что пришелец сильнее его, лучше вооружен и не менее ловок и проворен. И все же тигр не хотел признать свою слабость и без борьбы уступить местность, где так долго был полновластным хозяином.

Он не отступил перед соперником, но пригнулся, почти распластавшись на земле, выгнул спину и угрожающе оскалил клыки.

В свою очередь пещерный лев набрал воздуха в широкую грудь и зарычал; затем, оттолкнувшись от земли задними лапами, сделал прыжок длиной в целых двадцать пять локтей.

Тигр в страхе попятился назад. При втором прыжке льва он поджал хвост и, казалось, готов был уже обратиться в бегство. Однако тут же, словно устыдившись собственной трусости, зарычал на противника; его желтые глаза позеленели от бешенства: он принимал бой!

Внезапная перемена в поведении тигра скоро стала понятной уламрам. Из камышей на помощь к своему самцу спешила тигрица; она неслась огромными скачками, почти не касаясь земли. Глаза ее сверкали, словно угли.

Теперь настала очередь пещерного льва усомниться в своей силе. Вероятнее всего, он без боя уступил бы чете тигров ее владения, если бы, возбужденный угрожающим рычанием своей самки, тигр-самец не прыгнул ему навстречу…

Пещерный лев готов был примириться с необходимостью отступить, но не мог оставить безнаказанным столь дерзкий вызов. Его чудовищные мускулы напряглись при воспоминании об одержанных им бесчисленных победах, об убитых, растерзанных и съеденных им существах. Один лишь прыжок отделял его от тигра. Он мигом перелетел это расстояние и встретил… пустоту, так как тигр отскочил в сторону. Очевидно, он хотел напасть на пещерного льва сбоку. Тот быстро повернулся, чтобы встретить нападение.

Когти и клыки сшиблись… Послышалось глухое рычание и щелканье страшных челюстей. Будучи ниже ростом, тигр попытался вцепиться в горло пещерного льва, но молниеносный удар огромной лапы опрокинул его на землю. В то же мгновение когтями другой лапы пещерный лев вспорол противнику брюхо. Внутренности вывалились из раны вместе с потоками крови. Неистовый рев огласил саванну.

Пещерный лев начал рвать на части свою жертву, когда подбежала тигрица. Почуяв запах свежей крови, она остановилась в нерешительности и издала призывное рычание.

Услышав ее зов, тигр невероятным усилием вырвался из лап пещерного льва, шагнул к тигрице… и остановился. Силы покинули его, и только глаза все еще были полны жизни.

Тигрица инстинктом поняла, как мало осталось жить тому, кто так долго делил с ней еще теплую добычу, охранял ее детенышей, защищал ее от всех опасностей. Смутная нежность к поверженному самцу шевельнулась в глубине ее не знавшего жалости сердца. Но она поняла также, что перед ней – сила еще более могучая и жестокая, чем сила тигров, и, трепеща за свою жизнь, тигрица глухо зарычала, бросила последний взгляд на своего самца и убежала в лес.

Пещерный лев не стал преследовать ее. Он наслаждался победой и следил за каждым движением издыхающего тигра, но не спешил прикончить его, так как был осторожен и остерегался получить рану, когда победа и без того была на его стороне.

Настал час заката. Багряный свет зари разлился по лесам, озарил кровавыми отблесками половину неба. Дневные животные затихли. Теперь слышались только вой волков, жуткий хохот гиен, крики ночных птиц, кваканье лягушек и стрекотание кузнечиков. Когда последние лучи солнца догорели в облаках, на востоке появился диск полной луны.

В саванне не было видно других зверей, кроме двух хищников, – бизон скрылся во время их битвы. В наступивших сумерках тысячи существ притаились без движения, чуя присутствие огромных зверей.

Бесчисленное множество дичи пряталось в каждой заросли, скрывалось за каждым деревом, и, несмотря на это, голод редкий день не терзал пещерного льва.

Лев издавал резкий запах, и этот запах всюду сопровождал его, предшествовал ему, предупреждая все живое о его приближении вернее, чем шорох камней под могучими лапами, шелест раздвигаемой листвы и треск ломающихся ветвей.

Этот запах был густым и едким, почти осязаемым. Он разносился далеко вокруг по притихшей чаще и даже по поверхности вод, ужасный и в то же время спасительный для слабых существ. Все бежало перед ним, исчезало, пряталось… Земля становилась пустынной. На ней не было жизни, не было добычи, и царь природы оставался в величественном одиночестве.

А между тем с приближением ночи огромного зверя начинал мучить голод. Осеннее наводнение изгнало его из привычных мест охоты, и, переплыв через несколько рек, он забрел в неизвестную область. Теперь, после победы над тигром, эта область безраздельно принадлежала ему. И лев глубоко втягивал ноздрями вечерний воздух, стараясь учуять прячущуюся в сумерках добычу. Но ветерок приносил лишь ослабленные расстоянием запахи.

Насторожив слух, пещерный лев слышал чуть уловимый шорох мелких зверьков, убегающих в траве, возню воробьев в гнездах. На верхушке черного тополя он увидел двух цапель. Но лев знал, что этих бдительных пернатых не застанешь врасплох. К тому же, с тех пор как он достиг зрелости, хищник лазил только на невысокие деревья с прочными и толстыми ветками.

От издыхающего тигра исходил острый запах крови, раздражавший обоняние голодного льва. Он подошел к тигру. Но вблизи этот запах показался ему отвратительным, как отрава.

Внезапно разъярившись, пещерный лев бросился на тигра и одним ударом лапы переломил ему спинной хребет. Затем, бросив труп, стал бродить по саванне.

Огромные глыбы базальта привлекли его внимание. Они находились на подветренной стороне, и запах людей сначала не доходил до хищника. Но, приблизившись, он учуял их присутствие…

Уламры с трепетом следили за страшным зверем. Они были свидетелями всех событий в саванне после бегства оленя. В полусвете сумерек они видели, как пещерный лев кружит возле их убежища. Зеленые огоньки сверкали в его глазах. Тяжелое дыхание выдавало нетерпение и острый голод.

Обнаружив входное отверстие, лев попробовал просунуть в пещеру голову и плечи. Уламры с тревогой глядели на камни – выдержат ли они натиск гиганта? При всяком движении пещерного льва Нам и Гав крепче прижимались к каменной стене, испуская вздох ужаса. Но Нао не чувствовал страха. Ненависть кипела в нем – ненависть живого существа, которому угрожает гибель, бунт пробудившегося сознания против господства слепой и темной силы.

Эта ненависть перешла в ярость, когда зверь стал рыть землю у входа. Нао знал, что львы умеют копать ямы и разрушать препятствия, и его встревожила эта попытка расширить вход в пещеру. Он ударил льва палицей по ноздрям. Зверь зарычал и отскочил в сторону. Его глаза, великолепно видящие во мраке, ясно различали в глубине пещеры силуэты троих людей. Добыча была совсем близко, и это лишь обостряло его голод.

Лев снова принялся кружить вокруг пещеры, подолгу останавливаясь возле отверстия, и в конце концов опять начал расширять подкоп. Однако новый удар заставил его вторично отпрянуть. Лев понял, что проникнуть в пещеру невозможно, но все же не хотел отказаться от такой близкой и как будто доступной добычи. Еще раз вдохнув запах пищи, он сделал вид, что отказался от охоты на людей, и побрел в лес.

Уламры ликовали. Убежище показалось им еще надежней, чем с первого взгляда. Они наслаждались ощущением безопасности, покоя, сытости – всем тем, что делало счастливым первобытного человека.

Не умея выразить словами это ощущение счастья, они обращали друг к другу улыбающиеся лица и весело смеялись. Правда, в глубине души все трое подозревали, что пещерный лев еще возвратится. Но представление первобытного человека о времени было настолько смутным, что это сознание не могло омрачить радость молодых воинов; промежуток времени, отделяющий вечернюю зарю от утренней, казался им нескончаемым.

По обыкновению, первым на стражу встал Нао. Ему не хотелось спать. В мозгу сына Леопарда, возбужденном событиями дня, роились образы, нестройные, смутные мысли о жизни и смерти.

Уламры накопили уже довольно много сведений об окружающем их мире. Они знали о движении солнца и луны; о том, что свет сменяется тьмой, а тьма – светом; что холодное время чередуется с жарким; они знали о вечном движении воды в реках и ручьях, о причудах дождя и жестокости молнии; о рождении, старости и смерти человека. Они безошибочно различали по внешнему виду, повадкам и силе бесчисленное множество животных; они наблюдали рост и увядание деревьев и трав; умели закалять на огне острие копья, делать топоры, палицы, скребки, дротики, умели и пользоваться этим оружием. Наконец, они знали Огонь, страшный, желанный и могучий Огонь, дарящий людям силу и бодрость, но способный пожрать саванну и лес со всеми находящимися там мамонтами, носорогами, львами, тиграми, медведями, зубрами и бизонами.

Жизнь Огня всегда занимала Нао. Огню, как всякому живому существу, нужна была пища: он пожирал ветви, сухую траву, жир; он рос, он рождал другие Огни; наконец, он умирал. Огонь мог вырастать до беспредельности, но его можно было поделить на мельчайшие частицы, и каждая из них продолжала жить и, в свою очередь, расти. Огонь хирел, когда его лишали пищи, – он становился меньше мухи; но стоило поднести к нему сухую травинку, как он возрождался и снова был способен охватить огромный лес. Это был зверь и вместе с тем не зверь. У него не было ног, но он соперничал в скорости с антилопой. У него не было крыльев, но он летал в облаках; не было у него и пасти, но он дышал, ворчал, рычал; не было у него ни лап, ни когтей, но он мог преодолевать любые расстояния.

Нао любил Огонь и в то же время ненавидел его, боялся его. В детстве он не раз испытывал его укусы. Нао знал, что Огонь нельзя приручить; Огонь всегда готов пожрать тех, кто его кормит; он свирепей тигра и коварней гиены. Но жизнь с ним сладостна – он отгоняет жестокий холод ночи, придает пище новый вкус, дарует отдых усталым и силу слабым.

В темноте пещеры Нао вспоминал яркое пламя костра в родном становище и красные отблески его на лице Гаммлы… Восходящая луна напоминала ему костер.

Из какого места земли выходит по ночам луна и почему она, подобно солнцу, никогда не гаснет? В иные вечера она кажется тоньше травинки, которую лижет робкий язык пламени. Но в последующие дни она растет и увеличивается. Невидимые небесные люди заботятся о ней и кормят ее, когда она начинает худеть.

Сегодня вечером луна в полной силе. Вначале, появившись над верхушками деревьев, она была огромной и тусклой. Поднимаясь по склону неба, она становилась меньше, но свет ее от этого почему-то сиял ярче. Наверное, небесные люди дали ей сегодня много сухих сучьев…

Пока сын Леопарда предается этим размышлениям, ночные животные выходят на охоту. Пугливые тени скользят в траве. Нао различает в темноте землероек, тушканчиков, агути, легких куниц, ласок, похожих на змей. Затем в полосе лунного света появляется сохатый. Нао смотрит ему вслед: у него шкура цвета дубовой коры, тонкие сухие ноги и закинутые на спину ветвистые рога. Сохатый исчез. Теперь пробегают волки. У них круглые головы, острые морды и крепкие мускулистые ноги. Брюхо у них светлое, бока и спина рыжеватые, а по хребту тянется полоска почти черной шерсти; в поступи их есть что-то коварное, предательское, неверное; глаза косят по сторонам.

Волки учуяли сохатого, но и тот, в свою очередь, втянув ноздрями влажный ветерок, различил подозрительный запах и ускорил свой бег. Сохатый намного опередил волков. Запах его с каждой минутой становится слабее. Волки понимают, что сохатого им не догнать. И все же они бегут по его следу до самой опушки леса. Здесь даже самые упорные останавливаются. Преследовать его дальше бесполезно.

Разочарованные волки медленно возвращаются назад. Некоторые из них воют, другие сердито рычат. Затем тонкие, подвижные ноздри хищников снова начинают втягивать воздух. Поблизости нет ничего достойного внимания, если не считать трупа тигра и троих людей, укрывшихся под камнями. Но люди – слишком опасные противники, а мясо тигра волки, несмотря на свою прожорливость, терпеть не могут.

Тем не менее, обойдя стороной убежище уламров, они подходят к тигру.

Сначала волки осторожно кружат вокруг трупа, опасаясь какой-либо ловушки. Но вскоре, осмелев, подходят вплотную и обнюхивают огромную пасть, из которой так недавно еще вырывалось грозное дыхание. Исследуя неподвижную тушу, они слизывают запекшуюся кровь. Но ни один из них не решается вонзить зубы в эту терпкую плоть, которую безнаказанно может переварить только железный желудок коршуна или гиены.

Неожиданно поблизости раздается взрыв жалобных воплей, рычание, пронзительный хохот. Волки настораживаются. Шесть гиен выбегают в полосу лунного света. У гиен широкая грудь, удлиненное туловище, слабые задние лапы, гривастые остроухие головы с треугольными глазами и сильными челюстями, способными сокрушить кости льву. От них идет резкий, отвратительный запах.

Эти рослые хищники могли бы помериться силой даже с тигром. Но гиены не любят открытой борьбы и принимают бой только тогда, когда на них кто-либо нападает. Впрочем, такие случаи – большая редкость. Никого из хищников не соблазняет зловонное мясо гиен, а соперничества других пожирателей падали гиены не боятся, потому что другие хищники намного слабее их.

Хотя гиены прекрасно знали, что они сильнее волков, они долго не решались оспаривать у них добычу. Они кружили вокруг падали, то удаляясь, то приближаясь, и временами оглашали воздух пронзительным воем. Но в конце концов, набравшись смелости, разом кинулись на приступ.

Волки не пытались даже отстаивать свое право. Уверенные в быстроте своих ног, они остались вблизи тигра. Но теперь хищники уже жалели об упущенной добыче. Они злобно рычали на гиен и делали вид, что хотят броситься на них; казалось, они были довольны тем, что могут хоть досадить своим соперникам.

Но гиены не обращали на них внимания и с угрюмым ворчанием рвали на части тушу тигра. Если бы не голод, они предпочли бы свежему трупу тухлятину. Но выбора не было, да и присутствие волков заставляло их спешить.

С радостным урчанием они насыщались мертвечиной, вознаграждая себя за долгие дни скитаний с пустым желудком, за вечное голодное беспокойство.

Волки, напрасно рыскавшие по саванне с самых сумерек, завидовали сытости гиен.

Озлобленные неудачей, несколько волков стали обнюхивать убежище уламров, а один осмелел настолько, что попробовал просунуть голову в отверстие. Нао пренебрежительно ткнул его копьем. Раненый зверь ускакал на трех лапах, оглашая воздух жалобным воем, и все волки завыли вдруг угрожающе и свирепо. Рыжеватые тела хищников качались в неверном свете луны, в глазах светилась жажда жизни и страх перед ней; белые клыки сверкали, тонкие мускулистые лапы злобно скребли землю… Голод становился нестерпимым. Но, зная, что под каменными глыбами прячутся сильные и хитрые противники, волки перестали рыскать вокруг убежища уламров.

Сбившись в кучу, звери как будто держали совет. Один волк, казалось, призывал их к порядку, требовал внимания. Остальные почтительно обнюхивали и, видимо, слушали этого старого волка с облезлой шкурой и пожелтевшими клыками.

Нао не сомневался в том, что у волков есть свой язык, что они сговариваются между собой, как устроить засаду, окружить дичь, как сменяться во время погони и разделить добычу. Сын Леопарда с любопытством следил за ними и старался разгадать их замыслы.

Часть волков переправилась вплавь через реку. Остальные разбрелись по чаще. Теперь слышна была только возня гиен над трупом тигра.

Высоко поднявшаяся луна затмевала своим сиянием блеск звезд. Самых маленьких звезд не было видно совсем; яркие слабо мерцали в волнах лунного света. Какое-то напряженное оцепенение охватило лес и саванну. Только изредка в прозрачной синеве воздуха, бесшумно махая крыльями, проносилась сова да метались ночные бабочки, спасаясь от преследования летучих мышей.

И вдруг тишина нарушилась – перекликающийся вой донесся из чащи леса.

Нао понял, что волки окружили добычу. Вскоре его догадка подтвердилась. На опушку леса стремительно выбежал какой-то зверь. Он походил на дикую лошадь, только грудь у него была более узкой. Джигетай спасался от трех волков, гнавшихся за ним по пятам.

Преследователи бежали не так быстро, как джигетай, но не оставляли погони и даже как будто берегли силы; все время они перекликались с другими волками, сидевшими в засаде.

Вскоре и эти последние появились в саванне. Джигетай был окружен. Еле держась на подгибающихся от страха ногах, он остановился и огляделся вокруг. С юга, с востока, с запада его обступили враги. Только на севере, казалось, была лазейка – здесь путь преграждал лишь один старый волк с посеревшей шкурой. Загнанный зверь бросился на север. Старый волк спокойно поджидал его, но, когда джигетай был уже совсем близко, вдруг протяжно завыл. И тотчас же рядом с ним на кургане появились еще три волка.

Несчастный джигетай остановился и жалобно заржал. Он почувствовал, что смерть обступила его со всех сторон… Ему не вырваться больше на простор, где быстрые ноги еще раз спасли бы ему жизнь… Теперь уже не помогут ни хитрость, ни сила, ни быстрота… Он взглянул на своих преследователей, словно моля о пощаде этих хищников, которые не едят ни травы, ни листьев, а жаждут лишь плоти живых существ…

Но волки только тесней сомкнули кольцо; тридцать пар глаз неотступно следили за каждым движением джигетая, и в каждом взгляде он читал свой смертный приговор.

Волки хотели запугать свою жертву, опасаясь ударов ее сильных копыт. Хищники, стоявшие впереди джигетая, делали вид, что готовы наброситься на него, чтобы он не заметил других волков, подкрадывавшихся с боков. Ближайшие уже подобрались на расстояние нескольких локтей.

С мужеством отчаяния затравленный джигетай еще раз попробовал искать спасения в бегстве. Он стремительно прыгнул на своих преследователей, пытаясь прорвать их строй. Один волк покатился по земле, другой пошатнулся – перед джигетаем открылся путь к свободе, к спасению… Но в эту же секунду на боку у беглеца повис волк, потом второй… И десятки пастей уже терзали его.

Джигетай отчаянно рванулся, лягнув противников своими крепкими копытами, – еще один хищник упал на землю со сломанной челюстью, но остальные, дружно набросившись, прокусили своей жертве горло, впились в шею, растерзали бока, и джигетай повалился на землю под тяжестью волков, пожиравших его живьем.

Еще некоторое время Нао слышал жалобные стоны несчастного животного. С радостным ворчанием волки грызли теплое, еще трепещущее мясо, пили горячую кровь, ощущая, как жизнь непрерывным потоком вливается в их ненасытные желудки.

Изредка старые волки беспокойно оглядывались на гиен. Гиены, разумеется, предпочли бы нежное и сладкое мясо джигетая жилистым останкам тигра, но они не осмеливались оспаривать добычу у волков, зная, что даже самые трусливые звери становятся храбрыми, когда защищают с таким трудом доставшуюся им добычу.

Луна прошла уже полдороги к зениту. Спокойные воды реки струились в отдалении. Гав стал на стражу, и Нао заснул.

Неожиданно в саванне снова поднялось смятение: в чаще раздалось рычание, захрустел кустарник. Гиены и волки подняли окровавленные морды и насторожились. Гав, просунув голову в отверстие, также напряг свой слух, зрение, обоняние…

Послышался короткий крик и грозное, отрывистое рычание. Затем кустарник раздался в стороны, и на поляну вышел пещерный лев. Он нес в пасти только что задранную лань. Рядом с пещерным львом, извиваясь на ходу, как гигантское пресмыкающееся, бежала тигрица. Оба зверя приближались к убежищу уламров.

Охваченный тревогой, Гав поспешил разбудить Нао. Уламры долго следили за хищниками. Лев пожирал свою добычу уверенно и неторопливо, тигрица – жадно, но нерешительно, все время оглядываясь на страшного зверя, убившего ее самца.

Тяжелое предчувствие стеснило грудь Нао и сделало его дыхание коротким и прерывистым…

Глава пятая

Под базальтовыми глыбами

Утро застало пещерного льва и тигрицу на том же месте; они дремали рядом с останками убитой лани. Трое людей, скрывавшихся под каменными глыбами, не могли оторвать взгляд от своих страшных соседей.

Радостный свет утра разливался по саванне, по поверхности реки. Цапля вела своих птенцов на рыбную ловлю. Зимородок камнем упал в воду, и перламутровые круги всколыхнули зеркало реки. Проснувшиеся птицы, весело щебеча, порхали по ветвям; сойки красовались на солнце в своем великолепном голубом, серебристом и красноватом наряде; а насмешницы сороки трещали без умолку на развилках деревьев, покачивая длинными черно-белыми хвостами.

Вóроны, каркая, кружили над останками джигетая и тигра. Не найдя на них ни одного клочка мяса, ни одного нетронутого сухожилия, они разочарованно возвращались к туше лани. Но здесь дорогу им преграждали два больших пепельно-серых коршуна; не осмеливаясь покуситься на добычу льва, они то описывали в воздухе широкие круги, то садились на почтительном расстоянии от спящего царя зверей, чистили клювы, потом замирали, словно в глубоком раздумье, и, вздрогнув, снова взвивались в воздух, чтобы продолжать свое бесконечное кружение.

В саванне не было видно ни одного млекопитающего – запах опасных хищников удерживал их в надежных убежищах или в темной чаще леса. Только проворная рыжая белка на секунду высунула нос из листвы, но, завидев льва и тигрицу, тотчас же снова скрылась в густой зелени.

Нао подумал, что пещерный лев не снимает осады потому, что помнит о полученных ударах палицей. И он пожалел, что неосмотрительно раздразнил могучего хищника.

Уламр был убежден, что тигрица и лев сговорились между собой и будут по очереди сторожить убежище людей. Он вспомнил рассказы старых охотников о том, что хищники мстительны и злопамятны. Временами, в порыве бессильной злобы, молодой воин вскакивал на ноги и хватался за палицу или топор. Но благоразумие тотчас же брало верх: Нао вспоминал, что человек неизмеримо слабее крупных хищников, и хитрость, с помощью которой ему удалось убить медведя в полутьме пещеры, нельзя было использовать в битве с пещерным львом и тигрицей. Вместе с тем он был уверен, что борьбы не избежать. Уламрам оставалось либо умереть от голода и жажды под базальтовыми глыбами, либо воспользоваться моментом, когда тигрица будет стеречь их убежище одна. Мог ли сын Леопарда положиться на помощь Нама и Гава в этой страшной битве?

Нао вздрогнул, словно от холода, но, увидев, что взоры молодых воинов устремлены на него, почувствовал необходимость ободрить их.

– Нам и Гав спаслись от клыков серого медведя, – сказал он. – Они спасутся и от когтей пещерного льва!

Молодые уламры повернули головы и бросили взгляд на ужасную пару спящих хищников.

Нао ответил на их невысказанную мысль:

– Пещерный лев и тигрица не всегда будут вместе. Голод заставит их разлучиться. Когда лев уйдет на охоту в лес, мы нападем на тигрицу. Но Нам и Гав должны во всем слушаться меня.

Уверенная речь Нао вселила надежду в сердца обоих юношей. Рядом с могучим сыном Леопарда даже смерть не казалась им страшной.

Сын Тополя, более живой по натуре, воскликнул взволнованно:

– Нам будет повиноваться Нао до последнего дыхания!

Товарищ его, в свою очередь, воздел обе руки кверху и проговорил:

– Гав не боится ничего, когда Нао с ним!

Не находя слов для выражения теснившихся в их груди чувств, молодые воины издали воинственный клич, потрясая топорами. Нао смотрел на них с суровой нежностью.

При этом шуме лев и тигрица проснулись и вскочили на ноги.

Уламры с вызывающим видом закричали еще громче. Хищники ответили сердитым рычанием… Затем все успокоилось, и снова наступила тишина.

Поднявшееся над горизонтом солнце заливало своими щедрыми лучами лес и саванну. Мелкие зверьки, беспокойно оглядываясь на спящих хищников, сновали от леса к реке и обратно. Коршуны, осмелев, изредка урывали по куску мяса лани. Венчики бесчисленных степных цветов тянулись к солнцу. Жизнь ключом била в степи и в лесу.

Люди терпеливо ждали ухода льва. Время от времени Нам и Гав ненадолго засыпали. Нао напряженно размышлял о побеге, однако планы, возникавшие в его голове, были неясны и туманны.

У молодых воинов оставался еще небольшой запас мяса, но жажда уже начинала томить их.

Когда день стал меркнуть, пещерный лев проснулся. Метнув горящий взгляд на базальтовые глыбы, он удостоверился, что люди все еще находятся под ними.

Запах человека разбудил в хищнике злобу, напомнив о событиях вчерашнего дня. Лев зарычал и, вскочив на ноги, обошел кругом убежище уламров. Памятуя, однако, что пещера неприступна и что спрятавшиеся в ней люди больно кусаются, пещерный лев вернулся к туше лани. Тигрица уже принялась за еду. Вдвоем они быстро уничтожили остатки мяса.

Насытившись, лев повернулся к тигрице; во взгляде свирепого зверя светился призыв. Тигрица ответила ласковым мяуканьем. Длинное туловище ее извивалось в траве. Потеревшись мордой о спину тигрицы, пещерный лев облизал ее своим гибким шершавым языком. Тигрица принимала ласки с полузакрытыми глазами, в которых вспыхивали зеленые огоньки. Вдруг она отскочила назад и приняла почти угрожающую позу. Лев зарычал глухо и призывно, но тигрица не слушалась; она распластывалась на земле, как огромный уж, ползла на брюхе по высокой траве, потом прыгала вверх. В ярких лучах заходящего солнца шерсть ее отливала оранжевым цветом, и казалось, что в воздухе пляшет гигантский язык пламени.

Лев сначала неподвижно стоял и смотрел на ее игры: потом молча, без звука, бросился к ней. Тигрица отскочила и, часто оборачиваясь, скользнула в ясеневую рощу. Лев последовал за ней.

Видя, что хищники скрылись, Нам сказал:

– Они ушли… Надо переправиться через реку.

– Разве Нам потерял чутье и слух? – возразил Нао. – Или он умеет бегать быстрее пещерного льва?

Нам опустил голову. Из рощи доносилось хриплое дыхание льва, подтверждавшее справедливость слов Нао. Молодой воин понял, что опасность продолжала оставаться такой же грозной, как и в то время, когда хищники спали возле самого убежища.

И тем не менее в сердцах уламров зародилась надежда: брачный союз льва и тигрицы должен был заставить их искать логовище, ибо крупные хищники редко ночуют под открытым небом, особенно в период осенних дождей.

Но вот огненный шар солнца скрылся за лесом, и сердца троих людей стеснила тоска. Эту тоску испытывают и все травоядные с наступлением сумерек. Тяжелое чувство еще усилилось, когда из лесу снова вышли пещерный лев и тигрица. Поступь льва была размеренной и важной. Тигрица, наоборот, шаловливо резвилась вокруг него.

Сумерки окутали землю, и над саванной поднялся многоголосый рев голодных зверей. Хищники кружили вокруг убежища уламров, зеленые огоньки сверкали в их глазах. Наконец пещерный лев прилег на траву вблизи каменных глыб, а его подруга побежала к прибрежным камышам на поиски добычи.

Несколько крупных звезд загорелось на темном небе. Вслед за ними повсюду высыпали крохотные светящиеся точки, и в бархатной синеве отчетливо вырисовались заливы, острова и реки Млечного Пути.

Гава и Нама звезды интересовали мало. Но Нао смутно ощущал величие и красоту ночного неба. Ему казалось, что большинство звезд – это огненная пыль, вспыхивающая и тут же угасающая, как искры от костра. Однако он заметил, что есть звезды, которые каждую ночь сияют на одних и тех же местах.

Вынужденное бездействие, в котором его деятельная натура находилась со вчерашнего дня, заставляло Нао пристальнее вглядываться в темный небосвод с его бесчисленными огнями. И странное волнение овладевало молодым уламром, когда он думал, как далеки эти небесные огни от Земли, где он находился.

Луна всплыла над чащей деревьев, осветив пещерного льва, дремлющего в высокой траве, и тигрицу, рыскающую между лесом и рекой в поисках добычи.

Нао беспокойно следил за ней глазами.

Наконец тигрица надолго скрылась в непроходимой чаще, и Нао с тоской подумал, что, если бы силы Нама и Гава были равны его силе, они втроем попытались бы вызвать теперь на бой царя зверей.

Сына Леопарда мучила жажда. Нам страдал от нее еще сильнее. Хотя его очередь стоять на страже еще не наступила, сын Тополя никак не мог заснуть. Глаза молодого уламра горели лихорадочным блеском…

Нао почувствовал приступ грусти. Никогда еще расстояние, отделяющее его от родного становища, не казалось ему таким огромным, никогда еще он не чувствовал так глубоко своего одиночества…

Незаметно грезы Нао перешли в сон, тот чуткий сон, который прерывается при малейшем шорохе. Однако кругом все было спокойно, и он проснулся лишь через несколько часов, когда возвратилась тигрица. Она не принесла никакой добычи и казалась утомленной бесплодными поисками.

Пещерный лев поднялся и долго обнюхивал ее, потом, в свою очередь, ушел на охоту. Он также сперва пробежал вдоль берега реки, осмотрел заросли камышей и кустарников и только после этого скрылся в лесу. Нао зорко следил за хищником. Несколько раз он порывался разбудить своих спутников, но инстинкт подсказывал ему, что пещерный лев все еще находится поблизости. Наконец он разбудил Нама и Гава и, когда они поднялись на ноги, прошептал:

– Готовы ли Нам и Гав к борьбе?

Юноши ответили:

– Сын Сайги пойдет за Нао!

– Нам готов сражаться!

Уламры не спускали глаз с тигрицы. Она лежала в траве, спиной к базальтовым глыбам, но не спала и чутко стерегла осажденных. Нао осторожно расчистил выход из убежища. Один, в лучшем случае два человека могли выбраться наружу, прежде чем тигрица заметит их. Проверив оружие, Нао просунул в отверстие палицу и копье и с величайшей осторожностью пополз первым. Случай благоприятствовал ему: вой волков и крик выпи заглушили легкий шорох ползущего по камням.

Нао встал на ноги. Гав высунул голову вслед за ним, но молодой воин, поднимаясь с земли, сделал неосторожное движение, и тигрица тотчас же повернула голову на шум. Удивленная, она не сразу напала на них, так что и Нам успел присоединиться к своим спутникам. Только тогда, издав призывный рев, тигрица вскочила на ноги и не спеша двинулась к ним, уверенная, что людям не удастся ускользнуть.

Охотники между тем подняли копья. Нам первым должен был бросить свое, а за ним – Гав. Оба целились в лапы. Сын Тополя выждал удобный момент, и его копье, просвистев в воздухе, вонзилось в предплечье хищницы.

Тигрица как будто даже не почувствовала боли – то ли расстояние ослабило силу удара, то ли прицел был неверным и острие только скользнуло по шкуре. Она зарычала и поползла быстрей.

Гав в свою очередь бросил копье, но тигрица отскочила в сторону, и копье пролетело мимо, не задев ее. Настала очередь Нао. Он подождал, пока тигрица приблизилась на двадцать локтей, и только тогда с силой метнул копье. Оно впилось в затылок зверя, но не остановило его.

Сделав огромный скачок, тигрица, как вихрь, налетела на людей. Гав покатился по земле, опрокинутый ударом когтистой лапы. Но тяжелая палица Нао описала в воздухе круг и с размаху перебила лапу хищнице. Тигрица завыла от боли и поджала сломанную лапу. Нам кинул в нее дротик. Молниеносно обернувшись к нему, тигрица сильным ударом свалила юношу на землю и, встав на задние лапы, хотела подмять под себя Нао. Чудовищная пасть обдала лицо воина жарким и зловонным дыханием, острые когти рванули его плечо… Палица еще раз поднялась и опустилась со страшной силой, и зверь снова завыл от нестерпимой боли: Нао перебил ему вторую лапу.

Потеряв равновесие, тигрица зашаталась, но палица Нао не знала ни секунды отдыха и беспощадно долбила зверя по спине, по голове, по лапам до тех пор, пока он не свалился в траву.

Нао легко мог добить тигрицу, если бы его не тревожили раны его спутников. Гав успел подняться на ноги; грудь его была обагрена кровью, хлеставшей из трех рваных ран, нанесенных чудовищными когтями. Нам лежал неподвижно. Хотя раны его казались легкими, у него так болели от ушиба грудь и поясница, что он не мог подняться с места. Юноша едва нашел в себе силы чуть слышным голосом отвечать на вопросы Нао.

– Может ли Гав дойти до реки? – спросил сын Леопарда.

– Гав дойдет до реки, – прошептал молодой воин.

Нао опустился на траву и прижал ухо к земле. Затем, поднявшись, долго нюхал воздух. Ничто не выдавало близости пещерного льва… Нао поднял Нама на руки и понес его к реке.

Достигнув берега, он помог Гаву напиться, утолил свою жажду и напоил Нама, пригоршнями вливая ему воду в рот. Затем он направился обратно к убежищу, прижимая к груди Нама и поддерживая шатающегося Гава.

Уламры не умели лечить раны. Они только прикрывали пораженные места листьями ароматических растений, руководствуясь в выборе этих растений скорее животным, чем человеческим инстинктом.

Нао снова вышел из убежища за листьями ивы и мяты и, растерев их руками, приложил к груди Гава. Кровь чуть сочилась теперь из ран, и ничто не давало повода предполагать, что они опасны для жизни юноши.

Нам очнулся от забытья, однако все еще не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Желая ободрить юношей, Нао сказал:

– Сын Тополя и сын Сайги сражались мужественно. Уламры узнают, что Нам и Гав – храбрецы!

Щеки молодых воинов зарделись от похвалы вождя.

– Нао победил тигрицу! – пролепетал прерывающимся голосом Гав. – Он сразил ее, как сразил раньше серого медведя!

– Нет воина сильнее Нао! – восторженно подтвердил Нам.

Сын Леопарда ласково посмотрел на своих молодых спутников и сказал с уверенностью, пробудившей в сердцах обоих раненых надежду на будущее:

– Мы вернем племени Огонь! – И, поднявшись с места, добавил: – Пещерный лев еще далеко… Нао пойдет на охоту.

Проходя мимо тигрицы, Нао остановился. Она была жива, и глаза ее ярко блестели. Раны на боках и спине были легкими, но перебитые лапы должны были срастись не скоро.

Тигрица пристально следила за каждым движением уламра. Он остановился возле побежденной хищницы и, будучи убежден, что ей свойственны те же чувства, что и человеку, крикнул:

– Нао перебил тигрице обе лапы! Теперь она слабей волчицы!

Тигрица ответила ему глухим ворчаньем, исполненным страха и злобы, и попыталась приподняться.

Тогда Нао, погрозив ей палицей, сказал:

– Нао может убить тигрицу, если захочет. Но тигрица не в силах причинить вреда Нао!

Послышался какой-то неясный шум. Нао пригнулся и пополз в высокой траве. Показалось стадо ланей, преследуемое еще не видимыми собаками; их лай доносился издалека. Почуяв запах тигрицы, лани метнулись к реке, но дротик Нао просвистел в воздухе, и одна лань, раненная в бок, свалилась в воду.

Нао быстро подплыл к ней и, вытащив на берег, прикончил ударом палицы. Затем, взвалив добычу на плечо, бегом возвратился в убежище – он чуял приближение опасности… Действительно, не успел он проскользнуть между валунами, как на опушке леса показался пещерный лев.

Глава шестая

Бегство

Шесть дней прошло после битвы уламров с тигрицей. Раны Гава зарубцевались, но сила молодого воина еще не вернулась к нему: он потерял слишком много крови. Нам почти оправился, но двигался с большим трудом.

Нао не находил себе места от нетерпения и тревоги.

Пещерному льву приходилось теперь с каждым разом уходить все дальше и дальше от убежища уламров в поисках дичи; все окрестные животные уже знали о его присутствии. Прокормление беспомощной тигрицы было нелегкой задачей, и часто оба хищника голодали.

Тигрица тоже выздоравливала; она ползала уже по саванне, с трудом волоча перебитые лапы. Хищница не внушала теперь никакого страха уламрам. Нао нарочно не убивал ее, потому что забота о ее пропитании утомляла пещерного льва и заставляла его дольше рыскать по саванне, вдали от убежища уламров.

Человек и побежденный им зверь начинали привыкать друг к другу. Вначале при воспоминании о своем поражении тигрица рычала от злобы и страха. Слыша человеческий голос, столь не похожий на голоса других животных, которые умеют только рычать, визжать и выть, она поднимала голову и угрожающе раскрывала пасть, усаженную страшными клыками.

Нао взмахивал перед ней топором или палицей и насмешливо спрашивал:

– Чего стоят теперь когти тигрицы? Нао может раздробить ей череп палицей или проткнуть брюхо копьем. Тигрица так же слаба перед Нао, как лань или сайга.

Постепенно хищница привыкла к звукам человеческой речи, к виду оружия. И, хотя она помнила еще страшные удары, нанесенные этим странным существом, ходящим на задних лапах, она уже перестала бояться его.

В природе живых существ заложена способность верить в неизменность часто повторяющихся явлений. Нао так часто вращал палицей над головой тигрицы, не нанося удара, что в конце концов она привыкла к виду палицы и не думала об увечьях, которые та может нанести.

С другой стороны, тигрица оценила мощь человека и, уважая в нем опасного врага, перестала смотреть на него как на добычу. Она просто привыкла к его присутствию. Да и сам Нао с течением времени стал находить удовольствие в созерцании раненой тигрицы – это зрелище постоянно напоминало ему об одержанной победе.

Однажды, во время отсутствия пещерного льва, Гав поплелся вслед за Нао к реке. Утолив жажду, они отнесли Наму воду в пустой ореховой скорлупе.

Тигрица, также страдавшая от жажды, ползком добралась до берега. Но она не могла дотянуться до воды, потому что берег в этом месте круто обрывался в реку.

Нао и Гав расхохотались.

Сын Леопарда воскликнул:

– Даже гиена теперь сильнее тигрицы! Волк и тот может победить ее!

И, наполнив водой скорлупу, он со смехом подставил ее тигрице. Та тихо взвизгнула и быстро вылакала воду.

Это зрелище так понравилось уламрам, что Нао принес хищнице еще одну скорлупу.

Глядя, как она жадно лакает воду, сын Леопарда насмешливо сказал:

– Тигрица разучилась пить воду из реки!

Ему нравилась власть, приобретенная над страшным хищником.

Только на восьмой день Нам и Гав оправились настолько, что могли с прежней быстротой преодолевать пространство, и сын Леопарда назначил побег на ближайшую ночь.

Красноватый сумеречный свет долго мерцал в низко нависших над землей тяжелых тучах. Воздух был сырой и влажный. Густой туман окутывал деревья и камыши. Желтые листья падали на землю с легким шумом. Из чащи леса доносился тоскливый вой голодных зверей.

Все послеобеденное время пещерный лев проявлял признаки беспокойства. Он вздрагивал во сне, часто просыпался – его преследовало видение удобного логовища, подобного тому, в котором он жил до наводнения. Нао, пристально следивший за хищником, подумал, что этой ночью, отправляясь на охоту, лев будет искать себе логовище и, следовательно, долго пробудет в отсутствии. Воспользовавшись этим, уламры смогут спокойно переправиться на другой берег реки; мелкий моросящий дождик будет способствовать их бегству, смывая запах следов и скрывая их.

Вскоре после наступления сумерек хищник принялся рыскать по саванне. Сначала он обследовал ближайшие окрестности, но, убедившись, что здесь нет никакой дичи, углубился в лес.

Нао был в затруднении: запахи влажных растений поглощали запах хищника, а шум дождя заглушал звук его шагов, и сын Леопарда не мог определить, далеко ли ушел пещерный лев.

После долгих колебаний Нао наконец решился и подал сигнал к выступлению в поход.

Прежде всего нужно было переправиться на другой берег. Нао заранее подыскал брод, доходящий почти до середины реки. Оттуда нужно было проплыть несколько десятков локтей по направлению к невысокой скале, где снова начиналось мелкое место.

Прежде чем войти в реку, уламры спутали свои следы: они кружили по берегу, часто сворачивая в стороны, шли назад по своему же следу, подолгу топтались на одном месте. Они побоялись подойти прямо к броду и решили добраться до него вплавь.

На другом берегу они так же тщательно и долго путали свои следы, чтобы сбить с толку преследователя. Затем, нарвав травы, устлали ею землю и прошли несколько сот локтей, перекладывая по мере продвижения задние охапки вперед.

Эта хитрость была одним из доказательств превосходства человека над всеми остальными животными. Ни волк, ни олень не были способны придумать подобную уловку.

Приняв все эти меры предосторожности, уламры сочли себя наконец в безопасности и скорым шагом пошли по прямой. Некоторое время над саванной царила полная тишина. Но вскоре Нам и Гав замедлили шаг, прислушиваясь. Нао последовал их примеру. До слуха их трижды донеслось мощное рыкание, сопровождаемое жалобным мяуканьем тигрицы.

Нам сказал:

– Пещерный лев вернулся!

– Идем скорее! – прошептал Нао.

Они прошли еще сотню шагов в безмолвии. И вдруг снова послышалось громовое рыкание, на этот раз гораздо более отчетливое.

– Пещерный лев на берегу реки!

Уламры бесшумно побежали. Рев следовал за ними по пятам, отрывистый, злобный, полный ярости и нетерпения. Люди поняли, что хищник запутался в их следах. Сердца их колотились с неистовой силой, кровь стучала в висках, словно клюв дятла, долбящего кору сухого дуба. Они чувствовали себя слабыми и беспомощными под давящим покровом темноты. Однако эта темнота была их единственным спасением: она скрывала их от глаз ночных врагов. Пещерный лев мог идти за ними только по следам, и, если он даже переплывет реку, их хитрость собьет его с толку и он не будет знать, в какую сторону они ушли.

Страшный рев снова потряс воздух.

– Большой лев переплыл реку, – шепнул Гав.

– Идите вперед! – повелительно ответил Нао.

Он остановился и, опустившись на колени, припал ухом к земле. Рев повторился.

– Большой лев все еще на том берегу, – облегченно вздохнув, сказал Нао, поднимаясь на ноги.

Действительно, рыкание постепенно становилось тише. Хищник, видимо, отказался от преследования и удалялся к северу.

Трудно было предположить, что на этом берегу реки водятся другие львы или тигры. Серые медведи, редко встречающиеся даже в той местности, где Нао убил одного из них, никогда не заходили так далеко на юг. А втроем уламры не боялись ни леопарда, ни большой пантеры.

Они долго шли в молчании ночи. Хотя дождик прекратился, мрак оставался таким же густым и непроницаемым. Плотная завеса облаков скрывала звезды. Только болотные огоньки вспыхивали над водой и тотчас же угасали.

Изредка в темноте слышался храп какого-нибудь животного. Ослабленные расстоянием, откуда-то доносились лай, рычание и визг охотящихся хищников.

Уламры часто останавливались, прислушиваясь к отдаленным шумам и принюхиваясь к запахам, которые доносил до них ток ночного воздуха.

Наконец Нам и Гав начали уставать. У Нама заныла больная нога, раны Гава снова воспалились. Надо было срочно искать пристанища на ночь. Но Нао упорно продолжал идти вперед. Так они прошли еще около четырех тысяч локтей.

Воздух снова стал влажным, потянул свежий ветерок.

Уламры поняли, что где-то поблизости находится большая масса воды. Вскоре они убедились, что не ошиблись.

Кругом все казалось спокойным; тишину нарушали только редкие шорохи. Это убегали испуганные приближением людей мелкие зверьки.

Нао выбрал наконец для привала подножие огромного тополя. Это дерево, конечно, не могло служить защитой в случае нападения хищников, но в темноте нечего было и думать о поисках более надежного, не занятого никем убежища.

Мох под деревом был пропитан водой, словно губка; погода стояла сырая и холодная. Но первобытные люди, закаленные суровой жизнью, были так же мало чувствительны к переменам погоды, как и все другие обитатели саванн и лесов.

Нам и Гав растянулись у подножия тополя на мокром мху и тотчас же погрузились в глубокий сон. Нао бодрствовал, охраняя их. Сын Леопарда не чувствовал усталости – за дни сидения в осаде он как будто накопил сил для дальних походов, трудов и битв.

Он решил сторожить до утра без смены, чтобы дать хорошенько отдохнуть своим ослабевшим молодым спутникам.

Часть вторая

Глава первая

Пепел

Долгие часы провел Нао один со своими думами в непроглядной темноте ночи, не озаряемой ни одним небесным огоньком. Наконец на востоке забрезжил слабый свет. Он медленно разлился по пушистым, словно пена, облакам, окрашивая их в жемчужные тона.

Прямо перед собой Нао увидел огромное озеро, преграждавшее путь на юг. Поверхность его была подернута мелкой рябью; противоположный берег терялся в тумане и мраке.

Нао смотрел на расстилавшуюся у его ног водяную равнину и спрашивал себя, с какой стороны им лучше обойти ее: с востока, где берег озера окаймляла длинная гряда холмов, или с запада, где простиралась плоская равнина, поросшая редкими деревьями.

Над землей дул слабый ветерок, чуть морщивший воду, но высоко в небе мощный поток воздуха быстро гнал облака, разрывая их на клочья и рассеивая. Окутанная легкой дымкой испарений, показалась наконец луна в последней четверти. Узкий серп ее отразился в синеве озерных вод.

Напрягая зоркие глаза, Нао увидел в неверном свете луны, что на юг и на запад простирается беспредельная водная гладь, а на востоке равнина ограничена волнистой линией поросших лесом холмов. Следовательно, им нужно идти на восток; другого пути нет.

Кругом царила нерушимая тишина, простиравшаяся над спящими водами и, казалось, охватившая весь небосвод с его бесчисленными звездами и серебряным серпом месяца. Ветерок улегся, и только время от времени под его дыханием чуть слышно шелестела высокая трава.

Устав от неподвижности, Нао вышел из тени, отбрасываемой старым тополем, и зашагал по берегу озера. Неровная поверхность местности то скрывала от него горизонт, то расширяла его до необъятных пределов.

С вершины небольшого бугра Нао ясно разглядел извилистую линию восточного берега озера. Многочисленные следы на земле свидетельствовали, что это место часто посещается стадами травоядных и хищниками.

Вдруг Нао вздрогнул и замер на месте, широко раскрыв глаза. Сердце его забилось от тревоги и странного восторга. Воспоминания вспыхнули в мозгу молодого воина так ярко, что ему на мгновение показалось, будто он вновь видит перед собой родное становище уламров, пылающий костер и гибкую фигуру Гаммлы, освещенную красноватым пламенем…

Прямо перед ним в густой зеленой траве чернела плешь с полуобгорелыми ветвями и кучкой золы; ветер не успел еще развеять белого пепла.

Нао живо представил себе вечерний привал, яркое пламя костра, запах жареного мяса, красные языки Огня… Но тут же радужные видения рассеяла тревожная мысль о том, что у этого костра недавно грелись враги…

Взволнованный, Нао опустился на колени и стал внимательно изучать следы вокруг костра. Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы распознать, что здесь побывало трижды столько людей, сколько у него было пальцев на обеих руках, и среди них не было ни стариков, ни женщин, ни детей. Вероятно, здесь останавливался один из тех охотничьих отрядов, какие племя посылает в дальние разведки. Множество обглоданных костей, разбросанных вокруг костра, подтверждало указания следов на траве.

Необходимо было узнать, откуда пришел отряд охотников и в каком направлении он удалился. Нао подозревал, что эти охотники принадлежали к племени пожирателей людей – кзамов, которые с незапамятных времен жили к югу от Большой реки. Это были огромные и свирепые люди, превосходившие силой не только уламров, но и все другие известные Нао человеческие племена. Единственные среди людей, они еще употребляли в пищу человеческое мясо, хотя нельзя сказать, что они предпочитали его мясу сохатого и оленя, косули и кабана, лани и джигетая.

Племя кзамов было немногочисленно: Уаг, сын Рыси, самый неутомимый и бесстрашный разведчик из всех уламров, во время своих дальних странствий видел всего три становища людоедов; все остальные встреченные им племена человеческого мяса не ели.

Эти воспоминания теснились в голове у Нао, в то время как он шел по следу, оставленному охотничьим отрядом. Идти было нетрудно, так как, уверенные в своей силе, кзамы не заботились о том, чтобы скрыть следы. Они обошли озеро с востока, видимо направляясь к берегам Большой реки.

Две возможности представлялись Нао: настигнуть охотничий отряд кзамов прежде, чем тот вернется в становище своего племени, и похитить Огонь хитростью или перегнать отряд, проникнуть в становище врагов и, пользуясь отсутствием лучших воинов, добыть Огонь силой.

Чтобы найти дорогу к становищу кзамов, надо было немедленно двинуться по следам отряда. Мысленно Нао видел этих охотников, уносящих с собой через степи, реки и холмы самое драгоценное достояние человека – Огонь. И видение это было таким отчетливым, таким ярким, что руки Нао уже тянулись к заветному пламени, угрожая тем, кто преградит к нему путь…

Сын Леопарда долго предавался этим волнующим думам, а тем временем свежий ветер, поднявшийся перед рассветом, постепенно ослабевал и утихал, словно растворяясь среди густой листвы деревьев и высоких прибрежных трав.

Глава вторая

Погоня за огнем

Три дня шли уламры по следам людоедов. Вначале они пробирались вдоль берега озера, у подножия холмов. Затем углубились в саванну, где небольшие рощи чередовались с широкими лугами. Следить за отрядом охотников было нетрудно: кзамы продвигались не спеша и не соблюдали никакой осторожности. Они разводили на привалах большие костры, чтобы поджарить убитую дичь и защититься от холода туманной ночи.

Сам Нао, напротив, прибегал ко всяческим хитростям, чтобы сбить со следа тех, кто захотел бы его преследовать. Он старался идти по каменистой почве или по упругим травам, сразу выпрямлявшим свои жесткие стебельки после прохода человека; пробирался там, где это представлялось возможным, по руслам ручейков; переходил вброд или переплывал по многу раз излучины озера и часто путал свои следы. Несмотря на эти меры предосторожности, замедлявшие продвижение вперед, уламры быстро настигали охотничий отряд кзамов.

К концу третьего дня они очутились так близко от людоедов, что надеялись догнать их за один ночной переход.

– Нам и Гав должны приготовить оружие, – сказал Нао своим спутникам. – Сегодня вечером они снова увидят Огонь.

Лица юношей просияли при мысли о близости Огня, но тотчас же вновь нахмурились, когда Нам и Гав вспомнили о силе отряда, который владел им.

– Прежде всего нам нужно отдохнуть, – продолжал сын Леопарда. – Мы подкрадемся к людоедам, когда они будут спать, и попытаемся обмануть бдительность сторожей Огня.

Нам и Гав содрогнулись, почувствовав приближение опасности более грозной, чем все встреченные ими до сих пор препятствия.

Каких только страшных рассказов не наслушались они с детства о свирепом племени пожирателей людей – кзамов! Старый Гоун утверждал, что кзамы превосходят все знакомые ему племена своей жестокостью, силой и отвагой. Несколько раз уламрам удавалось застичь врасплох и уничтожить малочисленные отряды их разведчиков. Но чаще случалось наоборот, и храбрейшие охотники племени погибали под ударами острых топоров и тяжелых дубовых палиц пожирателей людей.

По словам старого Гоуна, кзамы были потомками серого медведя. От него они унаследовали непомерной длины руки и густые волосы на всем теле, более густые, чем даже у Агу и его братьев. Но больше всего ужасало уламров и все остальные племена то, что кзамы пожирали трупы поверженных врагов…

Когда сын Леопарда кончил свою речь, Нам и Гав послушно склонили головы в знак согласия, хотя дрожь ужаса невольно пробирала их. Затем они улеглись на землю и до полуночи отдыхали.

Уламры поднялись на ноги перед восходом луны и двинулись в путь во мраке. Однако, когда месяц показался на небе, они убедились, что сбились с пути. К счастью, Нао быстро удалось разыскать потерянный след.

Уламры пробрались сквозь заросли кустарника, обогнули заболоченное место и переправились вброд через небольшую речку. Наконец, взобравшись на вершину холма, они увидели вдали Огонь.

Притаившись в высокой траве и еле переводя дыхание от охватившего их возбуждения, Нао, Нам и Гав смотрели не отрываясь на далекое пламя. После стольких ночей, проведенных в холоде, под дождем, в кромешной тьме, после мучений голода и жажды, после смертельных схваток с серым медведем, тигрицей и пещерным львом они видели наконец перед собой ослепительную цель, к которой так упорно стремились.

Костер раскинулся полукружием на равнине, вблизи небольшого озерка, берега которого заросли фисташковыми деревьями и сикоморами. Языки пламени медленно лизали головешки, искры летели во все стороны. Столбы дыма спирально поднимались в небо и здесь, подхваченные ветром, разрывались на клочки. Пламя извивалось, словно клубок змей, колыхалось, как волны, ежесекундно меняя очертания, как быстро бегущие облака…

Отряд спал у костра; охотники были укрыты оленьими и волчьими шкурами мехом к телу. Оружие их – топоры и рогатины, палицы и дротики – валялось возле них на земле. Двое воинов бодрствовали – это были стражи. Один сидел, опершись на палицу, на куче хвороста, заготовленного для костра. Красные отблески играли на его лице, заросшем до самых глаз рыжими волосами. На плечи была наброшена козья шкура. Все тело покрывали густые, как у муфлона, волосы; плоский нос с широкими ноздрями чуть выступал над огромными толстыми губами; длинные руки почти касались земли; ноги же, напротив, были короткие, кривые и толстые.

Второй страж шагал вокруг костра, изредка останавливаясь, чтобы прислушаться и втянуть ноздрями запахи, приносимые влажным ночным ветерком. Этот человек был такого же роста, как Нао, но с непомерно большой головой и острыми, словно у волка, ушами. Шафранно-желтое лицо его заросло густыми волосами. Ребра на груди конусообразно поднимались над впалым животом. Ступни ног казались бы маленькими, если бы не длинные пальцы. Неуклюжее, коротконогое существо должно было обладать чудовищной силой, но ясно было, что в состязании на скорость бега стройные, длинноногие уламры имели перед ним несомненное преимущество.

Внезапно страж остановился и повернул лицо к холму, на вершине которого притаились уламры. Должно быть, едва уловимый запах, доносившийся оттуда, встревожил его. Этот запах не был похож ни на запах хищного зверя, ни на запах людей его племени. Первый страж, обоняние которого не было, по-видимому, таким острым, продолжал спокойно дремать на куче хвороста.

– Мы подошли слишком близко к пожирателям людей, – тихо сказал Гав. – Ветер донес до часового шум наших шагов.

Нао покачал головой: он больше опасался тонкого чутья врагов, чем их зрения или слуха.

– Нужно обойти ветер, – предложил Нам.

– Ветер дует в сторону движения вражеского отряда, – ответил Нао. – Если мы обойдем ветер, они окажутся за нашей спиной.

Ему не пришлось объяснять спутникам свою мысль; опытные охотники, Нам и Гав знали, что, преследуя дичь, надо не опережать ее, а идти по ее следам, если не собираешься ставить ловушку.

Тем временем сторожевой кзам что-то сказал своему товарищу. Тот отрицательно покачал головой. Первый собрался было сесть рядом с ним, но вдруг спохватился и скорым шагом двинулся по направлению к холму.

– Надо отступить! – сказал Нао.

Он поискал глазами преграду, которая могла бы ослабить или заглушить исходящий от них запах. Густой кустарник рос близ вершины холма. Уламры забились в самую чащу. Теперь слабый ветерок уже не мог донести до врага никаких запахов. Кзам, сделав еще несколько шагов, остановился; шумно втянув несколько раз ноздрями воздух, он не обнаружил ничего подозрительного и, успокоенный, вернулся к костру.

Уламры долго оставались под прикрытием кустарника. Сын Леопарда не спускал глаз с догоравшего вдали костра. Тысячи замыслов, один фантастичнее другого, роились в его голове. Малейшая неровность почвы могла скрыть нападающих от самого острого зрения; можно было красться по степи так тихо, что самое чуткое ухо не услышало бы шороха. Но ничем нельзя было скрыть запах, распространяемый телом человека или животного, – только расстояние или встречный ветер могли рассеять его.

Лай шакала вывел Нао из раздумья. Сначала он молча слушал, потом вдруг негромко рассмеялся.

– Мы в стране шакалов, – сказал он. – Пусть Нам и Гав постараются убить одного из них…

Молодые воины удивленно посмотрели на сына Леопарда. Тот продолжал:

– Нао будет сторожить людоедов… Шакал так же хитер, как волк: он никогда не подпустит к себе человека. Но шакал всегда голоден… Нам и Гав положат на землю кусок мяса, а сами притаятся на небольшом расстоянии. Шакал скоро подбежит и будет кружить около мяса, то приближаясь, то удаляясь. Если Нам и Гав не пошевельнут ни головой, ни рукой, если они будут неподвижны, словно камни, шакал в конце концов не выдержит и бросится на мясо. Он схватит его и тотчас же отскочит. Дротики Нама и Гава должны быть быстрее, чем прыжок шакала!

Молодые уламры послушно отправились на поиски. Шакалов нетрудно выследить – лай всегда выдает их. Они не боятся хищников, так как знают, что ни одно животное не станет есть их мясо.

Четыре шакала жадно обгладывали в фисташковой роще кости какого-то зверя. Они не кинулись прочь при виде людей. Метнув на приближающихся уламров зоркий взгляд, шакалы тихонько заворчали, готовые бежать, если непрошеные пришельцы подойдут слишком близко.

Нам и Гав в точности выполнили указания Нао: они положили на землю кусок оленьего мяса и, отступив на десяток шагов, замерли на месте, соперничая в неподвижности со стволами фисташковых деревьев. Шакалы вначале отпрянули, но затем подошли ближе и стали кружить возле приманки. Запах мяса привлекал их, и страх перед двуногими существами постепенно улетучивался.

Шакалы и раньше встречали человека, но ни один из них не знал его охотничьих хитростей. Тем не менее, сознавая, что человек сильнее их, шакалы всегда держались на почтительном расстоянии от него. Шакалы – умные животные; они знают, что опасность подстерегает все живое и во тьме, и при ярком свете, и в сухую погоду, и во время дождей. Поэтому звери сперва долго рыскали вокруг неподвижных уламров, то прячась за фисташковыми деревьями, то выходя на открытое место. Серп месяца на востоке успел покраснеть, прежде чем кончились их сомнения и истощилось терпение.

Тогда они осмелели: стали подходить к приманке на двадцать локтей и подолгу с тихим ворчанием стояли на месте.

Наконец жадность одержала верх над страхом, и шакалы одновременно набросились на мясо, чтобы урвать по равной доле. Это произошло, как и предсказывал Нао, молниеносно. Но дротики молодых воинов оказались еще быстрей и глубоко вонзились в тела двух шакалов. Уламры добили топорами раненых зверей, в то время как оставшиеся в живых улепетывали с приманкой.

Когда Нам и Гав сбросили у ног Нао свою добычу, сын Леопарда сказал:

– Теперь мы сможем обмануть пожирателей людей – запах шакала поглотит наш запах!

Огонь оживился, получив новую порцию хвороста и зеленых ветвей. Дымные языки его поднялись высоко над равниной. При этом свете уламры подробнее разглядели лица спящих людоедов, запасы пищи, разбросанное по земле оружие. Прежних стражей сменили двое новых. Оба сидели у костра, свесив головы и не подозревая ни о какой опасности.

Пристально рассмотрев их, Нао сказал:

– Этих нетрудно будет застигнуть врасплох. Нам и Гав только что охотились на шакалов. Теперь настала очередь сына Леопарда идти на охоту.

Захватив с собой шкуру одного из убитых шакалов, Нао спустился с холма и исчез в кустах. Сначала он отошел в сторону от стоянки людоедов, чтобы его не обнаружили. Выйдя из кустарников, он пополз по высокой траве, обогнул пруд, заросший камышом, скользнул в липовую рощу и очутился наконец едва в четырех сотнях локтей от костра, под прикрытием густого кустарника.

Стражи не шелохнулись. Один из них учуял запах шакала, но этот запах не внушал кзаму никакой тревоги.

Нао мог теперь во всех подробностях рассмотреть стоянку врагов. Прежде всего он сосчитал их и на глаз определил силу каждого. Почти у всех были длинные руки, широченная грудь и короткие толстые ноги. Уламр с радостью убедился, что ни один из них не сможет обогнать его в беге.

Затем сын Леопарда внимательно осмотрел окрестности. Справа виднелся участок голой земли, примыкавший к невысокому кургану. Налево в густой траве росли отдельные группы деревьев. Стена трав тянулась до самого костра и только на расстоянии пяти-шести локтей от него была вытоптана кзамами.

Нао колебался недолго. Воспользовавшись тем, что стражи сидели к нему спиной, он пополз к кургану. Он полз медленно, распластываясь, как ящерица, и замирая при всяком движении дозорных. Лунный свет и отблески костра, озарявшие его распростертую на земле фигуру, он ощущал, как прикосновение чьих-то рук.

Наконец добравшись до высокой травы, он пополз быстрее, проскользнул между невысокими деревцами и вскоре очутился совсем близко от Огня.

Теперь Нао находился в самой середине круга спящих воинов; стоило им протянуть руку, и они коснулись бы его. При малейшем неосторожном движении стражи поднимут тревогу, и тогда он безвозвратно погиб! По счастью, ветер дул прямо на него и вместе с дымом от костра относил в сторону его запах и запах шакальей шкуры. Кроме того, стражи как будто задремали, опустив головы на грудь; лишь изредка они вскидывали головы и оглядывались по сторонам…

Одним громадным скачком Нао очутился у костра, протянул руку и схватил горящую головню. В тот же миг он отскочил обратно в траву. Но тут раздался страшный крик, и один из стражей бросился к нему, в то время как другой метнул дротик. Спящие кзамы мгновенно проснулись, и уже человек десять из них вскочили на ноги.

Опережая людоедов, Нао вырвался из круга и, издав воинственный клич, помчался прямо к холму, где его поджидали Нам и Гав. Кзамы, рыча, словно разъяренные волки, толпой бежали за ним. Короткие ноги не мешали им развивать большую скорость, недостаточную, однако, чтобы догнать сына Леопарда.

Уламр мчался как вихрь, размахивая горящей головней. Достигнув холма, он опередил своих преследователей почти на пятьсот локтей.

Нам и Гав стоя ожидали его там.

– Бегите! – крикнул Нао юношам, не останавливаясь.

Те молча побежали за ним, не отставая ни на шаг. Нао мысленно порадовался тому, что выбрал себе в спутники этих легких, быстроногих юношей вместо более крепких, но менее подвижных воинов зрелого возраста. С каждой минутой уламры все дальше и дальше уходили от кзамов.

Теперь сын Леопарда бежал позади Нама и Гава, временами останавливаясь, чтобы удостовериться, что Огонь по-прежнему теплится в головешке. Внимание его все время раздваивалось: он лихорадочно следил за тем, чтобы расстояние между ними и преследователями не уменьшалось, и в то же время, пожалуй, даже с большей тревогой наблюдал за тлевшей в сухом дереве искрой Огня, ради которого он претерпел столько страданий. Языки пламени уже давно угасли, и только красная точка на конце головни свидетельствовала о том, что Огонь еще жив.

Нао надеялся, что, опередив своих преследователей, он сумеет раздуть пламя и оживить Огонь, добытый с таким трудом и опасностями.

Луна не прошла еще и трети своего пути по небосводу, когда уламры добежали до болота. Местность была им знакома – совсем недавно они проходили здесь по следам кзамов. Узкая, извилистая каменистая тропа проходила среди болота. Не задумываясь, уламры ступили на эту тропу и, пройдя несколько сот локтей, остановились.

Тропинка была настолько узкой, что два человека не помещались на ней в ряд. Здесь кзамы не могли ни напасть на уламров всем отрядом, ни обойти их с тыла, так как болотистая топь вокруг была непроходимой. Поэтому Нао решил сделать здесь остановку, чтобы позаботиться об Огне.

Красная точка на головне побледнела и стала чуть заметной.

Нао, Нам и Гав поспешно стали искать сухую траву или сучья. Кругом в изобилии рос тростник, валялись обломанные ветки тополя, пожелтевшие стебли болотных трав. Но все они были влажные от болотных испарений и ночной росы и не могли служить пищей умирающему Огню. Пришлось собирать тончайшие веточки, листья, сухие былинки…

Чуть тлеющий огонек уже почти не оживлялся от дыхания Нао, пытавшегося раздуть угасающее пламя. Несколько раз поднесенные к Огню былинки начинали дымиться и, казалось, вот-вот вспыхнут. Но крохотная красная искорка, померцав минуту на кончике травинки, вдруг бледнела и гасла, убитая болотной сыростью.

Тогда Нао вспомнил о шкуре шакала. Быстро вырвав из нее несколько пучков шерсти, он осторожно приложил их к багровому глазку на головне. Шерстинки только тлели и гасли, одна за другой, каждый раз заставляя сердца уламров трепетать от надежды и страха.

А красный глазок на головне все тускнел и уменьшался. Сначала он был размером с осу, потом стал не больше мухи, затем – словно крошечная мошка, вроде тех, что мириадами толкутся в жаркий день над поверхностью болота…

Но вот он угас – и бесконечная грусть овладела молодыми уламрами, оледенив их чувства и мысли…

В этом маленьком, слабом огоньке было заключено столько радужных надежд! Он должен был вырасти и набрать силу, озаряя жаркими кострами их ночные стоянки, внушая ужас тигру, серому медведю и пещерному льву, побеждая холод и мрак, согревая озябшие тела, придавая мясу восхитительный вкус и сочность. Торжествуя и гордясь, они принесли бы свою лучезарную добычу родному племени, и благодарные уламры преклонились бы перед их хитроумием, ловкостью и отвагой.

И вот, едва завоеванный, Огонь умер…

А уламрам после тяжелой борьбы со стихиями природы и хищниками теперь предстояла борьба с самым коварным и опасным врагом – человеком.

Глава третья

На берегах большой реки

Нао, Нам и Гав спасались бегством от кзамов. Вот уже восемь дней, как длилась упорная и непрерывная погоня. Людоеды стремились во что бы то ни стало истребить дерзких пришельцев – то ли потому, что приняли их за разведчиков враждебного племени, то ли по природной жестокости и ненависти ко всем чужеземцам.

Беглецы легко могли оставить своих преследователей далеко позади – каждый день они опережали их на пять-шесть тысяч локтей. В выносливости уламры не уступали кзамам, а в быстроте превосходили их. Но Нао ни на мгновение не забывал о цели своего похода – завоевании Огня – и по ночам, оставив Нама и Гава на безопасном расстоянии спящими, возвращался вспять и часами бродил вокруг стоянки кзамов. Он спал мало, но зато глубоко и крепко.

Стремясь сбить преследователей со следа, сын Леопарда незаметно для себя значительно уклонился к востоку, и на восьмой день погони уламры неожиданно очутились на вершине высокого холма у берега Большой реки. Ветры, дожди и наводнения обнажили каменную основу холма, прорыли в порфире ущелья, оторвали огромные каменные глыбы, но он уже много тысячелетий незыблемо стоял на месте, несмотря на непрерывную атаку стихий.

Полноводная река омывала подножие холма. Мощный поток собрал на своем пути воду из множества ключей и родников, ручейков и речек, текущих среди камней, травы и деревьев. Его питали ледники, сползающие с неприступных гор, и подземные воды, пробивающие себе путь в граните, песчанике и известняке, водопады, низвергающиеся со скал, и темные тучи, проливающиеся над ним дождем. Стремительный и пенистый, когда его стесняли каменные берега, яростный и страшный у порогов, поток становился ленивым и спокойным на равнинах. Он питал влагой болотные топи, разливался озерами и протоками, омывал со всех сторон бесчисленные острова и островки.

Полная жизни река сама рождала неиссякаемую жизнь. На всем протяжении ее течения, от холодных горных областей до жарких равнин, на жирной наносной земле и на бедных каменистых почвах вдоль берегов тянулись нескончаемые леса: фиговые, оливковые, сосновые и дубовые рощи чередовались со смоковницами и платанами, каштанами и кленами, ясенями и березами. Белые, черные и серебристые тополя сменялись осинами, ольхой и плакучими ивами.

Жизнь изобиловала и в воде, и на дне реки. В подводных известковых убежищах копошились целые армии моллюсков; важно ползали по дну бесчисленные ракообразные; проносились стаи быстрых, как молнии, мальков, неторопливо плыли у дна большие рыбы и скользили среди водорослей проворные рептилии.

Над рекой реяли птицы. Построившись треугольником, пролетали журавли, опускались на воду зеленые утки, гоготали жирные гуси, стаями вились ласточки, проносились неуклюжие цапли, чирки, зуйки, величественно и неторопливо плыли лебеди, стремительно падали в воду зимородки, задумчиво стояли на одной ноге черно-белые аисты.

Коршуны, ястребы и вороны высматривали себе добычу; орлы парили под облаками, соколы купались в прозрачном воздухе; филины и совы бесшумно рассекали крыльями ночную тьму.

В прозрачных речных струях покачивались широкие спины гиппопотамов, похожие на стволы старых кленов; среди камышей скользили гибкие выдры и большеголовые водяные крысы. По берегам толпились пришедшие на водопой пугливые олени и кроткие лани, грузные лоси и легконогие сайги, бородатые муфлоны и осторожные джигетаи, онагры с точеными копытцами и дикие лошади с расширенными от вечного страха глазами. Никого не опасаясь, шли к реке стада хозяев Земли – мамонтов, великолепных зубров и неустрашимых бизонов. Носорог с наслаждением погружал в прохладную воду свое неуклюжее тело, одетое в непроницаемую для самых острых когтей и зубов шкуру. Дикие кабаны обдирали своими загнутыми кверху клыками кору старых ив. Пещерный медведь, огромный и миролюбивый, спускался, переваливаясь, с крутого берега. Рысь и пантера, леопард и тигр, желтый лев и серый медведь подстерегали у водопоев добычу и жадно пожирали еще теплое мясо. Резкий, острый запах возвещал о приближении лисы, шакала и пожирательницы падали – гиены. Стаи волков и диких собак выслеживали больных, раненых и слабых травоядных.

Прибрежные заросли кишели мелкими зверьками – зайцами, кроликами, белками, сусликами; в высокой траве ползали ужи и ящерицы, прыгали лягушки и кузнечики; в воздухе носились шмели и осы, пчелы и шершни, мухи и бабочки, жуки и стрекозы.

Вниз по течению плыли стволы деревьев, опавшие листья, сломанные ветви, корни растений…

Нао любил реку.

Он подолгу мог любоваться величественным, нескончаемым движением ее мощных струй. Река с неутихающей яростью ревела на порогах, с грохотом низвергалась со скал, кипела и пенилась в стремнинах или неторопливо катила свои прозрачные волны по спокойному руслу.

Подобно Огню, Вода казалась Нао живым существом. Подобно Огню, она то слабеет и спадает, то растет и крепнет, возникая неизвестно откуда. Она пробегает огромные пространства, падает с неба дождем и бьет родниками из-под земли; утоляет жажду и безжалостно убивает людей и животных. Неутомимая и упорная, она точит скалы и влечет за собой горы песка, глины и камней. Она проникает туда, куда нет доступа мельчайшему из насекомых, забирается даже под землю. Она рождается в лесном роднике, растет в ручейке, а в реке становится сильнее мамонтов и грознее горной лавины. Ни одно животное и ни одно растение не может жить без воды, словно живое существо, она лепечет и поет, ревет и рычит, рыдает и хохочет. Она спит в болоте, отдыхает в озере, быстро бежит в реке, мчится в стремнинах и прыгает, как тигр, в водопадах.

Так думал Нао, глядя на реку.

Между тем уламрам нужно было найти пристанище на ночь. Гав предложил забраться на один из островков посреди реки. Однако островок мог служить надежным убежищем от зверей, но не от людей. На островке уламры очутились бы в западне, и кзамам легко было бы уничтожить их. Кроме того, это отдаляло уламров от Огня. Поэтому Нао предпочел искать место для ночлега на берегу.

После недолгих поисков молодые воины нашли невысокую сланцевую скалу с почти отвесными склонами и площадкой на вершине, где могли разместиться целых десять человек. Приготовления к ночлегу закончились до наступления сумерек.

Уламров отделяло от кзамов такое значительное расстояние, что они могли спокойно отдыхать часть ночи, не боясь внезапного нападения.

Погода стояла прохладная. Редкие облака плыли по небу на западе в багровом свете заката. Поужинав сырым мясом, грибами и орехами, молодые воины осмотрели окрестность. Сумеречный свет позволял разглядеть ближайшие острова, но противоположный берег реки уже тонул в вечерней мгле.

Стадо онагров прошло на водопой; табун лошадей спустился к воде. Это были невысокие, коренастые животные с массивной головой и густой спутанной гривой. Движения их были грациозны и осторожны, большие глаза отливали синевой; вечное беспокойство за свою жизнь держало их в постоянном напряжении. Склонившись к воде, они все время вздрагивали, пугливо озирались по сторонам и прислушивались, полные страха и недоверия. Вдруг что-то встревожило их, и, не успев утолить жажду, они кинулись прочь.

Ночь распахнула над землей свои черные крылья. Они закрыли плотной пеленой восток, в то время как на западе еще горела алая полоса. Внезапно где-то невдалеке послышалось грозное рычание.

– Лев! – прошептал Гав.

– Берега реки кишат дичью, – ответил Нао. – Лев осторожен: он охотнее нападет на антилопу или оленя, чем на людей.

Рычание замерло в отдалении. Теперь слышался только лай шакалов, рыскавших по берегам.

По очереди сменяясь на страже, уламры отдыхали вплоть до зари. Затем они снова пустились в путь, вниз по течению Большой реки.

Вскоре они увидели перед собой мамонтов. Это было большое стадо, целиком заполнившее поляну длиной в тысячу и шириной в три тысячи локтей. Великаны спокойно паслись здесь, поедая молодые побеги растений. Трое охотников невольно позавидовали их беззаботному, уверенному и счастливому существованию. От избытка сил некоторые животные, играя, гонялись друг за дружкой или беззлобно боролись, нанося удары мягкими волосатыми хоботами. Чудовищные ноги этих исполинов могли в мгновение ока растоптать пещерного льва, словно комок глины. Их бивни способны были вырывать с корнем столетние дубы, а широкий лоб, не уступающий в крепости граниту, разбивал вдребезги любое препятствие.

Любуясь могучими животными, Нао восторженно воскликнул:

– Мамонт – владыка всего, что живет на Земле!

Он не боялся мамонтов, зная, что они никогда не причиняют вреда животным, которые не докучают им.

– Аум, сын Ворона, заключил союз с мамонтами, – добавил сын Леопарда после недолгого молчания.

– Почему бы нам не поступить так же, как Аум? – спросил Гав.

– Аум понимал язык мамонтов, – возразил Нао, – а мы не понимаем его.

Однако эта идея понравилась ему. Он обдумывал ее, обходя стороной гигантское стадо. Некоторое время уламры шли молча. Затем Нао снова заговорил:

– Мамонты не владеют речью, как люди, но все-таки понимают друг друга. Они узнают крики своих вожаков. Старый Гоун говорил, что они умеют строиться в ряды по команде и совещаются перед походом на новые земли. Если бы мы могли понять их язык, мы заключили бы с ними союз!

Один из мамонтов, обрывавший побеги молодых тополей поодаль от других, вдруг поднял голову и посмотрел на уламров.

Нао никогда еще не встречал такого огромного животного. Рост его достигал двенадцати локтей. Густая, как у льва, грива закрывала шею, хобот напоминал толщиной ствол дерева, а гибкостью – питона.

Люди, видимо, заинтересовали мамонта, так как нельзя было предположить, что они внушают ему опасение. Великан не спускал с них глаз.

Нао приблизился к нему и крикнул:

– Мамонт могуч! Он может ударом ноги раздавить, как червяков, тигра и льва. Одним толчком своей широкой груди он опрокинет десяток зубров. Нао, Нам и Гав – друзья большого мамонта!

Мамонт насторожил огромные уши, прислушиваясь к членораздельной речи уламра.

– Мамонт слушает Нао! – радостно воскликнул сын Леопарда. – Он понимает, что уламры признают его могущество! – И он снова крикнул: – Если Нао, Нам и Гав добудут Огонь, они испекут в золе каштаны и желуди и принесут их в дар большому мамонту!

Произнося эти слова, Нао случайно кинул взгляд на болото и увидел там большие цветы кувшинок. Нао знал, что подводные стебли этого растения – любимая пища мамонтов. Он сделал знак своим спутникам, и все трое принялись рвать длинные красноватые стебли.

Нарвав большую охапку кувшинок, они тщательно вымыли их и понесли мамонту. Остановившись в пятидесяти локтях от огромного зверя, Нао снова заговорил:

– Вот! Мы сорвали эти растения для тебя, чтобы ты знал: уламры – друзья мамонтов!

И, сложив охапку на землю, он отступил.

Мамонт с любопытством приблизился к приношению. Он хорошо знал это растение и любил его. Неторопливо пережевывая вкусные стебли, огромный зверь рассматривал троих охотников.

Временами он поднимал хобот кверху, принюхиваясь к запаху людей, затем миролюбиво помахивал им.

Тогда Нао медленно-медленно стал подходить к мамонту, пока не очутился прямо под его гигантским хоботом, между двумя бивнями, длинными, как туловище бизона. Рядом с этим великаном высокий уламр казался крохотным ребенком. Одним движением мамонт мог превратить его в кровавую лепешку.

Но Нао был уверен, что мамонт не причинит ему зла. Гибкий хобот коснулся тела молодого воина и обнюхал его. В свою очередь Нао, затаив дыхание, тронул хобот рукой. Затем он нагнулся, сорвал несколько пучков травы и молодых побегов и предложил их мамонту в знак дружбы.

Нао сознавал, что он совершает что-то необычайное и значительное, и сердце его трепетало от восторга и гордости.

Глава четвертая

Союз с мамонтами

Нам и Гав со страхом следили за Нао, в то время как тот подходил к мамонту. Они видели, как мал и слаб человек по сравнению с гигантским зверем.

Когда огромный хобот опустился на плечо Нао, Нам горестно прошептал:

– Ну вот! Мамонт сейчас раздавит Нао! Наму и Гаву придется одним обороняться от кзамов и хищных зверей.

Но, когда они увидели, что Нао гладит рукой хобот великана, сердца их забились от восхищения.

– Нао заключил союз с мамонтом! – воскликнул Гав. – Нао – сильнейший из людей!

Тут до их слуха донесся голос Нао:

– Пусть Нам и Гав в свою очередь подойдут к мамонту так же осторожно, как Нао… Они должны нарвать по охапке зеленой травы и поднести ее мамонту.

Полные веры в своего вождя, молодые уламры послушно двинулись по направлению к мамонту, останавливаясь на пути, чтобы вырвать из земли молодой куст или пучок сочной травы. Подойдя вплотную к громадному животному, они протянули ему свое приношение. Нао также поднес мамонту сорванную траву, и тот спокойно принял дары из рук людей.

Так уламры заключили союз с большим мамонтом.

Молодой месяц с каждой ночью все больше округлялся. Еще день-другой – и он должен был превратиться в круглый, как солнце, диск. В этот вечер между стоянками кзамов и уламров лежало расстояние в двадцать тысяч локтей. Преследуемые и преследователи по-прежнему держались берега реки.

Кзамы остановились на ночлег в нескольких шагах от обрывистого берега. Они грелись у огромного костра и жарили сочные куски мяса – местность изобиловала дичью, и дневная охота была удачной.

Уламры, дрожа от холода и сырости, молча ели сырое мясо дикого голубя и корни растений.

В роще сикомор, в десяти тысячах локтей от реки, спокойно спали мамонты. Днем они мирились с присутствием людей, но с наступлением ночи проявляли признаки недовольства: не то чтобы они опасались внезапного нападения, но просто не любили, чтобы чуждые существа нарушали их покой. Поэтому, как только на землю спускались сумерки, уламры удалялись на такое расстояние, чтобы их запах не раздражал мамонтов.

После ужина Нао спросил своих спутников:

– Достаточно ли отдохнули Нам и Гав? Чувствуют ли они себя в силах совершить большой переход?

Сын Тополя ответил:

– Нам спал половину дня. Почему бы ему не быть готовым к борьбе?

Гав в свою очередь сказал:

– Сын Сайги может, не останавливаясь, пробежать все расстояние до становища кзамов.

– Хорошо, – ответил сын Леопарда. – Молодые воины последуют за Нао к стоянке кзамов. Этой ночью они будут завоевывать Огонь!

Нам и Гав одним прыжком очутились на ногах и бесшумно двинулись по берегу вслед за Нао.

Нечего было рассчитывать, что под покровом темноты уламрам удастся застигнуть неприятеля врасплох. Полная луна уже поднималась из-за деревьев по ту сторону Большой реки. Ее красноватый диск то появлялся над островками, мимо которых проходили уламры, то перерезался силуэтами стройных тополей, то исчезал за вершинами вековых дубов. В открытых местах отражение ночного светила уже дрожало на поверхности речных вод, искрясь и сверкая холодным, перламутровым светом и соединяя оба берега колеблющейся серебристой дорожкой.

Вначале уламры быстро бежали вдоль берега. Но, приблизившись к стоянке кзамов, они замедлили шаги. Они шли теперь не рядом, а цепочкой, на расстоянии нескольких десятков локтей один от другого. При таком строе они не боялись, что притаившийся враг внезапно окружит их.

Наконец, обогнув заросли ивняка, они увидели вдали слабый отблеск костра, пламя которого казалось бледным в ярком свете луны.

Людоеды спали. Трое дозорных поддерживали Огонь и охраняли спящих.

Уламры, притаившись в чаще кустарника, с вожделением и завистью смотрели на Огонь. О, если бы им удалось завладеть хоть одной искрой! Наученные горьким опытом, они заготовили для Огня обильную пищу: сухую траву и листья, тонко расщепленные смолистые веточки, древесную кору. Огонь не умрет теперь у них в руках до тех пор, пока они не водворят его в плетенку из прутьев, выложенную внутри плоскими камнями…

Но как приблизиться к костру? Как обмануть бдительность кзамов, ставших осторожными с тех пор, как сын Леопарда появился ночью перед их костром?

Нао сказал:

– Слушайте! Нао спрячется на берегу реки, а сын Тополя и сын Сайги тем временем будут бродить возле стоянки кзамов, то прячась, то появляясь перед ними. Когда кзамы заметят их, Нам и Гав бросятся бежать, но не со всей скоростью, на какую они способны. Пусть кзамы не теряют надежды догнать их и преследуют как можно дольше. Нам и Гав храбрые воины и не станут бежать слишком быстро! Они должны увлечь кзамов вплоть до Красного камня. Если Нао там не окажется, они проскользнут между пастбищем мамонтов и берегом Большой реки. Сын Леопарда сумеет найти их след.

Молодые уламры вздрогнули. Их страшила мысль разлучиться с Нао и оказаться лицом к лицу со страшными кзамами. Тем не менее они послушно побежали к стоянке, в то время как сын Леопарда пополз к берегу.

Прошло около получаса. Вдруг фигура Нама показалась на верхушке бугра и тотчас же исчезла; затем тень Гава скользнула по высокой траве и скрылась…

Дозорные людоедов мгновенно подняли тревогу. Кзамы вскочили в беспорядке и с громкими криками собрались вокруг своего вождя.

Это был человек невысокого роста, коренастый и волосатый, как пещерный медведь. Он дважды взмахнул палицей, что-то хрипло прокричал и подал сигнал к погоне.

Кзамы разбились на шесть групп и рассыпались полукругом.

Нао с замирающим сердцем следил за ними.

Людоеды ринулись вслед за молодыми уламрами и вскоре скрылись в отдалении.

Тогда Нао перестал думать о Наме и Гаве и сосредоточил все свое внимание на Огне.

Четверо самых сильных кзамов остались охранять его. Один из них казался особенно страшным. Он был так же коренаст и так же густо оброс волосами, как вождь людоедов, но был значительно выше ростом.

Стоило взглянуть на огромную палицу, на которую он опирался, чтобы получить представление о его чудовищной силе.

Пламя костра ярко освещало кзама. Нао отчетливо видел его огромные челюсти, маленькие глаза, прикрытые густыми косматыми бровями, короткие и толстые, как стволы деревьев, ноги. Трое других кзамов были несколько ниже ростом, но также производили впечатление сильных, неустрашимых воинов.

Нао выбрал удачное место для засады: слабый, но устойчивый ветерок дул в его сторону, относя к противоположному берегу реки его запах. Где-то невдалеке по саванне бродили шакалы, и их резкий запах заглушал слабые испарения человеческого тела. Кроме того, Нао опоясал свои бедра шкурой убитого когда-то шакала. Благодаря этому сын Леопарда мог незаметно подползти к костру на шестьдесят локтей. Здесь он долго выжидал благоприятного момента, сохраняя полную неподвижность.

Луна поднялась уже над верхушками тополей, когда Нао внезапно вскочил на ноги и испустил свой боевой клич.

Пораженные его неожиданным появлением, кзамы, оцепенев, растерянно смотрели на него. Но замешательство их было недолгим. Яростно зарычав, они схватили свое оружие – кто кремнёвый топор, кто палицу, кто копье.

Нао крикнул:

– Сын Леопарда послан своим племенем на поиски Огня, потому что Огонь уламров умер. Он прошел через саванны и леса, горы и реки. Если кзамы позволят ему взять несколько головней из их костра, он уйдет, не вступая с ними в бой!

Но для людоедов слова этого чужака были понятны не более чем вой волков.

Он был один, а их четверо, и этого было достаточно, чтобы страстное желание убить дерзкого пришельца овладело кзамами.

Нао отступил в надежде, что они нападут на него порознь и он сумеет, обманув их, прорваться к Огню. Но кзамы бросились на противника все вместе, вчетвером.

Самый рослый людоед на бегу метнул в него копье с кремнёвым наконечником. Удар был направлен метко, и копье, задев плечо Нао, упало на землю. Уламр, желая сберечь свое оружие, поднял это копье и швырнул его обратно в своих врагов. Копье просвистело в воздухе и, описав дугу, вонзилось в горло одного из кзамов. Тот пошатнулся, пробежал еще несколько шагов и упал. Его товарищи злобно завопили и одновременно метнули в уламра копья. Нао упал ничком на землю, чтобы уберечься от кремнёвых наконечников. Решив, что он ранен, людоеды радостно вскрикнули и подбежали к лежащему врагу, чтобы прикончить его.

Но Нао уже вскочил на ноги и был готов к отпору. Один из кзамов с разбегу налетел грудью на его копье и свалился замертво на землю. Два других метнули свои дротики; кровь брызнула из бедра Нао, но рана была не глубока, и уламр даже не почувствовал боли. Теперь, не боясь больше быть окруженным врагами, он то отступал, то бросался вперед, так что наконец очутился между кзамами и костром.

– Нао бегает быстрее, чем кзамы! – торжествующе крикнул он. – Он возьмет Огонь, а кзамы потеряли двух воинов!

Одним прыжком сын Леопарда подскочил к самому костру. Протянув руки, чтобы схватить головню, он с ужасом увидел, что все они сгорели и в костре оставались только одни угли, пылавшие жарким пламенем.

Он переворошил костер в надежде найти хоть одну несгоревшую ветку, которую можно было бы взять в руки, но тщетно…

А кзамы приближались!

Нао хотел было бежать, но споткнулся о корень и чуть не упал. Тем временем кзамы подбежали совсем близко и преградили ему дорогу к отступлению, прижав вплотную к Огню. Нао мог бы, разумеется, перескочить через костер и убежать, но мысль о том, что он снова вернется с пустыми руками в темноту и холод осенней ночи, была для него нестерпимой…

Подняв одновременно палицу и топор, он принял бой.

Глава пятая

Битва за огонь

Оба кзама, постепенно замедляя шаг, подходили все ближе и ближе. Более рослый взмахнул последним своим дротиком и метнул его в Нао почти в упор. Нао без труда отбил дротик обухом топора, и тонкая палка, переломившись, исчезла в пламени костра.

В ту же секунду три палицы со свистом рассекли воздух.

Нао отбил палицы кзамов с такой силой, что меньший из людоедов пошатнулся. Заметив это, Нао бросился к нему и страшным ударом проломил врагу голову. Но и сам он пострадал при этом: второй кзам ударил его в левое плечо. К счастью, Нао в последнюю секунду успел отскочить, не то палица, направленная умелой рукой, раздробила бы ему череп. Ошеломленный Нао откинулся назад, чтобы обрести устойчивость. Подняв кверху палицу, он ждал врага.

Хотя теперь перед Нао оставался только один противник, положение уламра было ужасное: он едва мог шевелить раненой левой рукой, тогда как кзам, вооруженный палицей и топором, не получил ни одной царапины. Это был великан с широкой грудью, мощным торсом и длинными руками – на целую треть длиннее, чем руки Нао. Короткие кривые ноги его, неспособные к быстрому бегу, были, однако, великолепными точками опоры и сообщали телу кзама устойчивость гранитной глыбы.

Перед решительной схваткой людоед исподлобья окинул взглядом своего противника. Решив, что он легче добьется победы, если будет наносить удары обеими руками, кзам отбросил в сторону топор, оставив в руках одну палицу. Затем он перешел в наступление.

Две палицы из твердого дуба, почти одинакового веса, столкнулись в воздухе. Удар, нанесенный кзамом, был сильнее удара уламра, который не мог пользоваться левой рукой. И все-таки ему удалось отбить нападение. Когда же кзам вторично опустил палицу, она рассекла воздух, не встретив ничего на своем пути: Нао ловко отклонился в сторону.

В третий раз палица Нао обрушилась на врага словно лавина. Она разбила бы вдребезги череп противника, если бы длинные жилистые руки кзама не сумели вовремя отвести удар.

Снова узловатые дубины с треском сшиблись в воздухе, и кзам был вынужден отступить. Однако он тут же пришел в себя и ринулся на уламра с таким бешенством, что чуть не выбил палицу из его руки. Прежде чем Нао собрался с силами, кзам снова взмахнул палицей. Уламр лишь несколько ослабил, но не мог отвести удар. Дубина обрушилась на его череп… У Нао подкосились ноги: деревья, земля, костер закружились перед его глазами… Чудовищным усилием воли он устоял на ногах и, прежде чем кзам сообразил, что происходит, швырнул в него свою палицу с такой силой, что тот, даже не вскрикнув, свалился мертвым…

Еще не веря в свою победу, Нао взглянул на костер, где плясали веселые красные языки пламени, и засмеялся отрывистым, хриплым смехом. Радость бушевала в его груди, словно поток, несущийся весною с гор.

Кругом было тихо. Над головой мирно сияли далекие звезды, приглушенно рокотала река, чуть шелестела трава под дыханием ночного ветерка, и только издали, с противоположного берега реки, доносились лай шакалов и рыканье вышедшего на охоту льва… Победитель закричал прерывающимся от волнения голосом:

– Нао хозяин Огня!

Он медленно обошел вокруг костра, протягивая над ним руки, подставляя благотворному теплу грудь, радуясь давно не испытанному блаженству.

– Нао – хозяин Огня! – повторял он, не помня себя от восторга. – Нао завоевал Огонь!

Но вскоре лихорадочное возбуждение улеглось. Он подумал, что кзамы могут неожиданно вернуться и что надо поскорей унести в безопасное место свою драгоценную добычу. Он достал плоские камни, которые постоянно держал при себе после первой неудачной попытки похитить Огонь. Нужно было оплести их прутьями, корой и стеблями ползучих растений. В поисках этих растений Нао неожиданно обнаружил неподалеку от костра готовую плетенку, в которой людоеды переносили Огонь. Он вскрикнул от радости.

Это было нечто вроде гнезда, искусно сплетенного из древесной коры и выложенного изнутри плоскими камнями. В нем еще теплился маленький огонек.

Хотя Нао, подобно всем мужчинам племени уламров, умел делать плетенки для хранения Огня, ему вряд ли удалось бы в столь короткий срок изготовить такую же прочную и удобную, как та, которую он нашел у людоедов. Для этого нужно было время.

Плетенка кзамов была сложена из трех тонких слоев сланца, с оболочкой из коры зеленого дуба, скрепленной гибкими прутьями. В стенках были оставлены отверстия для доступа воздуха.

Такие плетенки с Огнем требовали неусыпных забот. Нужно было защищать пламя от дождя и ветра; нужно было смотреть за тем, чтобы Огонь не хирел и не разгорался больше, чем следует; нужно было часто менять кору.

Нао знал все правила ухода за Огнем, выработанные тысячелетним опытом его предков. Он слегка раздул пламя, смочил водой кору оболочки, проверил вытяжные отверстия и состояние сланцевой прокладки. Затем он собрал разбросанные по земле копья и топоры и перед уходом окинул последним взглядом стоянку кзамов и окружающую ее равнину.

Двое из его врагов были мертвы; они лежали на спине, лицом к звездам. Двое других, несмотря на страшные страдания, старались сохранять полную неподвижность, чтобы Нао счел их мертвыми. Жестокий закон войны и осторожность требовали, чтобы Нао прикончил их. Он подошел к первому, раненному в бедро, и занес над ним копье.

И вдруг какое-то странное, непонятное ему самому отвращение овладело сыном Леопарда при мысли, что еще одна жизнь сейчас угаснет. Он не чувствовал никакой ненависти к поверженным врагам. К тому же куда важней было загасить костер.

Нао раскидал во все стороны пылающие угли и палицей, принадлежащей одному из убитых врагов, разбил их на мелкие куски, которые не могли сохранить Огонь до возвращения кзамов. Затем он связал раненым руки и ноги гибкими стеблями растений и крикнул, не в силах скрыть свое торжество:

– Кзамы не захотели дать сыну Леопарда даже одной головешки, а теперь у самих кзамов нет Огня! Они будут страдать от темноты и холода до тех пор, пока не вернутся к своему племени! Уламры теперь стали сильнее кзамов!

Когда Нао добрался до подножия холма, где он должен был встретиться со своими молодыми спутниками, их там не оказалось.

Это нисколько не удивило сына Леопарда: очевидно, Наму и Гаву пришлось сделать большой крюк, чтобы скрыться от преследователей.

Прикрыв ивовыми листьями свою рану, Нао уселся подле плетенки, в которой была заключена вся его дальнейшая судьба.

Время текло вместе с водами Большой реки. Луна все выше поднималась по небосклону. Когда ночное светило достигло зенита, Нао вдруг поднял голову.

Среди тысячи разнообразных звуков, наполнявших ночь, он расслышал характерный шум человеческих шагов.

Это был быстрый и четкий шаг, который никак нельзя было смешать с дробной поступью четвероногих. Сначала шум был чуть слышен, но по мере приближения становился все более отчетливым. Вскоре порыв ветерка донес до Нао запах этого человека.

«Вот сын Тополя, сбивший преследователей со следа!» – с облегчением подумал сын Леопарда.

Действительно, никакого шума погони позади Нама не было слышно. Над равниной царила тишина.

Вскоре тонкий силуэт молодого воина вырисовался между двумя сикоморами, и Нао с радостью убедился, что чутье не обмануло его: это и вправду был Нам, озаренный ярким серебряным светом полной луны. Минуту спустя юноша появился у подножия холма.

Нао спросил его:

– Кзамы потеряли след Нама?

– Нам увлек их за собой далеко на север, затем побежал во всю прыть и оставил врагов позади. Чтобы уничтожить следы, он долго шел по воде и остановился только тогда, когда ни глазом, ни слухом, ни обонянием не мог обнаружить близости людоедов.

– Хорошо! – сказал Нао, кладя руку ему на плечо. – Нам ловкий и хитрый воин. Но что же произошло с Гавом?

– Сына Сайги преследовали другие кзамы. Нам нигде не встретил его следа.

– Мы подождем Гава. А теперь пусть Нам посмотрит…

Не выпуская руки юноши, Нао повел его за собой. Они обогнули выступ холма, и молодой воин увидел в небольшой расселине яркий огонек, весело мерцавший, словно скатившаяся с неба звездочка.

– Вот, – просто сказал сын Леопарда, – Нао добыл Огонь.

Молодой уламр радостно вскрикнул; глаза его расширились от восхищения. Он простерся на земле перед Нао и, задыхаясь от волнения, прошептал:

– Нао – великий воин! Он один хитроумнее, чем целое племя людей. Он станет вождем уламров, и никакой враг не сможет устоять против него!

Они уселись на землю возле крохотного огонька, и им показалось, что он согревает их так же жарко, как некогда большой костер на стоянке племени, охранявший их сон в родных пещерах, под холодными звездами, среди блуждающих огоньков Большого болота.

Теперь молодых воинов не страшила больше мысль о возвращении, об огромном расстоянии, отделявшем их от родных мест. Когда они покинут берега Большой реки, кзамы вынуждены будут прекратить преследование, и на дальнейшем пути похитителям Огня могли угрожать только хищники и стихии природы.

Долго предавались радужным мечтам уламры; будущее не пугало их, и жизнь, казалось, обещала одни только радости. Но, когда луна начала спускаться к западу, беспокойство незаметно закралось в их сердца.

– Что случилось с Гавом? – озабоченно проговорил Нао. – Неужели ему не удалось уйти от кзамов? Вдруг он забрел в болото или попал в западню?

Вокруг все было по-прежнему тихо; голоса ночных хищников постепенно смолкали вдали. Даже ночной ветерок не шевелил больше камыши на берегах Большой реки. Лишь бессонный рокот речных струй нарушал торжественное молчание ночи.

Что же делать? Ждать ли рассвета или пуститься, не теряя времени, на поиски сына Сайги?

Нао претила мысль оставить только что завоеванный Огонь на попечение Нама. Но образ Гава, преследуемого по пятам свирепыми людоедами, неотступно стоял перед его глазами, побуждая к немедленным действиям. Конечно, долг перед племенем требовал, чтобы Нао думал в первую очередь об Огне, предоставив сына Сайги его судьбе. Однако за время совместных странствий сын Леопарда успел привязаться к своим молодым спутникам. Они стали как бы частью его существа, и опасности, грозящие им, тревожили Нао даже больше, чем те, которые угрожали ему самому, потому что он знал, что Нам и Гав менее приспособлены к борьбе со стихиями и хищниками, а тем более с людьми.

– Нао пойдет искать следы Гава! – сказал он наконец. – Он оставит сына Тополя ухаживать за Огнем. Нам не должен спать: он будет смачивать водой кору плетенки, если она перегреется, и может отлучиться от Огня только для того, чтобы дойти до берега реки и обратно!

– Нам будет охранять Огонь, как собственную жизнь! – решительно сказал молодой воин. И добавил гордо: – Сын Тополя хорошо умеет ухаживать за Огнем. Мать научила его этому, когда он был еще не больше волчонка.

– Слушай дальше. Если Нао не вернется к тому времени, когда солнце поднимется над верхушками тополей, Нам уйдет под защиту мамонтов. Если же Нао не придет до конца дня, Нам отправится один к становищу уламров.

Бросив прощальный взгляд на драгоценную плетенку с Огнем, Нао ушел. На сердце у него было неспокойно. Много раз он оборачивался, чтобы еще раз посмотреть на хрупкую фигурку Нама, заботливо склонившегося над плетенкой.

Нао казалось, что он все еще различает в ней маленькое красноватое пламя, между тем как в действительности слабый свет Огня уже давно растворился в ярком сиянии луны.

Глава шестая

Поиски Гава

Для того чтобы отыскать следы Гава, Нао решил вернуться к становищу людоедов.

Он шел медленно. Раненое плечо горело под повязкой из листьев ивы, в голове шумело; на темени, в том месте, куда пришелся удар палицы, образовалась большая опухоль.

Грустные мысли терзали уламра. Даже теперь, после завоевания Огня, ему и его молодым спутникам продолжали угрожать бесчисленные опасности. Когда-то они вернутся к своему племени и удастся ли им вообще вернуться живыми?

Наконец он дошел до опушки ясеневой рощи, откуда несколько часов назад он и его юные товарищи впервые увидели стоянку кзамов. Но если тогда свет восходящей луны меркнул в ярком пламени костра, то теперь стоянка казалась покинутой; головни, которые Нао раскидал, уходя, давно угасли, и темная ночь нависла над неподвижными телами людей и разбросанными в беспорядке оружием и утварью.

Напрягая слух, зрение и обоняние, Нао попытался определить, вернулись ли назад преследователи. Но все было тихо в стане врагов, лишь изредка жалобно стонали раненые.

Тогда Нао решительно зашагал к становищу. Раненые мгновенно перестали стонать, и казалось, что у погасшего костра лежат одни трупы.

Но Нао не стал задерживаться здесь. Найдя место, откуда Гав пустился бежать, сын Леопарда легко разыскал его след. Вначале идти по нему было нетрудно: Гав бежал почти по прямой, и отпечатки его ног сопровождались многочисленными глубокими следами преследователей – кзамов. Но вскоре след Гава отклонился в сторону и принялся описывать среди холмов петли и замкнутые круги, проникая в заросли кустарника, и наконец уперся в болото. Нао с трудом снова разыскал его на берегу реки. Следы теперь были влажными, как будто Гав и его преследователи вышли из воды.

На опушке густой рощи из высоких стройных сикомор следы кзамов разошлись в разные стороны. Очевидно, людоеды разделились на несколько групп. Нао удалось все же разобраться в путанице следов и отыскать нужное направление.

Он прошел еще тысячи три-четыре локтей, но затем вынужден был остановиться: тяжелые тучи заволокли луну, а заря еще не занималась. Сын Леопарда сел у подножия смоковницы, видевшей на своем веку не менее десяти поколений людей, и стал ждать рассвета. Ночные хищники уже закончили охоту, дневные животные еще не проснулись в своих норах, в дуплах деревьев или в чаще густого кустарника, куда они забрались на ночь.

Нао отдыхал, нетерпеливо поглядывая на восток, где за линией холмов медленно занималась осенняя заря, тусклая, холодная и неприветливая. Мертвенный белесый свет, разливавшийся по вершинам деревьев, озарял поблекшие сухие листья и опустевшие птичьи гнезда. Предрассветный ветерок налетал порывами, и Нао казалось, что это вздыхают, пробуждаясь от сна, столетние смоковницы.

Он поднялся навстречу этому утреннему свету, еще бледному, словно пепел угасшего костра, съел кусок высушенного мяса и, пригнувшись к земле, снова двинулся по следу Гава.

Из рощи смоковниц след вывел Нао на песчаную равнину, поросшую редкой травой и низкорослым кустарником, затем свернул в тростниковую заросль на краю обширного болота, поднялся по косогору, долго кружил между пологими холмами и наконец оборвался на берегу небольшой реки, которую Гав, очевидно, перешел вброд.

Нао, в свою очередь, переправился на противоположный берег и там после долгих поисков обнаружил, что следы двух групп кзамов здесь сходятся, – видимо, они окружали Гава.

В продолжение нескольких минут сын Леопарда стоял в нерешительности, не зная, что предпринять. Он понимал, что целесообразнее было бы предоставить беглеца его судьбе и не рисковать ради него жизнью Нама и своей собственной. Но все его существо восставало против подобной жестокости. Увлеченный преследованием, он уже не мог остановиться, а смутная надежда, невзирая ни на что, продолжала жить в его сердце.

Теперь Нао должен был опасаться встречи не только с двумя группами преследователей Гава, но и с отрядом, который пустился в погоню за Намом и потерял его следы. Встреча с этим отрядом таила особую опасность. Кзамы, потерявшие след сына Тополя, имели достаточно времени для того, чтобы занять выгодную позицию, окружить Нао и отрезать ему путь к отступлению.

И все же, положившись на быстроту своих ног и присущую ему сообразительность, сын Леопарда, не колеблясь больше, пошел по следу Гава, лишь изредка останавливаясь, чтобы оглядеть окрестность.

Рыхлая почва равнины сменилась твердым гранитом, едва прикрытым тончайшим слоем чернозема. След огибал подножие холма с отвесными, крутыми склонами.

Нао решил взобраться на холм. Отпечатки следов на земле были совсем свежие, и он надеялся увидеть с вершины холма самого Гава или хотя бы одну из групп его преследователей.

Цепляясь за кусты, уламр стал карабкаться по крутому склону и вскоре достиг вершины. Бросив тревожный взгляд на открывшуюся перед ним равнину, он не смог удержаться от слабого восклицания. Нао увидел Гава; молодой воин бежал по участку красной глины, казавшемуся обагренным кровью бесчисленных стад.

За ним, на расстоянии тысячи локтей, бежали несколько широкоплечих, длинноруких, коротконогих кзамов. С севера, наперерез беглецу, приближалась другая группа людоедов. Однако, несмотря на то, что погоня длилась уже несколько часов, сын Сайги, по-видимому, сохранил еще достаточно сил, и в поступи его не было заметно усталости. Во всяком случае, кзамы были явно более утомлены, чем он.

В продолжение этой долгой осенней ночи Гав бережно расходовал свои силы, пускаясь бежать во всю силу, только чтобы избегнуть засады или подразнить своих преследователей. Но, к несчастью, в пылу бегства он потерял ориентировку и теперь не знал, в каком направлении находится холм, где Нао назначил ему свидание.

Осторожно высунув голову из густого кустарника, Нао с замирающим сердцем наблюдал за погоней. Гав бежал к сосновому лесу, темневшему на северо-востоке. Ближайшие к нему преследователи, рассыпавшись цепью длиной в тысячу локтей, преграждали отступление на юг. Группа, появившаяся с севера, разгадав замысел Гава, вдруг переменила направление. Очевидно, кзамы решили добраться до опушки леса одновременно с сыном Сайги.

Положение беглеца не было ни безнадежным, ни даже опасным при условии, если, попав под прикрытие леса, он сразу же свернет на северо-запад. Проворный сын Сайги мог без труда значительно опередить кзамов, и, если Нао к тому времени присоединится к нему, они вместе направятся к берегам Большой реки.

Оглядев окрестность, Нао увидел, что, скрываясь в высоком кустарнике, можно незаметно подобраться почти вплотную к опушке леса с западной стороны.

Нао собрался было спуститься на равнину, чтобы привести свой замысел в исполнение, как вдруг новое грозное обстоятельство заставило его остановиться: на северо-западе появился третий отряд кзамов. Гав мог теперь выбраться из окружения, только бросившись во всю прыть в западном направлении. Но он, по-видимому, не заметил новой опасности и не спеша бежал по прямой.

В груди Нао снова вспыхнули противоречивые чувства. Он понимал, что, пытаясь спасти Гава, подвергает опасности завоеванный им для племени Огонь, жизнь Нама и свою жизнь. И снова чувство привязанности к молодому воину одержало верх над осторожностью.

Бросив еще один пристальный взгляд на равнину и запечатлев в памяти ее особенности, сын Леопарда поспешно спустился с холма и под прикрытием кустарника побежал на запад.

Когда кустарник кончился, он скользнул в высокую траву и, согнувшись, понесся стрелой к опушке леса. Он бежал значительно быстрее, чем Гав и кзамы, которые берегли дыхание и силы, и первым очутился на опушке.

Теперь следовало известить беглеца о своем присутствии. Нао трижды крикнул, подражая крику оленя, – это был обычный охотничий сигнал уламров. Но расстояние было слишком большим, и Гав не расслышал, а быть может, озабоченный мыслью о преследователях, не обратил внимания на сигнал.

Тогда Нао решил показаться врагам. Он выскочил из высоких трав и издал громкий боевой клич уламров. Протяжный рев, подхваченный всеми отрядами кзамов, наступавшими с юга, севера и востока, был ему ответом.

Гав остановился как вкопанный, не веря себе от удивления и радости. Затем, убедившись, что слух и зрение не обманули его, со всех ног кинулся к сыну Леопарда.

Видя, что Гав заметил его, Нао побежал прямо на запад, уверенный, что сын Сайги последует за ним. Но вновь прибывший отряд кзамов, разгадав его замысел, тоже изменил направление и несся теперь наперерез беглецам, между тем как первые два отряда бежали со всей скоростью в направлении, почти параллельном Нао.

План людоедов был понятен: они преграждали беглецам дорогу на север, юг и восток, тесня их к западу, где вставала высокая каменная гряда, казавшаяся неприступной.

Увидев, что Нао и Гав все-таки бегут к этой гряде, кзамы испустили радостный вопль и еще теснее сжали кольцо вокруг уламров. Некоторые уже были в пятидесяти локтях и на ходу метнули в них копья, к счастью просвистевшие мимо. Но Нао, увлекая за собою Гава, неожиданно нырнул в кусты и скрылся в узком ущелье, которое он высмотрел с вершины холма.

Людоеды заревели от бешенства; часть их последовала за уламрами в ущелье, другие бросились в обход препятствия.

Нао и Гав вихрем неслись вдоль ущелья. Они намного опередили бы кзамов, если бы почва здесь не была такой неровной и изрытой. Когда они выскочили из ущелья по ту сторону каменной гряды, трое людоедов, успевших обогнуть препятствие, преградили им путь к северу.

Нао мог бы податься в противоположную сторону, к югу, но и оттуда доносился нарастающий шум погони: и здесь дорога была отрезана. А из ущелья с минуты на минуту должны были появиться воины, устремившиеся туда вслед за беглецами. Каждая секунда колебания грозила гибелью.

Нао молниеносно принял решение. Держа палицу в одной руке и топор – в другой, он смело бросился на кзамов, Гав, не отставая от него, выхватил копье. Опасаясь упустить противников, людоеды кинулись в разные стороны. Нао с угрожающим криком ринулся на ближайшего молодого высокого воина. Тот поднял топор, готовясь отразить нападение. Сокрушительный удар палицы выбил у него из рук оружие, второй уложил кзама на месте.

Тем временем двое других кзамов набросились на Гава, рассчитывая быстро справиться с ним и затем соединенными силами напасть на сына Леопарда. Гав метнул дротик в одного из противников и ранил его, но не опасно. Прежде чем Гав успел поднять копье, кзам ударил молодого уламра в грудь. Сын Сайги быстро отскочил в сторону и тем спасся от второго удара, который был бы смертельным.

Кзамы ринулись за ним. Один атаковал сына Сайги спереди, другой в это время готовился ударить его сзади. Казалось, Гав был обречен. Но в ту же минуту на помощь подоспел Нао. Он взмахнул своей огромной палицей, и один из людоедов повалился на землю с раздробленным черепом. Второй отступил к северу под защиту большой группы сородичей, спешивших к месту сражения.

Но было уже поздно. Уламры вырвались из западни и устремились по открытому месту к западу, с каждым скачком увеличивая расстояние между собой и врагами.

Они бежали долго, то по гулкой каменистой равнине, звеневшей под их ногами, то по влажно хлюпающей почве болота, то среди свистящих от ветра степных трав. Местами дорогу им преграждал густой кустарник или крутой холм, на который они взбирались, задыхаясь, и стремительно скатывались вниз. Прежде чем солнце достигло зенита, расстояние между ними и кзамами достигло почти шести тысяч локтей. Иногда им казалось, что враги уже оставили погоню, но, поднявшись на вершину какого-нибудь холма, они в скором времени обнаруживали разъяренную свору людоедов, упорно бежавших по их следу.

Гав заметно ослабел. Кровь сочилась не переставая из раны на его груди; иногда она текла тоненькой струйкой, и тогда уламры надеялись, что рана закрывается. Но стоило юноше сделать резкое движение или споткнуться, как кровь снова заливала грудь молодого воина.

Встретив на пути группу молодых тополей, Нао поспешно оборвал с них листья и соорудил повязку, приладив ее кое-как к груди Гава. Но кровь продолжала капать из-под листьев. Гав бежал все медленней и медленней, и каждый раз, оборачиваясь, Нао убеждался, что передовые кзамы догоняют их.

Сын Леопарда в бессильном гневе подумал, что, если Гав не сумеет собрать свои силы и бежать быстрее, людоеды настигнут их прежде, чем они очутятся под защитой стада мамонтов.

Между тем слабость Гава росла с каждым шагом. Он с огромным трудом взобрался по склону холма и, очутившись на вершине, остановился, шатаясь. Сердце юноши, казалось, готово было выскочить из груди, ноги подкосились, лицо стало пепельно-серым.

Нао обернулся и, увидев, что озверелая толпа кзамов уже начала взбираться по склону холма, понял, что расстояние между ними и преследователями снова сократилось.

– Если Гав не соберется с силами и не побежит, – сказал Нао глухим голосом, – людоеды настигнут уламров раньше, чем они доберутся до Большой реки.

– У Гава темно в глазах и в ушах шум, словно треск сверчка, – чуть слышно проговорил молодой воин. – Пусть сын Леопарда продолжает путь один… Гав умрет за Огонь… и за Нао…

– Нет, Гав не умрет! – яростно воскликнул Нао.

Обернувшись в сторону кзамов, Нао испустил боевой клич, затем схватил Гава на руки, перебросил через плечо и снова пустился бежать. Первое время ему с неимоверным напряжением сил удавалось сохранять расстояние, отделявшее его от преследователей, но вскоре его железные мускулы стали сдавать. Вниз, под уклон, увлекаемый тяжестью Гава, он бежал даже быстрее, чем кзамы, но, очутившись у подножия холма, почувствовал, что дыхание его участилось и ноги стали тяжелыми. Если бы не рана на бедре, горевшая как в огне, если бы не удар палицей по черепу, от которого у него до сих пор стоял шум в ушах, Нао даже с Гавом на плече мог бы, пожалуй, опередить коротконогих кзамов, утомленных к тому же долгим преследованием. Но сейчас это было свыше его сил. Ни одно живое существо в саванне и в лесу не смогло бы выдержать такое длительное, неимоверное напряжение…

С каждой минутой кзамы догоняли Нао. Он слышал уже тяжелый топот их ног и, не оборачиваясь, знал, на каком они расстоянии: пятьсот локтей… четыреста… двести…

Нао остановился и осторожно положил Гава на землю. Глаза его растерянно блуждали по сторонам, дыхание со свистом вырывалось из груди, колени дрожали.

– Гав, сын Сайги, – сказал он после мучительной паузы, – Нао не может больше нести тебя, не может спасти от пожирателей людей…

Юноша с трудом поднялся на ноги и угасшим голосом прошептал:

– Нао должен оставить Гава и спасать Огонь!

Он расправил онемевшие от неудобного положения руки и встряхнулся, прогоняя тяжелую дремоту, овладевшую им от слабости, пока Нао тащил его на плечах.

Кзамы, бывшие теперь лишь в шестидесяти локтях от них, уже выхватили на бегу дротики, готовясь к атаке. Нао, решив отступить только в самую последнюю минуту, обернулся к ним. Первые дротики врагов уже свистели в воздухе, но большая часть их упала на землю, не долетев до уламров. Только один дротик слегка оцарапал ногу Гава, но не глубже, чем шип терновника. Зато дротик, брошенный Нао, пронзил насквозь одного людоеда, а другого, опередившего своих товарищей, уламр убил наповал ударом копья. Этот мужественный отпор внес замешательство в ряды авангарда кзамов. Испустив яростный вопль, они остановились, решив, по-видимому, дождаться подкрепления.

Уламры воспользовались этой передышкой. Укол дротика как будто заставил Гава очнуться. Дрожащей рукой он схватил копье, готовясь метнуть его в противников, когда они приблизятся.

Заметив это движение, Нао спросил:

– К Гаву снова вернулась сила? Тогда пусть он лучше бежит дальше! А Нао задержит погоню!

Молодой воин колебался, но сын Леопарда повелительно повторил:

– Беги!

И Гав побежал, сначала медленно и неуверенно, но с каждым шагом все тверже и быстрей. Нао попятился назад, держа наготове по копью в каждой руке.

Кзамы с опаской глядели на него, не зная, на что решиться. Наконец их вождь скомандовал атаку. Дротики просвистели в воздухе, и кзамы бросились к Нао. Уламру опять удалось поразить двух противников, и, воспользовавшись новым замешательством в рядах людоедов, он повернулся и побежал.

Погоня возобновилась. Гав то бежал с прежней скоростью, то с трудом передвигал слабеющие ноги и едва переводил дыхание. Нао тянул его за руку, но это мало помогало. Кзамы не спеша бежали за ними, уверенные, что теперь добыча никуда не уйдет от них.

Нао уже не мог снова взвалить Гава на плечо и нести на себе: рана его горела, усталость сковывала тело, в голове стоял шум. В довершение всего он ушиб ногу о камень и теперь бежал прихрамывая.

– Оставь Гава! Пусть он умрет! – слабым голосом повторял молодой воин. – Сын Леопарда расскажет уламрам, что Гав хорошо сражался!..

Нао мрачно молчал, прислушиваясь к топоту ног за своей спиной. Кзамы были едва в двухстах локтях, затем и это расстояние сократилось…

Беглецы с трудом поднимались по косогору. Собрав все свои силы, сын Леопарда помог Гаву добраться до вершины. Очутившись там, он, задыхаясь от волнения и страха, бросил взгляд на запад и вдруг радостно закричал:

– Большая река! Мамонты!

Могучая река величаво катила свои воды у самого подножия холма. Зеркальная поверхность ее ослепительно сверкала на солнце в обрамлении тополей, вязов, лозняка и ольхи. Мамонты виднелись в трех-четырех тысячах локтей.

Стадо спокойно паслось, поедая траву и молодые побеги деревьев.

Почувствовав внезапный прилив сил, Нао ринулся вниз, увлекая за собой Гава. В одну минуту уламры опередили преследователей на сотню локтей. Но это был лишь короткий порыв.

Локоть за локтем кзамы наверстывали потерянное расстояние, испуская время от времени протяжный боевой клич.

Еще целых две тысячи локтей отделяли беглецов от стада мамонтов, а людоеды уже преследовали их по пятам…

Они бежали ровной, уверенной поступью и не спешили напасть на уламров, которые направлялись прямо к стаду мамонтов. Кзамы знали, что при всем своем миролюбии эти гиганты не терпят чужого присутствия; поэтому они думали, что раньше или позже беглецы вынуждены будут остановиться.

Уламры слышали уже тяжелое дыхание людоедов за своей спиной, а нужно было пробежать еще не меньше тысячи локтей…

Тогда Нао протяжно крикнул. В ответ на этот крик из платановой рощи выбежал человек, а один из мамонтов, подняв хобот, пронзительно затрубил. Тотчас же три мамонта отделились от стада и зашагали вслед за своим вожаком навстречу сыну Леопарда.

Кзамы радостно закричали и остановились. Им оставалось только ждать отступления уламров, чтобы окружить их и уничтожить.

Но, к их глубочайшему изумлению, Нао и Гав продолжали бежать прямо навстречу могучим животным. Пройдя сотню локтей, сын Леопарда остановился, повернул к людоедам свое осунувшееся от безмерной усталости лицо с глубоко запавшими глазами, в которых горело торжество, и крикнул:

– Уламры заключили союз с мамонтами! Нао не страшны теперь пожиратели людей!

Пока он говорил это, мамонты приблизились к беглецам, и вожак стада положил свой хобот на плечо Нао.

Сын Леопарда продолжал:

– Нао отнял у людоедов Огонь! Он убил четырех стражей Огня на стоянке кзамов и еще четверых во время погони!

Кзамы завыли от бешенства, видя, что добыча ускользнула от них. Но, так как мамонты приближались к ним, они поспешно обратились в бегство, не смея и думать о каком-либо противодействии признанным властителям Земли.

Глава седьмая

Под защитой мамонтов

Нам хорошо заботился об Огне в отсутствие Нао. Огонь горел в плетенке чистым и ярким пламенем. И несмотря на то, что усталость была непомерной, что боль от раны терзала тело, словно острые волчьи клыки, а голова кружилась и пылала от жара, сын Леопарда почувствовал себя бесконечно счастливым. Мысль о близкой смерти не угнетала его больше, и сердце большого уламра снова было полно надежд. Не умея еще ни предвидеть будущее, ни даже думать о нем, он всем существом своим отдавался сладостному ощущению покоя и безопасности. В памяти вставали картины родных мест: он видел весеннее убранство болот, камыши, словно вонзившие в небо зеленые стрелы своих прямых стеблей, свежую листву ольхи, ив и тополей, стремительный полет чирков, цапель, диких голубей, звонкое щебетание синиц и зябликов и теплые струи весеннего дождя, который падает на проснувшуюся землю, словно сама жизнь. И в разливе весенних вод, и в буйном цветении степных трав, и в зеленой чаще деревьев ему мерещился образ гибкой и стройной Гаммлы… Вся радость жизни была сосредоточена для Нао в ее больших темных глазах, то задумчивых, то веселых, то лукавых, то ласковых…

Помечтав перед Огнем, Нао принялся собирать травы и съедобные корни растений, чтобы поднести их своему покровителю – вожаку мамонтов. Он понимал, что союз с властителями Земли будет прочным только в том случае, если возобновлять его каждый день.

После этого он выбрал наконец место для отдыха в самой середине громадного стада и растянулся там, приказав Наму стать на страже.

– Если мамонты покинут пастбище, – сказал Нам, – я разбужу сына Леопарда!

– Пастбище обширно, и мамонты не покинут его до вечера, – ответил Нао.

И, положив под голову руку, он заснул как убитый.

Когда Нао проснулся, солнце уже клонилось к закату. Розовые облака постепенно заволакивали пожелтевший диск, похожий на громадный цветок кувшинки.

Нао чувствовал себя разбитым – все суставы мучительно ныли, голова горела, озноб то и дело пробегал по спине. Но шум в ушах ослабел, и рана на плече начала затягиваться.

Он с трудом поднялся, бросил взгляд на плетенку с Огнем и только потом спросил сына Тополя:

– Кзамы вернулись?

– Они никуда не уходили… Враги стерегут нас на берегу реки, напротив того островка с высокими тополями.

– Пусть стерегут, – ответил с усмешкой сын Леопарда. – У них нет Огня, который мог бы согреть их в холодную осеннюю ночь. Скоро они потеряют терпение и вернутся к своему племени. А теперь пусть Нам, в свою очередь, ложится спать.

Нам послушно улегся на охапку сухих листьев и лишайника, а Нао подошел к Гаву, метавшемуся в беспокойном сне. Голова юноши пылала, дыхание со свистом вырывалось из груди, но рана больше не кровоточила, и Нао понял, что опасность не угрожает жизни его молодого спутника. Сыну Леопарда страстно хотелось развести большой костер, но он понимал, что это может не понравиться мамонтам. А ему во что бы то ни стало нужно было узнать, согласится ли вожак мамонтов, чтобы уламры провели ночь под защитой стада.

Нао стал искать глазами большого мамонта. По обыкновению, тот стоял один поодаль, чтобы лучше видеть окрестности и следить за стадом. Он срывал молодые побеги деревьев, чуть выступавшие на поверхность земли.

Сын Леопарда снова нарвал съедобных корней папоротника и травы, присоединил к ним болотные бобы и, держа на вытянутых руках свой дар, направился к большому мамонту.

При его приближении мамонт перестал обгладывать молодые побеги; он дружелюбно взмахнул мохнатым хоботом и сделал несколько шагов навстречу человеку. Увидев в руках Нао вкусную пищу, мамонт проявил признаки явного удовольствия. Он уже начинал чувствовать привязанность к этому странному двуногому существу.

Уламр протянул мамонту угощение и сказал:

– Вождь мамонтов! Кзамы еще не покинули берега Большой реки. Они стерегут уламров. Мы не боимся кзамов, но нас всего трое, а кзамов больше, чем у всех нас пальцев на руках и на ногах. Они убьют уламров, если те уйдут от мамонтов.

Мамонт не был голоден, так как пастбище изобиловало сочной травой. Он задумчиво жевал принесенные уламром коренья и бобы. Затем он не спеша оглядел окрестности, несколько мгновений смотрел на заходящее солнце, потом улегся на землю и обвил хоботом торс Нао.

Нао понял, что союз с сильнейшими существами на Земле стал еще более прочным и что сам он, Гав и Нам могут оставаться под защитой стада мамонтов до полного выздоровления. И быть может, им будет даже позволено зажечь вечером костер, чтобы вкусить наконец сладость жареного мяса, печеных каштанов и съедобных кореньев.

Солнце скатилось уже к самому горизонту, и диск его стал багровым, словно налился кровью. Облака вспыхнули, охваченные гигантским небесным пожаром: то красные, как цветы канны, то оранжевые, как поля цветущего лютика, то лиловые, как вересковые заросли весной. Огни их отражались в зеркальной глади речных вод и, казалось, пронизывали темную глубину.

Этот осенний вечер совсем не походил на пышное великолепие долгих летних закатов, но было в нем столько красоты и грусти, что суровая душа Нао невольно поддавалась его обаянию. И в который уже раз сын Леопарда с изумлением спрашивал себя: кто же зажигает по вечерам в небе эти величественные костры, что за живые существа обитают на высокой небесной горе, среди звезд и облаков?

Трое суток Нао, Гав и Нам жили среди мамонтов. Мстительные кзамы по-прежнему прятались в зарослях на берегу Большой реки, надеясь застигнуть врасплох ненавистных уламров и отомстить им за украденный Огонь и гибель своих соплеменников.

Нао не боялся больше людоедов; его союз с мамонтами крепнул изо дня в день. Он быстро поправлялся, набирая силу; шум в голове уже не мучил его, рана на плече затягивалась, жар прошел. Гав также выздоравливал.

Часто трое уламров, взобравшись на вершину холма, издевались над своими врагами.

Нао кричал им:

– Зачем кзамы бродят вокруг пастбища? Перед силой мамонтов вы все равно что шакалы перед серым медведем! Топоры и палицы кзамов не могут устоять перед топором и палицей Нао! Если кзамы не уберутся к своему племени, уламры заманят их в ловушку и перебьют всех до единого!

Нам и Гав издавали воинственные крики и потрясали копьями. Но кзамы не обращали никакого внимания на насмешки и продолжали бродить по саванне, среди камышей и кустарников. В роще сикомор, меж тополей, ясеней и кленов, уламры вдруг замечали косматый торс или всклокоченную голову притаившегося кзама, который подстерегал их. По вечерам неясные силуэты врагов внезапно возникали из темноты и снова скрывались. И хотя уламры не испытывали больше страха перед кзамами, эта упорная слежка раздражала и озлобляла их. Она мешала молодым воинам отдаляться от стада мамонтов, чтобы исследовать местность; она угрожала их будущему, потому что уламры скоро должны были покинуть своих могучих союзников и направиться на север, к становищу родного племени. Как сделать, чтобы враги оставили их след? Нао думал об этом в долгие часы вынужденного бездействия.

Трижды в день сын Леопарда приносил вожаку мамонтов стебли растений, сладкие корни и болотные бобы. Он часто и подолгу просиживал возле могучего зверя, стараясь понять его язык или научить мамонта понимать человеческий.

Мамонт охотно прислушивался к человеческой речи. Он шевелил перепончатыми ушами и, словно в раздумье, медленно покачивал большой головой; странный свет загорался иногда в глубине его маленьких коричневых глазок, веки прищуривались, и Нао казалось, что мамонт смеется.

В такие минуты Нао думал: «Большой мамонт понимает Нао… но Нао еще не понимает речи мамонта…»

Принося мамонту угощение, уламр кричал издалека:

– Вот! Нао принес мамонту пищу!

Мамонт привык к этому крику и тотчас же устремлялся навстречу Нао. Он разыскивал уламра даже тогда, когда тот нарочно прятался в кустарнике или за деревьями, и брал из рук человека вкусные корни, свежие, влажные стебли или спелые плоды.

Мало-помалу человек и мамонт научились звать друг друга без всякого повода. Мамонт, призывая Нао, тихонько трубил. Нао же внятным голосом произносил какое-нибудь короткое слово. Они любили бывать вместе.

Человек садился на землю, и мамонт бродил вокруг него, а иногда, играя, осторожно обхватывал его хоботом и поднимал над землей.

Для того чтобы закрепить этот союз, Нао приказал своим молодым спутникам приносить дары двум другим мамонтам, и те также привыкли к молодым уламрам, как их вожак к Нао. Затем Нао показал Наму и Гаву, как приучить животных к своему голосу, и на пятый день еще два мамонта стали приходить на зов юношей.

Однажды вечером, перед наступлением сумерек, Нао собрал большую кучу хвороста и опавших листьев и осмелился поджечь ее.

Воздух был сухой и холодный, ветерок едва колыхал ветви деревьев. И Огонь принялся расти, сперва черный от дыма, а затем яркий, гулкий и багровый, словно осенняя заря.

Мамонты со всех сторон сбежались к костру. Видно было, как тревожно шевелятся их перепончатые уши и волосатые хоботы, как испуганно блестят маленькие глазки. Некоторые нервно затрубили. О, они хорошо знали Огонь! Они встречались с ним в саванне и в лесу во время страшных пожаров, когда молния падала с неба и зажигала траву и деревья. Он гнался за ними по пятам, грозно воя и треща; его красные зубы разрывали их неуязвимую для всех зубов и когтей кожу, причиняя нестерпимую боль. Самые старые вспомнили товарищей, схваченных этим страшным чудовищем и не вернувшихся больше к стаду. И могучие звери боязливо и недоверчиво созерцали коварное пламя, вокруг которого сидели странные двуногие существа.

Чувствуя недовольство мамонтов, Нао подошел к вожаку и сказал:

– Огонь, зажженный уламрами, не может побежать. Он не начнет пожирать траву и деревья. Он не бросится на мамонтов и не причинит им вреда. Нао держит Огонь в своей власти и не дает ему возможности делать зло.

Огромный зверь, стоя в десяти шагах от Огня, с интересом смотрел на пламя, более любопытный, чем его сородичи, проникнутый смутным доверием к своим маленьким слабым друзьям, которые так спокойно сидели у костра, протягивая к нему руки. Постепенно большой мамонт перестал испытывать страх и успокоился. А так как поведение вожака в течение долгих лет служило образцом для всего стада, остальные мамонты тоже перестали тревожиться. Они с удивлением смотрели на неподвижный Огонь уламров и уже не боялись его, как того страшного красного зверя, который мчится, словно вихрь, по необозримой саванне, уничтожая все живое на своем пути.

Так Нао добился права разводить костер посреди стада мамонтов. И в этот вечер впервые за долгие месяцы уламры насладились жареным мясом, грибами и съедобными кореньями.

На шестой день осады упорство кзамов стало нестерпимым для Нао.

Он уже вполне оправился от ран, и бездействие томило его невыносимо. Большого уламра тянуло на север, к знакомым местам, к становищу родного племени.

Заметив как-то притаившихся среди платанов косматых людоедов, он крикнул им, охваченный внезапным гневом:

– Кзамам не удастся уничтожить уламров!

Затем он позвал своих спутников и сказал им:

– Пусть Нам и Гав кликнут мамонтов, с которыми они заключили союз, а Нао заставит следовать за собой вожака мамонтов. Тогда уламры смогут дать бой пожирателям людей.

Спрятав Огонь в надежное место, уламры нарвали достаточный запас вкусных трав и побегов и позвали своих покровителей. Те немедленно откликнулись на призыв и охотно пошли за ними. Приманивая мамонтов все новыми и новыми охапками любимого корма, уламры отвлекли их на большое расстояние от пастбища. Время от времени Нао говорил им что-нибудь тихим, ласковым голосом. Однако чем дальше, тем неохотней шли мамонты. Они часто останавливались и, оборачиваясь, глядели назад, – видимо, вожака тревожило сознание ответственности за покинутое стадо. Наконец мамонты окончательно остановились, и вожак, вместо того чтобы пойти вперед на призывный крик Нао, в свою очередь, позвал его.

Сын Леопарда вернулся вспять, подошел к большому мамонту и положил руку на хобот своего союзника.

– Кзамы спрятались вон в том кустарнике! – сказал он. – Если мамонты помогут нам сразиться с ними, кзамы не осмелятся больше бродить вокруг стада.

Огромный зверь задумчиво слушал слова человека, по-прежнему поглядывая назад, в сторону оставленного им стада, и не трогался с места. Но Нао, зная, что кзамы находятся поблизости, на расстоянии полета дротика, не мог отказаться от своего замысла. Приказав Наму и Гаву следовать за ним, он бросился в кусты. Засвистели пущенные врагами дротики; несколько кзамов поднялись во весь рост среди зарослей, чтобы вернее целиться в уламров. И тогда сын Леопарда испустил пронзительный призывный крик…

Вожак мамонтов, по-видимому, понял, чтó от него требовалось. Подняв кверху хобот, он оглушительно затрубил, приказывая стаду следовать за собой, и, сопровождаемый двумя другими мамонтами, ринулся на кзамов. Нао, Нам и Гав также бросились вперед, потрясая палицами, копьями и топорами. Кзамы, обезумев от страха, разбежались в разные стороны, пытаясь укрыться в зарослях. Но мамонтами внезапно овладел гнев, и они набросились на людоедов с такой яростью, словно встретились со своим давнишним врагом – носорогом. А с берега Большой реки к ним на подмогу мчалась серая лавина стада. Кустарники и деревья гибли под ногами огромных животных, и все звери, скрывавшиеся в зарослях, – волки и шакалы, косули и лани, сайги и кабаны – в ужасе бросились бежать, словно перед наводнением или степным пожаром.

Вожак первым настиг одного беглеца.

Вопя от страха, кзам распластался на земле. Но мускулистый хобот обвился вокруг дрожащего тела, поднял его в воздух и отшвырнул на десяток локтей. Не успел кзам упасть на землю, как на него опустилась огромная волосатая нога и раздавила, словно насекомое. Другого кзама пригвоздили к земле гигантские бивни, в то время как третий, еще молодой воин, поднятый высоко над землей, отчаянно кричал и корчился в смертельном объятии.

Стадо приближалось. Как горная лавина, обрушилось оно на заросли, все сметая на своем пути. Земля содрогнулась под его чудовищным натиском. Все кзамы прятавшиеся в кустах по берегам Большой реки и в ясеневой роще, были растоптаны, раздавлены, уничтожены.

Только тогда ярость мамонтов утихла.

Вожак, остановившийся у подножия холма, затрубил отбой, и мамонты послушно двинулись к нему. Глаза их еще сверкали от возбуждения, бока тяжело вздымались.

Избежавшие гибели людоеды без оглядки бежали на юг. Нао, Нам и Гав могли больше не бояться их – кзамы навсегда отказались от преследования уламров. Они несли своему племени удивительную весть о союзе людей севера с мамонтами. Сказания об этом необычайном союзе передавались из поколения в поколение еще много тысячелетий спустя…

Опустошив пастбище, мамонты отправились на поиски нового в низовья Большой реки. Десять дней кочевало стадо вдоль берега. Властители Земли не спешили. Жизнь их была спокойной и размеренной. Они находили корм повсюду: и в камышовых зарослях, и на черноземных просторах равнин, и в чаще старых лесов, и на влажной почве болот. Огромные, могучие животные были неприхотливы и заботились больше о количестве, чем о качестве пищи.

Ни одно живое существо не осмеливалось встать на их дороге. С незапамятных времен мамонты были владыками Земли, полновластными хозяевами своих странствий и своего отдыха. Когда-то давно предки их завоевали мир и потом в течение тысячелетий накапливали опыт и знания, установив строгую иерархию внутри стада и незыблемый распорядок жизни – от походного строя и тактики нападения до выбора пастбища и места для стоянки, заботясь о защите слабых и согласии между сильнейшими. Мамонты обладали высокоразвитым мозгом и совершенными чувствами: великолепным зрением, тонким обонянием, отличным слухом, хорошим осязанием.

Огромные и в то же время гибкие, тяжеловесные, но подвижные, мамонты свободно передвигались по воде и по суше. Их могучие и чувствительные хоботы, которые могли обвиваться подобно змее, душить не хуже медведя и работать, как человеческие руки, ощупывали и удаляли с пути все препятствия, определяли источники запахов, разыскивали и выкапывали из-под земли коренья, срывали траву и ветви деревьев. Гигантские ноги могли одним ударом раздавить льва. Не было на свете животных, которые не боялись бы их страшных бивней.

Казалось, ничто не могло остановить победное шествие мамонтов по Земле. Время и пространство принадлежали им. Кто осмелился бы нарушить покой царственных животных, помешать им существовать, размножаться, давая жизнь новым поколениям, таким же многочисленным и могучим, как и предыдущие?

Так думал Нао, следуя за гигантским стадом. Он с трепетом слушал, как гудела земля под ногами огромных животных, и с гордостью взирал на длинные ряды серых колоссов, мирно шествующих под ветвями вековых деревьев вдоль берегов Большой реки. Все живые существа спешили очистить им дорогу, а птицы, желая взглянуть на гигантов, стаями спускались с неба или взлетали из тростниковых зарослей.

Для усталых и измученных трудным походом уламров это были дни полного отдыха от всех опасностей и тревог. И, если бы не воспоминание о Гаммле, Нао, вероятно, не пожелал бы их завершения. Теперь он хорошо изучил характер мамонтов и убедился, что они совсем не так жестоки и коварны, как другие животные и даже люди. Их вожак был мало похож на Фаума, который внушал недоверие даже самым близким своим друзьям. Он управлял стадом спокойно и мудро, без угроз и вероломства. И не было в стаде ни одного мамонта, который обладал бы таким свирепым и злобным нравом, как Агу и его косматые братья.

Мамонты просыпались рано, когда лента реки чуть светлела в предрассветном сумраке и жизнь кругом еще не пробуждалась от сна. Они поднимались с сырой земли и, подняв кверху хоботы, оглушительно трубили, приветствуя рождение нового дня.

Огонь весело трещал, досыта накормленный ветками сосны или сикомора, тополя или липы. И в лесной чаще, и на утонувших в густом тумане берегах Большой реки просыпались звери и птицы, счастливые, что утро снова пришло к ним.

Когда же солнце поднималось над горизонтом, заливая яркими лучами бледное осеннее небо, мамонты принимались резвиться в саванне. Радуясь свежему дыханию утра, они, играя, гонялись друг за другом по берегам реки, затем собирались вместе и не спеша лакомились вырытыми из-под земли кореньями, свежесорванными молодыми побегами деревьев и травой.

Они искали грибы – моховики и грузди, лисички и трюфели, грызли каштаны и желуди. Потом все стадо спускалось к водопою.

Нао, взобравшись на вершину холма или на скалу, любил смотреть, как мамонты шагают к реке.

Бурые спины гигантов казались издали волнами морского прилива; массивные ноги оставляли в прибрежном иле глубокие впадины, огромные уши шевелились на ходу, словно гигантские летучие мыши, готовые улететь; гибкие, подвижные хоботы были похожи на толстые ветви деревьев; густая шерсть покрывала их, словно мох – вековые стволы, а загнутые кверху мощные бивни, гладкие, будто отполированные, грозно сверкали, как копья сотен воинов, идущих в атаку.

День проходил спокойно, неторопливо и размеренно. Солнце склонялось к западу, и вечер снова спускался на землю. С наступлением сумерек уламры разводили костер, и Огонь начинал расти. Он пожирал обильную пищу, предложенную ему людьми, жадно набрасывался на смолистые сосновые ветки и сухую траву, задыхался и бледнел, когда в костер подбрасывали зеленые ветви тополя, сырые стебли и листья. Разгораясь, он начинал ровно дышать, высушивал сырую землю, отгонял мрак на тысячу локтей и извлекал из сырого мяса, каштанов и кореньев скрытый в них пленительный аромат и вкус.

Вожак мамонтов скоро привык к Огню и каждый вечер приходил смотреть на него, видимо получая удовольствие от его тепла и света. Он задумчиво глядел на пламя и с интересом следил за движениями Нао, Нама и Гава, которые бросали охапки хвороста в багровую пасть чудовища. Быть может, он догадывался, что мамонты могли бы стать еще более могущественными, если бы научились пользоваться Огнем, как это делали люди.

Однажды вечером большой мамонт подошел к костру совсем близко и протянул к нему хобот, словно желая уловить дыхание этого странного существа с такими изменчивыми очертаниями. Неподвижный и огромный, как гора, он долго следил за пляшущими языками пламени, потом, схватив хоботом толстую ветвь, подержал ее над костром и бросил в Огонь.

Поднялся столб искр и густого дыма, огненные языки упали, но через несколько мгновений ветвь вспыхнула ярким пламенем. Тогда, покачав головой с довольным видом, мамонт приблизился к Нао и положил свой хобот ему на плечо. Нао, застыв от удивления, стоял неподвижно. Он решил, что мамонты, так же как и люди, умеют обращаться с Огнем, и с изумлением спрашивал себя, почему же они в таком случае проводят ночи в холоде и сырости?

После этого случая большой мамонт еще теснее сблизился с людьми. Он помогал уламрам собирать дрова и хворост для вечернего костра и сам подбрасывал их в Огонь, а потом долго стоял неподвижно, словно задумавшись, в багровых отблесках пламени. Он понимал теперь многие слова и жесты Нао и, в свою очередь, умел показать своим новым друзьям, чтó он от них хочет. Язык первобытных людей в те далекие времена не отличался сложностью; люди разговаривали друг с другом лишь о самых простых, повседневных вещах. Между тем знание мира и ум мамонтов достигли в ту эпоху наивысшего развития.

Если бы вожак мамонтов научился говорить с Нао на языке людей, он мог бы рассказать ему многое такое, чего не знал даже старый Гоун, самый мудрый и долголетний из уламров.

Но в то время как люди в течение тысячелетий непрерывно развивали и совершенствовали свою речь, а руки их учились делать все новые и новые вещи, мамонты по-прежнему общались между собой с помощью немногих звуков и жестов. И даже когда наиболее смышленым и сообразительным удавалось подметить что-то новое и обогатить свой опыт и знания, они были лишены возможности поделиться своим открытием с другими, обсудить его, обменяться мнениями, как это делали люди. Мудрость каждого мамонта была как бы замкнута в его мозгу и не передавалась остальным. Между тем продолжительность жизни у мамонтов была значительно больше, чем у людей, потому что люди каменного века обычно погибали задолго до наступления старости. А мамонты жили долго и умирали лишь естественной смертью.

Нао был уверен, что его могучий друг и союзник, сохранивший в старости всю остроту чувств и силу юности, во много раз мудрее старого Гоуна, ум и память которого хранили множество сведений, между тем как суставы уже сгибались с трудом, движения были медленны и неуверенны, глаза видели плохо, а обоняние и слух совсем ослабели.

Мамонты медленно, но неуклонно продолжали свое шествие вдоль берегов Большой реки, направляясь к ее низовьям. Путь их постепенно расходился с тем, который должен был привести уламров к становищу родного племени. Река, которая сначала текла прямо на север, здесь отклонялась к востоку, а дальше, сделав крутой поворот, устремлялась обратно, на юг.

Нао забеспокоился. Он понимал, что, если стадо не захочет покинуть богатые кормами берега реки, уламрам придется расстаться со своими могущественными союзниками.

Между тем и Нао, и Нам, и Гав уже привыкли к спокойному, беззаботному существованию под покровительством огромных животных, и опасности одинокого странствования среди враждебной природы страшили их.

Там, в лесах и равнинах севера, которые им предстояло пересечь в эту дождливую и мрачную осеннюю пору, путников на каждом шагу подстерегали хищники. Смерть караулила у каждой переправы…

Однажды утром Нао подошел к вожаку мамонтов и сказал ему:

– Сын Леопарда заключил союз с мамонтами. Сердце его радуется, когда он среди них. Он был бы готов следовать за мамонтами до конца своей жизни. Но он должен вернуться к своему племени, увидеть Гаммлу на берегах Большого болота. Его дорога лежит на север и на запад. Почему бы мамонтам не свернуть в эту сторону, покинув берега Большой реки?

Он оперся плечом на огромный бивень своего друга, и вожак, чувствуя его волнение и важность произносимых слов, прислушивался к ним не шевелясь.

Когда Нао кончил говорить, большой мамонт медленно покачал тяжелой головой. Потом тихо тронулся с места и повел за собой стадо вдоль берегов Большой реки.

Нао подумал, что это было ответом вожака на его вопрос.

Он сказал себе:

«Мамонтам нужны вода и корм. Если бы уламры были на их месте, они тоже предпочли бы не расставаться с рекой…»

Он тяжело вздохнул и позвал своих спутников. Они поднялись на вершину холма и долго смотрели вслед огромному стаду. Нао не сводил глаз с удаляющейся фигуры большого мамонта, который приютил их и спас от кзамов.

На сердце у него было тяжело; горе разлуки и страх перед грядущими опасностями, словно камни, давили на грудь. Бросив унылый взгляд на северо-запад, где расстилалась бескрайняя степь, покрытая пожелтевшей и увядшей травой, сын Леопарда остро почувствовал свою беззащитность и слабость и снова с тоскливой нежностью подумал о мамонтах, об их могуществе, спокойствии и силе.

Часть третья

Глава первая

Рыжие карлики

Дожди лили не переставая. Нао, Нам и Гав, увязая в грязи, брели под оголенными ветвями деревьев, взбирались на холмы, покрытые бурой, увядшей травой, укрывались на ночь в дупле дерева, в углублении скалы или в расселине почвы.

Пора грибов была в разгаре. Однако молодые воины были очень осторожны в их выборе, помня, что грибы коварны и могут убить человека так же легко, как укус ядовитой змеи. Они ели только те грибы, которые старики научили их когда-то отличать по форме, по цвету и по запаху. Когда мяса не хватало, они собирали белые грибы, моховики, лисички и грузди. Они разыскивали их в сырой чаще, под мокрыми дубами и замшелыми вязами, среди липкой опавшей листвы, в лесных оврагах и под сенью скал.

Теперь, когда у молодых воинов был Огонь, они могли жарить грибы, нанизав их на вертела из прутьев или же разложив на плоских камнях. Они пекли на Огне каштаны, и желуди, и съедобные коренья, грызли плоды букового дерева и запивали пищу сладким кленовым соком.

Огонь был для уламров источником радости и неустанных забот. Сколько нужно было труда, изобретательности и терпения, чтобы защитить его от ураганов и ливней! Когда дожди лили непрерывно по нескольку часов подряд, они принимались искать убежище для Огня. Если поблизости не было естественного прикрытия – скалы или дупла дерева, – приходилось создавать искусственное – навес из ветвей или пещеру в земле. Это отнимало много времени.

Немало времени тратили уламры и на обход препятствий, на поиски брода в тех реках, которые они попросту переплыли бы, если бы не необходимость сберечь Огонь.

Иногда, отыскивая более короткий путь, уламры забредали в непроходимые топи и потом долго обходили их, чтобы выбраться на сухое место. Путь их все удлинялся, странствие затягивалось, но они только смутно догадывались об этом. День за днем они упорно шли на север, к стране уламров, руководимые почти звериным инстинктом, лишь изредка сверяя направление по солнцу и звездам.

Неожиданно они очутились на границе пустыни, где однообразие желтых песков изредка нарушалось нагромождениями базальтовых скал. Унылая и неприветливая пустыня преграждала дорогу на северо-запад. Кое-где из-под песка пробивалась редкая колючая трава, несколько чахлых сосен одиноко торчали на склонах дюн, бурые лишайники покрывали скалы.

Эту угрюмую местность обходили даже звери – редко-редко можно было увидеть здесь тощего зайца или невзрачную антилопу, да и те, едва показавшись, поспешно скрывались за дюнами.

Ливень перешел в мелкий, моросящий дождик, и сплошная пелена туч разорвалась на серые клочья, которые стремительно неслись к югу вместе с бесчисленными стаями журавлей, диких гусей и уток, улетавших в теплые края от близящейся зимы.

Нао остановился в нерешительности, боясь углубиться в эту безрадостную местность. День клонился к вечеру, сумерки надвигались на землю, и холодный ветер уныло завывал над голой равниной.

Трое уламров долго стояли в раздумье, глядя на расстилавшееся перед ними море песка и скал. Их страшило это мертвое пространство. Но у них был большой запас мяса и Огонь так весело горел в плетенках, что они в конце концов решились.

Пять дней шли молодые воины по пескам и голым дюнам, а конца пустыне все еще не было видно. Им мучительно хотелось есть – запасы мяса истощились, а дичи кругом не было. К страданиям от голода скоро присоединились муки жажды – дожди прекратились, и песок давно всосал всю влагу.

Не раз они опасались за судьбу Огня, который скоро нечем будет поддерживать…

На шестой день трава стала более густой и не такой жесткой; сосны сменились сикоморами, платанами и тополями. Лужи и болотца стали попадаться чаще, песок уступил место серой глине, небо затянулось тяжелыми, низкими тучами, и дождь снова полил, нескончаемый и унылый.

Уламры остановились на ночь под старой осиной. С большим трудом удалось разжечь костер из полусгнившего от сырости хвороста и опавших листьев. Костер трещал и шипел под струями дождя и, казалось, вот-вот захлебнется водой и угаснет.

Первым стал на стражу сын Леопарда; затем наступила очередь Нама. Нао улегся на влажный мох, а сын Тополя принялся хлопотать вокруг костра, мешая угли острым дубовым суком и подсушивая в дыму хворост, прежде чем бросить его в пасть Огню.

Тусклый красноватый свет едва пробивался сквозь дым и влажные испарения, ложился на мокрую глинистую почву, скользил по обнаженным ветвям ближних кустарников и деревьев. За ними плотной, непроницаемой стеной стоял мрак, загадочный и угрожающий.

Грея руки над костром, Нам напряженно прислушивался к звукам, рождавшимся в этом мраке. За черной завесой ночи притаилась незримая опасность. Возникнув внезапно из тьмы, она могла разодрать человека зубами и когтями, растоптать тысячью ног огромного стада, беззвучно ужалить смертельным жалом, раздробить топором череп или пронзить грудь острием копья…

Вдруг молодой воин вздрогнул и выпрямился; чувства его напряглись и обострились до предела. Всем своим существом он ощутил, что кто-то бродит в темноте вокруг костра, и тихонько толкнул спящего Нао.

Сын Леопарда бесшумно вскочил на ноги и в свою очередь стал прислушиваться, широко раздувая ноздри. Нет, Нам не ошибся! Какие-то живые существа притаились во мгле. Дым костра и терпкие испарения мокрых трав мешали распознать запахи, но Нао сразу определил, что это люди. Тремя сильными ударами копья он разворошил костер, и высокое яркое пламя столбом поднялось к небу, отбросив мрак далеко в стороны. Прямо перед ним в кустарнике притаились темные фигуры…

Нао разбудил Гава.

– Пришли люди! – прошептал он.

Стоя плечом к плечу, они долго вглядывались в густую темноту. Ничто не шевелилось, не слышно было ни звука – только однообразный шум падающего дождя. Ни одного подозрительного запаха не доносилось до их ноздрей. Но они чувствовали, что опасность существует, что она близко.

Кто скрывался в темноте: целое племя или несколько воинов? Как следовало поступить: бежать или сражаться?

– Стерегите Огонь! – приказал Нао юношам.

Он шагнул в сторону от костра, и тотчас же исчез из глаз Нама и Гава, словно растворился во мраке.

Обогнув кустарник, Нао пригнулся и двинулся к тому месту зарослей, где при вспышке пламени он увидел людей. Огонь помогал ему ориентироваться: слабый красноватый отблеск обрисовывал кусты и указывал верное направление; сам же Нао был невидим для врагов. Он продвигался медленно, зигзагами и часто останавливался, сжимая в руках палицу и топор; иногда он ложился, прикладывал ухо к влажной земле и слушал. Глинистая почва размякла от непрерывных дождей, и благодаря этому он крался совершенно бесшумно; даже самое чуткое ухо не смогло бы уловить звук его шагов. Не доходя до кустов, Нао остановился и долго стоял неподвижно. Время шло, но вокруг по-прежнему был слышен только дробный стук дождевых капель да шорох колеблемых ветром трав.

Тогда Нао обогнул кустарник, вышел с другой стороны и вернулся вспять по собственным следам, но нигде не обнаружил присутствия людей.

Нисколько не удивившись, так как инстинкт еще раньше оповестил его об этом, Нао выпрямился и, уже не скрываясь, направился к небольшому холму, который он заприметил еще до наступления сумерек. Добравшись до подножия холма, он стал взбираться на него, нащупывая руками дорогу, и вскоре достиг вершины, поросшей густым кустарником. Нао раздвинул ветки и увидел вдали, в небольшой лощине, слабое сияние, едва просвечивавшее сквозь частую сетку дождя.

Это был Огонь, зажженный людьми. Расстояние до него было так велико, что Нао мог только смутно разглядеть близ костра несколько неясных силуэтов. Но никакого сомнения не было: его охватило то же чувство, которое он испытал когда-то на берегу озера, наткнувшись на остатки костра кзамов. Однако опасность на этот раз была более грозной, потому что неведомые люди обнаружили присутствие уламров раньше, чем те заметили их самих.

Нао вернулся к своим спутникам. Он шел медленно и, только увидев Огонь, ускорил шаг.

– Там люди! – сказал он вполголоса, уверенно указав рукой на восток. И, помолчав немного, добавил: – Надо разжечь Огонь в плетенках!

Пока Нам и Гав выполняли его приказание, Нао соорудил вокруг костра высокую ограду из ветвей. Теперь издали виден был только отблеск Огня, но нельзя было рассмотреть, есть ли возле него люди.

Когда Огонь разгорелся в плетенках и запасы пищи были распределены между спутниками, Нао приказал выступить в путь.

Дождик постепенно стихал; влажный воздух был неподвижен. Если враги не обнаружат немедленно бегства уламров и не преградят дороги, они сначала осторожно окружат горящий в одиночестве костер и, думая, что Нао, Нам и Гав по-прежнему спят у Огня, нападут на него только после ряда уловок и предосторожностей. А Нао и его спутники тем временем уйдут далеко…

Перед рассветом дождь прекратился. Тусклый свет осенней зари пополз по низко нависшим над землей тяжелым тучам. Уже долгое время уламры поднимались по отлогому склону холма. Добравшись до вершины, они остановились, глядя на открывшуюся перед их глазами саванну. Сначала они увидели только унылые кустарники, большие участки голой земли и в отдалении – густой лес в багряно-желтом осеннем убранстве.

– Люди потеряли наш след, – сказал Нам.

– Люди преследуют нас, – ответил Нао.

И в самом деле, две человеческие фигуры показались вдали, у развилины какой-то реки; за ними шел отряд человек в тридцать. Несмотря на большое расстояние, Нао заметил, что эти люди странно приземисты и малорослы. Он не мог еще разглядеть как следует их вооружение.

Преследователи не видели уламров, притаившихся за стволами деревьев, они шли, часто останавливаясь, чтобы проверить след. Число их росло. Теперь Нао насчитал уже более пятидесяти врагов. Заметно было, что они подвигаются вперед значительно медленней уламров.

О возвращении назад нечего было и думать. Впереди лежала унылая, неприветливая равнина, поросшая жесткой травой. Вернее всего было идти прямо вперед со всей возможной скоростью в расчете на то, что противники скоро устанут и бросят преследование.

Нао и его спутники стали быстро спускаться по откосу. Вначале дорога была легкой, и, когда беглецы, оглянувшись, увидели преследователей, размахивавших руками на гребне холма, расстояние между ними составляло не менее пяти тысяч локтей.

Мало-помалу местность становилась неровной. За меловой равниной, размытой дождями, открылась поросшая колючками каменистая степь, вся в рытвинах и складках, где на каждом шагу можно было провалиться в трещину почвы или попасть в глубокую яму, наполненную водой.

Обходя бесчисленное множество препятствий, уламры вынуждены были продвигаться вперед крайне медленно. Наконец вдали показалась снова саванна, и беглецы обрадовались ей. Но радость их оказалась преждевременной: неожиданно слева от них показалась кучка людей, которых Нао сразу узнал по росту. Были ли это их утренние преследователи? Быть может, лучше зная местность, чем беглецы, они прошли более коротким путем? Или это был другой отряд того же племени? Теперь, на близком расстоянии, уламры увидели, что эти люди очень маленького роста – самый высокий из них едва достал бы макушкой до груди Нао. У них были большие головы, огненно-рыжие волосы, короткие шеи, почти треугольные лица и желтая, как шафран, кожа. Несмотря на малорослость и тщедушность, видно было, что это живой и подвижный народец.

Заметив уламров, рыжие карлики испустили крик, похожий на воронье карканье, и стали угрожающе размахивать копьями и дротиками.

Сын Леопарда с удивлением смотрел на новых врагов. Если бы не бороды, окаймлявшие их лица, и старообразный вид, он принял бы их за детей. Но у них была широкая грудь, и они держали в руках оружие. Нет, это были не дети…

Нао подумал, что рыжие карлики не осмелятся на открытое нападение. И действительно, они как будто колебались. Когда уламры подняли свои палицы и копья и боевой клич Нао раскатился по равнине, как рыканье льва, заглушая хриплые голоса врагов, они попятились назад. Но карлики, очевидно, были воинственным племенем; отступив, они снова угрожающе закричали и рассыпались полукругом по равнине. Нао понял, что они хотят окружить его. И, опасаясь больше их хитрости, чем силы, сын Леопарда дал сигнал к отступлению.

Нао, Нам и Гав без труда оставили далеко позади рыжих карликов, которые бегали даже хуже, чем людоеды. Ясно было, что, несмотря на тяжесть плетенок с Огнем, рыжие карлики не смогут настигнуть уламров, если только те не встретят впереди какое-нибудь неодолимое природное препятствие.

Наученный горьким опытом, Нао одинаково остерегался предательства стихийных сил природы и людей. Он приказал своим спутникам продолжать путь, а сам остановился и, поставив плетенку с Огнем на землю, стал наблюдать за противниками.

Увлеченные погоней, рыжие карлики бежали врассыпную. Трое или четверо наиболее проворных намного опередили остальной отряд.

Сын Леопарда подобрал с земли несколько камней и со всех ног кинулся навстречу рыжим карликам. Озадаченные его поведением и опасаясь какой-нибудь хитрости, они остановились. Один из них, по-видимому вождь, пронзительно закричал. Но Нао уже был перед ними. Стоя перед врагами, он крикнул громким голосом:

– Нао, сын Леопарда, не хочет причинять вред рыжим карликам! Он не тронет их, если они прекратят преследование уламров!

Карлики молча выслушали его. Лица их были непроницаемы. Видя, что уламр стоит на месте, не делая попыток приблизиться, они, словно по команде, снова побежали, охватывая его кольцом.

Тогда Нао, подняв над головой камень, гневно крикнул:

– Сын Леопарда поразит рыжих карликов!

Три или четыре дротика просвистели в воздухе в ответ на его угрожающий жест, но не долетели до уламра, так как расстояние было слишком велико для слабых рук врагов. Нао размахнулся и бросил камень. Карлик, в которого он целился, упал. Нао сейчас же бросил второй камень, но ни в кого не попал. Зато третий камень сбил с ног еще одного воина.

Четвертый камень он не бросил, а только показал противникам, одновременно погрозив им копьем.

Рыжие карлики понимали язык жестов лучше, чем людоеды и даже сами уламры. Они и между собой чаще объяснялись жестами, чем с помощью членораздельной речи. Карлики хорошо знали, что копье опаснее камней. Бежавшие впереди поспешно отступили и смешались с другими воинами отряда, а сын Леопарда медленно вернулся к ожидавшим его спутникам. Карлики следовали за ним на почтительном расстоянии. Нао часто оборачивался и, если замечал, что кто-либо из преследователей опередил других, останавливался и, сердито крича, потрясал копьем. После нескольких таких случаев рыжие карлики сообразили, что им безопасней держаться вместе, и Нао, достигнув своей цели, скоро догнал Нама и Гава.

Весь день уламры безостановочно бежали вперед. Когда они наконец остановились на отдых, рыжих карликов уже давно не было видно.

Прорвав завесу облаков, солнце ярко осветило угрюмую равнину. Почва, вначале твердая и каменистая, снова стала болотистой. Под зеленым травянистым покровом скрывалась бездонная топь; ноги увязали в ней, и надо было поскорей вытаскивать их, чтобы болото не засосало. Крупные пресмыкающиеся ползали по илистым кочкам; бурые водяные змеи извивались среди водорослей, лягушки прыгали под ногами, оглушительно квакая; в воздух с пронзительным криком поднимались тучи болотных птиц.

Уламры наспех подкрепились холодным мясом. Они стремились поскорее выбраться из этого гиблого места, где на каждом шагу их подстерегала опасность. Временами им казалось, что они уже близки к цели: почва становилась тверже, на ней росли смоковницы, платаны и тополя. Но затем снова возникали трясины, заросли камыша и болотных трав, бездонные топи, где продвижение вперед требует неимоверных усилий.

Надвигалась ночь. Кроваво-красный диск солнца скатился за горизонт, затянутый мрачными тучами, и словно утонул в болоте.

Зная, что им не на что надеяться, кроме собственного мужества и бдительности, уламры шли вперед до тех пор, пока ночной мрак не поглотил последние лучи света. Только тогда, достигнув края бесплодной песчаной равнины, они остановились. Позади лежало хаотическое пространство огромного болота, которое они с таким трудом преодолели.

Молодые воины быстро наломали веток, подкатили друг к другу несколько крупных валунов и, соорудив из них с помощью хвороста и лиан нечто вроде ограды, обезопасили себя от внезапного ночного нападения. Однако они остерегались разжигать большой костер и удовольствовались тем, что дали пищу маленьким огонькам, мерцавшим в плетенках, скрытых под валунами.

Затем, истомленные усталостью, они растянулись на земле и крепко заснули, выставив, как обычно, одного дозорного.

Глава вторая

Гранитная тропа

Ночь прошла спокойно. Ни Нао, ни Нам, ни Гав, по очереди сторожившие до рассвета, не заметили ни одной человеческой фигуры; ветер доносил до них только гнилые испарения болота и запахи ночных птиц и хищников.

Когда утренний свет разлился над землей серебряным туманом, перед глазами их предстала унылая плоская равнина, за которой снова поблескивало болото, усеянное многочисленными илистыми островками.

Удалиться от берегов болота значило наверняка встретить снова рыжих карликов. Безопаснее всего было, по-видимому, идти вдоль кромки болота, отыскивая выход из этой неприветливой местности. И так как ничто не указывало им правильного направления, уламры решили следовать тем путем, где они рассчитывали избежать по крайней мере засады или ловушки.

Сначала дорога оказалась как будто бы проходимой. Почва под ногами была достаточно твердой; лишь изредка попадались глубокие ямы с водой, поросшие по берегам густой травой.

К полудню на пути все чаще стали встречаться заросли кустарника и низкорослых деревьев; видимое пространство сузилось, и приходилось все время быть настороже. Однако Нао не думал, чтобы рыжие карлики были близко. Если они не отказались от погони и по-прежнему шли по следу уламров, они должны находиться далеко позади.

Запасы мяса пришли к концу. Желая пополнить их, уламры углубились в кишащие дичью заросли на берегу болота.

Сначала они погнались за жирной дрофой, но она укрылась от их преследования на илистом островке. Затем Гаву удалось поймать в устье ручейка небольшого леща. Нао убил дротиком водяную курочку, а Нам наловил с десяток угрей.

Уламры развели костер из сухой травы и веток и вскоре с наслаждением стали вдыхать аромат жареного мяса. Жизнь снова показалась им привлекательной и радостной, и молодость обрела новую силу. Они были уверены, что рыжие карлики, утомленные погоней, оставили их в покое.

Сидя вокруг костра, молодые воины с наслаждением обгладывали нежные косточки водяной курочки, как вдруг из кустов прямо на них выскочило несколько зверьков. Нао сразу понял, что они спасаются бегством от какого-то невидимого врага. Он быстро поднялся на ноги и успел заметить в просвете между ветвями неясные очертания человеческой фигуры.

– Рыжие карлики догнали нас, – сказал он.

Опасность на этот раз была несравненно большей, чем накануне: рыжие карлики прятались в зарослях кустарника и под этим прикрытием, невидимые, могли следовать за уламрами, устраивая засады и выжидая благоприятного случая для нападения.

Узкая полоска лишенной растительности земли тянулась между болотом и зарослями. Уламры быстро погасили костер, поделили между собой остатки мяса, подняли с земли оружие, плетенки с Огнем и бегом бросились к этой тропинке. Никто не препятствовал их бегству. Нао облегченно вздохнул при мысли, что продиравшиеся сквозь заросли кустарника преследователи неминуемо должны остаться далеко позади.

Каменистая тропа извивалась между деревьями, кустарником и берегом, то расширяясь, то снова суживаясь. Однако почва все время оставалась твердой, и Нао не сомневался, что ему и его спутникам удалось намного опередить рыжих карликов. Если только не возникнут неожиданные препятствия, они и в дальнейшем смогут сохранять эту дистанцию.

Но препятствия скоро возникли: сначала болото протянуло на равнину свои предательские щупальца – лужи с гниющей водой, канавы, полные вязкой тины, глубокие заводи. Беглецам приходилось поминутно сворачивать с пути, делать обходы, а порой и возвращаться вспять. После долгих блужданий они очутились на узкой полосе твердого гранита, ограниченной справа бескрайним болотом, а слева – котловиной, залитой осенним наводнением.

Пройдя несколько сот локтей, уламры вынуждены были остановиться: гранитная тропа опускалась и уходила под воду. Теперь беглецов с трех сторон окружала вода. Нужно было либо спешно возвращаться обратно, либо ждать здесь нападения.

Положение было угрожающим: если рыжие карлики устроили засаду в начале тропы, путь к отступлению отрезан. Опустив голову, Нао горько упрекал себя за то, что расстался с мамонтами и пустился странствовать по враждебной земле. Мужество его поколебалось, он почувствовал неуверенность и страх…

Но это была лишь минутная слабость. В следующее мгновение обычная энергия и спокойствие снова вернулись к нему, и он уже думал только о том, как спасти своих спутников и самого себя.

Уламры лихорадочно принялись искать выход. Впереди, в сотне локтей, из воды выступала рыжеватая гранитная глыба. Быть может, это был островок среди болота, но глыба могла также служить продолжением гранитной тропы.

Нам и Гав стали нащупывать брод. Но всюду была лишь бездонная топь, предательская тина и вязкий ил.

Итак, единственным шансом было возвращение назад. Без долгих размышлений Нао первым зашагал по тропе. Молодые воины последовали за ним.

Они прошли более двух тысяч локтей, выбрались из болота и очутились перед густыми зарослями кустарника, кое-где перемежавшегося полянками с низкой травой. Нам, шедший первым, внезапно остановился и, протянув руку вперед, сказал:

– Рыжие карлики там!

Нао не сомневался в этом. Желая удостовериться окончательно, он набрал камней и стал кидать их один за другим в то место, куда указывал Нам. Кусты заколебались: кто-то поспешно удалялся, невидимый среди ветвей.

Путь к отступлению оказался отрезанным; надо было готовиться к бою. Но позиция уламров была явно невыгодной: скрытые в кустарнике рыжие карлики могли незаметно окружить их со всех сторон. Лучше отступить снова на гранитную тропу и занять на ней оборону. При свете Огня там, по крайней мере, можно не опасаться нападения с тыла.

Нао, Нам и Гав испустили свой боевой клич. Затем Нао, потрясая палицей, воскликнул:

– Рыжие карлики напрасно преследуют уламров, которые сильны, как львы, и проворны, как олени! Если рыжие карлики нападут на уламров, многие из них погибнут! Один Нао уничтожит не менее десяти врагов. Нам и Гав тоже будут убивать их… Неужели рыжие карлики хотят лишиться двух десятков лучших своих воинов ради гибели трех уламров?

В ответ на эту речь из кустарников и высокой травы раздались хриплые воинственные крики. Сын Леопарда понял, что рыжие карлики хотят войны и крови. Это нисколько не удивило его: разве уламры во все времена не поступали так же с людьми чужого племени, которые появлялись близ их становища? Старый Гоун всегда говорил: «Лучше оставить в живых волка или леопарда, чем человека другого племени, потому что человек, которому ты даровал жизнь, придет потом с остальными людьми своего племени и убьет тебя и твоих близких». Нао не стал бы убивать рыжих карликов, если бы они дали ему возможность спокойно уйти, но он прекрасно понимал, почему они преследуют его с таким упорством и ожесточением.

Он знал также, что люди разных племен всегда питали друг к другу вражду, гораздо более сильную, чем та, которую испытывает носорог к мамонту… Широкая грудь его наполнилась гневом, он громко закричал, вызывая врагов на бой, и двинулся к кустам, потрясая оружием. Тоненькие дротики просвистели в воздухе, но ни один из них не достиг цели. Нао презрительно засмеялся.

– Руки рыжих карликов слабы, как руки детей! – сказал он насмешливо. – Каждый удар палицы Нао будет стоить жизни одному карлику…

В чаще дикого винограда мелькнула рыжая голова, почти неразличимая на фоне красновато-желтой листвы. Но Нао успел заметить острый блеск глаз… Ему еще раз захотелось продемонстрировать врагам свою силу, не прибегая к оружию. Он поднял камень и швырнул его в гущу листвы. Ветки заколебались, раздался пронзительный крик.

– Вот! – торжествующе крикнул сын Леопарда. – Такова сила Нао! Острый дротик пронзил бы рыжего карлика насквозь!

И, не обращая внимания на крики разъяренных врагов, он повернулся к ним спиной и ступил на гранитную тропу.

Уламры решили дойти до самого конца тропы и там принять бой. Тропа в этом месте была достаточно широкой, чтобы на ней могли поместиться в ряд все трое уламров, а дальше сужалась. Рыжим карликам пришлось бы атаковать уламров небольшими группами, а не всем отрядом сразу. Со стороны болота нападение было исключено: предательская топь тотчас же засосала бы смельчака, отважившегося переправиться по ней вплавь или на плоту из древесных стволов. Также невозможно было добраться до небольшого гранитного островка, возвышавшегося над водой на расстоянии шестидесяти локтей от конца тропы.

Набрав огромную кучу сухого тростника для вечернего костра, уламры стали ждать нападения. Это было томительное и мрачное ожидание. В берлоге серого медведя, завидев зверя, они надеялись несколькими меткими ударами убить его; осажденные среди базальтовых глыб, они твердо знали, что рано или поздно пещерный лев вынужден будет уйти на охоту. Людоедам ни разу не удавалось окружить их. Теперь же их осаждало племя, сильное своей многочисленностью, терпеливое и хитрое.

Дни будут тянуться за днями, а рыжие карлики и не подумают снять осаду. Если же они решатся напасть на уламров, как долго смогут трое воинов противостоять натиску целого племени?

Нао понимал, что они попали в ловушку, из которой вряд ли сумеют выбраться. Особенно нестерпимо было сознавать, что окружавшие их враги принадлежат к самым слабым представителям человеческой расы. Даже лучший воин этого низкорослого племени не смог бы задушить руками волка, поразить копьем сердце льва или вступить в единоборство с зубром, как это делали многие охотники племени уламров. И он, Нао, бессилен против этих хилых созданий!

Мрачные мысли обуревали сына Леопарда. Он безучастно смотрел на простиравшуюся перед ним бескрайнюю массу воды, ослепительно сверкавшую под лучами полуденного солнца. Не переставая лихорадочно думать о рыжих карликах и предстоящей битве, о засадах и путях спасения, он в глубине души изумлялся, как может маленький небесный костер давать столько света и тепла. Болото огромно, ему не видно ни конца ни края, а солнце – совсем небольшой Огонь, пожалуй, меньше, чем круглый лист водяной лилии, но сияние его заливает болото до самого горизонта, заполняет все небо, опрокинутое над землей, словно гигантская голубая чаша…

Кровь все сильнее стучала в висках Нао. Сердце прыгало в груди, словно пантера; он слышал, как оно бешено колотится о грудную клетку. Временами, стряхивая с себя оцепенение, сын Леопарда вскакивал на ноги и хватался за палицу. Ему хотелось биться, нападать, крушить врагов. Но осторожность и предусмотрительность – два качества, без которых первобытный человек не мог бы просуществовать и одного дня, – заставляли его смиряться и выжидать.

Смерть Нао доставила бы слишком много радости его врагам, если бы он добровольно ринулся ей навстречу. Нет, сначала нужно помучить рыжих карликов ожиданием, внушить им страх, убить многих из них… Да он и не собирался вовсе умирать! Он хотел увидеть снова Гаммлу, принести уламрам Огонь!

Нао не знал еще, как он обманет бдительность своих врагов и вырвется из ловушки, но надежда на спасение одержала в его душе верх над мрачными мыслями. Она крепла в нем час от часу, пока не овладела всем существом молодого воина, и он снова почувствовал себя сильным и полным мужества. Он верил, что жизнь его не оборвется в самом расцвете, что она будет длиться долго, такая же нескончаемая, как эти сияющие воды и солнечный свет.

Сначала рыжие карлики не показывались вовсе, не то боясь попасть в засаду, не то выжидая какой-нибудь оплошности со стороны уламров. Только в конце дня они наконец обнаружили свое присутствие.

Выскользнув из кустов, где они скрывались, рыжие карлики подошли к началу гранитной тропы и стали осматривать болото. То один, то другой воин вдруг издавал отрывистый крик, но вождь отряда хранил настороженное молчание. В сумерках рыжие фигурки сбились в кучу. Издали они напоминали стаю шакалов, поднявшихся на задние лапы.

Настала ночь.

Костер уламров бросал на поверхность болота кровавые отблески. В чаще кустарника запылали костры рыжих карликов. Фигуры стражей явственно выделялись на темном фоне ночи, то появляясь, то исчезая.

Однако, несмотря на угрожающие приготовления, осаждающие не посмели приблизиться к уламрам, и ночь прошла спокойно.

Следующий день тянулся нестерпимо долго. Теперь рыжие карлики беспрерывно сновали перед самым лагерем уламров, то поодиночке, то целыми толпами. Их тяжелые челюсти свидетельствовали о большом упорстве и настойчивости характера. Ясно было, что они неотступно будут добиваться смерти чужеземцев, – так приказывал им инстинкт, выработавшийся у людей их племени за сотни лет. Без этого упорства рыжие карлики давно были бы истреблены другими племенами, более сильными, но менее сплоченными.

На вторую ночь рыжие карлики тоже не решились напасть на уламров. Они хранили глубокое молчание и не показывались из-за прикрытий. Исчезли даже огни их костров: то ли они не разводили их вовсе, то ли перенесли так далеко, что зарева не было видно.

На заре со стороны врагов вдруг послышался шорох: кустарник сдвинулся с места и пополз по земле, как живой. Когда стало светло, Нао увидел, что у входа на гранитную тропу вырос огромный вал из хвороста. За этим укреплением, вызывающе крича, копошились рыжие карлики.

Уламры поняли, что рыжие карлики собираются постепенно продвигать вперед свое укрепление и, прячась за ним, забрасывать осажденных дротиками и копьями или, улучив удобный момент, внезапно атаковать их.

Положение уламров и без того было тяжелым. Съев запас мяса, они занялись ловлей рыбы в болоте. Но рыбы почему-то попадалось мало; редко-редко им удавалось поймать угря или леща. И хотя они не брезговали ни лягушками, ни другими земноводными, их молодой, крепкий организм никак не мог насытиться, и осажденные непрерывно испытывали муки голода.

Особенно тяжело переносили недостаток пищи Нам и Гав. Юноши заметно ослабели.

Третий день не принес изменений. Сидя неподвижно у вечернего костра, Нао погрузился в грустное раздумье. Он укрепил как мог свою позицию, но понимал, что, если голодовка продлится еще несколько дней, у Нама и Гава останется меньше сил, чем у любого из рыжих карликов. Да и сам Нао не сможет с прежней твердостью метнуть копье или нанести сокрушительный удар тяжелой палицей.

Не лучше ли попытаться бежать под прикрытием темноты, пока силы не иссякли окончательно? Однако сын Леопарда тут же отказался от этой мысли: застать рыжих карликов врасплох немыслимо – их слишком много, – а прорваться через их лагерь силой нечего и думать.

Бросив взгляд на запад, Нао увидел, что молодой месяц уже заметно увеличился и рога его затупились. Он опускался к горизонту рядом с яркой голубой звездой, влажно мерцавшей на потемневшем небе. Лягушки перекликались в болоте старчески хриплыми, печальными голосами, летучие мыши бесшумно скользили на мягких крыльях прямо над головой Нао; среди водорослей временами поблескивала чешуя какого-нибудь пресмыкающегося.

Нао вспомнил вдруг вечера в своем родном становище, когда племя располагалось на отдых у берегов зеркальных вод, под ясным северным небом. Образы недавнего прошлого, словно живые, вставали перед глазами молодого воина, и сердце его становилось мягким, как воск в руках ребенка. Одна картина была особенно яркой.

…Уламры сидели вокруг вечернего костра, отдыхая после утомительного перехода, и старый Гоун дал волю своим воспоминаниям, к которым с таким жадным любопытством прислушивались всегда молодые воины. Дразнящий аромат жареного мяса плавал в воздухе, а за широкой полосой прибрежного камыша искрилась серебром водяная гладь, залитая сиянием полной луны.

Три девушки отделились от группы женщин и стали кружить вокруг костра в избытке молодых сил, не истраченных до конца за долгий день трудной работы. Они пробежали мимо Нао, лукаво смеясь, полные безотчетного веселья, свойственного юности. Тяжелая прядь волос, взметенная шальным порывом ночного ветра, ударила сына Леопарда по лицу. Он вздрогнул, как от толчка, и поднял на девушку глаза. Это была Гаммла…

Бесконечно далеким было сейчас родное становище, и картина, возникшая перед взором сына Леопарда, наполнила его сердце щемящей тоской.

…Видение побледнело и исчезло. Нао низко опустил голову на грудь; дыхание его стало прерывистым.

Сделав над собой усилие, он тряхнул головой, отгоняя сладостные воспоминания и горькие мысли, и снова принялся думать о способах спасения. Вскоре лихорадочная жажда деятельности овладела им. Он встал, обогнул костер и пошел по гранитной тропе к неприятельскому лагерю.

Пройдя несколько шагов, Нао остановился, скрипнув зубами от ярости: за вечер укрепление рыжих карликов продвинулось еще на десяток локтей. Вероятно, следующей ночью враги нападут на них.

Вдруг впереди прозвучал жалобный крик, и из болота на тропу выползло какое-то существо. Приглядевшись, Нао понял, что это человек. Он еле двигался, кровь струей текла из раны на бедре.

У человека был очень странный вид: длинное, тонкое тело, почти лишенное плеч, и узкая голова. Он не был похож ни на уламра, ни на кзама, ни на рыжего карлика. Нао никогда не видел людей такого удивительного сложения.

Рыжие карлики, по-видимому, не сразу заметили странного человека. Но вскоре послышались их злобные крики, и в воздухе замелькали дротики и копья.

Непонятное чувство овладело Нао. Он забыл, что незнакомый человек может быть врагом, и, не ощущая ничего, кроме бешеной ненависти к рыжим карликам, бросился к раненому, как бросился бы на помощь Наму и Гаву. Дротик просвистел в воздухе и впился ему в плечо, но не остановил его. Испустив боевой клич, сын Леопарда подбежал к незнакомцу, взвалил его на плечо и понес к своему костру. Камень, пущенный врагами вдогонку, ударил его в затылок, острие дротика оцарапало лопатку… Но он уже был вне пределов досягаемости…

В эту ночь рыжие карлики не осмелились еще дать уламрам решительный бой.

Глава третья

Ночь на болоте

Обогнув костер, сын Леопарда положил спасенного им человека на подстилку из сухой травы и принялся разглядывать его со смесью любопытства и недоверия. Незнакомец разительно отличался от людей тех племен, которые были известны Нао. На узкой, заостренной кверху голове росли пучками редкие, тонкие волосы; глаза были мутные и грустные, с каким-то отсутствующим взглядом; щеки впалые, челюсти слабые, причем нижняя значительно короче верхней, которая выдавалась вперед и придавала рту сходство с крысиным. Но больше всего удивляло Нао цилиндрическое туловище с едва обозначенными плечами, отчего руки торчали в разные стороны, словно лапы у крокодила. Кожа, сухая и жесткая, будто покрытая чешуей, была собрана в глубокие складки. Весь облик незнакомца напоминал ужа или гигантскую ящерицу. С той минуты, как Нао положил его на подстилку, раненый не сделал ни одного движения. Только изредка он медленно поднимал веки и обводил уламров безжизненным взглядом. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди и скорее напоминало стоны.

Наму и Гаву раненый внушал отвращение. Они охотно швырнули бы его обратно в болото. Но сыну Леопарда этот человек был не безразличен: во-первых, он спас его от гибели, рискуя собственной жизнью; во-вторых, он был любознательнее своих спутников и хотел выяснить, откуда взялся незнакомец, как он попал в болото, кто и где его ранил и, наконец, был ли он действительно человеком или только помесью человека и пресмыкающегося?

Нао пытался объясниться с раненым жестами и прежде всего дал ему понять, что не собирается его убивать. Затем он показал рукой на укрепление рыжих карликов, поясняя, что опасность может угрожать только с той стороны.

Раненый с трудом повернул к нему лицо и издал глухой, гортанный звук. Нао решил, что незнакомец понял его.

Молодой месяц коснулся края горизонта; голубой звезды рядом с ним уже не было видно. Раненый медленно приподнялся, опираясь на локоть, и стал прикладывать травы к своей ране. В его тусклом взгляде внезапно блеснул огонек.

Когда месяц закатился, звезды засияли ярче на потемневшем небе. С противоположного конца гранитной тропы доносился непрерывный шум шагов и шорох ветвей. Это рыжие карлики продвигали свое укрепление к стоянке уламров. Одни таскали все новые и новые охапки хвороста, другие складывали их.

Несколько раз Нао вскакивал на ноги, чтобы броситься на врагов и помешать их работе. Но всякий раз благоразумие одерживало верх: рыжие карлики были многочисленны и бдительны; они пристально следили за каждым движением уламров, и напасть на них врасплох не представлялось возможным.

Так прошла и эта ночь. Утром рыжие карлики метнули дротик, который упал всего в нескольких локтях от костра уламров. Враги огласили воздух торжествующими криками.

Очевидно, осада приближалась к концу. С наступлением ночи рыжие карлики еще ближе пододвинут свое укрепление и нападут на уламров сразу же после того, как месяц появится на небе.

Нао, Нам и Гав с тоской и гневом всматривались в зеленоватую спокойную воду. Лютый голод терзал их желудки.

При ярком утреннем свете раненый производил еще более странное впечатление. Его длинное, узкое туловище изгибалось с необычайной легкостью; глаза были зеленоватого цвета; сухие тонкие руки странно откинуты назад.

Неожиданно он схватил дротик и с размаху воткнул его в круглый лист кувшинки. Вода забурлила, в ней что-то сверкнуло, и, потянув к себе дротик, раненый вытащил из воды огромного карпа. Нам и Гав вскрикнули от радости. Рыба была так велика, что ее хватило бы на несколько обедов.

Молодые уламры больше не сожалели о том, что их вождь спас жизнь этому удивительному существу.

Изумление Нама и Гава скоро сменилось восхищением, когда незнакомец раз за разом выхватил из воды еще несколько рыбин. Он оказался необычайно искусным рыболовом.

Юноши приободрились. Теперь они не думали больше об угрожающей им смерти; надежда воскресла в их сердцах. Они снова верили, что Нао сумеет перехитрить рыжих карликов, выбраться из засады и спастись от гибели.

Но сын Леопарда не разделял радужных надежд своих молодых спутников. Планы бегства, которые он придумывал, чтобы тут же отвергнуть, утомили его воображение, и он ясно видел теперь, что не может найти спасительный выход. В конце концов он пришел к выводу, что может надеяться только на силу своих рук да на ту счастливую неожиданность, в которую страстно верит человек, попавший в смертельную беду.

Перед закатом небо на западе вдруг затянула темная туча, поминутно менявшая свои очертания. Приглядевшись, уламры поняли, что это не туча, а огромная стая перелетных птиц.

Воздух наполнился оглушительным карканьем, клекотом, писком, гоготаньем. Над болотом неслись громадные стаи черных воронов, серых журавлей с вытянутыми назад тонкими ногами, пестрых уток и грузных гусей, проворных скворцов, мчавшихся подобно выпущенному из пращи камню. За ними летели вперемежку сороки и цапли, дрозды и синицы, ржанки и козодои.

Очевидно, там, за пределами горизонта, произошла какая-то страшная катастрофа, напугавшая их и согнавшая с насиженных мест.

В сумерках за птицами последовали звери. По берегу болота с головокружительной быстротой мчались легконогие олени и дикие лошади, пугливые сайги и стройные джигетаи. За ними следовали стаи волков, шакалов и диких собак. Огромный желтый лев со своей львицей неслись гигантскими скачками.

Достигнув берега болота, многие беглецы остановились, чтобы утолить жажду.

Здесь извечная война между животными, забытая во время панического бегства, вспыхнула с новой силой. Леопард вскочил на круп лошади и перегрыз ей холку; волки накинулись на тонконогую сайгу и растерзали ее; орел унес за облака цаплю. Желтый лев, свирепо рыча, гонялся за разбегавшейся в страхе добычей. Вдруг откуда-то появился приземистый, коренастый зверь, ноги которого были массивными, как ноги мамонта, а кожа толстой и морщинистой, словно кора старого дуба. Вероятно, льву не приходилось прежде встречать этого зверя, потому что он испустил устрашающий рык, тряхнул тяжелой головой с взъерошенной густой гривой и оскалил грозные клыки. Этот громовой звук привел носорога в бешенство; задрав кверху тупую морду с огромным острым рогом, он ринулся на льва.

То, что произошло дальше, нельзя было даже назвать битвой.

Гибкое желтое тело взлетело в воздух, перекувырнулось и упало под ноги носорога, тут же растоптавшие его. Носорог продолжал бежать в слепой ярости, словно не заметив одержанной победы.

Нао с лихорадочным нетерпением ждал, что нашествие зверей заставит рыжих карликов снять осаду. Но его надежде не суждено было оправдаться. Лавина бегущих зверей пронеслась мимо становища врагов, не задев его даже краем.

С наступлением ночи огни костров разгорелись в начале гранитной тропы, и до уламров явственно донеслись свирепый смех и хриплые торжествующие крики рыжих карликов. Вскоре, однако, все умолкло во вражеском стане. Лишь кваканье лягушек да шорох ползущих в кустах ящериц нарушали тишину.

Неожиданно на поверхности воды мелькнули какие-то странные тени и бесшумно поплыли по направлению к соседнему со стоянкой уламров островку. Плывущие оставляли на поверхности длинный темный след; время от времени из воды появлялись их круглые головы, облепленные водорослями.

Нао и спасенный им человек-без-плеч, напряженно всматривавшиеся в темноту, различили пять, потом шесть теней. Они доплыли до островка, вылезли на гранитный уступ и, уже не скрываясь, насмешливо и злобно закричали. Нао с удивлением узнал голоса рыжих карликов. Если бы он даже сомневался в этом, радостный ответный крик, донесшийся из-за вражеского укрепления, быстро рассеял его сомнения.

Нао понял, что рыжие карлики обманули его, воспользовавшись тем, что внимание уламров было отвлечено бегством животных.

Но как они достигли островка? Как удалось им переплыть вязкое болото?

Сын Леопарда угрюмо размышлял об этом, когда человек-без-плеч вдруг протянул руку в направлении берега. Нао повернулся в ту сторону, но ничего не увидел. Между тем раненый настойчиво проводил пальцем в воздухе линию от берега болота к островку и затем указывал на гранитную тропу. Нао понял, что он хочет сказать: островок соединен с берегом болота подводной гранитной тропой. Но он узнал об этом слишком поздно; теперь островок был уже занят врагами, и уламрам надо было прятаться за гранитным выступом, чтобы избежать дротиков и камней, которыми рыжие карлики легко могли забросать осажденных.

Снова над болотом воцарилась тишина. Нао продолжал бодрствовать под мерцающими в ночном небе созвездиями.

Рыжие карлики медленно, но неуклонно продвигали по тропе свое укрепление из ветвей и хвороста. Еще до полуночи укрепление почти вплотную придвинется к костру уламров. Тогда враги нападут на них…

Атакующим предстоит трудная задача: пробиться сквозь пламя костра уламров, который горит во всю ширину гранитной тропы и тянется вглубь ее на несколько локтей.

В то время как Нао, напрягая все свои чувства, следил за продвижением врагов, в середину костра внезапно упал камень, брошенный с островка. Огонь зашипел, и в воздух поднялась тоненькая струйка пара. Затем второй камень упал рядом с первым. Нао сразу разгадал новый замысел врагов: они хотели загасить костер камнями, обернутыми влажной травой, или хотя бы ослабить пламя. Тогда нападающим из-за прикрытия не так трудно будет пробиваться через костер уламров.

Как помешать осуществлению этого гибельного для осажденных плана? Выйти из-под прикрытия и начать в свою очередь обстреливать рыжих карликов? Но они притаились в кустах и не видны, а освещенные пламенем костра уламры, наоборот, представляют отличную мишень для вражеских камней и дротиков.

Камни продолжали сыпаться один за другим, и струйки пара над шипящим костром все умножались. В бессильном бешенстве уламры смотрели то на этот губительный град камней, то на укрепление из ветвей, все ближе подбиравшееся к их лагерю.

Вскоре часть костра стала гаснуть.

– Готовы ли Нам и Гав? – спросил Нао.

И, не ожидая ответа, он издал свой боевой клич. Но в голосе сына Леопарда не было обычной уверенности; в нем звучали лишь тоска и ярость затравленного зверя.

Молодые воины покорно ждали сигнала к последнему бою. Но Нао как будто снова заколебался. Вдруг глаза его блеснули, радостная улыбка озарила лицо, и победный смех вырвался из груди. Протянув вперед руки, он крикнул торжествующим голосом:

– Вот уже четыре дня, как укрепление рыжих карликов сохнет на солнце!

И, выхватив головню из костра, он с силой швырнул ее в ветви движущегося укрепления. Нам, Гав и человек-без-плеч тотчас же поняли его замысел, и все четверо стали забрасывать сухой валежник пылающими головнями.

Изумленные странными действиями врагов, рыжие карлики метнули наугад несколько дротиков, но не попали в цель. Когда же они наконец догадались, что затеял Нао, было уже поздно: высокие языки пламени лизали сухую листву и ветви их укрепления. Еще минута, и все оно превратилось в гигантский пылающий костер.

Нао снова издал свой боевой клич; теперь он звучал гордо и уверенно, и эта уверенность наполнила надеждой сердца его юных спутников.

– Уламры победили людоедов! – кричал Нао. – Неужели они не справятся с жалкой кучкой рыжих шакалов?

Огонь продолжал пожирать укрепление, озаряя красным светом застывшую поверхность болота. Рыбы, пресмыкающиеся и насекомые стаями стремились к свету. В кустарнике зашевелились птицы и звери. Шелест крыльев потонул в поднявшемся вое волков, лае гиен и визге шакалов.

Вдруг человек-без-плеч выпрямился с хриплым криком. Мутные глаза его сверкнули фосфорическим блеском, протянутая рука указывала на запад.

Нао обернулся и увидел над дальними холмами красноватое зарево, похожее на свет восходящей луны.

Глава четвертая

Сражение в ивняке

Утром следующего дня рыжие карлики, взбешенные неудачей своей военной хитрости, часто показывались из зарослей. Они издали грозили уламрам копьями и дротиками. Глаза их сверкали яростью. Затем они собрали огромную кучу хвороста и, часто поливая ее водой, вновь стали двигать вдоль гранитной тропы.

Солнце было уже почти в зените, когда человек-без-плеч вдруг снова испустил протяжный крик. Он вскочил на ноги и призывно замахал руками. Откуда-то издали ветер донес ответный крик, гулко раскатившийся над водой. И тогда далеко на берегу болота уламры увидели человека, как две капли воды похожего на того, кто был спасен Нао. Человек стоял среди камышей и потрясал каким-то странным, неведомым уламрам оружием.

Рыжие карлики тоже заметили незнакомца, и в то же мгновение несколько воинов устремились к нему. Но человек уже исчез в камышах.

Нао с волнением следил за погоней. Вначале рыжие карлики рыскали вдоль берега, исследуя каждую камышовую заросль, мало-помалу все они скрылись из виду, и над болотом снова воцарилась тишина. Но через некоторое время двое преследователей вернулись в лагерь рыжих карликов и тотчас же направились назад во главе нового отряда.

Нао понял, что происходит какое-то значительное событие. Раненый, очевидно, думал то же самое и даже догадывался, какое именно. Несмотря на глубокую рану в бедре, он стоял на ногах и с волнением смотрел вслед отряду рыжих карликов, временами издавая какие-то отрывистые гортанные возгласы.

Загадочные события между тем множились. Еще четыре отряда рыжих карликов отправились в заросли на берегу болота. Наконец среди ив показались человек тридцать мужчин и женщин, длинноголовых, с узкими туловищами и едва намеченными плечами. Рыжие карлики окружили их с трех сторон.

Бой уже начался. Люди-без-плеч метали в своих противников дротики, но не руками, а при помощи какого-то странного приспособления, которое уламры видели впервые в жизни и устройство которого не могли понять. Это была толстая палка с крючком на конце. Дротик, брошенный при помощи такой палки, летел дальше и бил сильнее, чем когда его бросали просто руками.

В начале сражения рыжие карлики несли большие потери: несколько их воинов валялись на земле, пораженные дротиками противников. Но подкрепления прибывали к карликам непрерывно; рыжие головы то и дело показывались из зарослей. Карлики выли от бешенства и лезли в самую гущу свалки. Осторожность, которую они проявляли в отношении уламров, покинула их; быть может, это объяснялось тем, что они хорошо знали людей-без-плеч и не боялись рукопашной схватки с ними, а может быть, давняя ненависть вспыхнула в них с такой силой, что они забыли об осторожности.

Нао следил за тем, как пустело укрепление, воздвигнутое рыжими карликами на гранитной тропе. В самом начале сражения он принял решение и теперь выжидал только удобного момента, чтобы осуществить его.

Всем своим существом Нао жаждал открытого боя. Он понимал, что победа рыжих карликов над людьми-без-плеч означала неминуемую гибель его самого и его спутников.

Нао тревожило только одно: можно ли оставить без охраны Огонь? Плетенки стеснили бы движения уламров и, несомненно, пострадали бы в бою. Но он подумал, что в случае победы Огонь можно будет достать и у рыжих карликов, а при поражении… при поражении племя уламров все равно не получит Огня…

Выбрав благоприятную минуту, Нао подал сигнал к выступлению, и трое уламров с громким боевым кличем выбежали из-под прикрытия скалы. Они ринулись на рыжих карликов со всей быстротой, на какую были способны, и, несмотря на то что несколько вражеских дротиков оцарапали их, мигом настигли своих противников.

Человек десять-двенадцать рыжих карликов встретили уламров остриями копий.

Нао метнул в гущу толпы два дротика и копье, затем бросился вперед, подняв над головой палицу.

Трое врагов замертво свалились на землю в тот самый момент, когда Нам и Гав вступили в бой.

В следующее мгновение в уламров полетела туча копий, и все они получили ранения. Но копья были брошены издалека, слабыми руками, и раны не представляли опасности. Три палицы одновременно опустились над головами врагов, и еще несколько рыжих карликов были убиты; уцелевшие же, видя, что на помощь уламрам спешит и спасенный Нао человек-без-плеч, обратились в бегство. Сын Леопарда успел настигнуть и убить еще двоих, прежде чем беглецы скрылись в зарослях камыша. Горя нетерпением соединиться с людьми-без-плеч, Нао не стал терять время на их преследование.

Рукопашная схватка в ивняке тем временем продолжалась. Только нескольким из людей-без-плеч удалось прорвать окружение и отбежать в сторону; укрывшись позади стволов, они метали дротики с помощью своих странных крючковатых палок. Но положение остальных людей-без-плеч было безнадежным: рыжие карлики сражались с неослабевающей яростью и, кроме того, имели большое преимущество в численности.

Победа явно клонилась в сторону рыжих карликов, и только вмешательство уламров могло изменить положение. Нам и Гав понимали это так же отчетливо, как Нао, и спешили на помощь к окруженным со всей быстротой, на какую они были способны. Когда они подбежали к полю битвы, двенадцать рыжих карликов и десять людей-без-плеч уже лежали на земле мертвыми.

Боевой клич Нао прогремел над головами рыжих карликов, словно мощное рыканье льва, и огромный уламр обрушился на противников подобно горной лавине. Ярость овладела сыном Леопарда. Тяжелая палица крушила без разбора черепа, позвонки, грудные клетки… Рыжие карлики и раньше догадывались о его большой физической силе, но не могли даже предположить, как она громадна. Прежде чем противники успели прийти в себя, Нам и Гав в свою очередь набросились на них, сея смерть на своем пути.

Ободренные неожиданной помощью, люди-без-плеч снова принялись метать в рыжих карликов свои дротики.

Ряды рыжих карликов смешались в беспорядке. Несколько человек в страхе бросились бежать, но яростный окрик вождя остановил их, и они снова собрались в тесную кучу, ощетинившуюся остриями копий. Битва на мгновение приостановилась.

В противоположность рыжим карликам люди-без-плеч воспользовались передышкой, чтобы рассыпаться в разные стороны. Они больше надеялись на действие метательных снарядов, чем на силу своих рук, и предпочитали сражаться на расстоянии, не вступая в рукопашную схватку.

Снова засвистели в воздухе дротики людей-без-плеч; те, кто израсходовал уже свой запас оружия, подбирали с земли небольшие камни и, вложив их в крючки на концах удивительных палок, с большой ловкостью метали в противников. Одобряя тактику своих новых союзников, Нао тоже метнул в рыжих карликов свои дротики и копья, которые он подобрал с земли после первой атаки, а затем принялся осыпать сбившихся в кучку врагов камнями.

Рыжие карлики быстро поняли, что их поражение неминуемо, если они не завяжут снова рукопашный бой. Они ринулись в атаку, но встретили на своем пути пустоту: люди-без-плеч отхлынули к флангам, в то время как Нао, Нам и Гав, более проворные, чем их новые союзники, настигали отставших карликов и поражали их.

Если бы люди-без-плеч обладали подвижностью уламров, они могли бы легко избежать рукопашной. Но они как-то медленно и неуверенно передвигались на своих тонких, длинных ногах и, когда враги стали преследовать их поодиночке, быстро пали духом и почти не сопротивлялись.

Победа снова стала клониться в сторону рыжих карликов.

Окинув долгим взглядом поле сражения, Нао увидел того, кто своим властным голосом направлял боевые действия врагов. Это был плотный, коренастый человек с огромными зубами; в огненных волосах его заметно пробивалась седина. Вождя окружало двенадцать или пятнадцать отборных воинов. Если поразить этого человека, исход битвы будет сразу решен…

Выпрямившись во весь свой исполинский рост, сын Леопарда испустил боевой клич и ринулся вперед, презирая опасность и смерть. Все рушилось под ударами его палицы.

Но кучка воинов вокруг седого вождя ощетинилась копьями и преградила уламру путь, нанося удары с флангов. Нао сокрушил их всех. Тотчас же на месте поверженных выросла шеренга новых противников. Тогда Нао призвал на помощь Нама и Гава и, собрав все свои силы, прорвал ряды защитников, пробился к вождю и страшным ударом палицы расколол ему череп, словно скорлупу ореха…

В ту же секунду подоспели на помощь Нам и Гав.

Паника охватила рыжих карликов. Пока голос вождя вел их в бой, они сражались с неукротимой энергией и готовы были биться до последнего издыхания; теперь же, когда этот голос умолк, мужество покинуло их, и они сразу почувствовали себя беспомощными и обреченными.

Смешав ряды, рыжие карлики бросились наутек. Они бежали без оглядки к своим родным землям, к своим рекам и озерам, к своему племени, у которого они всегда черпали мужество и силу и где надеялись обрести их вновь.

Глава пятая

Вымирающее племя

Тридцать мужчин и десять женщин лежали распростертыми на земле. Многие были еще живы. Кровь текла ручьем из глубоких ран. Часть раненых должна была умереть до наступления ночи; другие могли прожить еще несколько дней, но большинству суждено было выздороветь. Однако раненым рыжим карликам предстояло стать жертвами сурового закона войны. Сам Нао, неоднократно нарушавший, по своему мягкосердечию, этот закон, на этот раз понимал, что к таким безжалостным врагам, как рыжие карлики, закон должен быть применен без всякой пощады. Он не препятствовал своим спутникам и людям-без-плеч добивать раненых врагов. Это отняло немного времени.

Затем над полем боя наступила угрюмая тишина. Люди-без-плеч занялись своими ранеными. В уходе за ранами они проявляли искусство и сноровку, неведомые уламрам.

Нао казалось, что люди-без-плеч вооружены более совершенными знаниями, чем все другие известные ему племена, но жизнь чуть теплится в их теле. Движения их были медленны и неуверенны; только вдвоем или втроем они могли поднять раненого товарища. Временами, охваченные каким-то странным оцепенением, они подолгу стояли или сидели совершенно неподвижно, вперив глаза в одну точку, с руками, бессильно повисшими вдоль тела, словно сломанные ветви.

Женщины были, пожалуй, более подвижными, чем мужчины. Они казались также более ловкими и находчивыми. Пробыв некоторое время среди людей-без-плеч, Нао заметил, что племенем управляет одна из женщин.

Но и у женщин были такие же грустные лица и такие же блуждающие мутные глаза, как у мужчин, и волосы на голове росли такими же редкими пучками.

Глядя на них, сын Леопарда невольно вспоминал о пышных волосах женщин своего племени, о густой копне блестящих волос, украшавшей голову Гаммлы.

Две женщины в сопровождении двух мужчин подошли к уламрам и осмотрели их раны. Они нежно прикасались к ним пальцами, не причиняя боли. Женщины обтерли кровь ароматическими листьями, прикрыли раны мятой травой и ловко привязали ее лианами.

Этот дружеский поступок свидетельствовал о том, что союз между уламрами и людьми-без-плеч заключен. Нао подумал, что новые союзники несравненно менее жестоки, чем его соплеменники, не говоря уже о кзамах и рыжих карликах. И он не ошибся в своем суждении, как не ошибся и в их слабости.

Предки людей-без-плеч начали обтесывать камни и обжигать концы своих копий раньше всех других людей. В продолжение тысячелетий племя людей-без-плеч, или ва, безраздельно властвовало над лесами и равнинами. Они были сильнейшими из людей. Их оружие наносило врагам смертельные раны, они умели пользоваться Огнем и при столкновении с другими племенами неизменно одерживали победу. В те времена ва были выше ростом, обладали несокрушимыми мускулами и не знали усталости. Язык их был самым совершенным из всех человеческих языков того времени. Племя ва плодилось, размножалось и процветало.

Так было много тысячелетий назад.

Но наступило время, когда без всяких внешних причин рост племени прекратился. Ва и не заметили этого, как не замечали затем своего медленного, но непрерывного вырождения. Каждое следующее поколение рождалось более слабым, чем предыдущее. Тела их становились все более хилыми, а движения медленными; язык перестал обогащаться новыми словами, а затем постепенно обеднел. То же самое произошло и с охотничьими приемами и военными хитростями: люди-без-плеч утратили способность придумывать новые и позабыли старые. Оружие их ухудшалось, и они почти разучились пользоваться им.

Но самым грозным признаком вырождения была все увеличивающаяся вялость мысли и движений. Ва быстро утомлялись теперь от всякого напряжения, много спали и мало ели. Случалось, что зимой они впадали в спячку подобно медведям.

Из поколения в поколение ослабевала способность ва к размножению. Женщины с трудом рожали одного или двух детей, и дети эти были хилыми и слабыми. Однако по сравнению с мужчинами женщины сохраняли большую подвижность и мускулы их были более крепкими. Мало-помалу стерлась грань между женским и мужским трудом; женщины охотились, ловили рыбу, изготовляли орудия и оружие наравне с мужчинами и вместе с мужчинами принимали участие в сражениях.

Постепенно другие, более крепкие, деятельные и жизнеспособные человеческие племена оттеснили ва на юго-запад. Множество ва было истреблено рыжими карликами. Кзамы перебили их без счета.

Ва бродили по земле, словно во сне; из всех былых достижений они сохранили только кое-какие орудия, более сложные и эффективные, чем те, которыми пользовались их противники, да несколько навыков, свидетельствовавших о присущей им когда-то высокой культуре ума.

В конце концов ва переселились в низменные, болотистые местности, изобиловавшие реками и озерами и ежегодно заливаемые паводковыми водами. Многие жили под землей, в обширных пещерах, промытых в толщах известняков подземными ручьями и соединенных между собой узкими извилистыми проходами, где они безошибочно находили дорогу в тесноте и мраке.

Хотя ва и не отдавали себе ясного отчета в своем вырождении, но, будучи слабыми и вялыми и быстро утомляясь от всякого усилия, они предпочитали избегать открытой борьбы со своими противниками.

Ва научились скрываться и ускользать от врагов с необычайной ловкостью, способной поставить в тупик даже волка или собаку с их непревзойденным чутьем, не говоря уже о людях, обоняние которых несравненно грубее и несовершеннее. Ни одно животное не умело так искусно запутывать или уничтожать свои следы.

Только в одном случае эти пугливые и вялые люди становились отважными и даже безрассудными. Они готовы были рискнуть всем, чтобы выручить соплеменника, схваченного, окруженного или попавшего в ловушку. Это чувство товарищества, которое некогда делало племя ва непобедимым, теперь грозило слабым и небоеспособным людям-без-плеч полным уничтожением.

Именно это чувство побудило ва броситься на помощь раненому, подобранному Нао. Несмотря на то что рыжие карлики были их исконными врагами, Ва не побоялись обнаружить себя, стремясь спасти раненого товарища. Если бы не вмешательство Нао, все их племя было бы перебито рыжими карликами; с другой же стороны, неожиданное появление людей-без-плеч спасло жизнь трем уламрам.

После того как ва перевязали ему раны, сын Леопарда вернулся на гранитную тропу за оставленными там плетенками с Огнем. Он нашел плетенки в полной сохранности; красноватые огоньки еще теплились в них. Увидев это, Нао сильнее ощутил радость победы. Нет, не потому, что он боялся остаться без Огня, он знал, что может получить Огонь у ва, – но какое-то смутное, почти суеверное чувство заставляло его дорожить именно этими крохотными язычками пламени, которые он завоевал в жестокой борьбе.

Схватив плетенки, Нао с торжествующим видом понес их к своим новым союзникам.

Ва с любопытством оглядели плетенки, а женщина – вождь племени – покачала головой. Нао жестами попытался объяснить, что Огонь у его племени умер и он сумел снова завоевать его. Но никто, казалось, не понял, что он хочет сказать.

Нао решил, что ва принадлежат к тем жалким человеческим племенам, которые не знают, что Огонь может согревать людей в холодные дни, отгонять ночной мрак и готовить пищу. Старый Гоун рассказывал когда-то ему, что такие племена еще существуют.

Исполненный жалости к ва, Нао хотел было показать им, как разводят костер, но вдруг заметил, что одна из женщин, присев на корточки под ивой, ударяет друг о дружку два камня. Искры сыпались из камней при каждом ударе. Со страхом и удивлением Нао увидел, как от этих искр на кончике сухой травинки внезапно заплясал маленький огонек. Женщина осторожно и умело раздувала его своим дыханием, и вскоре яркое и веселое пламя стало пожирать кучку сухих листьев и веток.

Сын Леопарда на мгновение остолбенел.

«Ва прячут Огонь в камнях!» – дрожа от возбуждения, подумал он.

Приблизившись к женщине, Нао хотел осмотреть чудесные камни. Женщина недоверчиво отпрянула, однако, вспомнив, что этот человек спас ее племя, она протянула ему камни.

Нао жадно разглядывал их и, не найдя даже маленькой трещинки, еще более удивился. Он пощупал камни – они были холодные.

«Как же Огонь вошел в эти камни? И почему он не нагрел их?» – спрашивал себя Нао с тревогой и недоумением.

Он возвратил женщине ее удивительные камни, охваченный тем недоверием и боязнью, которые внушают темному сознанию людей все непонятные им предметы или явления.

Глава шестая

Через страну воды

Ва и уламры шли через Страну воды. Вода была повсюду: в стоячих болотах, заросших белыми кувшинками, водяными лилиями, стрелолистом, вербейником, камышами и тростником; в торфяных ямах, представлявших собой опасные западни; в озерах, вытянувшихся бесконечной цепочкой и разделенных узкими перешейками из песка, камня или красной глины; в реках, ручьях и ручейках. Вода била из-под земли ключами и источниками, стекала со склонов холмов рокочущими потоками, низвергалась со скал гремящими водопадами или, просочившись сквозь трещины в почве, уходила под землю, теряясь в глубине темных пещер и бездонных пропастей.

Ва знали теперь, что уламры пробираются на северо-запад. Они провожали своих новых союзников до границ Страны воды, желая облегчить и сократить их путь в этом изобилующем опасностями крае. Местность они знали превосходно. Порой ва вели за собой уламров по таким потаенным тропам и проходам, о существовании которых те нипочем не догадались бы, если бы путешествовали здесь одни, без провожатых. Иногда ва строили плоты для переправы через озера, перебрасывали через пропасть ствол дерева или соединяли два берега реки висячим мостом из лиан. Они были искусными пловцами, хотя плавали довольно медленно и, кроме того, питали почти суеверный страх к некоторым болотным травам и водорослям, вероятно ядовитым.

Все действия людей-без-плеч носили отпечаток какой-то неуверенности, словно они только что очнулись от сна или, напротив, борются с непреодолимой сонливостью. Но ошибались они очень редко.

Местность изобиловала пищей. Ва знали множество видов съедобных растений и чрезвычайно ловко ловили рыбу. Они с одинаковой легкостью убивали рыб острогами, хватали руками, запутывали в сети, сплетенные из гибких трав, а по ночам приманивали факелами в мелкие заливчики, где им легко было отрезать выход в реку.

По вечерам, когда костер весело пылал на высоком мысу, посреди гранитного островка или на плоском песчаном берегу, ва собирались у огня и наслаждались каким-то тихим, молчаливым счастьем. Они любили сидеть группами, тесно прижавшись друг к другу; казалось, эти слабые существа обретали новую силу в глубоком чувстве родства со своим племенем. Нао невольно сравнивал их с уламрами, которые, напротив, всегда стремились уединиться, и больше всех – сам Нао, предпочитавший на долгое время оставаться в одиночестве.

Часто, сидя у костра, ва пели длинную, монотонную песню, в которой прославлялись героические деяния давным-давно умерших поколений их племени. Сына Леопарда эти песни ва почему-то повергали в тоску и уныние. Зато он с живейшим любопытством следил за их охотничьими приемами и ухватками, за тем, как они работают, как ориентируются на местности и в особенности за тем, как пользуются своими метательными снарядами и добывают из камней Огонь. Ва, исполненные благодарности к Нао, не скрывали от него ничего. Они позволяли ему трогать свое оружие и орудия, присутствовать при их починке, и, когда однажды один из ва потерял свой метательный снаряд, они тут же, в присутствии Нао, изготовили новый. Женщина-вождь подарила Нао такой снаряд, и скоро он научился владеть им с не меньшей ловкостью, чем сами ва, но с неизмеримо большей силой.

Но тайну добывания Огня из камней Нао постиг не скоро. Чудесное появление Огня долгое время казалось ему чем-то сверхъестественным и вызывало суеверный страх. Он только издали глядел, как вылетают из кремня золотые искры. Мысли, возникавшие при этом в его мозгу, были неясны и полны противоречий. Однако с каждым разом он все больше привыкал к чудесному зрелищу, и страх уступал место любопытству. Затем на помощь ему пришли членораздельная речь и выразительный язык жестов.

К тому времени Нао научился уже понимать десять-двенадцать слов языка ва и около тридцати свойственных этому племени жестов, заменявших слова. Он понял, что не ва прятали Огонь в камни, а Огонь от природы был заключен в них.

Огонь рождался при ударе и набрасывался на былинки сухой травы; но, так как при рождении он был очень слаб, ему не сразу удавалось схватить свою добычу.

Нао еще больше успокоился, видя, что ва высекают искры из самых обыкновенных, валявшихся под ногами камней. Убедившись, что в добывании Огня из камней нет ничего чудесного и дело здесь совсем не в волшебстве или особом могуществе ва, он совершенно перестал бояться. Расспросив ва, Нао узнал, что для получения Огня нужно иметь два разных камня: кремень и белый колчедан. Однажды он и сам попробовал высечь Огонь. Искры снопом сыпались из камней, сталкиваемых его быстрыми и сильными руками, но, сколько он ни старался, ему никак не удавалось зажечь даже тончайшую сухую былинку.

Однажды задолго до сумерек племя ва остановилось на ночлег на песчаном берегу большого озера с прозрачной зеленоватой водой. Стояла сухая холодная погода. Высоко в небе летела треугольником стая журавлей. Спугнутые близостью людей, в камышовых зарослях сновали чирки. Откуда-то издалека доносилось рычание льва.

Ва развели два больших костра. Нао, собрав целый ворох сухих, почти обуглившихся трав, стал высекать из камней искры. Он трудился со страстным упорством, но ничего не выходило. Напоследок его взяло сомнение: не скрыли ли от него ва какой-нибудь тайны? Мысль эта взволновала Нао настолько, что он хотел уже бросить камни, но ударил их один о другой в последний раз с такой страшной силой, что кремень раскололся пополам. И вдруг… сердце Нао замерло от восторга: на кончике одной травинки вспыхнул огонек! Осторожно раздувая пламя, уламр заставил огонек схватить сухой лист, и вскоре веселый Огонь уже пожирал всю заготовленную сыном Леопарда кучу валежника.

Неподвижный, тяжело дыша, с горящими от счастья глазами, Нао глядел на зажженный его руками Огонь. Радость, переполнявшая его сердце, была несравненно сильнее той, которую он испытал, победив серого медведя и тигрицу, похитив Огонь у людоедов кзамов, заключив союз с вожаком мамонтов и поразив вождя рыжих карликов. Он чувствовал, что получил в свои руки такую могучую силу, какой не обладал ни один из его предков, потому что отныне никакому врагу не удастся лишить Огня людей его родного племени.

Глава седьмая

Голубые люди

Долины расступались все шире. Уламры и ва пересекали страну, где осень была почти такой же теплой, как лето. Но вот перед ними выросла зеленая стена густого бора. Дремучая чаща была перевита лианами, преграждена колючим кустарником, сквозь который ва прорубали дорогу ножами из кремня и агата.

Женщина-вождь дала понять Нао, что ва покинут уламров, как только выведут их за пределы бора, потому что земли, лежащие дальше, незнакомы им. Они знали только, что за опушкой леса находится равнина, а за ней гора, разделенная надвое широким ущельем.

Женщина-вождь сказала также, что ни на равнине, ни на горе людей нет, но в лесу обитает несколько племен. Она объяснила, что это великаны с широкой грудью и мощными руками; они не разводят Огня и не владеют членораздельной речью, не занимаются охотой и не знают войны. Миролюбивые от природы, они приходят в ярость только тогда, когда на них нападают или кто-нибудь становится на их дороге.

В конце утомительного дневного перехода лес стал понемногу редеть. Деревья не росли уже так густо; в просветах между столетними великанами извивались тропинки, проложенные животными. Густой зеленый сумрак постепенно сменился дневным светом. Но бесчисленное множество птиц по-прежнему оглашало звонким щебетом тенистую Страну деревьев. Всюду виднелись следы хищников и травоядных; змеи бесшумно скользили в высокой траве; мириады бабочек и других насекомых летали над освещенными заходящим солнцем полянами. Всюду чувствовалось биение жизни, могучей и неиссякаемой, вечная борьба за существование, где живая плоть растений и животных непрестанно умирает, чтобы снова возродиться.

К вечеру второго дня женщина-вождь с загадочным видом указала пальцем в сторону подлеска. Среди листьев фигового дерева мелькнуло голубоватое тело. Приглядевшись, Нао узнал человека. Вспомнив рыжих карликов, он задрожал от ненависти и тревоги.

Голубой человек заметил пришельцев и мгновенно скрылся. Наступила глубокая тишина.

Племя ва остановилось, сбившись в тесную кучку. Старейший из воинов племени заговорил.

Он рассказал о чудовищной силе голубых людей, о страшных приступах ярости, овладевающих ими, когда чужеземцы осмеливаются приблизиться к их становищу, и добавил, что голубые люди не выносят шума и резких движений.

– Отцы наших отцов, – закончил он, – мирно жили по соседству с ними. Они уступали дорогу голубым людям, и те никогда не нападали на них ни на равнине, ни в чаще деревьев.

Женщина-вождь кивнула головой в знак согласия с этой речью и подняла кверху свой жезл. Все племя, свернув в сторону, последовало за ней по тропинке, вьющейся среди сикомор, и вскоре вышло на широкую лесную поляну, видимо недавно выжженную упавшей молнией; пепел сгоревших деревьев еще лежал повсюду.

Но едва уламры и ва ступили на поляну, как Нао снова заметил справа голубоватую фигуру, подобную той, которую он видел под фиговым деревом. Затем одна за другой из зеленоватого полумрака возникли еще две фигуры. За ними, с треском раздвинув ветви, на поляну выскочило еще одно существо, гибкое и могучее. Появление его было столь внезапным, что уламры не успели заметить, каким образом это существо передвигалось: на четырех ногах, как звери и пресмыкающиеся, или на двух – как птицы и люди. Казалось, голубой человек присел на корточки: задние конечности его были наполовину вытянуты по земле, а передние опирались на толстый корень дерева. Лицо у него было огромное, челюсти мощные, как у гиены, глаза круглые, живые и блестящие, череп низкий и приплюснутый, почти без лба; грудь широкая, как у льва. Каждая из четырех конечностей заканчивалась кистью. Густая шерсть с голубоватым отливом покрывала все его тело. Только по форме груди и плеч Нао признал в этом существе человека; голова его скорее напоминала голову медведя или буйвола, а четыре руки придавали сходство с обезьяной.

Окинув столпившихся на поляне людей недоверчивым и злобным взглядом, голубой человек встал на задние конечности и издал глухой крик.

Тотчас же из чащи на поляну выбежало еще несколько голубых людей. Здесь были трое мужчин, дюжина женщин и несколько детей, наполовину скрытых в высокой густой траве.

Один из мужчин выделялся своим огромным ростом. Его толстые, как стволы платанов, руки могли без труда задушить тигра и опрокинуть бизона; грудь была вдвое шире, чем грудь Нао.

Голубые люди не имели никакого оружия. Только двое-трое держали в руках свежесорванные ветви, которыми они копали землю в поисках съедобных кореньев.

Огромный голубой человек направился к ва и уламрам, в то время как все остальные угрожающе ворчали. Он бил себя кулаком в грудь, и белые клыки его сверкали из-за толстых вздрагивающих губ. По знаку женщины-вождя ва отступили молча и не спеша. Зная с давних пор повадки голубых людей, они избегали лишних движений и остерегались всякого шума. Нао последовал примеру ва, всецело полагаясь на их опыт и знания. Но Нам и Гав, шедшие впереди, растерялись и на секунду замешкались. Когда же они захотели последовать за Нао, дорога уже была преграждена рассеявшимися по поляне голубыми людьми.

Гав бесшумно отступил в лесную чащу. Нам попытался бегом пересечь поляну. Он двигался легко и беззвучно и, казалось, сумеет вовремя ускользнуть. Но одна из женщин в два прыжка догнала юношу и преградила ему дорогу. Он кинулся направо. Двое мужчин подскочили к нему. Пытаясь уклониться в сторону, он поскользнулся и упал. В ту же минуту две огромные руки схватили его и подняли в воздух.

Нам не мог взяться за оружие: чудовищная тяжесть давила его плечи, парализуя всякое движение, и он вдруг почувствовал себя таким же беззащитным и слабым в руках огромного голубого человека, как сайга в лапах тигра.

Нам видел, что Нао далеко и не успеет прийти к нему на помощь, и, понимая всю безнадежность сопротивления, покорно ожидал смерти, не делая ни единого движения.

Нао не мог равнодушно смотреть, как убивают его товарища. Схватив палицу и копье, он хотел броситься на голубого человека, но женщина-вождь удержала его за руку.

– Стой! – сказала она.

И знаками объяснила Нао, что, прежде чем тот подоспеет на помощь, голубой человек убьет Нама.

Колеблясь между желанием сразиться за жизнь Нама и опасением ускорить конец сына Тополя, Нао тяжело вздохнул, остановился и стал смотреть.

Голубой человек держал тело юноши на весу; он скрежетал зубами и раскачивал его, готовясь размозжить о ствол дерева. Вдруг гигант перестал раскачиваться и пристально поглядел на распростертую фигуру Нама, затем перевел взгляд на его лицо. Огромные челюсти разжались; в свирепых глазах мелькнула какая-то неясная нежность.

Он нагнулся и бережно положил Нама на землю.

Если бы сын Тополя сделал хоть одно движение, чтобы защититься, или проявил испуг, грозные руки снова схватили бы его. Но Нам понимал, что шевелиться нельзя, и лежал неподвижно, удерживая дыхание.

Все племя голубых людей – мужчины, женщины и дети – собралось вокруг Нама. Они смутно понимали, что Нам похож на них. У кзамов и рыжих карликов это сходство только усилило бы жажду убийства, но ум голубых людей еще не пробудился, они никогда не воевали, питались одной растительной пищей и жили без всяких законов. Они инстинктивно ненавидели хищников, которые подстерегали и уносили раненых или детей; временами чувство соперничества толкало мужчин на драку, но они никогда не убивали травоядных животных.

Распростертое на земле тело Нама вызывало в их темном сознании растерянность и недоумение. Однако полная неподвижность юноши постепенно успокоила голубых людей, так же как и мирное поведение огромного человека, который в течение долгих лет был их вожаком. Ни один мужчина племени не мог противостоять ему; это он вел голубых людей сквозь лесную чащу, выбирал дорогу и места для ночлега, отражал нападения свирепых хищников. Раз вожак пощадил жизнь Нама, ни один из голубых людей не осмелился ударить или укусить юношу.

Чем дольше они смотрели на вытянувшееся на земле тело Нама, тем меньше становилось у них желания убить его.

Жизнь Нама была вне опасности.

Теперь он, пожалуй, мог бы следовать за племенем голубых людей и даже жить с ними, не вызывая у них беспокойства или неприязни.

Нам чувствовал, что опасность миновала, так же отчетливо, как прежде ощущал неизбежность гибели. Он тихо поднялся с земли и остановился выжидая. Голубые люди еще некоторое время следили за ним с затаенным недоверием. Потом одна из женщин, соблазнившись сочным молодым побегом какого-то куста, сорвала его и стала медленно жевать. Мужчина принялся выкапывать коренья.

Хотя голубые люди питались только растительной пищей, они уже не ели без разбору все попадавшиеся на их пути травы и листья, как это делали, скажем, зубры или олени; поэтому добывание пищи было для них делом долгим и кропотливым.

Понемногу все племя занялось поисками еды и вскоре забыло о Наме…

Юноша был свободен. Стараясь не привлекать к себе внимания голубых людей, он присоединился к Нао, стоявшему на краю поляны, и они вдвоем долго следили за тем, как голубые люди то появляются из чащи леса, то снова исчезают в ней. Нам, еще не оправившийся от пережитого волнения и страха, с радостью убил бы их всех. Но в сердце Нао не было ненависти к этим странным существам, покрытым голубоватой шерстью. Он восхищался их силой, не уступающей силе серого медведя, и думал, что, если бы голубые люди захотели, они могли бы без труда истребить и людей-без-плеч, и рыжих карликов, и кзамов, и самих уламров.

Глава восьмая

В горном ущелье

Много времени прошло с того дня, когда уламры расстались с племенем ва на опушке леса, населенного голубыми людьми.

Миновав обширную равнину и ущелье между двумя горами, Нао, Нам и Гав очутились на высоком плоскогорье. Осень чувствовалась здесь сильней, чем внизу, в долинах. Тяжелые тучи бесконечной вереницей ползли по небу над самыми головами, ветер выл с утра до ночи, пригибая к земле чахлые травы и низкорослые кустарники. Насекомые мириадами гибли от холода под древесной корой, среди оголенных качающихся веток и засохших корней, в грудах гниющих на земле плодов, в трещинах камней и твердой красноватой глины.

Когда ветер разрывал порой плотную завесу облаков, холодные звезды озаряли своим ледяным сиянием непроглядный мрак. Всю ночь слышен был унылый вой волков и пронзительный визг диких собак. Временами раздавался предсмертный крик терзаемого хищниками оленя, сайги или дикой лошади, зловещее мяуканье тигра, грозное рыканье льва… За ярким кругом света, отбрасываемого Огнем, уламры замечали крадущиеся по земле гибкие тени или внезапно вспыхивающие во мраке огоньки глаз.

Жизнь становилась все суровее. С приближением зимы зеленый убор земли поредел, и травоядные с трудом добывали себе пропитание, съедая под корень найденные растения, обдирая с деревьев кору и обгладывая молодые побеги. Другие бродили под сенью ветвей в поисках упавших на землю плодов. Грызуны готовили к зиме свои подземные жилища. Хищники без устали подстерегали добычу на пастбищах и у водопоев, высматривали в сумраке лесных чащ, скрываясь в пещерах и углублениях скал.

Кроме животных, впадающих в зимнюю спячку, и тех, кто летом заготавливает запасы на зиму, всем остальным приходилось туго. С наступлением холодов потребность в пище возрастала, а еды становилось все меньше и меньше.

Нао, Нам и Гав почти не страдали от голода. Трудный поход и выпавшие на их долю тяжелые испытания развили и обострили их чувства и инстинкты. Они издалека чуяли присутствие врага или добычи; заранее предчувствовали приближение ветра, дождя, наводнения. Каждое их движение было рассчитано точно, с минимальной затратой энергии. Они научились с первого взгляда намечать безопасный путь к отступлению, отыскивать надежное убежище, выбирать удобную позицию для боя. Они находили дорогу в чужих местах с уверенностью перелетных птиц. Несмотря на то что на пути их встречались горы, леса, озера, реки и болота, которые приходилось обходить, несмотря на осенние паводки, изменявшие до неузнаваемости вид местности, они с каждым днем приближались к стране уламров. Лишь несколько дневных переходов отделяло их теперь от стоянки родного племени.

Обогнув вышедшее из берегов болото, они очутились в холмистой местности. Низкое желтое небо нависло над высокими, крутыми холмами. Тяжелые облака цвета охры, глины и увядших листьев громоздились друг на друга и, казалось, вот-вот закроют землю непроницаемой пеленой.

Среди множества путей к родному становищу Нао выбрал длинное, извилистое ущелье, которое он сразу узнал, потому что когда-то, в возрасте Гава, проходил по нему с отрядом охотников своего племени. Он хорошо запомнил это ущелье, то узкой лентой извивавшееся среди отвесных известняковых стен, то раздававшееся в стороны широкой долиной, и знал, что в конце ущелья находится спуск на равнину, усеянный каменными осыпями.

Уламры без всяких приключений прошли почти две трети каменного коридора. В полдень они устроили привал на полукруглой площадке, окруженной отвесно поднимающимися скалами.

Откуда-то из-под земли доносился глухой рокот потока, низвергавшегося в пропасть. Два темных отверстия зияли в каменной стене – то были входы в промытые подземными водами пещеры.

Покончив с едой, Нао направился к одной из пещер и долго осматривал ее. Он вспомнил, что Фаум когда-то показал охотникам проход в скалах, через который можно было кратчайшим путем выйти на равнину. Но многочисленному отряду охотников крутой откос, заваленный осыпавшимися со скал камнями, показался неудобным; для трех же легких на ногу людей эта дорога вполне подходила, и Нао решил разыскать ее.

Он прошел вглубь пещеры, нащупал узкий проход и углубился в него. Пройдя несколько сот локтей, сын Леопарда увидел вдали слабый свет: выход, очевидно, был близко. Удовлетворенный результатом разведки, Нао вернулся к своим спутникам. Навстречу ему торопливо шел Нам.

– В ущелье огромный медведь… – начал он.

Низкий гортанный рев прервал его слова. Нао кинулся к выходу из пещеры. Он увидел Гава, притаившегося за скалой в позе воина, подстерегающего врага. Нао бросил быстрый взгляд наружу и весь похолодел от ужаса.

К площадке, где уламры устроили привал, с противоположных сторон подходили два чудовищных зверя. Необычайно густая шерсть цвета дубовой коры покрывала их тело, делая животных нечувствительными к холоду, колючкам кустарников и острым выступам камней.

Один из них – самец – был громаден, словно зубр, с короткими мускулистыми и гибкими лапами и выпуклым лбом, напоминающим валун, обросший лишайником и мохом. В огромной пасти могла свободно поместиться голова человека, и мощным челюстям достаточно было сомкнуться, чтобы раздавить ее, словно скорлупу ореха.

У самки лоб был плоский, морда более короткая, походка вразвалку. В движениях и фигурах обоих зверей было нечто, отдаленно напоминавшее облик голубых людей.

– Да, – пробормотал Нао, – это пещерные медведи, медведи-великаны!

Он знал, что эти гиганты не боятся ни одного живого существа, но, в общем, ведут себя довольно миролюбиво. Они становятся опасными, только если что-нибудь разъярит их или же когда очень голодны, хотя обычно не едят мяса, довольствуясь растительной пищей.

Медведи подходили все ближе, грозно рыча. Самец раскрывал пасть и свирепо мотал головой.

– Он ранен! – прошептал Нао.

С густой шерсти огромного зверя стекала тоненькая струйка крови. Нао с ужасом подумал, что эту рану могла нанести человеческая рука… Тогда хищник захочет, конечно, выместить свою злобу на них. Нао знал, что пещерные медведи отличаются исключительной настойчивостью: раз начав преследовать добычу, они уже не отступятся от нее, пока не добьются своего. Толстой коже и густой шерсти пещерного медведя не страшны ни дротик, ни копье, ни даже палица. Он может вспороть человеку живот одним ударом когтистой лапы, может задушить его в своих объятиях, загрызть мощными челюстями…

– Откуда пришли медведи? – спросил Нао.

– Самец спустился со склона справа, а самка вышла из-за тех деревьев, – ответил Гав, указывая на несколько сосен, росших на скале слева от пещеры.

Случайно или по инстинкту охотников медведи загородили оба выхода с площадки в ущелье. По возбужденному ворчанию самца и беспокойному поведению самки, злобно глядевшей на уламров, ясно было, что звери разъярены и жаждут человеческой крови. Они не бросились еще на людей только потому, что соображали медленно и хотели сначала удостовериться, что добыче некуда ускользнуть. С шумом втягивая в ноздри воздух, они старались точнее определить расстояние, отделявшее их от уламров, скрытых среди камней.

Нао торопливым шепотом приказал Наму и Гаву отступить, и, когда медведи наконец бросились в атаку, все трое уламров были уже в глубине пещеры. Сын Леопарда, пропустив юношей вперед, прикрывал отступление. Молодые воины бежали со всей скоростью, какую позволял развивать усыпанный острыми камнями извилистый подземный ход.

Медведи, забравшись в пещеру и найдя ее пустой, замешкались, разыскивая след уламров; недоверчивые и осторожные, они медленно продвигались по подземному ходу и часто останавливались. Гиганты не боялись ни людей, ни животных, но долголетний опыт научил их опасаться всего непонятного и неизвестного. В их темной, но цепкой памяти прочно хранились воспоминания о громадных камнях, с грохотом скатывающихся со склонов гор, о внезапно разверзающихся под ногами трещинах и провалах, о глубоких пропастях, на дне которых царит вечный мрак, о лавинах, осыпях, обвалах, наводнениях. Ни мамонт, ни лев, ни тигр никогда не покушались на их жизнь, но стихийные силы природы не раз угрожали косматым исполинам. Медведи помнили, как они чуть не погибли однажды в снежной лавине, как их засыпало землей во время землетрясения, помнили ледоход, во время которого они едва не утонули, острые камни, падавшие на них с высоты и наносившие жестокие раны, несмотря на густую шерсть и толстую кожу.

В это утро впервые за всю их жизнь медведей атаковали живые существа. Они стояли во весь рост на вершине отвесной скалы, куда могли добраться разве только ящерицы или птицы. Увидев пещерных медведей, двуногие существа испустили громкий воинственный крик и метнули в зверей дротики. Один из них впился в плечо самца. Обезумев от боли и ярости, гигант ринулся к скале и попытался взобраться по отвесному склону. Но, быстро убедившись, что скала с этой стороны неприступна, он в сопровождении своей самки бросился в обход.

На бегу медведь выдернул из раны дротик и обнюхал его: запах вызвал в темном сознании зверя какие-то смутные воспоминания. До этих пор медведь редко встречал людей, и вид их вызывал у него не больше удивления и интереса, чем вид волков или гиен. Люди обычно уступали ему дорогу, и он ничего не знал ни об их хитрости, ни об их силе. Тем более поразило его утреннее нападение: привычный порядок существования нарушился, возникло что-то новое, неизвестное, а всякая неизвестность пугает зверя, даже такого могучего и уверенного в себе, как пещерный медведь.

В продолжение всего дня оба медведя рыскали по холмам, исследуя каждый откос, обнюхивая каждую тропинку, каждый камешек. К концу дня медведь изрядно устал от поисков, и, если бы горевшая огнем рана не напоминала о себе, он давно забыл бы об утренней встрече. Но острые приступы боли все время оживляли в его памяти воспоминание о трех странных существах, потрясавших дротиками, стоя на вершине скалы; тогда он останавливался, грозно рычал и лизал кровь, сочившуюся из раны.

Однако вскоре рана перестала беспокоить его, и медведь начал думать о пище, найти которую в это время года было не так-то легко.

И вдруг он снова учуял запах человека.

Медведь позвал свою самку, искавшую пищу поодаль, так как осенью два таких громадных и прожорливых зверя не могли прокормиться на одном участке. Обнаружив наконец своих дерзких врагов, они вместе бросились на них.

Уламры, молча бежавшие по подземному ходу, не слышали сначала ничего, кроме учащенного стука своих сердец. Но вскоре за их спиной раздался топот тяжелых ног и гулкое, мощное дыхание: медведи догоняли их. Непрестанно обнюхивая опущенным к самой земле носом темный проход, устойчивые на своих четырех лапах, звери бежали быстрее, чем уламры. А люди ежеминутно спотыкались о камни, стукались о выступы стен или попадали ногами в трещины и выбоины. Их движения стесняли оружие, запас провизии и плетенки с Огнем, с которыми Нао ни за что не хотел расстаться. Крохотные огоньки, мерцавшие в плетенках, почти не давали света; их слабый красноватый отблеск терялся в вышине и был еле заметен на стенах подземного хода. Но это тусклое мерцание все же выдавало беглецов преследующим их зверям.

– Скорее, скорее! – кричал Нао.

Нам и Гав и без того бежали со всей быстротой, на какую были способны, но звери настигали их…

С каждым шагом все явственнее слышалось шумное дыхание медведей. Ярость хищников разгоралась по мере того, как сокращалось расстояние, отделявшее их от людей. Время от времени то самец, то самка грозно рычали. Эхо многократно повторяло их рев, и Нао еще отчетливее представлял себе величину чудовищ, их железную хватку и сокрушительную силу страшных челюстей…

Вскоре медведи были уже в нескольких шагах от уламров. Земля колебалась под ногами Нао, и он чувствовал, что через мгновение страшная тяжесть обрушится на его спину…

Сын Леопарда предпочел встретить смерть лицом к лицу. Он резко повернулся и направил свет огонька прямо в глаза медведю. Огромный зверь замер как вкопанный. Неожиданность смутила его. Он уставился на маленький огонек, грузно покачиваясь на коротких лапах, затем глухо позвал свою самку. Но еще прежде, чем она подоспела, ярость проснулась в хищнике с удвоенной силой, и он ринулся на уламра… Нао отскочил назад и изо всех сил швырнул свою плетенку с Огнем в морду медведю. Удар пришелся по ноздре. Огонь вспыхнул и обжег медведю веко. Ошеломленный зверь заревел от боли и стал тереть лапой обожженную морду. Тем временем Нао успел выгадать несколько десятков шагов.

Впереди, в конце подземной галереи, уже показалась полоса тусклого света. Уламры видели теперь под ногами землю; они бежали быстрей и уверенней, не спотыкаясь. Но медведи возобновили преследование и тоже удвоили скорость…

Дневной свет становился все ярче, и Нао с тоской подумал, что на вольном воздухе опасность, угрожающая ему и его спутникам, не уменьшится, а, наоборот, возрастет.

Снова медведь был в нескольких шагах. Жгучая боль в глазу так разъярила его, что он забыл всякую осторожность. Ничто не могло теперь удержать его порыва. Нао чувствовал это по взволнованному дыханию зверя, по его отрывистому, глухому рычанию.

Нао хотел было снова повернуться и принять бой, как вдруг Нам, бежавший впереди, призывно крикнул. Нао поднял голову и увидел впереди высокий выступ, загораживавший подземный ход, оставляя только узенькую щель у стены. Нам уже миновал эту щель, Гав углубился в нее. Разверстая пасть медведя была всего в трех шагах от Нао, когда тот, в свою очередь, скользнул в узкий проход, втянув голову и сжав плечи…

Медведь с разбегу налетел на скалу, но отверстие было слишком узким для него, и только морда пролезла в щель. Зверь разинул пасть, обнажая страшные клыки, и яростно зарычал. Но Нао уже не боялся чудовища; он знал, что недосягаем для него. Огромная скала не сдвинулась бы с места, даже если бы ее толкали сто мамонтов. Она удерживала медведя так же верно, как смерть.

Сын Леопарда рассмеялся и насмешливо крикнул:

– Нао теперь сильнее пещерного медведя! У него есть палица, топор и дротики. Он может ударить медведя, и медведь не ответит на его удар!

И он поднял палицу.

Но медведь, наученный недавним опытом, успел втянуть морду обратно прежде, чем палица Нао опустилась, и попятился назад, под прикрытие скалы. Злоба по-прежнему кипела в нем. Ноздри раздувались, косматые бока ходили ходуном, кровь стучала в висках. Но зверь не поддался слепому бешенству. Он помнил урок, который дважды получил сегодня от двуногих существ: дважды они каким-то странным способом причинили ему боль. И, не будучи в силах отомстить немедленно, медведь затаил ненависть. Он знал теперь, что человек – опасный враг, и понял, что одной силы для победы над ним недостаточно, – нужны хитрость и осторожность.

Медведица по-прежнему грозно рычала сзади; она не извлекла для себя никакого урока из встречи с двуногими животными, потому что не пострадала от них, как ее самец. Но рев медведя призывал ее к осторожности, и она тоже попятилась назад, полагая, что впереди встретилась какая-то природная западня. Разве могла она предположить, что опасность исходит от жалких существ, скрывшихся за выступом гранитной скалы!

Глава девятая

Утес

Держа наготове копье, Нао сторожил у прохода, не вернется ли медведь. Он жаждал отомстить свирепому зверю. Но медведь по-прежнему скрывался в темноте за скалой, а медведица даже не подходила близко, и ярость Нао постепенно утихла. Он вспомнил, что день на исходе, а до равнины еще далеко, и, подавив досаду, направился к выходу.

Подземный ход расширялся, с каждым шагом в нем становилось все светлее. Наконец уламры выбрались на вольный воздух и радостными криками приветствовали осенние тучи, плывшие по небу, крутой спуск с горы, усеянный камнями и рытвинами, и безграничный простор равнины.

Перед ними расстилались родные, хорошо знакомые места. С раннего детства они знали здесь каждое дерево в лесах, каждую травинку в степи, каждый уступ холмов; сколько раз переплывали и переходили они вброд эти реки, обходили болота, ночевали под прикрытием нависших скал! Еще два дня пути – и они достигнут Большого болота, на берегах которого обычно собирались уламры после своих боевых и охотничьих походов. Предания племени называли эти места родиной уламров.

Нам рассмеялся, как ребенок. Гав радостно протянул вперед руки.

Нао, взволнованный множеством воспоминаний, чуть слышно прошептал:

– Мы скоро увидим племя!

Молодые воины уже ощущали близость родного становища. Оно мерещилось им везде: и в пышном осеннем убранстве деревьев, и в спокойных водах реки, и в величаво плывущих по небу облаках. Весь облик местности казался им иным, не похожим на земли, оставшиеся там, позади, на негостеприимном юго-востоке. Пережитые страдания и лишения были мгновенно забыты, и радость близкого свидания занимала все мысли молодых уламров.

Нам и Гав, много раз испытавшие на себе суровость, а порой и жестокость старших соплеменников, не говоря уже о тяжелых кулаках скорого на расправу Фаума, теперь даже не вспоминали об этом и чувствовали себя бесконечно счастливыми. С гордостью глядели они на маленькие язычки пламени, которые им удалось сохранить, несмотря на все препятствия, страдания и усталость.

А Нао горько сожалел, что ему пришлось пожертвовать своей плетенкой в битве с пещерными медведями; какая-то суеверная тревога шевелилась в глубине его сердца. Правда, он принесет в дар уламрам чудесные камни, хранящие в себе Огонь, и научит соплеменников извлекать из них пламя по своему желанию, но все же он предпочел бы, подобно своим спутникам, сохранить живой частичку того Огня, который он с опасностью для жизни отвоевал у кзамов.

Спуск на равнину оказался трудным. Осенние дожди умножили количество осыпей, расселин и рытвин. Уламры осторожно продвигались вниз по крутому, скользкому от недавнего ливня склону, опираясь на топоры и копья. Наконец последнее препятствие осталось позади, и они очутились у подножия горы, на равнине. Теперь перед ними лежала ровная, давно известная дорога. Полные радостных надежд, молодые воины устремились вперед, мало обращая внимания на окружающее, забыв обо всех опасностях, которые подстерегают человека на каждом шагу пути.

Они шли до наступления сумерек. Нао искал излучину реки, где он хотел остановиться на ночлег. День медленно угас под тяжелым пологом облаков. Только на западе еще долго горела зловещим огнем багровая полоса вечерней зари. Со всех сторон слышался унылый вой волков и жалобный визг диких собак. Они пробегали, крадучись, и собирались в стаи на опушке леса или близ зарослей кустарников. Молодые воины удивлялись их многочисленности.

Видимо, какая-то массовая миграция травоядных заставила волков и собак перекочевать из других мест на эту равнину, изобиловавшую дичью. Но теперь хищники, должно быть, истребили дичь и здесь. Их тоскливый вой и лихорадочное рыскание говорили о том, что животных мучит жестокий голод.

Зная, как опасны эти звери, когда их много, Нао стал торопить своих спутников. Уламры ускорили шаг, но волки и собаки не отставали. Они бежали по следу людей, ворча и огрызаясь друг на друга. В конце концов хищники объединились в две огромные стаи: справа от уламров двигались волки, слева – собаки. Волки были выше ростом и мускулистее, но собаки значительно превосходили их количеством.

В сгущающихся сумерках глаза хищников сверкали все ярче и ярче. Нао, Нам и Гав видели со всех сторон множество зеленых огоньков, перемещавшихся с места на место подобно светлячкам. Время от времени молодые воины отвечали на злобный визг и вой преследователей протяжным боевым криком, после чего фосфоресцирующие зеленые точки поспешно удалялись в темноту.

Вначале хищники держались на расстоянии полета копья, но чем плотнее становился сумрак, тем ближе они подступали. Уламры отчетливо слышали теперь позади себя мягкий шорох бесчисленных лап. Собаки оказались более предприимчивыми; некоторые из них обогнали людей и преградили им путь. Тогда волки, опасаясь, что собаки опередят их, двинулись на соперников с раздирающим душу воем. Казалось, между двумя стаями вот-вот вспыхнет драка. Собаки, тесно сомкнув ряды и хорошо сознавая свое численное превосходство, готовились оказать упорное сопротивление, в то время как волки, терзаемые голодом, сводившим их внутренности, не могли сдержать яростного нетерпения.

Освещенные последними отблесками серого сумеречного света, обе стаи стояли друг против друга, ощетинившись и угрожающе рыча.

Но схватки не произошло. Несколько собак, очевидно самые голодные, кинулись снова вслед за людьми; их примеру последовали остальные. Погоня возобновилась.

Это упорное преследование в конце концов начало всерьез волновать уламров. В ночной темноте перед лицом такого огромного количества противников опасность становилась смертельной.

Группа собак опередила Гава, который шел слева, и одна из них, ростом с доброго волка, вдруг остановилась, оскалила блестящие клыки и прыгнула на юношу. Гав нервным движением метнул в нее копье. Копье вонзилось в плечо животного, и собака завертелась на месте, жалобно визжа. Гав прикончил ее ударом палицы.

На предсмертный вопль собаки сбежались ее сородичи. Чувство солидарности у них было развито сильнее, чем у волков, и, если одной из собак угрожала опасность, стае случалось противостоять даже крупным хищникам.

Опасаясь, что собаки нападут на уламров всей стаей, Нао, чтобы устрашить их, приказал Наму и Гаву приблизиться. Втроем, плечом к плечу, они стояли перед рычащей сворой. Собаки, озадаченные таким неожиданным отпором, сбились в тесную кучу. Нао хорошо знал, что стóит одной из них кинуться на них, как тотчас же вся стая последует ее примеру. Тогда кости уламров забелеют на равнине…

Вдруг Нао резким движением метнул дротик; ближайшая собака свалилась на землю с пробитой грудью. Схватив ее за задние лапы, сын Леопарда швырнул труп в стаю волков, заходивших справа. Запах крови ударил в нос изголодавшимся волкам, и они мгновенно растерзали на части так легко доставшуюся добычу. В ту же секунду собаки, забыв про людей, с яростным рычанием кинулись на волков…

Не дожидаясь исхода битвы, уламры бросились наутек. Колыхавшийся впереди туман указывал на близость реки, и в просветах его Нао уже различал блестящую поверхность воды.

Два или три раза Нао останавливался, чтобы сориентироваться в темноте, и наконец, указав рукой на какую-то сероватую массу, возвышавшуюся у самого берега, радостно крикнул:

– Теперь собаки и волки не страшны Нао, Наму и Гаву!

Это был гранитный утес, имевший форму почти правильного куба. Высота его раз в пять превышала рост человека. Подъем на утес был возможен только с одной стороны. Нао с давних пор знал о существовании этого утеса. Он быстро поднялся на его вершину, Нам и Гав следовали за ним. Вскоре все трое очутились на широкой площадке, где свободно могли разместиться тридцать человек.

На равнине, во мраке ночи, волки продолжали яростно сражаться с собаками. Злобный вой, рычание и жалобный визг разносились далеко вокруг.

Уламры облегченно вздохнули, радуясь, что находятся вне опасности.

Затрещали, разгораясь, сухие сосновые ветви, заплясали алые языки пламени, рыжий дым столбом поднялся вверх, и широкий круг света озарил безмолвные ночные воды. По обе стороны утеса тянулась голая полоса песчаного берега; заросли тростника, тополей и ольхи начинались лишь на расстоянии нескольких десятков локтей. Ни одно живое существо не могло подойти к подножию утеса незамеченным.

Ночные животные бежали от Огня и прятались либо, наоборот, привлеченные светом, устремлялись к нему. Две совы с унылым криком взлетели с верхушки большой осины; целый рой летучих мышей закружился вокруг костра; стайка скворцов унеслась на противоположный берег реки; испуганные утки покинули освещенное место и перебрались в тень; множество рыб всплыло из глубины реки и уставилось на свет. Багряные отблески костра осветили коренастого, сердито фыркавшего кабана, пробегавшего мимо лося с могучими рогами, круглую голову рыси с треугольными ушами и горящими красноватым огнем глазами, притаившейся в ветвях старого ясеня.

Наслаждаясь теплом и покоем, уламры молча ели жареное мясо. Становище близко! Лишь один день пути отделял их теперь от берегов Большого болота.

Нам и Гав думали о встрече, которую окажет им племя. Уламры по достоинству оценят мужество, стойкость и выносливость, проявленные юношами во время похода, и будут отныне считаться с ними, как со зрелыми воинами.

Нао думал о Гаммле, о Фауме, о том, что теперь он станет вторым вождем племени, помощником Фаума…

Полные радужных надежд, они забыли обо всех опасностях, которым подвергались во время долгого странствования. Все мысли их были устремлены в будущее. Мир, окружающий их, был обширен, нов и молод, и сами они были молоды и полны сил. Им казалось, что они будут жить вечно, что им не страшны теперь ни дикие звери, ни голод, ни холод, ни грозные силы враждебной природы…

Громовый рев внезапно разорвал ночную тишину. Кабан ринулся в заросли и исчез. Лось умчался как вихрь, закинув на спину тяжелые рога. Сотни живых существ, таившихся в ночи, вздрогнули и затрепетали… На опушке осиновой рощи появилась гигантская черная тень, и Нао еще раз увидел пещерного льва. Хищник бесшумно крался вдоль берега, но все живое уже бежало перед ним. Он был один в ночном мраке.

Огромный зверь беспокойно озирался по сторонам. Он хорошо знал проворство, сообразительность, остроту обоняния и осторожность тех существ, которые должны были стать его добычей. В этом краю, где его сородичи уже почти вымерли, гораздо холоднее, чем на юге, и дичь здесь попадается реже. Добывать пропитание с каждым днем становится трудней, и жестокий голод день и ночь терзает могучего зверя.

Несмотря на высоту и неприступность утеса, Нао невольно содрогнулся от страха. Он подбросил сучьев в костер и взял в руки палицу. Нам и Гав также приготовились к бою. Все трое прижались к скале, чтобы лев не заметил их.

Пещерный лев остановился и с удивлением посмотрел на свет, льющийся с вершины утеса. Лев понимал, что это не дневной и не сумеречный свет. В его мозгу проносились смутные образы пожара, охватившего саванну, дерева, опаленного молнией, зажженных людьми костров, которые он видел в тех краях, откуда его прогнали голод и засуха. Он зарычал и осторожно подошел к утесу, втягивая воздух расширившимися ноздрями.

Лев чувствовал слабый запах дыма и еще более слабый запах жареного мяса; запаха человека не было слышно совсем. Он рассеивался, не успев опуститься до земли, и легкий ветерок относил его к реке. Хищник видел только причудливую игру красноватых языков пламени, то поднимающихся столбом к небу и разбрасывающих снопы искр, то расстилающихся по земле и меркнущих в густых клубах дыма. Эта буйная пляска Огня ничего не говорила огромному хищнику; она не напоминала ему ни о добыче, ни о победах над врагом.

Тоска и разочарование овладели великаном. Он раскрыл свою огромную пасть, издал глухой жалобный рев, затем медленно удалился в темноту на поиски другой добычи.

– Ни один зверь не страшен нам! – с вызывающим смехом крикнул ему вслед Нао.

Между тем Нам, повернувшись спиной к костру, следил за какими-то тенями, мелькавшими на противоположном берегу реки среди тополей и сикомор. Вдруг он вздрогнул и, вытянув руку вперед, прошептал:

– Сын Леопарда! Там люди!

Холодок пробежал по спине Нао. Он стал напряженно вглядываться в ночной мрак. Гав последовал его примеру, напрягая все свои чувства. Но берега реки были по-прежнему пустынны. Слышалось только журчание воды да шелест ветвей и трав.

– Не ошибся ли Нам? – спросил Нао.

Молодой воин уверенно ответил:

– Нам не мог ошибиться… Он видел человеческие фигуры среди стволов тополя. Их было двое.

Нао больше не сомневался. Сердце его трепетало то от страха, то от радостной надежды.

– Мы уже в стране уламров, – тихо сказал он. – Нам, наверное, видел охотников или разведчиков, высланных Фаумом.

Он поднялся на ноги и встал во весь рост на вершине утеса. К чему прятаться в тени? Ведь люди, кем бы они ни были – друзьями или врагами, – отлично понимали, что означает костер на вершине утеса.

Звучный голос разбудил тишину ночи:

– Я – Нао, сын Леопарда! Я завоевал для уламров Огонь! Пусть посланцы Фаума покажутся!

Но тьма оставалась непроницаемой. Даже ветерок затих и не слышно было рева хищников. Только Огонь потрескивал в ночной тишине и звучал несмолкаемый голос речных вод.

– Пусть покажутся посланцы Фаума! – повторил Нао. – Пусть посмотрят, пусть узнают Нао, Нама и Гава! Пусть будут желанными гостями у костра!

Они стояли втроем перед пылающим костром, и силуэты их четко выделялись на багровом фоне пламени. Нао издал призывный крик уламров.

Тишина. Никто не отозвался на призыв. Нао подождал еще немного, чувствуя, как кровь медленно отливает от щек и мрачное предчувствие овладевает всем его существом. Потом сказал глухо:

– Это враги!

Нам и Гав и сами догадались об этом. Радость, только что владевшая ими, рассеялась как дым.

Значит, не все дурное осталось позади… Новая опасность, возникшая перед уламрами в ту ночь, когда родное становище было так близко, представлялась юношам особенно грозной. Она казалась еще ужасней, оттого что исходила от самых коварных врагов – людей. В этой местности, соседствовавшей с Большим болотом, Нао рассчитывал встретить только своих соплеменников. Откуда же здесь взялись чужие люди? Неужели победители Фаума снова напали на уламров за время их отсутствия? Неужели родное племя уничтожено, стерто с лица земли?

Нао представил себе Гаммлу убитой или взятой в плен. Он стиснул зубы, чтобы не застонать, и погрозил тяжелой палицей противоположному берегу, затем, полный мрачных мыслей, опустился на землю у костра, не сводя глаз с того места, где Нам заметил тени людей.

Завеса туч внезапно разорвалась на востоке, и в просвете показалась луна в последней четверти. Окутанная красноватой дымкой, она висела совсем низко, над самой саванной. Слабый свет ее, озарив окрестности, сделал невозможным бегство, которое лихорадочно обдумывал Нао, не знавший ни численности невидимых врагов, ни места, где они скрывались…

Вдруг Нао вздрогнул всем телом и подался вперед. Среди деревьев на том берегу промелькнул силуэт человека. Как ни мимолетно было его появление, сын Леопарда сразу узнал эту широкоплечую, коренастую фигуру с непомерно длинными руками, и страшное предчувствие, словно острие копья, пронзило его сердце. Теперь Нао был уверен, что люди, скрывающиеся в тростниках напротив утеса, – это его соплеменники, это уламры. Но он сто раз предпочел бы увидеть перед собой пожирателей людей или рыжих карликов. Потому что в человеке, показавшемся на мгновение среди ветвей, он безошибочно признал косматого Агу.

Глава десятая

Косматый Агу

За несколько секунд Нао мысленно пережил снова страшную сцену, когда Агу и его Косматые братья предстали перед Фаумом, обещая завоевать Огонь для племени. Угроза светилась в их выкатившихся, налитых кровью глазах, дикая сила и неумолимая жестокость сквозили в каждом движении. Племя слушало их, содрогаясь от страха.

Каждый из косматых братьев мог с успехом противостоять в бою могучему Фауму. Хитрые, ловкие и бесстрашные, с волосатыми, словно у серого медведя, торсами и огромными руками, твердыми, как ветви старого дуба, спаянные нерушимым братским союзом и привыкшие сражаться всегда плечом к плечу, эти трое были опаснее десятка отборных воинов. Вспомнив всех, кого они убили или искалечили, Нао почувствовал, как безграничная ненависть закипает в его груди.

Как победить их? Он, сын Леопарда, по силе считал себя равным самому Агу; после всех одержанных им побед он был уверен в этом. Но Нам и Гав выглядели перед братьями Агу, как леопард перед пещерным львом…

Несмотря на вихрь мыслей, кружившихся в голове, Нао мгновенно принял решение. Он размышлял не дольше, чем застигнутый врасплох олень перед первым прыжком.

– Нам спустится первым! – приказал он. – За ним последует Гав. Они захватят с собою только копья и дротики, а палицы Нао сбросит им, когда они очутятся у подножия утеса. Нао один понесет плетенки с Огнем.

Да, несмотря на волшебные камни, полученные от людей племени ва, Нао не мог заставить себя расстаться с завоеванным у кзамов Огнем!

Понимая, что все спасение их в быстроте и надо во что бы то ни стало выиграть время у Агу и его братьев, Нам и Гав проворно собрали оружие и начали спускаться вниз. Нам полз первым; за ним, на расстоянии десятка локтей, следовал Гав.

Спуск оказался неизмеримо труднее подъема; колеблющиеся пятна света и тени то и дело обманывали зрение. Приходилось прижиматься всем телом к скале, нащупывая в пустоте невидимые выступы и трещины, за которые можно было уцепиться рукой или ногой.

Нам не успел еще коснуться ногой земли, как из зарослей тростника послышался резкий крик совы. Ему ответили с двух сторон протяжный голос оленя и низкий, мычащий голос выпи.

Нао, склонившийся над краем площадки, увидел, как из камышей выскочил Агу. Он мчался как вихрь. Секундой позже из темноты показались его братья – один с юга, другой с востока.

Нам уже спрыгнул на землю.

Мучительное сомнение овладело Нао: он не знал, следует ли сбросить Наму палицу или приказать юноше вернуться обратно. Нам был подвижнее сыновей Зубра, но дротик или копье, брошенные могучей рукой, могут настигнуть его на бегу…

Раздумье Нао было коротким.

Он крикнул:

– Я не сброшу палицу Наму… Она только помешает ему бежать! Пусть Нам бежит к племени! Пусть он скажет уламрам, что мы ждем их здесь, что мы завоевали Огонь!

Нам повиновался, весь дрожа от страха. Он сознавал, как ничтожны его силы перед грозной силой косматых братьев, которые мчались к нему с двух сторон. Пробежав несколько шагов, Нам вдруг оступился и упал, однако тут же вскочил на ноги и хотел бежать дальше. Но Нао, видя, что юноше грозит гибель, поспешно приказал ему вернуться.

Косматые братья были уже совсем близко. Нам только начал взбираться на скалу, когда один из них на ходу метнул дротик, вонзившийся в плечо юноши. Другой с яростным криком бросился на сына Тополя, чтобы поразить его. Но Нао был начеку: схватив большой камень, он со страшной силой швырнул его вниз. Камень описал во мраке дугу и ударил нападающего в бедро. Послышался хруст сломанной кости, и косматый упал. Однако, прежде чем сын Леопарда успел схватить второй камень, раненый, рыча от боли и ярости, исчез в густом кустарнике. Наступила тишина. Агу подошел к своему брату и стал осматривать его рану. А Гав тем временем помог Наму вскарабкаться на площадку утеса, где во весь рост стоял Нао. Освещенный двойным светом луны и костра, сын Леопарда держал над головой тяжелую глыбу гранита, готовый со всего размаха бросить ее в нападающих.

Голос его мощно зазвучал над равниной:

– Разве сыновья Зубра не принадлежат к тому же племени, что Нао, Нам и Гав? Почему они напали на нас, как на смертельных врагов?

Косматый Агу в свою очередь выступил из темноты. Издав боевой клич, он ответил:

– Агу будет считать вас своими друзьями, если вы уделите ему частицу вашего Огня. Если же Нао не отдаст Огня, Агу будет преследовать Нао, как лев оленя!

Хриплый смех вырвался из его груди, такой широкой, что на ней могла свободно улечься пантера.

Сын Леопарда возмущенно закричал:

– Нао в тяжелой борьбе завоевал Огонь у людоедов! Он подарит Агу Огонь только после того, как соединится с племенем!

– Сыновьям Зубра Огонь нужен сейчас, – возразил Агу. – Тогда Агу получит Гаммлу, а сыну Леопарда будет принадлежать двойная часть охотничьей добычи…

Нао задрожал от бешенства:

– Почему Агу хочет получить Гаммлу? Он не сумел завоевать Огонь!

– Агу сильнее Нао. Он вспорет ваши животы топором и раздробит черепа палицей!

– Нао победил серого медведя и тигрицу. Он убил десять людоедов кзамов и двадцать рыжих карликов. Нао сам убьет Агу!

– Если Нао не боится Агу, пусть он спустится на равнину!

– Если бы Агу был один, Нао не побоялся бы сразиться с ним!

Хохот Агу был похож на рычание дикого зверя:

– Никто из вас не увидит больше берегов Большого болота!

Противники умолкли. Нао с грустью смотрел на неокрепшие еще тела своих юных спутников и сравнивал их с мощным телосложением сыновей Зубра. Силы были неравны. Между тем первое столкновение с Агу кончилось явно в пользу сына Леопарда. Нам, правда, был ранен, но зато один из косматых братьев выбыл из строя, во всяком случае, не мог теперь преследовать убегающего противника.

Кровь текла из плеча Нама. Нао засыпал рану пеплом от костра и прикрыл целебными травами. Не спуская глаз с врагов, он напряженно обдумывал план дальнейших действий. Сын Леопарда не надеялся обмануть бдительность Агу и его братьев: зрение, слух и обоняние были у них великолепные. Сила и хитрость, ловкость и подвижность – всеми этими качествами они обладали в превосходной степени. Правда, бегали они несколько медленнее, чем Нам или Гав, но зато лучше владели своим дыханием.

Только сам Нао бегал быстрее их и мог соперничать с косматыми братьями в выносливости.

Мысли беспорядочно роились в голове Нао, постепенно приобретая последовательность и связность. Он уже видел в своем воображении все перипетии предстоящего бегства и сражения. Мысленно сын Леопарда был весь в действии, в то время как сидел еще на корточках перед угасающим костром, освещенный багровыми отблесками пламени. Наконец он поднялся с места; хитрая улыбка промелькнула на его губах. Притопнув от нетерпения ногой, словно молодой конь, он стал приводить в исполнение созревший в голове план.

Прежде всего надо было погасить костер, чтобы в случае поражения Огонь не достался сыновьям Зубра. Тогда, что бы ни случилось, Агу не получит ни Гаммлы, ни тройной доли в охотничьей и боевой добыче.

Нао бросил в реку пылающие головни и с помощью Нама и Гава убил Огонь землей и камнями. Он сохранил ему жизнь только в одной плетенке. Затем он отдал приказ спускаться. На этот раз шествие должен был открывать Гав. На высоте двойного роста человека утес имел уступ, достаточно широкий для того, чтобы на нем можно было стоять и метать копья и дротики. Нао приказал Гаву ждать его там.

Юноша быстро повиновался и, достигнув уступа, подал Нао условленный сигнал.

Сыновья Зубра также приготовились к сражению. Агу стоял лицом к утесу, держа наготове копье. Раненый брат его, прислонившись спиной к дереву, сжимал в руках оружие. Третий сын Зубра, Краснорукий Роук, ходил взад и вперед перед самым утесом, потрясая палицей.

Нао, вооруженный дротиком, стоял на краю площадки и, перегнувшись через край ее, следил за каждым движением противников. Улучив момент, когда Роук близко подошел к утесу, он метнул дротик. Описав в воздухе кривую, длина которой поразила косматых братьев, дротик упал на землю, не долетев до цели на какой-нибудь десяток локтей. Камень, брошенный тут же Нао, упал еще ближе, но все-таки не задел Роука.

Краснорукий насмешливо крикнул:

– Сын Леопарда слеп и неискусен!

Он с презрением поднял кверху правую руку, вооруженную палицей. Тогда Нао молниеносно схватил с площадки заранее приготовленное оружие – метательный снаряд, подаренный ему женщиной – вождем ва, – и стал быстро вращать его над головой. Роук, не видя в этом движении ничего, кроме угрозы, пренебрежительно усмехнулся и снова зашагал взад и вперед. Он не заметил, как Нао, раскрутив снаряд, выпустил из него дротик, а когда услышал его свист в воздухе, было уже поздно: дротик впился ему в кисть правой руки, между большим и указательным пальцем. Взвыв от боли, Роук выронил палицу.

Агу и его косматые братья оцепенели от удивления. Они не понимали, как Нао мог бросить дротик на такое огромное расстояние. Чувствуя себя беспомощными перед таинственным оружием противника, они отступили. Роук вынужден был взять палицу в левую руку.

Между тем Нао, воспользовавшись замешательством сыновей Зубра, помог Наму спуститься. Шесть человек стояли теперь на равнине лицом к лицу и следили друг за другом, полные затаенной ненависти.

Нао, не теряя времени, двинулся вправо, где проход был шире и дорога лучше. С этой стороны путь ему преграждал Агу. Его круглые глаза подстерегали каждое движение сына Леопарда.

Агу умел необычайно искусно уклоняться от брошенного в него копья или дротика. Он медленно приближался к Нао, надеясь, что тот понапрасну израсходует на него свой запас метательного оружия, а тем временем подоспеет Роук, который мчался со всех ног на подмогу.

Но Нао не стал дожидаться приближения Агу. Он внезапно отступил и бросился в сторону, угрожая третьему брату, который по-прежнему стоял около дерева, опираясь на топор. Маневр Нао заставил Роука и Агу податься к западу, оставляя свободным широкий проход. Нао, Нам и Гав устремились в него. Теперь они могли спасаться бегством, не боясь быть окруженными противником.

– Сыновьям Зубра не видать Огня! – торжествующе воскликнул Нао. – И сын Леопарда получит Гаммлу!

Перед молодыми воинами лежало открытое пространство. Ничто не мешало им теперь добраться до становища, избежав боя с сыновьями Зубра. Но Нао понимал, что должен, пусть даже рискуя жизнью, этой же ночью покончить с косматыми братьями. Двое сыновей Зубра были ранены. Уклониться сейчас от схватки значило дать им возможность выздороветь. А тогда опасность снова нависнет над ним, еще более зловещая и грозная.

Несмотря на рану, Нам бежал наравне с Гавом и Нао и значительно опередил преследователей. Когда расстояние между беглецами и косматыми братьями достигло тысячи локтей, Нао передал плетенку с Огнем Гаву и сказал:

– Бегите на запад, не останавливаясь. Нао догонит вас!

Юноши послушались и продолжали бег с прежней скоростью. Нао замедлил шаг. Через некоторое время он обернулся лицом к косматым братьям и погрозил им копьем.

Агу и Роук бежали прямо на него. Когда расстояние между сыном Леопарда и противниками сократилось до сотни локтей, он вдруг кинулся в сторону и, сделав крюк, понесся во всю мочь обратно к реке.

Агу сразу разгадал его план. Испустив дикий рев, он вместе с Роуком бросился назад, на помощь раненому брату.

Вначале отчаяние придавало ему прыти, и Агу почти не отставал от Нао. Но долго бежать с такой скоростью он при своем тяжеловесном сложении не мог. Сын Леопарда, будто созданный для быстрого бега, скоро оставил Агу далеко позади. Когда Нао добежал до утеса и очутился лицом к лицу с третьим братом, Агу и Роук были еще в трехстах шагах от него.

Третий сын Зубра бесстрашно ждал нападения. Он бросил в Нао копье, но промахнулся, и Нао ринулся на него, как лев. Однако косматый, хоть и раненный в бедро, был все же опасным противником, и Наму или Гаву не удалось бы, конечно, справиться с ним. Но, замахнувшись палицей на высокого Нао, он не рассчитал своих сил: удар был так силен, что сын Зубра не устоял на одной ноге и качнулся вперед. В то же мгновение палица Нао словно молния обрушилась на затылок врага и свалила его на землю. Второй удар переломил косматому позвоночник…

Агу был уже в ста шагах от места схватки; Роук, ослабевший от потери крови, которая обильно текла из раны на правой руке, и менее быстрый, чем Агу, отстал от него шагов на полтораста. Ослепленные яростью, словно носороги, они мчались прямо на сына Леопарда, забыв обо всем на свете, кроме темного голоса крови, который гнал их на помощь погибающему брату…

Поставив ногу на грудь побежденного, Нао высоко поднял палицу и ждал приближения сыновей Зубра. Агу был уже в трех шагах; он с ходу ринулся в атаку… Нао уклонился от удара, пропустил Агу и бросился к Роуку, держа палицу в обеих руках. Оттолкнув неловко поднятый левой рукой топор, которым Роук пытался защититься от удара, палица Нао с размаху опустилась на незащищенный череп. Второй противник свалился на землю бездыханным.

Снова уклонившись от прямого боя с Агу, Нао насмешливо крикнул:

– Где твои братья, сын Зубра? Нао убил их обоих так же, как убил серого медведя, тигрицу и пожирателей людей. Видишь, Нао свободен как ветер! Ноги его быстрее твоих, а легкие неутомимы, как у оленя!

Нао отбежал еще дальше, остановился и, глядя на приближавшегося Агу, снова крикнул:

– Нао не хочет больше бежать! Этой ночью он либо убьет тебя, либо сам погибнет от твоей руки!

Он метнул копье в сына Зубра. Но к Агу уже вернулась обычная осторожность; он замедлил свой бег, не спуская глаз с Нао. Копье просвистело в воздухе над самой головой пригнувшегося к земле Агу.

– Сейчас сын Леопарда умрет! – проревел косматый.

Он не спешил больше, зная, что противник волен принять бой или отказаться от него и что, если Нао захочет убежать, ему все равно не догнать его. Агу медленно подвигался вперед, часто останавливаясь. В каждом движении его чувствовался опытный боец, палица которого несет смерть противнику.

Несмотря на гибель своих братьев, Агу не боялся рослого, плечистого и стройного Нао. Агу был самым сильным из сыновей Зубра и до сих пор не знал поражений; ни человек, ни животное никогда еще не уходили живыми от его палицы.

Подойдя на близкое расстояние, Агу метнул копье. Он не надеялся ранить Нао и нисколько не был обескуражен, увидев, что тот уклонился от костяного острия. Сам он так же легко избегнул дротика, брошенного Нао.

Теперь у обоих противников оставались только палицы. Они одновременно поднялись над головами. Обе были из крепкого узловатого дуба. На длинной палице Агу виднелось целых три узла. От долгого употребления она казалась отполированной и блестела при свете луны. Палица Нао была ровнее, массивнее и короче.

Агу первым нанес удар, но не вложил в него и половины своей чудовищной силы. Это была лишь проба – не так просто рассчитывал он расправиться с сыном Леопарда. Нао слегка отклонился в сторону и ловко отбил удар. Палицы сшиблись в воздухе со зловещим треском. Внезапно Агу прыгнул вправо. Зайдя во фланг противнику, он взмахнул палицей, держа ее обеими руками, и нанес сыну Леопарда страшный удар, в полную меру своей мощи и ярости. Таким ударом он всегда убивал наповал человека и зверя. Однако на этот раз узловатая палица сына Зубра встретила… пустоту, а через мгновение палица Нао отбросила ее в сторону, как соломинку. Удар был так сокрушителен, что сам Фаум не устоял бы. Но кривые, волосатые ноги Агу, казалось, вросли в землю, как корни столетнего дуба, и он лишь слегка откинулся назад, даже не пошатнувшись.

Противники снова стояли лицом к лицу, не получив ни единой царапины, словно схватка еще не начиналась. Но теперь каждый по достоинству оценил силу и ловкость соперника, и оба знали, что малейшая оплошность, малейшее неосторожное движение может стоить им жизни.

Агу, испустив хриплый рев, вторично бросился в атаку. Вся колоссальная сила его, казалось, сосредоточилась в могучих руках. Он с размаху опустил палицу, желая сокрушить вдребезги противника, но сын Леопарда отпрянул вправо, подставив под удар свое оружие, и палица Агу лишь скользнула вдоль его тела. Однако один из узлов ее успел разорвать кожу на плече молодого воина. Кровь хлынула струей, обагрив руку. Увидев кровь, Агу, уверенный, что теперь победа над противником, которого он приговорил к смерти, обеспечена, взмахнул палицей и с ужасающей силой опустил ее… Нао еще раз молниеносно отскочил, и Агу, увлеченный силой удара и тяжестью палицы, подался всем телом вперед, едва не упав на колени. В ту же секунду палица Нао опустилась на его затылок, и череп сына Зубра хрустнул. Огромное косматое тело пошатнулось… Второй удар свалил его на землю…

– Гаммла не будет твоей! – торжествующе крикнул сын Леопарда. – Ты не увидишь больше ни племени, ни Большого болота, не согреешь свое тело у жаркого Огня!

Агу, шатаясь, поднялся на ноги. Голова его была в крови, правая рука висела бессильно, словно сломанная ветвь дуба, колени подгибались… Но бешеная, неутолимая злоба по-прежнему горела зеленым огнем в маленьких, глубоко посаженных глазах. Левой здоровой рукой он сжимал палицу. Однако, прежде чем сын Зубра успел взмахнуть ею, Нао выбил палицу из его руки, отбросив ее далеко в сторону.

Склонив голову, Агу ждал смерти. Он уже считал себя мертвым, ибо понимал, что поражение – это смерть. С гордостью вспомнил он всех, кого убил за свою долгую жизнь, прежде чем умереть самому.

– Агу не щадил своих противников, – свирепо пробормотал он. – Агу не оставлял в живых тех, кто оспаривал у него добычу. Все уламры трепетали перед ним…

Стоя на пороге смерти, он не только не испытывал раскаяния в том, что ни разу в жизни не пожалел хоть одно живое существо, но, наоборот, злобно радовался своей жестокости. Он не просил пощады и не застонал, когда палица сына Леопарда опустилась на его голову в последний раз, и он как подкошенный рухнул на землю…

Покончив с Агу, Нао оперся на палицу и, вздохнув всей грудью, огляделся по сторонам. У ног его лежали поверженные враги. И сыну Леопарда вдруг показалось, что вся сила косматых братьев перешла к нему. Повернувшись лицом к реке, он слушал громкие удары сердца в своей груди и думал, что будущее принадлежит теперь ему.

Глава одиннадцатая

Во тьме веков

Каждый вечер уламры со страхом ждали захода солнца. В безлунные ночи, когда на небе мерцали одни звезды, и в ненастную погоду, когда диск луны скрывался за облаками и непроглядная тьма окутывала землю, они чувствовали себя странно ничтожными и бессильными. Сбившись в кучу в глубине сырой пещеры или под навесом скалы, дрожа от холода и страха, они с тоской всматривались в темноту и мечтали об Огне, который в былые дни согревал их и охранял от всех врагов.

Дозорные, оберегавшие покой племени, всю ночь держали оружие наготове. Постоянное напряжение и тревога изнуряли их души и тела; они знали, что ночные хищники могут схватить их прежде, чем они сумеют пустить в ход свое оружие.

Несколько дней назад медведь задрал одного воина и двух женщин. Волки и леопарды унесли троих детей. Многие уламры страдали от ран, полученных во время ночных схваток с хищниками.

Надвигалась зима. Северный ветер колол обнаженную кожу острыми иглами; по ночам все чаще начинал покусывать мороз. Вождь племени Фаум после жестокой битвы со львом перестал владеть правой рукой. Искалеченный и ослабевший от потери крови, он сразу лишился авторитета в глазах уламров, которые превыше всего ценили в человеке физическую силу. Постепенно они перестали повиноваться Фауму, и раскол в племени с каждым днем возрастал. Гум отказывался выполнять распоряжения вождя; Му хотел быть первым среди уламров. У обоих нашлись приверженцы, и лишь небольшая горсточка воинов оставалась верной Фауму.

Однако дело не дошло еще до вооруженной борьбы. Все слишком устали и измучились, и старый Гоун всю силу своего красноречия употреблял на то, чтобы убедить соплеменников сохранять мир и не растрачивать и без того слабые силы на междоусобицу. Слова его находили отклик в сердцах многих уламров.

С наступлением ночи все особенно остро чувствовали отсутствие шести могучих воинов, отправившихся на поиски Огня. С каждым днем у племени оставалось все меньше надежды вновь увидеть Нао, Нама, Гава и сыновей Зубра. Время от времени Фаум отправлял разведчиков на розыски исчезнувших, но те возвращались обратно, не найдя никаких следов. Отчаяние овладело всеми сердцами: шесть лучших воинов племени погибли от голода, от руки врагов или от когтей диких животных… уламры никогда не увидят больше Огня…

Женщины страдали от отсутствия Огня гораздо сильнее мужчин, но, несмотря на это, все еще не теряли надежды на благополучное возвращение воинов. Их терпение и выдержка благотворно действовали на тех, кто упал духом. Гаммла была самой мужественной и энергичной. Ни холод, ни недостаток пищи не могли подорвать ее здоровье, ослабить ее жизнерадостность. Зимние холода заставили лишь обильнее расти ее волосы, рассыпавшиеся по плечам, словно львиная грива.

Дочь сестры Фаума отлично умела отыскивать съедобные растения. На равнине и среди кустарников, в лесной чаще и в зарослях тростника она находила плоды, грибы, сочные корни растений. Не будь ее, Фаум умер бы от голода в ту страшную пору, когда рана и потеря крови заставили его без движения лежать на подстилке в глубине пещеры. Гаммла легче других уламров обходилась без Огня, но, так же как и все остальные, страстно желала вновь увидеть его. Часто, засыпая, она гадала, кто добудет Огонь: Нао или Агу? Она готова была повиноваться воле Фаума, не представляя даже себе, что можно отказаться стать женой победителя, но хорошо знала: ее жизнь с Агу будет тяжелой и мучительной.

Наступил вечер. Сильный ветер разогнал на небе тучи. Он с диким завыванием клонил к земле увядшие травы, свистел в черных, обнаженных ветвях деревьев. Красный шар солнца, широкий, словно холм, возвышающийся на западе, бросал последние лучи на равнину. В надвигающихся сумерках племя уламров собиралось вместе, чтобы встретить еще одну безрадостную ночь. Движения людей были вялыми и медленными. Вернутся ли опять счастливые дни, когда Огонь, ворча, начнет пожирать сухие ветви, запах жареного мяса разнесется далеко вокруг, а львы, тигры и леопарды со страхом отступят от становища людей, защищенного пылающим костром?

Солнце скрылось за горизонтом. На ясном, холодном небе быстро умирали последние краски дня. Ночные хищники пробуждались в своих логовищах и выходили на охоту.

Гоун, состарившийся на много лет в эти дни невзгод и бедствий, жалобно простонал:

– Гоун – самый старый человек в племени. Он видел взрослыми сыновей своих сыновей. Никогда еще племя уламров не оставалось без Огня! А теперь у него нет Огня, и Гоун умрет, так и не увидев его снова…

Углубление в скале, где ютилось племя, было похоже на пещеру. В теплое время года это было хорошее убежище, но теперь морозный ветер леденил не защищенные Огнем тела.

Гоун продолжал жаловаться:

– Собаки и волки с каждым днем становятся все более дерзкими!

Дрожащей рукой он указывал на неясные тени, украдкой приближавшиеся к становищу с наступлением сумерек. Голоса хищников звучали все громче и грознее. Изголодавшиеся звери возникали один за другим из ночного мрака. Только последние отблески дневного света удерживали их от нападения. Встревоженные стражи, крепче стиснув оружие, шагали по гранитной площадке под холодными звездами.

Внезапно один из них остановился и, вытянув шею, стал смотреть на восток. Двое других тотчас же последовали его примеру. Затем первый крикнул:

– На равнине люди!

Все племя, трепеща, вскочило на ноги. Одни дрожали от страха, у других сердце бурно забилось от надежды. Фаум, вспомнив, что он еще продолжает оставаться вождем, приподнялся с подстилки, на которой лежал, и приказал:

– Пусть все воины возьмутся за оружие!

В эту тревожную минуту было не до распрей. Уламры молча повиновались.

Вождь продолжал:

– Пусть Гум возьмет троих юношей и отправится в разведку навстречу идущим.

Гум медлил, недовольный тем, что потерявший силу вождь осмеливается отдавать ему приказания. Но старый Гоун поспешил вмешаться:

– У Гума глаза леопарда, слух волка и чутье собаки. Он сразу узнает, друзья это или враги!

Польщенный Гум быстро выбрал троих молодых воинов и шагнул в темноту. Часть хищников бросилась вслед за ним. Скоро люди и крадущиеся по их пятам звери исчезли во мраке.

Потянулись томительные минуты ожидания. Племя настороженно прислушивалось к ночным звукам. Вдруг черноту ночи прорезал протяжный крик.

Фаум, вскочив с места, воскликнул:

– Это воины уламров!

В неистовом возбуждении все снова поднялись с мест, даже маленькие дети. Гоун, выражая мысли всех людей племени, сказал:

– Кто же идет: Агу с братьями… или Нао, Нам и Гав?

Новые крики прокатились по равнине.

– Это сын Леопарда! – с затаенной радостью прошептал Фаум.

В глубине души вождь боялся свирепого Агу. Но большинство уламров думало только об Огне. Если Нао принес его племени, они готовы преклониться перед ним. Но если сын Леопарда вернулся с пустыми руками, презрение и ненависть всех уламров обрушатся на неудачника.

Между тем к становищу подкралась стая волков. Последняя краска заката погасла на западе, и сумерки сменились непроглядно темной ночью. Звезды сияли в ледяной высоте неба. Ах, если бы у племени был костер, распространяющий сладостное тепло, согревающий измученные, озябшие тела!

Наконец из темноты показались люди.

Фаум радостно закричал:

– Огонь! Нао несет уламрам Огонь!

Неистовый восторг охватил всех людей от мала до велика. Одни словно оцепенели от радости, не в силах сдвинуться с места, другие прыгали, плясали, размахивая руками и возбужденно крича:

– Огонь снова с нами! Огонь вернулся к племени!

Сын Леопарда держал его в плетенке. Это был крошечный, чуть мерцающий огонек, который без труда мог задуть ребенок своим легким дыханием. Но уламры хорошо знали, какая огромная сила таится в этом слабеньком язычке пламени. Чуть дыша, немые от страха, что он угаснет не разгоревшись, уламры не отрываясь глядели на Огонь.

И вдруг молчание сменилось таким восторженным криком, что волки и собаки в страхе отпрянули в темноту. Все племя теснилось вокруг Нао, не зная, как выразить ему свою благодарность, обожание, безмерную радость.

– Осторожно, не убейте Огонь! – крикнул старый Гоун, когда шум немного утих.

Все в страхе отступили. Нао, Фаум, Гаммла, Нам, Гав и старый Гоун торжественно понесли Огонь в глубину пещеры. Все племя занялось сбором сухой травы, сучьев, ветвей. Когда костер был сложен, Нао поднес к нему слабый огонек. Он скользнул сначала по сухим травинкам, затем, грозно ворча, стал пожирать ветви и сучья. Вскоре высокий столб пламени отодвинул на далекое расстояние ночной мрак, и хищники умчались прочь, охваченные паническим страхом.

Тогда Нао, обратившись к Фауму, сказал:

– Сын Леопарда выполнил свое обещание. Сдержит ли свое слово вождь уламров? – И он указал на Гаммлу, стоявшую у самого костра, в багровых отблесках пламени.

Девушка тряхнула пышными волосами. Гордость за Нао наполняла ее сердце, изгнав из него все сомнения и страхи.

– Гаммла будет женой Нао, – покорно сказал Фаум. – Я сдержу свое слово.

– И Нао станет вождем племени! – смело крикнул старый Гоун.

Он сказал это не из презрения к потерявшему силу Фауму, а для того, чтобы в корне пресечь распри, пагубные для всего племени. В эту торжественную минуту, когда Огонь вернулся к уламрам, никто не осмелится перечить ему.

Племя восторженными криками приветствовало слова старого Гоуна.

Но Нао видел только Гаммлу, ее большие глаза, густые волосы и стройную фигуру. Ему вдруг стало жалко Фаума, который согласился отдать Гаммлу ему в жены. Однако сын Леопарда понимал, что однорукому вождю не под силу одному управлять племенем. Властно подняв руку, он крикнул:

– Нао и Фаум будут вместе править племенем!

Изумленные уламры умолкли, услышав слова Нао. Но больше всех был поражен Фаум. Он почувствовал, как в его суровом сердце впервые в жизни шевельнулось что-то, похожее на нежность к чужому человеку.

Между тем старый Гоун, самый любознательный из уламров, захотел узнать о приключениях, пережитых тремя воинами. Память об этих приключениях была так свежа в мозгу Нао, словно он пережил их вчера. И хотя язык людей в те далекие времена не получил еще достаточного развития и слов в распоряжении рассказчика было мало, зато они производили на слушателей гораздо более сильное впечатление, чем в наши дни. Как зачарованные слушали уламры рассказ сына Леопарда о сражениях с серым медведем, с пещерным львом и тигрицей, с людоедами кзамами и рыжими карликами, о дружбе с мамонтами, о союзе с племенем ва, о голубых людях и, наконец, о недавнем столкновении с пещерным медведем. Однако Нао из осторожности умолчал до поры до времени о чудесных камнях, хранящих в себе Огонь, и об искусстве добывать его с помощью этих камней, которому научили молодого воина люди племени ва.

Треск костра вторил рассказу Нао. Нам и Гав, энергично кивая головами, подтверждали каждое слово рассказчика.

Уламры слушали затаив дыхание.

Когда Нао умолк, старый Гоун торжественно провозгласил:

– Не было среди наших отцов воина, равного доблестью Нао! И не будет ни среди детей наших, ни среди детей наших детей.

Но вот Нао произнес имя Агу, и все уламры вздрогнули, точно деревья перед бурей, ибо все боялись косматых братьев.

– Когда сын Леопарда видел Агу в последний раз? – спросил Фаум, с опаской вглядываясь в темноту.

– Две ночи назад, – ответил Нао. – Сыновья Зубра переправились через реку и появились перед утесом, на котором ночевали Нао, Нам и Гав… Нао сражался с ними…

Воцарилась глубокая тишина. Слышно было только потрескивание Огня в костре и далекий вой ночного хищника.

– …и убил сыновей Зубра! – гордо закончил Нао.

Уламры переглянулись. Радость и сомнение боролись в глубине их сердец.

Наконец Му осмелился задать вопрос, волновавший племя:

– Нао убил всех троих косматых братьев?

Сын Леопарда ничего не ответил. Он молча запустил руку в складки медвежьей шкуры, в которую кутался, вытащил три окровавленные руки и бросил их на землю.

– Вот руки Агу и его братьев! – просто сказал он.

Гоун, Му и Фаум приблизились и осмотрели руки. Они были огромные и волосатые. Нельзя было не узнать их. Все вспомнили, какой страх наводили на племя эти руки в течение долгих лет. Теперь даже самые могучие воины преклонились перед доблестью сына Леопарда. А те, кто был слаб и беспомощен, с радостью готовы были вверить ему свою жизнь. Женщины почувствовали, что их детям ничто больше не угрожает.

Старый Гоун снова выразил общую мысль:

– Теперь уламрам не страшны враги!

Фаум, схватив Гаммлу за волосы, швырнул ее к ногам победителя.

– Вот Гаммла! – сказал он. – Она будет твоей женой. Я отдаю ее тебе, отныне ты – ее господин! Она будет приносить дичь, которую ты убьешь на охоте, и жарить для тебя мясо. А если она ослушается тебя, ты можешь убить ее…

Нао опустил руку на плечо Гаммлы, бережно поднял ее с земли и поставил на ноги рядом с собой… Бесконечная жизнь простиралась перед ними, словно светлая, полноводная река, несущая свои прозрачные воды в туманную даль грядущих столетий.

Пещерный лев

Часть первая

Глава первая

Ун и Зур

Ун, сын Быка, любил бывать в подземных пещерах. Он ловил там слепых рыб и бесцветных раков вместе с Зуром, сыном Земли, последним из племени ва, людей-без-плеч, уцелевшим при истреблении его народа рыжими карликами.

Целыми днями бродили Ун и Зур вдоль течения подземной реки. Часто берег ее был всего лишь узким каменным карнизом. Иногда приходилось пробираться ползком по тесному коридору из порфира, гнейса, базальта. Зур зажигал смоляной факел из ветвей скипидарного дерева, и багровое пламя отражалось в сверкающих кварцевых сводах и в стремительно текущих водах подземного потока. Склонившись над черной водой, они наблюдали за плавающими в ней бледными, бесцветными животными, затем шли дальше, до того места, где дорогу преграждала глухая гранитная стена, из-под которой с шумом вырывалась подземная река. Подолгу простаивали Ун и Зур перед черной стеной. Как хотелось им преодолеть эту таинственную преграду, на которую натолкнулось племя уламров шесть лет назад, во время своего переселения с севера на юг.

Ун, сын Быка, принадлежал, согласно обычаю племени, брату матери. Но он отдавал предпочтение своему отцу Нао, сыну Леопарда, от которого унаследовал мощное сложение, неутомимые легкие и необычайную остроту чувств. Его волосы падали на плечи густыми жесткими прядями, словно грива дикого коня; глаза были цвета серой глины. Огромная физическая сила делала его опасным противником. Но еще больше, чем Нао, Ун склонен был к великодушию, если побежденный лежал перед ним, распростершись на земле. Поэтому уламры, отдавая должное силе и мужеству Уна, относились к нему с некоторым пренебрежением.

Он охотился всегда в одиночку или вместе с Зуром, которого уламры презирали за слабость, хотя никто не умел так искусно находить камни, пригодные для добывания огня, и изготовлять трут из мягкой сердцевины дерева.

У Зура было узкое, гибкое, как у ящерицы, тело. Плечи его были так покаты, что руки, казалось, выходили прямо из туловища. Такими выглядели с незапамятных времен все ва – племя людей-без-плеч. Зур думал медленно, но ум его был более изощренным, чем у людей племени уламров.

Зур любил бывать в подземных пещерах еще больше, чем Ун. Его предки и предки его предков всегда жили в краях, изобиловавших ручьями и реками, часть которых исчезала под холмами или терялась в глубине горных массивов.

Однажды утром друзья бродили по берегу реки. Они видели, как поднялся над горизонтом багровый шар солнца и золотой свет залил окрестность. Зур понимал, что ему нравится следить за стремительно бегущими волнами; Ун же отдавался этому удовольствию безотчетно. Они направились к подземным пещерам. Прямо перед ними возвышались горы – высокие и неприступные. Крутые, острые вершины нескончаемой стеной тянулись с севера на юг, и нигде между ними не видно было прохода. Ун и Зур, как и все племя уламров, страстно мечтали преодолеть эту несокрушимую преграду.

Более пятнадцати лет уламры, покинув родные места, кочевали с северо-запада на юго-восток. Продвигаясь к югу, они скоро заметили, что чем дальше, тем земля становится богаче, а добыча – обильнее. И постепенно люди привыкли к этому бесконечному путешествию.

Но вот на их пути встала огромная горная цепь, и продвижение племени на юг остановилось. Уламры тщетно искали проход среди неприступных каменных вершин.

Ун и Зур присели отдохнуть в камышах, под черными тополями. Три мамонта, огромные и величественные, шествовали вдоль противоположного берега реки. Видно было, как пробегают вдали антилопы; носорог показался из-за скалистого выступа. Волнение овладело сыном Нао. Как хотелось ему преодолеть пространство, отделяющее его от добычи! Вздохнув, он поднялся и зашагал вверх по течению, сопровождаемый Зуром. Скоро они очутились перед темным углублением в скале, откуда с шумом вырывалась река. Летучие мыши метнулись в темноту, испуганные появлением людей.

Взволнованный внезапно пришедшей ему в голову мыслью, Ун сказал Зуру:

– За горами есть другие земли!

Зур ответил:

– Река течет из солнечных стран.

Люди-без-плеч давно знали, что все реки и ручьи имеют начало и конец.

Синий сумрак пещеры сменился мраком подземного лабиринта. Зур зажег одну из захваченных с собой смолистых веток. Но друзья могли бы обойтись и без света – так хорошо знали они каждый поворот подземного пути.

Целый день шли Ун и Зур по мрачным переходам вдоль течения подземной реки, перепрыгивая через ямы и расселины, а вечером крепко уснули на берегу, поужинав испеченными в золе раками.

Ночью их разбудил внезапный толчок, исходивший, казалось, из самых недр горы. Слышен был грохот падающих камней, треск крошащихся скал. Затем наступила тишина. И, не разобрав спросонья, в чем дело, друзья снова уснули. Но, когда утром они двинулись дальше, путь оказался усеянным обломками скал, которых раньше здесь не было.

Смутные воспоминания овладели Зуром.

– Земля колебалась, – сказал он.

Ун не понял слов Зура и не старался вникнуть в их смысл. Мысли его были короткими и стремительными. Он мог думать только о тех препятствиях, которые возникали непосредственно перед ним, или о добыче, которую он преследовал. Нетерпение его росло, и он все ускорял шаги, так что Зур еле поспевал следом. Задолго до конца второго дня они добрались до того места, где глухая каменная стена обычно преграждала им путь.

Зур зажег новый смолистый факел. Яркое пламя озарило высокую стену, отражаясь в бесчисленных изломах кварцевой породы.

Изумленное восклицание вырвалось у обоих юношей: в каменной стене зияла широкая трещина!

– Это оттого, что земля колебалась, – сказал Зур.

Одним прыжком Ун очутился у края трещины. Проход был достаточно широк, чтобы пропустить человека. Ун знал, какие предательские ловушки таятся в только что расколовшихся скалах. Но нетерпение его было так велико, что он не задумываясь протиснулся в черневшую перед ним каменную щель, настолько узкую, что двигаться вперед можно было с большим трудом. Зур последовал за сыном Быка. Любовь к другу заставила его забыть природную осторожность.

Скоро проход сделался таким узким и низким, что они едва протискивались между камнями, согнувшись, почти ползком. Воздух был жарким и спертым, дышать становилось все трудней… Вдруг острый выступ скалы преградил им путь.

Рассердившись, Ун выхватил из-за пояса каменный топор и ударил им по скалистому выступу с такой силой, словно перед ним был враг. Скала пошатнулась, и юноши поняли, что ее можно сдвинуть с места. Зур, воткнув свой факел в расселину стены, стал помогать Уну. Скала зашаталась сильнее. Они толкнули ее изо всех сил. Раздался треск, посыпались камни… Скала покачнулась и… они услышали глухой звук падения тяжелой глыбы. Путь был свободен.

Передохнув немного, друзья двинулись дальше. Проход постепенно расширялся. Скоро Ун и Зур смогли выпрямиться во весь рост, дышать стало легче. Наконец они очутились в обширной пещере. Ун со всех ног бросился вперед, но вскоре темнота вынудила его остановиться: Зур со своим факелом не поспевал за быстроногим другом. Но задержка была недолгой. Нетерпение сына Быка передалось человеку-без-плеч, и они большими шагами почти бегом двинулись дальше.

Скоро впереди забрезжил слабый свет. Он усиливался по мере того, как юноши приближались к нему. Внезапно Ун и Зур очутились у выхода из пещеры. Перед ними тянулся узкий коридор, образованный двумя отвесными гранитными стенами. Вверху, высоко над головами, виднелась полоска ослепительно-синего неба.

– Ун и Зур прошли сквозь гору! – радостно воскликнул сын Быка.

Он выпрямился во весь свой могучий рост, и гордость от сознания совершенного подвига овладела всем его существом. Зур, более сдержанный от природы, был тоже сильно взволнован.

Узкое ущелье, затерянное в глубине горного массива, мало чем отличалось от подземного лабиринта, из которого они только что выбрались. Уну не терпелось увидеть поскорей открытое пространство. После краткого отдыха друзья снова двинулись в путь.

Ущелье показалось им бесконечным. Когда юноши наконец добрались до выхода из него, день уже клонился к вечеру.

Перед ними простирался обширный горный луг, край которого, казалось, упирался прямо в синий небосвод. Справа и слева грозно высились горы – мрачный каменный мир, застывший и безмолвный с виду, незыблемый, словно вечность…

Солнце садилось среди каменных башен, зубчатых пиков и куполов. Муфлоны то появлялись, то исчезали вдали, у края пропасти. Старый медведь, сидя на гнейсовой скале, подстерегал в тишине добычу. Огромный гриф медленно парил в вышине, под облаками, озаренными вечерним солнцем.

Ун и Зур слышали биение своих взволнованных сердец. Неведомая земля лежала перед ними. Она неудержимо влекла к себе деятельного, жаждущего приключений уламра и задумчивого, полного смутных грез последнего человека-без-плеч.

Глава вторая

Махайрод

[1]

Четырнадцать дней шли по неведомой земле Ун и Зур. Они решили не возвращаться в становище до тех пор, пока не разведают степи и леса, где уламры могли бы найти в изобилии дичь и съедобные растения.

Человек не может постоянно жить в горах. Горы изгоняют его с наступлением зимы; весною земля оживает там гораздо медленней, чем внизу на равнине, уже давно покрытой пышным ковром трав и цветов.

В первые дни пути Уну и Зуру иной раз до самого вечера не удавалось убить какую-нибудь дичь или найти съедобные растения. Но они упорно продолжали двигаться вперед, постепенно спускаясь все ниже и ниже. На девятый день пути еловые леса сменились буковыми рощами; затем появились дубы и каштаны. Их становилось все больше. Ун и Зур поняли, что приближаются к равнине. Звери стали попадаться чаще; каждый вечер свежее мясо и съедобные корни растений жарились на огне костра, и свет звезд, озарявший путников, уже не казался им таким холодным, как высоко в горах.

На четырнадцатый день они достигли подножия горной цепи. Перед ними расстилалась бескрайняя равнина, по которой струились воды огромной реки. Стоя на склоне скалистого отрога, путники жадно смотрели на эту новую, неведомую им землю.

Внизу росли незнакомые деревья: исполинские баньяны, ветви которых образовывали целые рощицы; стройные пальмы с листьями, напоминающими огромные перья; зеленые дубы, взбиравшиеся на склоны холмов; заросли бамбука, подобного гигантской траве. Рассыпанные среди высоких трав и густых кустарников цветы радовали глаз своими яркими красками.

Но Уна и Зура больше интересовали животные. Они то появлялись, то исчезали вдали, среди буйных трав и пышного кустарника, в зарослях древовидных папоротников и высокого бамбука.

Видно было, как проносится среди холмов стадо легконогих антилоп, как бродят по лугам дикие лошади и онагры[2]. Олени и огромные дикие быки – гауры[3] – появлялись из-за поворотов реки; стая диких собак – дхолей – преследовала сайгу. Змеи неслышно скользили среди густых трав; на вершине холма четко выделялись горбатые силуэты трех верблюдов. Павлины, фазаны и попугаи гнездились на опушках пальмовых рощ; обезьяны выглядывали из густых ветвей; гиппопотамы ныряли в реку; крокодилы неподвижно лежали в заводях, словно упавшие в воду стволы деревьев.

Нет, никогда в этом краю уламры не будут испытывать недостаток в свежем мясе для вечерней трапезы у костра!

Ун и Зур стали спускаться по склону скалистого отрога. Воздух делался все теплее и теплее. Скоро стало совсем жарко, горячие камни обжигали ступни босых ног.

Путники думали, что от равнины их отделяет лишь короткий переход. Но расстояние оказалось обманчивым. Внезапно они очутились на краю крутого обрыва.

Крик нетерпения вырвался из груди уламра, но человек-без-плеч сказал:

– Неведомая земля, вероятно, полна опасностей. А у нас мало дротиков. Здесь, на вершине скалы, ни один зверь, пожирающий людей, нас не достанет.

Как бы подтверждая его слова, желтый силуэт льва мелькнул внизу, в расселине скалы. Ун ответил:

– Зур сказал то, что надо было сказать. Прежде чем спуститься на равнину, мы должны запастись дротиками, палицами и копьями, чтобы убивать дичь и побеждать хищников.

Скалы отбрасывали на землю длинные тени; солнечный свет стал желтым, словно мед. Ун и Зур направились к молодому дубу и стали рубить его крепкие ветви, чтобы изготовить необходимое оружие. Они умели делать копья и палицы, обрабатывать рога и кости животных, обтесывать острые кремни и обжигать на огне костра концы дротиков, чтобы те стали твердыми, словно камень. Но с тех пор, как они выбрались из подземного лабиринта, прошло много времени. Топоры их затупились, запас оружия истощился.

Ун и Зур рубили ветви до тех пор, пока солнце не погасло на горизонте подобно гигантскому багровому костру. Затем они собрали рога, кости и кремни, которые принесли с гор.

– Скоро наступит ночь, – сказал Ун. – Мы возобновим работу, когда солнце вернется.

Набрав хворосту, они сложили его в кучу. Зур уже приготовился зажечь костер, а спутник его тем временем насаживал на острый сук заднюю ногу дикой козы.

Внезапный рев заставил их вскочить на ноги. Этот рев одновременно напоминал и грозное рычание льва, и отвратительный хохот гиены. Подойдя к обрыву, они увидели внизу, у подножия скалистого выступа, на расстоянии пятисот шагов незнакомого зверя. Он был ростом с леопарда, красноватой масти, с круглыми черными пятнами на спине и боках. Огромные глаза горели ярче, чем у тигра. Четыре клыка, очень длинные и очень острые, торчали из его пасти, словно сабли. Весь облик зверя свидетельствовал о проворстве и силе.

Ун и Зур понимали, что перед ними зверь из породы плотоядных, но он не напоминал им ни одного из тех хищников, которые встречались по ту сторону гор. Однако вид его не вызывал у юношей больших опасений. Ведь с помощью копья, палицы и дротиков Ун всегда выходил победителем из схватки со зверями одного с ним роста. Он был так же силен и стремителен в борьбе, как Нао, победитель косматых братьев, серого медведя и тигрицы.

Он крикнул:

– Ун не боится красного зверя!

Новый рев, еще более отрывистый и пронзительный, удивил молодых воинов.

– Голос его больше, чем он сам! – заметил Зур. – А зубы острее и больше, чем у всех других пожирателей мяса.

– Ун убьет его ударом палицы!

Внезапно зверь сделал прыжок длиной в двадцать шагов. Нагнувшись над обрывом, Ун увидел другого зверя огромного роста, трусившего рысцой у подножия скалы. У него была гладкая серая, лишенная волос кожа, толстые, как ствол молодого тополя, ноги и огромная тупая морда. Это был гиппопотам-самец, спешивший как можно скорее добраться до реки. Но махайрод – саблезубый тигр – на каждом повороте преграждал ему путь. Гиппопотам останавливался и угрожающе ворчал, разевая свою широкую пасть.

– Красный зверь слишком мал, чтобы убить гиппопотама, – сказал Ун. – Гиппопотам не боится даже льва.

Зур с любопытством следил за происходящим, не говоря ни слова.

Внезапно махайрод сделал гигантский прыжок. Его гибкое краснокожее тело упало на спину гиппопотама, длинные когти вонзились в могучий затылок. Толстокожий гигант, громко крича от боли, устремился к реке. Но острые, словно сабли, зубы хищника уже разорвали его твердую, как дерево, кожу и впились в мясо. Рана на огромной шее росла.

В первые минуты гиппопотам ускорил свой бег. Он не ревел больше; вся энергия его была направлена к одной цели: достичь как можно скорее реки. Там, погрузившись в родные глубокие воды, он залечит свою рану и снова вернется к жизни. Массивные ноги зверя топтали траву, и, хотя тяжелое туловище качалось из стороны в сторону, он мчался вперед с быстротой дикого кабана…

Река была уже близко. Ее влажные испарения, казалось, придали новые силы толстокожему великану. Но безжалостные клыки все глубже впивались в его шею, края раны расширялись, кровь текла обильнее… Вот гиппопотам пошатнулся; его короткие толстые ноги задрожали. Предсмертный хрип вырвался из чудовищной пасти…

Гиппопотам уже достиг прибрежных зарослей тростника, как вдруг внезапное головокружение заставило его остановиться. Медленно, очень медленно гигантская туша повернулась вокруг себя; затем побежденный с глухим коротким ревом рухнул на землю. И тогда махайрод, приподнявшись на своих упругих лапах, издал победный, торжествующий крик, от которого обратились в бегство проходившие вдали буйволы, и принялся пожирать добычу.

Ун и Зур молчали, подавленные. Они чувствовали приближение ночи хищников и смутно догадывались, что земля, на которую они вступили, более древняя, чем та, где кочевали до сих пор уламры. И в этой стране сохранились еще животные, жившие в ту отдаленную эпоху, когда на Земле появились первые люди.

Мрачные тени прошлого, казалось, приближались к юношам вместе с последними отблесками гаснущей зари, а древняя река катила свои багровые волны вдаль, через необозримую равнину.

Глава третья

Огонь в ночи

Восемь дней понадобилось Уну и Зуру, чтобы пополнить запас оружия. Осколки кремней и острые зубы убитых животных служили наконечниками для дротиков. Каждый изготовил себе копье, заканчивающееся острым рогом, и метательный снаряд, с помощью которого можно было послать на большое расстояние дротики и копья. И наконец, из дубового ствола они вырезали себе две массивные палицы. Та, которую взял Ун, была настолько тяжелой, что могла служить защитой от самых крупных хищников.

Кончив работу, Ун и Зур спустились со скалистого обрыва на равнину и, очутившись в саванне, почувствовали себя окончательно отрезанными от родного становища, затерявшегося где-то позади, далеко в горах.

Местность вокруг изобиловала дичью. Достаточно было ненадолго спрятаться в густой траве, чтобы подстеречь дикую козу, аксиса[4] или сайгу. Но Ун никогда не убивал травоядных без нужды. Животное растет медленно, а человек должен есть каждый день. Когда у племени было много пищи, Нао, вождь уламров, запрещал охоту.

Ун и Зур встречали на каждом шагу столько нового, что не переставали удивляться. Они с интересом рассматривали огромного гавиала[5] с невероятно вытянутой мордой; видели, как он покачивается, неподвижный, на поверхности реки или подстерегает добычу где-нибудь на островке либо в прибрежных камышах.

Дриопитеки[6] с их черными руками и человекообразными телами выглядывали из густых ветвей. Дикие быки – гауры – бродили стадами, мощные, словно бизоны, потрясая массивными рогами, способными разорвать грудь тигру и пригвоздить к земле льва. Черные гаялы[7] подставляли солнцу свои мощные тела с выпуклыми загривками. Гепарды то появлялись, то исчезали на опушках лесных чащ. Стая волков, преследуя антилопу-нильгау[8], пробегала вдали, быстрая и зловещая. Дикие собаки – дхоли, – уткнувшись носами в землю, выслеживали добычу или, подняв вверх острые морды, прерывисто выли. Порой перепуганный тапир выскакивал из своего логова и скрывался в тесном лабиринте баньяновых ветвей.

Ун и Зур с расширенными ноздрями, напрягая зрение и слух, осторожно продвигались вперед, стараясь не наступить на кобр, скрывающихся в густой траве, и не разбудить крупных хищников, спящих в своих логовищах или в бамбуковой чаще. Но кругом все было тихо; лишь леопард показался около полудня в углублении скалы. Зеленые глаза его пристально смотрели на приближавшихся людей.

Ун, выпрямившись во весь свой исполинский рост, поднял тяжелую палицу. Но Зур, вспомнив махайрода, удержал руку друга:

– Сын Быка не должен еще сражаться!

Ун понял мысль Зура. Если махайрод оказался опаснее льва, то леопард в этой неведомой стране мог быть сильнее тигра. Нао, Фаум и старый Гоун – самый старший среди уламров – всегда внушали молодым охотникам, что осторожность так же необходима воину, как и храбрость. Надо сначала узнать врага. Однако сын Быка не сразу опустил свою палицу. Он крикнул:

– Ун не боится леопарда!

Но хищник не двинулся с места, и люди беспрепятственно продолжали путь.

Они искали удобное место для ночлега. В этой знойной стране, где ночи, по всей вероятности, кишат хищниками, даже огонь костра не смог бы уберечь путников от грозящей со всех сторон опасности. Уламры хорошо знали, как важно для человека удобное и безопасное жилье. Они умели устраивать у входа в пещеру завалы из каменных глыб, стволов и веток деревьев, могли соорудить убежище на открытом месте или под защитой нависающих скал.

За весь день пути Уну и Зуру не удалось обнаружить на берегу подходящего для ночлега места, и к вечеру они отдалились от реки. Уже показывались первые звезды, когда путники решили наконец остановиться у подножия крутого холма, поросшего редким кустарником и чахлой травой. Выбрав отвесный склон, сложенный из сланцевых плит, Ун и Зур расположились около него, разложив перед собой костер полукругом. Каждый должен был бодрствовать по очереди. Ун, у которого слух был острее, а обоняние тоньше, решил встать на стражу первым, потому что первая часть ночи всегда таит в себе наибольшую опасность.

Ленивый ветерок доносил до ноздрей уламра терпкие запахи зверей и нежный аромат ночных растений. Все чувства юноши были напряжены; сознание неутомимо отмечало ночные шорохи, движения и запахи.

Первыми появились шакалы. Они подкрадывались неуверенными шагами; движения их гибких тел были полны изящества. Огонь костра и притягивал, и пугал их. Они замирали на месте, затем, легко царапая землю острыми коготками, приближались к невиданному чуду. Длинные тени вытягивались за ними; в блестящих глазах отражалось багровое пламя, острые уши чутко прислушивались к ночным звукам. Малейшее движение Уна заставляло их отступать в темноту, слабо повизгивая.

Ун не боялся шакалов. Но их резкий запах мешал ему, заглушая запахи других хищников.

Чтобы не тратить зря дротики, Ун набрал пригоршню камней и стал кидать их через костер. Первый же брошенный им камень заставил шакалов разбежаться.

Затем показались дхоли. Голод придавал им смелость и делал этих небольших зверей опасными. Они бродили стайками, иногда внезапно останавливались или кидались в сторону с глухим ворчанием, которое передавалось от одного к другому, как будто звери переговаривались между собой. Пламя костра остановило их. Любопытные, подобно шакалам, дхоли жадно принюхивались к запаху жареного мяса и человеческих тел.

Когда Ун кидал камни, передние ряды дхолей отступали и сбивались в кучу; угрожающий вой раздавался во мраке. Звери упорствовали: отступив на недосягаемое для камней расстояние, они выслали вперед разведчиков, которые упрямо искали подступы к добыче. Промежуток, остававшийся между краем костра и сланцевой стеной, был для них слишком узким. Однако дхоли все время возвращались к нему с терпением, которое способно было довести до отчаяния. Иногда они делали вид, что бросаются в атаку, в то время как часть стаи, отправившаяся в обход холма, угрожающе выла за спиной людей, надеясь вызвать среди них панику.

Постепенно возвращались шакалы, более осторожные, держась на почтительном расстоянии от дхолей. Но и те и другие отступили перед двенадцатью волками, появившимися с восточной стороны, а затем разбежались, давая дорогу гиенам. Гиены трусили неторопливой рысцой; их покатые спины судорожно подергивались. Изредка раздавался отвратительный крик, напоминающий пронзительный старушечий хохот.

Две карликовые летучие мыши бесшумно кружились над головой Уна. Большой крылан, по размаху крыльев не уступающий орлу, парил под звездами. Привлеченные пламенем костра, мириады ночных бабочек летели прямо в огонь; ночные насекомые, шелестя крыльями, носились тучами в багровом дыму и, обезумев, сыпались дождем на горящие угли. Из густых ветвей баньяна выглядывали головы двух бородатых обезьян. Болотная сова стонала на соседнем холме. Птица-носорог высовывала свой огромный клюв из-за перистых листьев пальмы.

Тревожные мысли осаждали сына Быка. Со всех сторон он видел разверстые пасти, оскаленные клыки и горящие, словно угли, глаза хищников…

Смерть грозила молодым воинам отовсюду. Хищников здесь собралось достаточно, чтобы уничтожить по крайней мере пятьдесят человек. Сила дхолей заключалась в их численности; челюсти гиен по мощности не уступали тигриным. У волков были сильные лапы и мускулистые загривки. И даже шакалы с их острыми собачьими мордами могли бы растерзать Уна и Зура за то короткое время, пока на костре успеет сгореть тоненькая веточка. Но страх перед огнем останавливал изголодавшихся зверей. Они терпеливо ждали случая, который помог бы им. Время от времени между хищниками вспыхивала вражда. Если волки принимались рычать, шакалы тотчас же скрывались в темноте; но дхоли оставались на месте и лишь угрожающе разевали свои красные пасти. И все вместе они уступали дорогу гиенам.

Гиены обычно не нападали на людей. Они не любили рисковать и довольствовались неподвижной или обессилевшей добычей. И все же они не уходили далеко от костра, удерживаемые необычным скоплением других хищников и странным, таинственным светом, который, казалось, исходил прямо из земли.

Наконец в кругу зверей появился леопард, и Ун разбудил Зура. Хищник присел на задние лапы впереди дхолей. Его желтые глаза внимательно разглядывали языки пламени, а за ними – высокие, прямые фигуры людей.

Возмущенный наглостью зверя, Ун крикнул:

– Сын Быка убил трех леопардов!

Хищник вытянул вперед когтистые лапы, потянулся своим гибким телом и угрожающе зарычал. Он был высок ростом, значительно крупнее тех пятнистых леопардов, с которыми молодому уламру приходилось встречаться по ту сторону гор. Под шелковистой густой шерстью угадывались могучие мускулы. Зверь мог бы без труда перемахнуть через костер и очутиться у сланцевой стены, рядом с людьми. Встревоженный и недоумевающий, он пытался понять, что за странные двуногие существа скрываются под защитой огня. Запах и внешний облик этих существ напоминали гиббонов, но гиббон меньше ростом и у него совсем иная манера держаться. В багровых отблесках пламени неведомые существа казались более высокими, чем дикий бык – гаур. Их движения, необычный вид и странные предметы, которые непонятным образом удлиняли их передние конечности, – все это заставляло леопарда сохранять осторожность. К тому же он был один, а ему противостояли двое.

Ун крикнул еще громче; его голос прозвучал, как голос могучего противника… Леопард отполз влево, остановился в нерешительности перед узким проходом, который отделял край костра от сланцевой стены, затем обошел холм кругом. Камень, брошенный Уном, ударил его по голове. Яростно мяукнув, леопард припал к земле, как бы готовясь к прыжку, судорожно царапнул землю когтями – и повернул к реке. Часть шакалов последовала за ним.

Между тем и волки и дхоли уже проявляли признаки усталости. Гиены, постепенно расширяя круг своих поисков, лишь изредка появлялись в дрожащих отсветах пламени…

Внезапно все хищники насторожились. Ноздри тревожно втягивали воздух, морды повернулись к западу, острые уши встали торчком. Короткий рев разорвал тишину и заставил вздрогнуть людей в их ненадежном убежище. Чье-то гибкое тело взвилось из темноты и упало на землю перед самым костром. Дхоли испуганно попятились; волки застыли в тревожном напряжении. Гиены поспешно вернулись в круг; две виверры[9] жалобно кричали во мраке.

Ун и Зур узнали красноватую масть зверя и его страшные саблевидные клыки…

Хищник присел перед огнем. Ростом он ненамного превосходил леопарда и казался даже ниже самой большой гиены. Но какая-то таинственная сила, безмолвно признаваемая всеми остальными зверями, казалось, исходила из всех его движений…

Ун и Зур держали оружие наготове. Сын Быка взял в правую руку копье; палица лежала у его ног. Менее сильный Зур предпочел вооружиться дротиком. Оба отчетливо понимали, что махайрод гораздо сильнее тигра и, быть может, так же опасен, как тот лев-великан, от которого едва спаслись когда-то Нао, Нам и Гав во время своих странствований в стране кзамов. Они знали, что махайрод может одним прыжком покрыть расстояние в двадцать шагов, которое отделяло его сейчас от их убежища. Но огонь удерживал хищника. Гибкий хвост извивался по земле; яростный рев потрясал воздух… Мускулы обоих людей напряглись и стали твердыми, словно гранит.

Ун взмахнул копьем и нацелился… Махайрод отпрянул в сторону – и копье осталось в руке Уна. Зур пробормотал:

– Если копье заденет зверя, он бросится на нас, забыв про огонь!

Ун был так же ловок и силен, как сам Нао. Но и он не смог бы, метнув копье с расстояния в двадцать шагов, нанести столь крупному хищнику смертельную рану. Он послушался Зура и стал ждать.

Махайрод снова приблизился к пылающему костру. Он подошел так близко, что от людей его отделяло не более пятнадцати шагов. Теперь Ун и Зур могли хорошо рассмотреть хищника. Шерсть на груди его была светлее, чем на спине и боках, страшные зубы сверкали, словно обнаженные клинки, глаза горели фосфорическим блеском.

Два острых выступа скалы мешали махайроду прыгнуть на людей. Но и люди не могли поэтому метнуть копье или дротик с достаточной точностью.

Чтобы сделать прыжок, махайроду надо было продвинуться еще по крайней мере на три шага. Он шагнул вперед, в последний раз внимательно всматриваясь в своих неведомых противников. Грудь зверя вздымалась от все возрастающей ярости; он как бы угадывал стойкость и мужество этих странных двуногих существ…

Внезапно ряды дхолей пришли в смятение. Волки бросились врассыпную, гиены отступили под защиту баньяновых зарослей. В бледном свете звезд среди деревьев обозначились очертания огромного животного, которое приближалось, неуклюже покачиваясь. Скоро в красноватом свете костра появилась широкая, тупая морда, на конце которой возвышался рог, более длинный и крепкий, чем у буйвола. Шкура зверя напоминала кору старого дуба; толстые, как бревна, ноги поддерживали тяжелое туловище. Близорукий, надменный и безрассудный в своей слепой ярости зверь продвигался неторопливой рысцой. Все живое уступало ему дорогу. Волк, в панике метнувшийся под ноги носорогу, был раздавлен, словно козявка. Ун знал, что та же участь постигла бы пещерного медведя и льва, очутившихся на пути чудовища. Казалось, даже огонь не в силах преградить дорогу зверю. И, однако, он остановил колосса. Могучее туловище закачалось перед пылающими головнями; маленькие глазки расширились; страшный рог был нацелен в пространство.

Махайрод очутился перед носорогом.

Вытянув туловище, словно гигантское пресмыкающееся, прижавшись грудью к земле, хищник зарычал протяжно и угрожающе. Смутное предчувствие опасности быстро сменилось у носорога приступом слепой ярости. Ни одно живое существо не осмеливалось преграждать ему дорогу, ни в степи, ни в джунглях, ни на песчаных равнинах. Тот, кто не успевал спастись бегством, был обречен на гибель.

Страшный рог нацелился на красного зверя. Чудовищные ноги снова пришли в движение. Это был смерч, сметающий все на своем пути… Только гранитная стена или колоссальная сила мамонта могли остановить его. Еще два шага – и махайрод был бы растоптан. Но хищник молниеносно отпрянул в сторону. Носорог пронесся мимо. И в ту же минуту махайрод очутился у него на спине. Хрипло рыча, красный зверь вцепился всеми четырьмя лапами в твердую кожу и принялся за свою страшную работу…

Много тысячелетий назад далекие предки махайрода уже хорошо знали, где находится у носорога та артерия, которую надо перегрызть. Она была здесь, под складками грубой кожи, более толстой, чем кора старых кедров, и более твердой, чем панцирь черепахи, непроницаемый для зубов тигра и самого сильного из тогдашних хищников – пещерного льва. Только эти длинные, острые, как сабли, клыки могли прорвать кожу чудовища, проникнуть глубоко в его тело…

Кровь брызнула фонтаном вышиной в локоть.

Огромное животное тщетно пыталось сбросить со своей шеи крепко вцепившегося хищника. Не достигнув цели, носорог внезапно упал на бок и покатился по земле.

Но махайрод был начеку. Яростно зарычав, он отскочил в сторону, как бы бросая вызов этой страшной силе, которая в двадцать раз превосходила его собственную. Безошибочное чутье подсказывало хищнику, что жизнь покидает носорога вместе с потоком горячей крови, струившейся из зияющей на шее раны… Надо было только выждать.

Носорог с усилием поднялся на ноги и пошатнулся. И тогда дхоли, гиены, шакалы, волки и виверры с жадным урчанием придвинулись к месту битвы.

Побежденный колосс уже был для всех этих мелких хищников лишь гигантской грудой свежего мяса, достаточной для того, чтобы каждый из них мог насытиться. Махайрода, как и всех других крупных плотоядных, всегда сопровождали целые орды мелких хищников, питавшихся остатками его добычи.

Еще одно, последнее усилие… Чудовищный рог устремляется в сторону противника. Хриплый рев оглашает окрестность. Мощное туловище содрогается в предсмертной агонии. Затем наступает конец: поток крови слабеет и останавливается. Жизнь покидает огромное тело – и носорог, словно каменная глыба, рушится на землю.

Махайрод, раздирая когтями тушу, пожирает теплое мясо. Шакалы жадно лижут кровь, разбрызганную по земле, а дхоли, гиены, волки и виверры смиренно ждут, когда красный зверь насытится.

Глава четвертая

Люди и красный зверь

После гибели носорога Ун и Зур подбросили сучьев в костер и Ун улегся спать, охраняемый своим другом. Смерть уже не грозила им; страшное кольцо оскаленных морд и острых клыков сомкнулось теперь вокруг поверженного гиганта. Зур мог наблюдать, как звезды, которые в начале ночи горели над верхушками эбеновых деревьев, теперь спускались к реке. Менее отважный, чем Ун, сын Земли чувствовал, как его со всех сторон обступают неведомые опасности этой древней страны, где хищник ростом чуть выше леопарда способен одержать победу над таким чудовищем, как носорог…

Победитель насыщался долго. Ущербная луна в последней своей четверти поднялась из-за противоположного берега реки, когда махайрод отошел наконец от растерзанной туши. И в ту же минуту обезумевшие от долгого ожидания волки, гиены, шакалы и дхоли с дикими воплями, отталкивая друг друга, кинулись к брошенной хищником добыче. Казалось, они сейчас перегрызутся. Затем наступила тишина; звери словно заключили перемирие.

На мгновение махайрод повернул голову и взглянул на них полузакрытыми, сонными глазами, утомленный и сытый, с отяжелевшими челюстями. Внезапно он очнулся, сделал несколько шагов по направлению к огню, к этим странным двуногим существам, которые безотчетно раздражали его; но затем раздумал и, исполненный сознания своей непобедимой силы, растянулся прямо посреди поляны и заснул.

Зур недоверчиво рассматривал спящего хищника. Он спрашивал себя, не следует ли им с Уном воспользоваться тем, что зверь спит, и бежать. Но, поразмыслив, решил, что махайрод будет, вероятно, спать долго, и не стал будить Уна.

Постепенно уменьшаясь в размере, луна поднялась высоко в небе; в сиянии ее потускнели яркие звезды. Туша носорога стала заметно меньше; зубы хищников работали все с тем же усердием. При первых признаках утра человек-без-плеч дотронулся до груди уламра.

– У нас нет больше дров, – сказал он. – Огонь гаснет, а красный зверь спит. Уну и Зуру надо уходить.

Огромный уламр встал на ноги и осмотрелся. Он увидел махайрода, неподвижно лежащего в двухстах шагах от их убежища, и ярость закипела в нем. Он вспомнил, как рычал хищник, присев перед пылающим костром, как его страшные зубы вонзились в шею толстокожего гиганта.

– Не следует ли Уну убить зверя, пока он спит? – вполголоса спросил уламр.

– Он проснется прежде, чем будет нанесен удар, – ответил Зур. – Лучше обойти холм и уйти.

Ун колебался. Бегство представлялось ему чем-то унизительным. Ни Фаум, ни Нао не потерпели бы, чтобы такой небольшой с виду хищник подстерегал их, как добычу, целую ночь.

– Нао убил тигрицу и серого медведя, – сказал он мрачно.

– И тигрица и серый медведь обратились бы в бегство перед носорогом.

Ответ Зура охладил воинственный пыл молодого уламра. Он приладил на плече копье, метательный снаряд и дротики, взял в руки массивную палицу. Бросив последний взгляд на спящего хищника, молодые воины поднялись на вершину холма и спустились с противоположной стороны. Хмурые, плохо выспавшиеся, они шли молча, с тоской вспоминая о далеком родном становище, затерявшемся по ту сторону гор.

День занимался. Небо на востоке побледнело; голоса хищников замолкли на берегах реки; травы и кустарники казались совершенно неподвижными…

Внезапно рычание разорвало утреннюю тишину. Ун и Зур обернулись и увидели махайрода. Что-то – может быть, уход людей – разбудило его, и он бросился в погоню за этими странными существами.

– Уну следовало убить красного зверя, пока тот спал! – сказал с досадой уламр, снимая с плеча копье.

Зур молча опустил голову, сознавая, что на этот раз его осторожность оказалась пагубной. Он умоляюще посмотрел на Уна. Но молодой уламр не был злопамятным. Его широкая грудь уже вздымалась от волнения при мысли о предстоящей схватке. Ведь Зур был как бы частью его самого. Они стояли плечом к плечу, и Ун испустил свой боевой клич:

– Сын Быка и сын Земли пронзят красного зверя копьем и размозжат ему кости!

Махайрод не торопился нападать. Заметив, что двуногие существа остановились, он тоже замер на месте. Хищник видел, как люди сняли с плеч метательные снаряды и дротики, заметил, что их передние конечности странно удлинились.

Так же как и прошлой ночью, их членораздельная речь изумляла его. Он стал обходить противников, не приближаясь к ним.

– Красный зверь боится людей! – торжествующе крикнул Ун, потрясая одновременно копьем и палицей.

Злобное рычание ответило ему. Махайрод сделал два огромных прыжка. Но, прежде чем ему удалось прыгнуть третий раз, Ун и Зур метнули в него дротики. Один впился хищнику в бок, другой – в затылок. Разъяренный болью, махайрод кинулся на людей. Ун метнул копье; оно вонзилось между ребрами зверя. Но копье, брошенное Зуром, лишь оцарапало твердый, словно кремень, череп. Хищник очутился рядом с ними.

Одним ударом могучей лапы он повалил Зура на землю и вонзил в грудь свои страшные клыки. Ун обрушил на хищника тяжелую палицу, но удар пришелся в пустоту: махайрод успел отскочить в сторону. Хищник снова прыгнул; Ун отпрянул влево и снова взмахнул палицей, однако тяжелый дубовый комель лишь скользнул по плечу зверя. Махайрод упал на Уна, опрокинув его навзничь, и, не удержавшись, покатился вместе с ним по земле. Но, прежде чем хищник вновь бросился на него, уламр успел подняться на одно колено. Зур слабеющей рукой кинул в зверя топор, и в то же мгновение Ун, держа палицу обеими руками, со страшной силой обрушил ее на голову махайрода… Раздался глухой треск; хищник, словно ослепленный, закружился на месте. Второй удар перебил ему шейные позвонки. Тогда Ун принялся наносить удар за ударом по ребрам зверя, по могучим лапам, по страшным челюстям…

Он остановился только тогда, когда бездыханное тело перестало вздрагивать…

Слабым и хриплым голосом Зур пролепетал:

– Ун убил красного зверя… Ун сильнее Фаума… Ун так же могуч, как Нао, который отнял огонь у племени кзамов!

Слова друга опьяняли Уна. Ноздри молодого уламра раздувались от гордости.

– Сын Быка будет великим вождем среди людей, – прерывающимся голосом прошептал Зур.

Жалобный стон сорвался с его губ; лицо стало серым, словно глина, и человек-без-плеч потерял сознание. Видя, что кровь ручьем течет из груди раненого, Ун взволновался так, словно это была его собственная кровь. В памяти вихрем пронеслись бессвязные картины прошлого, долгие годы, прожитые вместе с Зуром. Он снова увидел леса, песчаные равнины, непроходимые чащи, болота и реки, где они бродили вместе и каждый был для другого надежной защитой…

Набрав свежей травы и сочных листьев, Ун растер их на камне и приложил к ранам друга. Веки Зура дрогнули и приподнялись. Он удивился, что лежит на земле, и стал озираться по сторонам, думая увидеть поблизости огонь костра. Потом, вспомнив все происшедшее, повторил слова, которые произнес перед тем, как потерял сознание:

– Ун будет великим вождем среди людей! – Затем, чувствуя слабость и боль, жалобно добавил: – Красный зверь разорвал грудь Зуру…

Ун продолжал перевязывать раны товарища. Огромный диск солнца поднялся из-за Большой реки. Ночные хищники исчезли. Обезьяны суетились среди густых ветвей; белоголовые вóроны кружили над остовом носорога; два грифа парили в вышине. Травоядные просыпались от ночного сна. Опасное время миновало: страшные хищники, пожиратели всего живого, крепко спали в своих логовищах.

Однако дневные часы также опасны для человека, если солнечный свет нестерпимо ярок и палящий зной сжигает землю. Нужно было перенести Зура в безопасное место, в тень.

Ун, как и все уламры, считал пещеру самым надежным убежищем. Он принялся внимательно разглядывать простиравшуюся вокруг них местность, надеясь обнаружить где-нибудь скалистую гряду или утес. Но кругом, насколько хватал глаз, лежала ровная степь, лишь изредка перемежавшаяся зарослями кустарников, небольшими пальмовыми рощами, купами баньянов, островками эбеновых деревьев или бамбуков.

Тогда, укрепив повязку из листьев и трав на груди Зура, Ун взвалил его на спину и пустился в путь. Идти было трудно: кроме раненого, приходилось нести на себе и все оружие. Но Ун унаследовал богатырскую силу Фаума и Нао.

Он шел долго, упрямо борясь с усталостью.

Время от времени молодой уламр останавливался, опуская Зура на землю в тени дерева, и, не теряя его из виду, взбирался на ближайший пригорок или большой валун, чтобы оглядеть местность.

Жара становилась нестерпимой, а вокруг по-прежнему не было видно ничего похожего на скалу или другую возвышенность.

– Зур хочет пить, – тихо сказал человек-без-плеч, дрожа от лихорадки.

Ун направился к реке. В этот знойный час она казалась пустынной. Лишь кое-где можно было заметить гавиала, вытянувшего свое длинное чешуйчатое тело на песчаном островке, или гиппопотама, показавшегося на мгновение среди мутных, желтоватых волн.

Могучая река несла в бесконечную даль свои щедрые воды, дарившие жизнь тысячелетним деревьям, неутомимым травам и бесчисленному множеству живых существ. В вечном движении, как и сама жизнь, она неустанно гнала вперед буйные полчища волн, низвергая их через пороги и водопады.

Ун зачерпнул пригоршнями воды и напоил раненого. Потом спросил с тревогой:

– Зур сильно страдает?

– Зур очень слаб. Зур хотел бы уснуть…

Мускулистая рука Уна тихо легла на горячий лоб друга.

– Ун построит убежище.

Кочуя в лесах, уламры обычно устраивали на ночь укрытия из переплетенных ветвей. Ун принялся отыскивать крепкие лианы, обрубая их острым каменистым топором. Затем выбрал три пальмы, которые росли рядом на пригорке, сделал топором зарубки на их гладкой коре и плотно переплел промежутки между стволами гибкими стеблями лиан. Получилось подобие треугольного шалаша, стены которого были упругими и прочными.

Ун работал с ожесточением весь остаток дня. Когда он позволил себе наконец короткий отдых, на реку уже ложились длинные вечерние тени. А ему еще надо было перекрыть шалаш толстыми крепкими лианами, способными выдержать тяжесть крупного хищника на тот короткий срок, который нужен охотнику для того, чтобы распороть зверю брюхо топором или вонзить ему острие копья прямо в сердце.

Зур продолжал метаться в жару. Временами он впадал в забытье и, внезапно очнувшись, бормотал отрывистые, бессвязные слова. Когда же сознание возвращалось к сыну Земли, он внимательно следил за работой Уна, подавая другу дельные советы, потому что люди-без-плеч были более искусными строителями, чем уламры.

Отдохнув немного, Ун подкрепился холодным мясом, зажаренным накануне, и снова принялся за работу. Он приладил к шалашу крышу из густо переплетенных лиан и соорудил с помощью двух толстых веток нечто вроде двери, которая должна была закрывать входное отверстие.

Солнце коснулось верхушек самых больших эбеновых деревьев, когда люди укрылись наконец в своем зеленом убежище. В просветы между лианами хорошо видна была Большая река, протекавшая на расстоянии трехсот шагов от хижины.

В этот прохладный вечерний час река была полна жизни. Чудовищные гиппопотамы поднимались со своих подводных пастбищ и выходили на сушу.

Большое стадо гауров утоляло жажду на противоположном берегу. В речных струях резвились дельфины с острым, словно клюв, рылом. Крокодил внезапно выполз из густых зарослей тростника и схватил желтоголового журавля. Макаки-резусы прыгали словно одержимые среди ветвей. Пестрые фазаны, сверкая золотым, изумрудным и сапфировым оперением, садились на землю близ тростниковых зарослей. Белые цапли летали, подобно хлопьям снега, над цветущими островками. Иногда охваченное паникой стадо антилоп-нильгау или оленей-аксисов проносилось вдали, преследуемое стайкой дхолей либо четой гепардов.

Но вот у водопоя появились дикие лошади с расширенными от вечного страха глазами. Жизнь этих животных полна тревог и опасностей, мускулы всегда напряжены. Они двигались резкими скачками, нервно насторожив уши; каждый шорох заставлял их вздрагивать. Несколько гаялов важно шествовали по опушке бамбуковой рощицы.

Вдруг страх овладел всеми животными; затрепетав, они огромными прыжками унеслись прочь. Пять львов спускались к водопою.

В полном одиночестве подошли хищники к берегу. Один только крокодил, пожиравший свою добычу, не обратил внимания на львов. Казалось, он даже не заметил их появления. Его огромное тело, покрытое жесткой чешуей и твердое, как ствол платана, с тупой мордой и неподвижными, словно стеклянными, глазами, напоминало скорее обломок скалы, чем живое существо. Однако смутное чувство опасности заставило и его повернуть голову к неожиданным пришельцам. Мгновение крокодил колебался, затем, схватив добычу, погрузился с ней в воду.

Густые гривы украшали шеи двух львов. Это были самцы – коренастые и плотные, с головами, будто высеченными из камня; львицы были ниже ростом, с гибкими и удлиненными телами. У всех пятерых были широко открытые желтые глаза, способные глядеть вперед, в одну точку, подобно глазам человека.

Хищники смотрели, как убегают от них вдаль тучные стада травоядных. Они остановились на пригорке и протяжно хрипло зарычали.

Громовые голоса самцов прокатились над широкой гладью Большой реки, заставив задрожать всех ее обитателей. Панический страх овладел всеми живыми существами в баньяновых и пальмовых рощах, в зарослях тростника, в глубоких заводях и на песчаных отмелях Большой реки. Обезьяны исступленно кричали в чаще ветвей.

Излив свой гнев и досаду, хищники продолжали путь. Самцы ловили расширенными ноздрями слабый ветерок; львицы, более нетерпеливые, обнюхивали землю. Вдруг одна из них почуяла запах людей и, припав к земле, поползла к шалашу, наполовину скрытому высокими травами. Две другие львицы последовали за ней, в то время как самцы задержались позади.

Ун смотрел на приближавшихся хищников. Каждый из них был по крайней мере в пять раз сильнее человека; их когти – острее дротиков с костяными наконечниками, а клыки – сокрушительнее каменных топоров и деревянных копий. На мгновение Уна охватил страх от сознания, что он один.

Зур поднял голову. Ужас перед хищниками смешивался в его душе с горькой мыслью о том, что он не может ничем помочь Уну в предстоящей схватке.

Первая львица была уже близко. Не разобрав, что за странные существа скрываются среди густо переплетенных лиан, она принялась кружить вокруг убежища. Теперь, когда львица была рядом, Ун больше не боялся ее. Кровь сотен поколений воинов и охотников, которые умирали в когтях у хищников, сражаясь до последнего вздоха, бурлила в его жилах; глаза горели так же ярко, как у львицы. Потрясая топором, он бросил вызов свирепым хищникам:

– Ун вырвет у львов внутренности!

Зур сказал:

– Пусть сын Быка будет осторожен! Раненый лев забывает о страхе смерти. Надо поражать его копьем прямо в ноздри, когда он подойдет достаточно близко!

Ун почувствовал в словах друга всю мудрость племени ва и опустил топор. Хитрая усмешка скользнула по его лицу.

Замерев на месте, львица старалась рассмотреть неведомое существо, обладающее столь мощным голосом. Один из самцов зарычал, за ним – другой. Ун ответил протяжным боевым кличем. Теперь все хищники стояли перед хижиной. Они хорошо знали силу своих мускулов и преимущество совместной охоты. И все же звери не спешили нападать.

Существа, бросившие им столь дерзкий вызов, продолжали оставаться невидимыми, и это смущало хищников.

Наконец одна из львиц, самая молодая, решила перейти в наступление. Она подошла ближе, обнюхала хижину и ударила лапой по сплетенным лианам. Зеленая стена прогнулась, но выдержала удар. И в ту же минуту острый конец копья с силой ударил хищницу по ноздрям. Львица отскочила назад, мяукая от ярости и боли; остальные смотрели на нее с тревожным удивлением. Мгновение звери стояли неподвижно; казалось, они забыли про людей. Затем один из самцов, зарычав, сделал гигантский прыжок и очутился на крыше хижины, которая провисла под его тяжестью.

Ун пригнулся. Он ждал. И когда страшная морда оказалась на расстоянии протянутой руки, сын Быка трижды, раз за разом, нанес удар по ноздрям хищника. Обезумев от боли, ослепленный кровью, лев упал с крыши и покатился по земле. Скатившись с пригорка, он пополз прочь и исчез в густой траве.

– Если лев осмелится прыгнуть еще раз, Ун выколет ему глаза! – угрожающе крикнул уламр.

Но хищники стояли в нерешительности. Скрытые среди лиан существа казались им все более загадочными и опасными. Их манера сражаться и голоса не напоминали ни одно из тех живых существ, которых львы подстерегают в засаде или убивают возле водопоя. Удары, наносимые этими странными существами, были нестерпимо болезненными.

Опасаясь близко подходить к хижине, львы все же оставались на месте. Скрытые в высокой траве или под ветвями могучих баньянов, хищники ждали, страшные в своем равнодушном терпении. Временами один из них спускался к реке напиться.

Снова стали появляться травоядные, правда на большом расстоянии. Берега Большой реки кишели пернатыми. Черноголовые ибисы выделялись своим белоснежным оперением на темном фоне речных заводей. Длинноногие марабу смешно приплясывали на зеленых островках. Бакланы внезапно кидались в воду и ныряли. В густых камышах прятались выводки нырков. Стайки журавлей с шумом проносились над скопищами белоголовых воронов. Попугаи, скрытые среди пальмовых листьев, пронзительно кричали…

Но вот с запада донесся глухой, постепенно усиливавшийся гул. Один из львов повернул голову и прислушался. Львица, затрепетав, вскочила на ноги. Все хищники глухо зарычали.

Ун, в свою очередь, напряг слух. Ему показалось, что он слышит тяжелую поступь большого стада. Но внимание уламра было по-прежнему приковано к окружавшим хижину хищникам. Возбуждение зверей возрастало. Они снова приблизились к хижине и бросились на нее все разом. Голос Уна остановил их.

Снова послышался глухой гул, исходивший, казалось, из самых недр земли.

Молодой уламр понял, что какое-то огромное стадо приближается к водопою. Он подумал о бизонах, населявших широкие равнины по ту сторону гор; затем о мамонтах, с которыми заключил союз Нао во время своего пребывания в стране людоедов… Трубный звук донесся издалека.

– Это мамонты! – уверенно сказал Ун.

Дрожа от лихорадки, Зур тоже вслушивался в далекий гул.

– Да, это мамонты! – повторил он, но с меньшей уверенностью.

Львы вскочили на ноги. Несколько мгновений головы их оставались повернутыми к западу; затем, медленно ступая, звери двинулись вниз по течению реки. Скоро их желтые тела исчезли среди густых кустарников.

Ун не боялся мамонтов. Он знал, что они не убивают ни людей, ни травоядных животных, не трогают даже волков и леопардов. Очутившись на их пути, нужно только оставаться неподвижным и хранить молчание. Но, может быть, вид шалаша из лиан, в котором укрываются люди, раздражит гигантов? Ведь любой мамонт может одним ударом разрушить шалаш, одним движением уничтожить Уна и его товарища.

– Ун и Зур должны покинуть убежище? – спросил уламр.

– Да, – ответил человек-без-плеч.

Ун отвязал лианы, закрывающие вход в убежище, выбрался наружу и помог выйти Зуру. Послышался треск ломаемых деревьев. Вдали смутно обрисовались массивные силуэты цвета глины. Скоро уже можно было различить огромные хоботы и головы, подобные каменным глыбам. Стадо состояло из трех отрядов, возглавляемых шестью гигантскими самцами. Они топтали траву, кустарники и деревья, пробивали непроницаемые завесы баньяновых ветвей. Их кожа напоминала кору старых кедров; ноги были толще тела Уна, а туловище по объему равно туловищам десяти бизонов.

– У них нет гривы, – вполголоса проговорил Ун, – и бивни почти прямые. Они больше самых больших мамонтов!

– Это не мамонты, – ответил человек-без-плеч, – это слоны.

Ун с тоской глядел на приближавшихся гигантов. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, от обычной уверенности не осталось и следа. Неподвижный и безмолвный, склонившись над своим раненым другом, молодой уламр ждал…

Шесть вожаков уже подходили к хижине. Темные глаза колоссов не отрываясь смотрели на людей, но во взгляде их не было недоверия. Может быть, они уже встречались с двуногими существами?..

Жизнь или смерть?

Если вожаки не свернут с пути, им достаточно сделать десять шагов, чтобы раздавить людей и превратить хижину в груду обломков.

Ун глядел прямо в глаза самому могучему вожаку. Он был выше всех ростом; его огромный хобот мог задушить буйвола так же легко, как питон душит оленя…

Гигант остановился прямо перед людьми. Остальные вожаки, как бы повинуясь ему, тоже замерли на месте. И вся колонна, медленно двигаясь, образовала вокруг людей широкий, слегка колеблющийся полукруг. Опустив палицу к ногам, низко склонив голову, Ун покорился своей участи…

Вожак шумно вздохнул и повернул вправо, в обход хижины. Огромные животные послушно последовали за ним.

Каждый слон, в свою очередь, огибал препятствие. Ни один, даже самый молодой, не коснулся ни людей, ни их убежища.

Долго еще дрожала земля от тяжелой поступи гигантов. Буйные заросли трав превратились в зеленое месиво; кустарники и деревья гибли под ногами колоссов. Гиппопотамы бежали в страхе. Громадный гавиал был отброшен в сторону, словно лягушка.

Вдали, на пригорке, видны были силуэты пяти львов. Они поднимали к багровому вечернему солнцу свои тупые морды и злобно рычали.

Скоро все стадо слонов погрузилось в прохладные речные струи. Волны устремились вспять, заливая берега; огромные хоботы с шумом набирали воду и поливали широкие спины…

Затем гиганты скрылись в волнах. На поверхности реки виднелись только чудовищные головы и мощные хребты, подобные гранитным валунам, принесенным с гор ледниками, стремительными потоками и горными обвалами.

– Нао заключил союз с мамонтами! – проговорил задумчиво Ун. – Почему бы сыну Быка не вступить в союз со слонами?

День угасал. Львы исчезли с пригорка. Неуклюжие быки-гауры и легконогие олени-аксисы торопились укрыться на ночь в безопасных убежищах. Солнце коснулось вершин далеких холмов. Хищники просыпались в своих логовищах.

Ун вернулся в хижину и увел с собой человека-без-плеч.

Глава пятая

Гигантский питон

Прошло три дня. Львы не появлялись больше. Слоны ушли в низовья Большой реки. Растоптанные гигантами травы и кустарники быстро оживали под горячими лучами щедрого солнца. Дичь кишела вокруг, и Уну достаточно было один раз метнуть дротик или копье, чтобы обеспечить себе и Зуру дневное пропитание.

Первое время лихорадка и бред больного друга омрачали настроение Уна. Но скоро раны Зура затянулись и озноб перестал мучить его. На четвертый день сыну Земли стало лучше, и оба друга почувствовали себя счастливыми. Густая тень лиан и пальмовых ветвей давала приятную прохладу. Сидя у входа в хижину, уламр и человек-без-плеч наслаждались покоем, царившим вокруг, и думали о том, что уламры никогда не будут знать голода в этой плодородной и прекрасной стране. Пурпуровые цапли искали в речных заводях водяные орехи; два черных аиста поднялись в воздух с противоположного берега. Стая желтоголовых журавлей пролетела мимо; алые ибисы бродили среди лотосов.

Вынырнув из прибрежной заводи, огромный питон медленно вытянул на берег свое длинное гладкое тело толщиной с человеческое туловище. Ун и Зур с отвращением рассматривали чудовищное пресмыкающееся, неизвестное доселе уламрам. Питон полз неторопливо, по-видимому без определенной цели, и, казалось, еще не вполне очнулся от долгого сна. Но Ун и Зур и не подозревали, что это грузное туловище способно передвигаться со скоростью бегущего кабана…

Все же на всякий случай друзья укрылись в своей зеленой хижине и оттуда наблюдали за действиями питона. Память не подсказывала им, велика ли сила этого гигантского пресмыкающегося, ядовит ли его укус, как укус тех змей, которые встречались по ту сторону гор, в странах запада. В этой неизведанной стране питон мог оказаться сильнее тигра и ядовитее гадюки.

Питон приближался к хижине. Ун взял в руки палицу и дротик, но почему-то не подумал даже испустить боевой клич. В больших хищниках он чувствовал жизнь, подобную собственной, а это длинное, скользкое, лишенное конечностей туловище с маленькой головкой и неподвижным взглядом холодных глаз вызывало в нем непонятное чувство ужаса и отвращения.

Приблизившись к хижине, питон поднял голову и разинул огромную пасть с плоскими челюстями.

– Не пора ли нанести удар? – спросил Зура сын Быка.

Зур колебался. У себя на родине люди его племени уничтожали змей, разбивая им головы палицами; но что значили змеи тех стран по сравнению с подобным чудовищем?

– Зур не знает, – ответил наконец человек-без-плеч. – Он думает, что не следует наносить удар, пока животное не напало на хижину.

Широкая плоская голова придвинулась вплотную к зеленой завесе и попыталась протиснуться между лианами. Ун взмахнул дротиком и вонзил его острый наконечник прямо в раскрытую пасть.

Питон отскочил с угрожающим шипением, бешено извиваясь всем своим чудовищным туловищем, и повернул к реке…

Молоденькая сайга вышла из кустов и пересекла поляну. Увидев ее, питон замер на месте. Сайга подняла свою горбоносую голову и втянула воздух. Запах людей встревожил ее; она повернула обратно, чтобы удалиться от хижины, и тут только заметила питона. Охваченная дрожью, сайга на мгновение застыла словно парализованная, не в силах оторвать взгляда от неподвижных холодных глаз. Затем, опомнившись, кинулась в сторону. Но гибкое, скользкое туловище внезапно метнулось ей вслед с быстротой леопарда. Сайга споткнулась о камень, пошатнулась… Страшный удар сбил ее с ног… Однако, прежде чем смертоносные кольца успели обвиться вокруг него, животное вскочило и в смертельном страхе помчалось прочь, не разбирая дороги… Очутившись на краю речного обрыва, сайга оглянулась и увидела, что питон отрезал ей путь к отступлению.

Дрожа от ужаса, сайга бросила тоскливый взгляд на простиравшуюся перед ней зеленую равнину. Всего лишь два удачных прыжка – и она спасена! Заметавшись, сайга сделала безуспешную попытку проскочить мимо питона по самому краю обрыва и вдруг, отчаявшись, огромным скачком перемахнула через препятствие…

Удар могучего хвоста настиг ее в воздухе, свалил на землю, и холодное скользкое туловище с молниеносной быстротой обвилось вокруг трепещущего, задыхающегося животного.

Через несколько минут все было кончено.

Глухой непонятный гнев охватил Уна, молча созерцавшего эту страшную картину. Если бы сайгу убил волк, леопард или даже махайрод, сердце молодого уламра не дрогнуло бы. Но победа этой холодной скользкой твари возмущала его до глубины души. Он дважды нагибался, чтобы выйти из убежища, и всякий раз Зур удерживал друга за руку:

– У сына Быка и сына Земли много пищи. Что будет с нами, если Ун, подобно Зуру, будет ранен?

Ун уступил нехотя. Он и сам не понимал причины гнева, так безудержно овладевшего им. Это было похоже на боль от раны.

Но уламр не имел представления о силе гигантского пресмыкающегося. Одним ударом хвоста питон свалил на землю сайгу; не случится ли то же самое с человеком, который отважится вступить в единоборство с этим чудовищем?

Молодой воин оставался мрачным.

– Ун и Зур не могут больше оставаться здесь! – сказал он, когда питон скрылся со своей добычей в густых тростниках. – Нам нужно найти пещеру…

– Зур скоро поправится!

Часть вторая

Глава первая

Пещерный лев

Прошло два дня. Зур все еще был слаб, но уже мог держаться на ногах. Теперь Ун имел возможность надолго покидать хижину, чтобы разведать местность вниз по течению Большой реки.

Он прошел вдоль берега более пятнадцати тысяч шагов, но ему так и не удалось найти надежного убежища. Правда, кое-где у воды высились отдельные скалы, однако расселины и углубления в них были слишком узки и малы, чтобы дать приют человеку. Зур подумывал о том, чтобы вырыть убежище в земле. Но это было бы слишком долгим и трудным делом, и, кроме того, уламры всегда испытывали отвращение к подобного рода жилищам. Поэтому друзья удовольствовались тем, что укрепили, сколь возможно, хижину из лиан, сделав ее неприступной даже для крупных хищников. И все же слон, носорог, гиппопотам, стадо гауров или буйволов легко могли разрушить ее. Само местоположение хижины привлекало к ней внимание хищников, рыскавших вокруг в прибрежных зарослях и чащах.

Близился конец весны. Неистовый зной солнечных лучей обрушивался из воды Большой реки; нездоровые испарения поднимались по ночам с ее поверхности к звездному небу, и туман окутывал окрестности непроницаемой пеленой еще долгое время после того, как на востоке загоралась заря.

В одно жаркое утро Зур почувствовал, что силы его восстановились. Подойдя к Уну, с тоской смотревшему вдаль сквозь окружавшие хижину зеленые заросли, человек-без-плеч сказал:

– Сын Земли готов следовать за Уном!

Уламр с радостным восклицанием вскочил на ноги и стал собирать разбросанное на полу хижины оружие.

…Густой туман еще лежал на широкой речной глади. Молодые гиппопотамы с довольным ворчанием резвились в заводях. Стаи птиц стремительно проносились мимо. Ун и Зур выбрались из хижины и двинулись вниз по течению Большой реки.

В полдень друзья расположились на отдых под сенью скипидарных деревьев. У них был запас сушеного мяса, съедобных корней и грибов, которые они поджарили на маленьком костре из сухих сучьев. Ун поглощал пищу с радостной торопливостью молодого волка. Зур же ел медленно, наслаждаясь ароматом еды и ее вкусом.

Вокруг царила полуденная тишина. Все живое словно оцепенело от зноя. Слышался лишь неумолчный говор речных струй да сухой треск цикад.

Зур, еще слабый после полученных ран, скоро уснул. Но сын Быка бодрствовал, охраняя сон друга.

Когда тени деревьев на равнине удлинились, Ун и Зур снова пустились в путь и шли до тех пор, пока синие сумерки не окутали землю. Назавтра и в последующие дни они упорно продолжали двигаться вниз по реке, продираясь сквозь джунгли, обходя болота, переправляясь через ручьи и речки, впадавшие в Большую реку, прокладывая себе дорогу в густых кустарниках.

На утро девятого дня путники увидели вдали скалистую гряду, тянувшуюся более чем на тысячу шагов по самому берегу реки. Острые вершины вздымались высоко к небу. С другой стороны гряды скалистые отроги доходили до самой опушки густого леса. Два глубоких ущелья прорезали каменную громаду. В расселинах гнездились соколы и орлы.

Ун громко вскрикнул от радости. Он унаследовал от своих предков любовь к каменным жилищам, расположенным близ текущих вод. Зур, более спокойный, внимательно рассматривал местность. Они обнаружили несколько нависших над рекой утесов, похожих на те, которые служили укрытием для племени уламров, когда в скалах не оказывалось подходящей пещеры. Но для двух человек такое укрытие не было достаточно надежным.

Ун и Зур шли вдоль скалистой гряды, тщательно исследуя каждое углубление, каждую трещину в базальтовых скалах. Они знали, что иной раз небольшое отверстие ведет в глубокую и обширную пещеру.

Зоркий глаз Уна скоро заметил в отвесной скале расселину, расположенную на довольно большой высоте. Узкая внизу, она постепенно расширялась кверху. Для того чтобы добраться до нее, надо было сначала подняться на горизонтальный выступ скалы, а затем вскарабкаться по каменной стене на небольшую площадку, где могли свободно поместиться три человека.

Молодые воины без труда поднялись на горизонтальный выступ; но для того, чтобы достичь площадки, Уну пришлось встать на спину Зуру. Очутившись наверху, молодой уламр попытался протиснуться в расселину. Некоторое время он продвигался боком, затем проход расширился, и Ун оказался в низкой, но обширной пещере. Он осторожно обошел ее кругом и внезапно остановился перед отверстием в задней стене: узкий подземный коридор, круто спускаясь вниз, уходил в темноту.

Прежде чем продолжить дальнейшее исследование, Ун решил поднять на площадку Зура. Он выбрался наружу и сказал:

– Пещера большая, но у нее, возможно, два выхода. Ун еще не видел конца прохода…

И, нагнувшись, он протянул Зуру копье. Ухватившись за его конец, человек-без-плеч поднялся по отвесной стене, цепляясь ногами за шероховатости камня. По мере того как он поднимался, Ун выпрямлялся и отступал назад, к входному отверстию.

Когда Зур очутился наконец на площадке, уламр повел его вглубь пещеры, к подземному коридору. Темнота мешала им двигаться быстро; слабый запах хищного зверя вызывал беспокойство. Они уже подумывали о возвращении, как вдруг увидели внизу, в конце прохода, тусклый свет.

– У пещеры есть другой выход, – прошептал Зур.

Ун с огорчением кивнул, продолжая осторожно продвигаться вперед. Спуск стал более пологим; свет, вначале слабый, постепенно усиливался. Он шел из длинной зигзагообразной щели в скале, слишком узкой, чтобы сквозь нее мог протиснуться человек. Несколько летучих мышей, испуганных появлением молодых воинов, носились с пронзительным писком над их головами.

– Ун и Зур – хозяева пещеры! – громко воскликнул сын Быка.

Зур заглянул в щель, пытаясь рассмотреть, что находится за ней. Внезапное рычание заставило его отпрянуть: в обширной пещере он увидел огромного зверя, напоминавшего одновременно и тигра, и льва. У него была густая черная грива, мощная грудь, более широкая, чем у гаура, длинное и гибкое туловище. Ростом и массивностью мускулов зверь превосходил всех известных людям-без-плеч хищников. Огромные глаза горели в полумраке то желтым, то зеленым огнем.

– Пещерный лев! – в страхе прошептал Зур.

Зверь стоял перед щелью и яростно хлестал себя по бокам длинным хвостом.

Ун в свою очередь посмотрел на хищника и сказал:

– Это лев-великан!

Он снял с плеча копье и хотел метнуть в зверя, но Зур удержал его руку:

– Ун не может нанести сквозь щель достаточно сильный удар, чтобы убить пещерного льва. Ему даже трудно будет попасть в него.

И сын Земли указал на выступы базальта, которые могли ослабить или остановить полет копья. Но Ун и сам понял, как опасно было бы бессмысленно раздразнить хищника. Разъярившись, лев мог покинуть логово и отправиться на поиски нарушителей своего спокойствия.

Зверь тем временем стал успокаиваться. Он, по-видимому, был сыт и не собирался выходить на охоту этой ночью; наполовину съеденная туша онагра валялась у выхода из пещеры в груде обглоданных костей.

– Быть может, Ун и Зур смогут поставить зверю ловушку? – пробормотал человек-без-плеч.

Еще несколько мгновений до них доносилось громкое, хриплое дыхание хищника. Затем лев отошел от стены и лениво улегся на полу пещеры, среди разбросанных костей. Гнев его проходил быстро: ни разу в жизни могучему хищнику не довелось испытать страх перед другим живым существом. Ни один зверь не осмеливался противостоять его чудовищной силе, разве что носорог, безрассудный в своей слепой ярости. Огромные слоны, правда, не боялись пещерного льва, но всегда избегали единоборства с ним. Вожаки гауров, гаялов и буйволов, бесстрашно защищавшие свои стада от тигров и леопардов, содрогались от ужаса при встрече с пещерным львом. Он был неизмеримо сильнее всех других хищников.

Существа, находившиеся по ту сторону базальтовой стены, напоминали по запаху гиббонов или резусов – животных слабых и беззащитных, которых пещерный лев мог убить одним ударом могучей лапы.

Ун и Зур вернулись в верхнюю пещеру. Близкое соседство хищника вселяло в них мучительное беспокойство. Правда, пещерный лев жил по ту сторону скалистой гряды и никогда не охотился днем, но случайная встреча всегда была возможна. И это убежище, такое удобное и безопасное, доступное лишь людям, летучим мышам и птицам, теперь оказывалось ненадежным.

И все же молодые воины решили не покидать пещеру до тех пор, пока не найдут другую, более подходящую.

Сын Быка сказал:

– Ун и Зур будут выходить из убежища только тогда, когда увидят, что пещерный лев уснул в своем логове.

– Пещерный лев слишком тяжел, чтобы лазить по деревьям, – добавил Зур. – Здесь кругом лес, и мы всегда сумеем укрыться среди ветвей.

Несколько дней молодые воины прожили спокойно. Зур собирал съедобные корни и плоды растений, Ун добывал свежее мясо и приносил дрова для костра. Вечером они разводили огонь на площадке перед входом. Яркие отблески пламени отгоняли прочь рыскавших по равнине хищников, отпугивали летучих мышей, орлов и сов, обитавших в расселинах скал.

Несколько раз в сутки Зур спускался по подземному коридору и наблюдал за логовом пещерного льва. Громадный хищник не проявлял больше гнева или нетерпения при виде человека. Запах молодого воина стал для зверя привычным и не тревожил даже во время сна. Иногда он подходил к щели и старался рассмотреть своими горящими глазами смутные очертания фигуры и лица человека.

Однажды вечером сын Земли сказал ему:

– Ун и Зур – не враги пещерного льва!

Встревоженный звуками человеческой речи, хищник заворчал и царапнул когтями базальтовую стену.

– Пещерный лев сильнее Зура, – продолжал человек-без-плеч. – Но Зур хитер… Если пещерный лев, сын Земли и сын Быка заключат между собой союз, никакая дичь не ускользнет от них.

Он говорил так без особой надежды на успех. Смутные воспоминания теснились в мозгу юноши. С детства он слышал рассказы о том, что в прежние времена люди племени ва часто жили по соседству с крупными хищниками, а иногда даже охотились вместе с ними. Все племя уламров знало, что Нао, сын Леопарда, некогда заключил союз с мамонтами. Зур мог часами размышлять об этом, особенно в спокойные дни. Он часто мечтал заключить союз с каким-нибудь могущественным животным, подобно тому как это делали в свое время его предки или Нао. Но сам Нао не пытался больше дружить с мамонтами. Сделавшись вождем уламров, он скоро забыл о своем путешествии с Намом и Гавом и думал только о том, как бы найти для племени плодородные и богатые дичью земли, где люди могли бы жить в покое и довольстве. Племя становилось все многочисленнее, и охотиться стало труднее. Животные сделались пугливыми и держались на слишком большом расстоянии от охотников. Овладеть добычей можно было лишь с помощью хитрости: ставить ловушки, строить западни, рыть ямы…

Здесь, в этой пещере, Зур мог без всякого риска для себя дотронуться до самой морды пещерного льва. Ему стоило лишь подойти вплотную к щели в скале и протянуть руку. Громадная фигура пещерного льва, его мощная грудь, величественная, словно высеченная из базальта голова, зеленый огонь его зрачков перестали пугать Зура. Всем своим существом он ощущал, что и сам становится для хищника знакомым. Говоря по правде, сын Земли предпочел бы заключить союз с каким-нибудь менее грозным хищником, но выбирать не приходилось…

Приближалось лето. Свирепый зной обрушивался на землю. Он иссушал безводные степи, умножал и без того буйную растительность густых лесов, джунглей и сырых саванн. Непроходимые заросли скрывали берега Большой реки. В зеленых чащах с ужасающей быстротой размножались всевозможные животные. Тысячи рептилий, моллюсков и земноводных копошились в сыром иле прибрежных заводей. Неисчислимые стада травоядных устремлялись из сухих степей на тучные пастбища у речных берегов. Львы, тигры и другие хищники, не обращая внимания на присутствие пещерного льва, охотились вблизи скалистой гряды.

Ун и Зур покидали пещеру только по утрам, когда хищники спали, и возвращались в нее задолго до наступления темноты. Они узнали, что в дальнем лесу жил черный лев с двумя львицами, а у слияния Большой реки с ее притоком – тигр и тигрица. Иногда во мраке летней ночи слышалось рычание приближающегося льва или пронзительный крик тигра; пещерный лев отвечал им своим громовым голосом.

В эти ночные часы Ун и Зур снова начинали думать о том, что им необходимо как можно скорее найти другое, более надежное убежище. Но едва лишь занималась заря, они забывали о страшных ночных голосах. Добыча делалась все обильнее; опасные хищники засыпали задолго до наступления утра.

Зур говорил:

– В другом месте будут другие львы, другие тигры или махайроды… Но найдут ли сын Быка и сын Земли такую же удобную пещеру?

Ун ничего не отвечал на слова друга. Он мечтал о новых походах, хотел разведать новые земли. Иногда по утрам, во время охоты, он спускался вниз по течению, до места слияния Большой реки с ее притоком. Он смотрел издали на скалы, где находилось логовище львов, и страстное желание сразиться с хищниками внезапно охватывало его. Несколько раз молодой уламр поднимался вверх по течению притока, удаляясь на две-три тысячи шагов от того места, где жили львы. Случалось, он переправлялся на другой берег вплавь либо прыгая с одного валуна на другой. Ему хотелось во что бы то ни стало узнать, какие степи и леса скрыты за туманной далью, какие звери там водятся, хороша ли охота. Он с тоской всматривался в синюю полоску леса, закрывающую горизонт, и, вернувшись в пещеру, долго не мог найти себе места.

Во время отлучек друга Зур сушил на солнце нарезанное узкими полосками мясо и собирал съедобные растения. Несколько раз в день он спускался по подземному коридору, подходил к щели и, найдя пещерного льва бодрствующим, разговаривал с ним, приучая хищника к звукам человеческой речи.

В один из жарких дней, в послеполуденное время, Зур был удивлен тем, что Ун долго не возвращается с охоты. Соскучившись, он спустился из пещеры на равнину с помощью сыромятных ремней. Сначала сын Земли направился к месту слияния Большой реки с ее правым притоком, но многочисленное стадо буйволов преградило ему дорогу. Зур хорошо знал, что эти животные при малейшей тревоге становятся опасными. Он обошел стадо стороной и собирался продолжать путь на юг, как вдруг из высокой травы ему навстречу вышел носорог. Зур поспешил укрыться под гигантским баньяном; тяжеловесный зверь последовал за ним. Тогда Зур взобрался на бугор, обогнул большое болото, углубился в густой кустарник и неожиданно оказался по ту сторону скалистой гряды, неподалеку от логовища пещерного льва.

Носорог остался далеко позади. Зур принялся с любопытством рассматривать местность, куда они с Уном никогда не отваживались забираться. Скалистая гряда с этой стороны выглядела более дикой и была сильно изрезана и изрыта. Два сокола то кружили над скалами, то взмывали, почти не шевеля крыльями, к пышному белому облаку. Косые лучи заходящего солнца освещали багровым светом причудливо выветрившиеся базальтовые утесы и пышную растительность у их подножия. Лежа на земле, в тени дерева, Зур смотрел на скалы и старался догадаться, где может быть вход в логовище пещерного льва. Слева от Зура было болото, заросшее густым тростником, справа простиралась изрытая, изборожденная складками местность, усеянная невысокими буграми. От скалистой гряды отходили в разных направлениях островерхие базальтовые отроги, похожие на полуобвалившиеся каменные стены, увенчанные острыми зубцами… Пещерный лев, вероятно, дремал в своем логове в ожидании часа, когда над остывающей от дневного жара землей зазвучат голоса пробудившихся хищников.

Внезапно волосы Зура поднялись дыбом. На вершине самого большого бугра показалась коренастая фигура льва. То был не желтый лев вроде тех, что нападали когда-то на их хижину из лиан, но огромный черный зверь незнакомой породы. Под деревом, где лежал Зур, трава была короткой и редкой. Лев увидел человека.

Зур словно парализованный приник к земле. Он не обладал ни силой, ни стремительностью Уна; удар его копья не мог пробить широкую грудь льва; палица не способна была раздробить позвонки, размозжить череп или лапы хищника. Надо было спасаться бегством: дерево, под которым он находился, оказалось слишком низким, чтобы можно было укрыться в его ветвях. Там, вдалеке, Зур видел зубчатую каменную стену, которая могла привести его к вершинам скалистой гряды по узкому гребню, недоступному для громадного хищника.

Вскочив на ноги, человек-без-плеч побежал что было сил к ближайшему отрогу. Лев, рыча, стал спускаться с бугра. Зур добежал до подножия базальтового утеса; полуобвалившаяся каменная стена скрыла его на время от глаз черного льва. На бегу сын Земли внимательно вглядывался в зубцы и трещины, усеивавшие крутые склоны. Пробежав около тысячи шагов, Зур оглянулся: позади никого не было. Должно быть, лев, потеряв его из виду, остановился в нерешительности. А быть может, ленивый, как все его сородичи, он и вовсе отказался от преследования? С вспыхнувшей в сердце надеждой Зур поспешил к базальтовой стене. Внезапное рычание заставило его содрогнуться, и, оглянувшись, он снова увидел позади себя черную фигуру хищника. Зверь мчался большими скачками, разгоряченный погоней и упорный в преследовании намеченной жертвы. Хриплое, прерывистое дыхание хищника слышалось все явственнее: лев настигал человека.

Внезапно внимание беглеца привлекли три выступа в каменной стене. Они были расположены словно обломанные сучья на дереве и вели к острому гребню базальтового утеса.

Зур высоко подпрыгнул, добрался до первого выступа, поднялся, цепляясь руками и ногами, до второго, затем до третьего выступа, подтянулся на руках до четвертого и очутился на гребне базальтовой стены. Лев был совсем близко… Он сделал громадный скачок и тяжело рухнул обратно; базальтовый утес, почти отвесный, не давал никакой опоры для его массивного тела. Трижды возобновлял хищник свою попытку, затем, рыча от бессильной ярости, отступил. Минуту человек и зверь пристально смотрели в глаза друг другу…

Сидя верхом на остром базальтовом гребне, сын Земли спрашивал себя, следует ли ему оставаться здесь или спуститься к противоположной, более пологой стороне утеса. Ведь в конце концов лев мог найти к нему дорогу либо снизу, либо сверху.

Зур раздумывал ровно столько времени, сколько лев оставался в нерешительности. Как только хищник принялся рыскать у подножия утеса, Зур решился и, скатившись с крутого откоса, побежал на север. На бегу он лихорадочно вглядывался в каменные трещины и расселины, все чаще надеясь обнаружить какое-нибудь убежище…

Черный лев не показывался. Может, он до сих пор не нашел прохода среди обломков базальтовой стены? Зур вряд ли спрашивал себя об этом… Он стремительно приближался к скалам…

Он был шагах в пятидесяти от их подножия, когда услышал сзади рычание и понял, что погоня возобновлялась. Черный лев, обогнув каменный отрог, снова увидел человека. Он несся громадными прыжками, приминая высокую траву.

В базальтовых скалах по-прежнему не было видно ни одного подходящего углубления или расселины… Зур продолжал бежать, повинуясь лишь смутному инстинкту самосохранения.

Базальтовая стена уже совсем близко… И вдруг Зур увидел прямо перед собой зияющее отверстие в скале. И тут же услышал за спиной хриплое дыхание хищника и шорох раздвигаемых трав…

Зур остановился. Сердце его билось неровными, частыми толчками, голова кружилась, ноги подкашивались. Скалы, деревья и кустарники плыли перед расширенными от ужаса глазами. Он чувствовал себя беззащитным, словно ибис в когтях орла. У него не было с собой никакого оружия. Острые клыки хищника сейчас вопьются в его тело…

Мгновение кажется длиннее вечности. Зур должен сделать выбор. Позади, за спиной, – черный хищник; впереди – вход в логовище пещерного льва. Времени на размышления нет; только пять-шесть прыжков отделяют от него преследователя. И, внезапно решившись, Зур с головокружительной быстротой бросается вперед…

Он исчезает в зияющем отверстии пещеры, словно воробышек в пасти кобры.

Два громовых рычания угрожающе звучат впереди и позади него. Там, в багровом свете заходящего солнца, четко обрисовывается силуэт черного льва. Исполинская фигура выходит ему навстречу из темной глубины пещеры. Два гигантских прыжка, царапанье могучих когтей по базальту, страшное щелканье зубов – и пещерный лев уже торжествует победу. Черный хищник перевернулся через голову, скатился вниз и удаляется ползком; из глубокой раны на левом плече течет струя горячей крови, обрызгивая зеленые травы… Стоя у входа в логовище, пещерный лев, высоко подняв свою царственную голову, смотрит, как убегает дерзкий враг, и громовой рев победы вырывается из его могучей груди.

Вряд ли Зур видел эту битву гигантов. Он знает только, что победителем остался хозяин пещеры. Обессиленный, лежит он, раскинув руки, на каменном полу пещеры и ждет… Он знает, что спасения нет. Ни надежды, ни отчаяния в его душе. Зур готов к смерти; он покорился ей, как некогда покорялся боли, когда махайрод раздирал ему клыками грудь.

Еще минуту исполин грозно рычит, стоя у входа, затем поворачивается и медленно, тяжелыми шагами возвращается в пещеру, зализывая на ходу царапину, оставленную когтями врага. Он видит человека, простертого на земле… обнюхивает его, опускает ему на плечо свою громадную лапу… Он может растерзать это трепещущее тело – человек не будет сопротивляться… Но зверь не трогает Зура. Дыхание его спокойно. И сын Земли догадывается, что пещерный лев узнал запах, который просачивался каждый день в его логово сквозь щель в базальтовой стене.

Надежда на спасение вновь пробуждается в молодом ва… Он смотрит снизу вверх на величественную голову хищника и, вспомнив, что пещерный лев всегда с интересом прислушивался к звукам членораздельной человеческой речи, говорит слабым голосом:

– Зур словно сайга в когтях у пещерного льва…

Дыхание зверя делается громче; он тихо снимает с плеча Зура свою мощную лапу. Близость, которая установилась между ними в те времена, когда базальтовая стена разделяла их, приняла новые формы. Сын Земли чувствует, что каждая минуту увеличивает его шансы на спасение. Если зверь не растерзал его сразу, значит он не считает Зура добычей. Между могучим хищником и человеком заключен союз…

Время идет. Багровый шар солнца закатывается за дальние холмы. Но огромный хищник по-прежнему не трогает Зура. Сидя перед сыном Земли, он слушает знакомые звуки человеческой речи. Иногда он склоняет голову и обнюхивает Зура, словно хочет еще раз удостовериться, что это он. Иногда, втянув когти, зверь ласково трогает человека своей могучей лапой, так же ласково, как когда-то в материнском логове, играя с теми, кто родился в один день с ним. И всякий раз сердце Зура снова сжимается от страха. Но страх постепенно проходит…

Сумерки южной ночи сгущались быстро. Свет у входа в пещеру стал синим, затем темно-лиловым. Две звездочки замерцали на потемневшем небе, и ночной ветерок овеял прохладой базальтовые скалы…

Пещерный лев поднялся на ноги. Это был час охоты. Зеленые огоньки вспыхнули в его глазах, ноздри расширились. Ночь, полная добычи, манила хищника. И Зур понял, что для него снова наступила минута между жизнью и смертью. Если он покажется пещерному льву добычей, подобно бесчисленному множеству травоядных, спрятавшихся в густых зарослях и чащах, – сын Земли никогда не увидит Уна. Несколько раз хищник, тяжело дыша, возвращался к Зуру: горевшие зеленым огнем глаза пристально вглядывались в хрупкий силуэт человека… Наконец, издав короткое рычание, зверь вышел из пещеры, и его массивная фигура растворилась в непроглядной тьме тропической ночи.

Бурная радость овладела молодым воином:

– Пещерный лев заключил союз с Зуром!.. – Он бросился к трещине в стене и громко позвал: – Ун!

Послышались поспешные шаги. Красноватый свет факела озарил пещеру. Сын Быка увидел Зура в львином логове и вскрикнул испуганно:

– Зачем Зур пришел сюда? Пещерный лев растерзает его.

– Нет, – ответил человек-без-плеч.

И он рассказал другу, как попал в пещеру. Потрясенный Ун слушал, затаив дыхание, эту необычайную повесть, более удивительную, чем история дружбы Нао с вожаком мамонтов…

Когда Зур закончил рассказ, Ун сказал с гордостью:

– Ун и Зур теперь так же могущественны, как вождь уламров!.. – Затем беспокойство снова овладело им. – Зур не должен больше оставаться в львином логове, – заявил он. – Я выхожу ему навстречу.

Друзья сошлись у южной оконечности скалистой гряды. Затем, вернувшись к себе, развели большой огонь на площадке перед входом и долго сидели у костра, наслаждаясь, как никогда, чувством покоя и безопасности.

А внизу, во тьме джунглей, за каждым деревом и кустом таились, подстерегая добычу, ночные хищники, и травоядные с жалобными криками спасались от преследователей, прятались в густых зарослях и чащах или гибли в когтях безжалостных врагов.

Глава вторая

Тигр и пламя

Теперь Ун и Зур часто спускались по подземному коридору к щели в базальтовой стене. Если пещерный лев бодрствовал, они окликали его и говорили с ним по очереди, заглядывая в расселину. В первое время присутствие Уна вызывало у хищника неудовольствие и беспокойство; громкое дыхание вырывалось из широкой груди; иногда зверь глухо рычал, охваченный гневом и недоверием. Но постепенно он привык к запаху второго человека. И если теперь лев и подходил иногда вплотную к щели, то только потому, что чувствовал уже смутную симпатию к этим странным двуногим существам, и еще потому, что даже хищники испытывают подчас тоску одиночества.

Однажды вечером Ун сказал:

– Надо возобновить союз с пещерным львом… Ун и Зур пойдут к нему в тот день, когда у зверя будет удачная охота.

Зур не возразил ничего, хотя по натуре своей был менее склонен рисковать жизнью, чем Ун. Но союз с пещерным львом он считал своим кровным делом и часто думал о нем с радостью и гордостью.

Однажды утром они увидели в львином логове тушу большой антилопы. Одной задней ноги ее оказалось достаточно, чтобы хищник насытился. Зверь крепко спал, усталый после охоты и отяжелевший от сытости.

– Мы пойдем к нему в пещеру, когда он проснется, – сказал Ун. – Он не будет испытывать голода в ближайшие две ночи.

Молодые воины думали об этом все утро, бродя по берегам Большой реки или отдыхая под защитой базальтовых утесов.

В полдень Ун и Зур заснули крепким сном в своей пещере, затем долго сидели, погруженные в смутные грезы, на площадке перед входом. Раскаленные солнцем скалы медленно остывали по мере того, как тени их удлинялись. Свежий ветерок прилетел с реки и овеял прохладой обнаженные тела людей. Ун и Зур думали о родном становище, затерявшемся далеко в горах; вспоминали случаи на охоте, переселение уламров на юго-восток, горную цепь, вставшую на их пути, подземную реку, вдоль которой они пробирались при свете факелов, и яркие картины жизни в новой стране, где сейчас находились.

Но чаще всего они думали об исполинском хищнике, обитающем по ту сторону скалистой гряды, и с нетерпением ждали наступления вечера.

Когда солнце склонилось к западу, Ун и Зур спустились по подземному коридору. Хищник уже проснулся и снова принялся за еду.

– Идем к нему! – сказал Ун.

Сын Земли уступил желанию друга. Его решение зрело медленно, но, когда оно было принято, человек-без-плеч рисковал своей жизнью так же бесстрашно, как уламр.

Они вышли на площадку перед входом и спустились к подножию скалистой гряды. Олени и антилопы, утолив жажду у водопоя, искали убежища на ночь. Пронзительно кричали птицы, перелетая с ветки на ветку или прячась в густой листве. Большой гиббон пробежал между деревьями и быстро вскарабкался на высокую пальму.

Ун и Зур обогнули скалистую гряду и очутились перед входом в львиное логовище.

Ун сказал:

– Я пойду первым.

Это вошло у него в привычку. Всегда в случае опасности широкая грудь уламра заслоняла Зура и защищала его от гибели. Но на этот раз сын Земли воспротивился:

– Пещерный лев знает меня больше. Будет лучше, если я окажусь между ним и Уном…

В отношениях между друзьями не было ложной гордости или самолюбия. Каждый ценил в другом те качества, которых не хватало ему самому, и умел пользоваться этими качествами в случае необходимости. Ун признал, что Зур прав, и уступил.

– Иди! – сказал он.

Они посмотрели друг другу в глаза. Ун держал палицу в левой руке и самое крепкое свое копье в правой. В эту решающую минуту уламр отчетливее, чем его товарищ, чувствовал, какая смертельная опасность грозит им обоим…

Тихими шагами приблизился Зур к чернеющему в базальтовой скале отверстию. Мгновение его фигура четко выделялась на темном фоне входа, затем густая тень поглотила ее. Сын Земли снова стоял лицом к лицу с царственным зверем.

Пещерный лев бросил свою добычу. Глаза его, вспыхнувшие зеленым огнем, впились в узкую фигуру человека-без-плеч.

Зур сказал вполголоса:

– Люди пришли возобновить союз с пещерным львом. Близится период дождей, когда дичь попадается редко и ее трудно добывать. Тогда пещерный лев соединит свою силу с умом и хитростью Уна и Зура.

Гигантский хищник полузакрыл и снова открыл глаза. Затем поднялся во весь рост и, медленно ступая, подошел к человеку. Голова его коснулась плеча Зура, и Зур положил свою руку на жесткую гриву.

Самые свирепые звери испытывают чувство доверия и симпатии к тому, кто дотронется до них. В душе сына Земли нет больше страха. Несколько раз он повторяет свой жест и медленно гладит густую гриву зверя. Пещерный лев стоит неподвижно, дыхание его спокойно.

И все же Зур не спешит позвать Уна. Но вдруг высокая фигура появляется у входа в пещеру. Это Ун. Он по-прежнему держит в руках палицу и копье. Гигантский хищник резким движением повернул к уламру свою огромную голову, в полуоткрытой пасти сверкнули мощные клыки… Кожа на лбу зверя собралась в крупные складки, мускулы напряглись, зеленые огни снова загорелись в его зрачках…

– Ун тоже заключил союз с пещерным львом! – поспешно сказал человек-без-плеч. – Ун и Зур живут вместе в пещере, наверху.

Лев рванулся вперед… Уламр крепко сжал в руке палицу. Но Зур одним прыжком очутился между ними, прикрывая друга своим телом, и могучий хищник остался на месте.

Ун и Зур снова приходили в последующие дни. Лев уже привык к ним и даже проявлял признаки удовольствия при их появлении. Одиночество тяготило огромного зверя; он был молод и со дня своего рождения до прошлой осени жил среди себе подобных. Там, в низовьях Большой реки, на берегу глубокого озера было его логовище, где он поселился со своей самкой. Их детеныши уже начинали охотиться. Но однажды ночью, во время грозы, озеро вышло из берегов. Бурлящие воды затопили прибрежные заросли и чащи. Ураган вырывал с корнем высокие пальмы. Клокочущий поток унес самку и ее потомство, а самец, увлекаемый водоворотом вместе с поваленными деревьями, был выброшен на пустынный берег вдали от родных мест…

Весь сезон дождей логовище оставалось под водой… Сначала лев разыскивал его с мрачным и отчаянным упорством; громовой голос звал сквозь гул дождя утраченных сородичей…

Но время шло… Блуждая в бесцельных поисках по джунглям, лев набрел на скалистую гряду и поселился в пещере, укрываясь от потоков воды, низвергавшихся с небес.

Смутная тоска не давала ему покоя. Просыпаясь по утрам, он долго обнюхивал углы своего одинокого жилища, а вернувшись с охоты, клал добычу на землю и озирался по сторонам, будто ждал тех, кто когда-то разделял с ним трапезу.

Постепенно образы самки и детенышей потускнели и исчезли из его памяти. Он привык не ощущать рядом с собой никакого другого запаха. Но тоска одиночества по-прежнему мучила его.

Однажды вечером Ун и Зур отправились вместе с пещерным львом на охоту.

Они шли втроем по ночному лесу, озаренному неверным светом ущербной луны.

Резкий запах хищника будил травоядных, укрывшихся на ночь в лесной чаще. Все живое бежало перед ним в страхе, скрываясь в глубине джунглей или подымаясь на ветви высоких деревьев. Животные, жившие стадами, каким-то способом давали знать друг другу о его приближении.

Среди безбрежного океана жизни огромный зверь был словно в пустыне… Гигантской силе его противостояли хитрость, быстрота и ловкость слабых существ. Лев мог одним ударом могучей лапы убить сайгу, онагра или антилопу-нильгау; одним прыжком он опрокидывал на землю дикую лошадь, кабана и даже гаура; но все они умели вовремя скрыться в непроходимой чаще или исчезнуть в необозримых просторах саванн… И только невероятное изобилие травоядных помогало царю зверей утолять свой голод, ибо в это время года широкие равнины и лесные заросли буквально кишели дичью.

Все же рассвет часто заставал исполинского хищника без добычи, и он, измученный бесплодными поисками, возвращался голодный в свое одинокое логово…

Этой ночью пещерный лев долгое время безуспешно пытался настигнуть антилопу или оленя. В конце концов он затаился в засаде на опушке леса, близ обширного болота. Огромные ночные цветы источали опьяняющий аромат; земля пахла мускусом и перегноем. Люди отделились от хищника и тоже спрятались: один – в зарослях тростника, другой – в бамбуковой чаще.

Вдалеке слышался топот убегавшего стада; сова бесшумно пролетела на мягких крыльях. Затем появился кабан, роя землю своими крепкими клыками.

Это был неповоротливый зверь с крепкой шеей и тонкими ногами. Он брел хмурый и чем-то раздраженный, пыхтя и злобно хрюкая.

Кабан приблизился к тростникам, где спрятался Зур, и внезапно остановился, почуяв запах человека. Но запах этот напоминал гиббона или резуса, которых ему нечего было опасаться. Кабан сердито фыркнул и направился к бамбуковой роще.

Тогда Ун, желая направить зверя в сторону пещерного льва, испустил свой боевой клич, который был тотчас же подхвачен Зуром.

Кабан отступил – не из страха, а из осторожности. Все непонятное таит в себе опасность: ни гиббон, ни резус не обладают столь мощным голосом.

Крик повторился.

Кабан круто повернулся и побежал прямо к тому месту, где притаился пещерный лев. Исполинская фигура внезапно выросла перед ним; кабан в ярости обратил на нее свои острые клыки. Но зверь, обрушившийся ему на спину, весил больше, чем матерый буйвол. Кабан пошатнулся. Огромные челюсти сомкнулись на его загривке, сокрушая шейные позвонки…

Когда пещерный лев принес тушу кабана в логовище, Ун захотел убедиться, насколько прочен их союз с огромным зверем. Он взял топор, отрубил от кабаньей туши заднюю ногу – и хищник не препятствовал ему.

Люди поняли, что отныне их сила стала равной силе целого племени.

Много раз охотились еще Ун и Зур со своим могучим союзником. Часто они вынуждены были уходить далеко от пещеры, потому что дичь постепенно покидала места, где бродил страшный обитатель скалистой гряды.

Но Ун по-прежнему мечтал о более далеких походах. Нетерпеливое любопытство не давало ему покоя. И однажды утром он сказал Зуру:

– Хорошо бы нам разведать другие земли для охоты. Многие животные, вероятно, покинут осенью эти места. Хочет ли Зур сопровождать меня по ту сторону жилища тигров?

Зур не отказывался следовать за товарищем, хотя и не обладал такой беспокойной натурой, как Ун.

– Мы должны увидеть земли, к которым стремится Большая река, – ответил он.

Молодые воины привели в порядок свое оружие, накоптили мяса, напекли съедобных корней и отправились в путь, когда солнце только показалось над противоположным берегом Большой реки.

Зур покидал пещеру с грустью и сожалением. Здесь он жил в спокойствии и довольстве; здесь они с Уном заключили союз с царственным хищником…

Все утро и вторую половину дня путники шли, не испытывая беспокойства. Лишь бесчисленные насекомые все время докучали им. Мириады красноголовых мух, назойливо жужжа, летели за ними, привлеченные запахом вяленого мяса. Надо было также остерегаться огромных шершней, шести-семи укусов которых было достаточно, чтобы убить человека. А во время привалов – избегать соседства с гигантскими термитниками.

Было уже поздно, когда Ун и Зур добрались наконец до места слияния Большой реки с ее правым притоком. Ун хорошо знал эту небольшую, но бурную речку: ему не раз приходилось переправляться через нее. Он провел Зура сквозь лабиринт огромных валунов, и путники очутились в местах, где обычно охотились тигры. И сразу все вокруг показалось им угрожающим. Ибо лев спит днем в своем логове, а тигр рыщет повсюду и спит там, где застанет его утро, в местах, которых избегают другие хищники… Человек не в состоянии угадать намерений тигра и пройти так, чтобы не встретиться с ним.

Ун и Зур шли на довольно большом расстоянии друг от друга, чтобы увеличить зону наблюдения. Присутствие травоядных успокаивало их: ни сайги, ни антилопы, ни гауры не станут спокойно пастись по соседству с тиграми. Но, когда травоядные вдруг исчезли, молодые воины встревожились.

Ун решил, что безопаснее держаться как можно ближе к реке, поскольку все признаки жизни на суше исчезли, а речные воды по-прежнему кишели всевозможными живыми существами. Огромные гавиалы скользили, рассекая волны, между островками; бесчисленные стаи водоплавающих птиц копошились у берега. В тростниковых зарослях дремали гигантские питоны, свернув кольцами свои скользкие тела…

– Мы приближаемся к логовищу тигров! – вполголоса проговорил Зур.

Ун, напрягая зрение и слух, медленно продвигался вперед. Лес в этом месте почти вплотную подходил к воде, весь ощетинившийся колючками и опутанный лианами.

Внезапно сын Земли остановился.

– Вот здесь тигры ходят на водопой! – сказал он, указывая на тропу, пробитую в густом кустарнике.

На сырой земле виднелись многочисленные отпечатки широких лап. Зур нагнулся, чтобы рассмотреть их получше. Острый запах ударил ему в ноздри.

– Они прошли здесь совсем недавно, – прошептал человек-без-плеч.

Дрожь пробежала по его телу. Ун, встревоженный, снял с плеча копье.

В чаще раздался треск… Оба человека замерли, неподвижные, словно стволы деревьев. Бежать было поздно. Если хищники близко, придется принимать бой. Но на тропе никто не появился, и сын Быка, втянув ноздрями слабый ветерок, прилетевший из чащи, сказал:

– Тигры еще далеко!

Они снова зашагали вдоль берега, стремясь быстрее миновать опасное место. Скоро лес придвинулся вплотную к реке, и, так как на опушке он был совершенно непроходим, путники свернули вправо и углубились в бамбуковую чащу.

Через некоторое время заросли поредели, и молодые воины вышли на широкую прогалину, где паслось несколько травоядных. Близился вечер, и они принялись искать место для ночлега. Но вокруг, сколько хватал глаз, не было видно ни одной скалы или возвышенности. Лес окружил прогалину со всех сторон.

Скоро Зур обнаружил семь толстых бамбуков, которые росли близко друг от друга, образуя посредине нечто вроде естественного убежища. Три просвета между стволами были настолько узки, что человек не мог протиснуться между ними; сквозь два просвета Ун и Зур кое-как пролезали боком, но ни тигр, ни лев не сумели бы этого сделать. И наконец, последние два просвета имели ширину в один шаг у основания, но постепенно суживались кверху. Надо было заделать их с помощью переплетенных ветвей и лиан до высоты, равной двойному росту Уна.

Молодые воины принялись поспешно срезать лианы и молодой бамбук. Сын Быка заготавливал и обрубал их, а Зур, как более искусный строитель, связывал бамбук и переплетал его лианами с ловкостью, присущей людям племени ва.

Сумерки уже сгустились, когда юноши наконец закончили свою работу. Ни одна подозрительная тень не появлялась на краю прогалины. Ун и Зур развели большой костер и принялись жарить вяленое мясо и грибы. После напряженного труда ужин показался им особенно вкусным. Они испытывали гордую радость от сознания, что они – люди. Ни одно животное – даже из числа самых искусных строителей – не смогло бы за столь короткий срок соорудить такое удобное и надежно защищенное от хищников убежище.

Закончив ужин, друзья некоторое время сидели в задумчивости у входа в убежище. Луна взошла над равниной; в темном небе засверкали первые звезды. Зур в который раз спрашивал себя: кто зажигает каждый вечер на небе эти маленькие огни? Их слабый свет изумлял его – они были подобны уголькам от горящих факелов. А солнце и луна – большие костры из толстых сучьев… Но раз они горят так долго, значит наверху есть кто-то, все время поддерживающий огонь? Зур силился разглядеть тех, кто подбрасывает дрова в небесные костры, и не мог понять, почему они остаются невидимыми. Он думал также о том огромном тепле, которое излучает солнце. Почему оно сильнее днем, когда стоит высоко над головой, а не вечером, когда делается больше и опускается ближе к земле?

От таких мыслей Зур быстро уставал. Но сегодня он был поражен видом вечерних облаков, долгое время горевших на западе после того, как солнце скрылось за горизонтом. В этих облаках было больше огня, чем во всех кострах уламров, которые они зажигали в течение целой зимы. И такой большой огонь давал меньше света и тепла, чем маленький солнечный диск! Зур вдруг испугался своих размышлений. Ни одному уламру или ва не приходили в голову подобные вещи. Он сказал машинально:

– Что за люди зажигают небо, когда солнце уходит?

Ун сперва думал о тиграх, бродящих где-то неподалеку, затем дремота овладела им. Вопрос Зура вывел его из состояния полусна. Он не понял хорошенько, о чем говорит сын Земли. Ун знал, что Зуру приходят иногда в голову удивительные мысли, несвойственные другим людям.

Повернув лицо к ночному небу, уламр посмотрел на звезды:

– Зур говорит о маленьких огнях, что светятся там, наверху?

– Нет… Зур говорит о больших огнях, желтых и красных, которые только что угасли на закате. Может, их зажигают какие-нибудь неведомые племена, более многочисленные, чем уламры, кзамы и рыжие карлики?

Ун наморщил лоб. Он смутно представил себе людей, которые прятались наверху за огненными облаками, и эта мысль была ему неприятна.

– Ночь гасит небесные огни, – ответил он сонным голосом. – Ночь заставляет наш костер светить еще ярче.

Такой ответ разочаровал Зура. Однако он продолжал еще некоторое время размышлять о небесных огнях. А Ун тут же забыл о вопросе, который совсем не интересовал его.

Между тем ночной ветерок становился все прохладнее и доносил до слуха людей ночные шорохи и шумы. Неясные тени каких-то животных появлялись на краю прогалины и снова исчезали в чаще. Некоторые останавливались и смотрели издали на огонь, сверкавший все ярче в сгустившейся темноте ночи. Стайка из пяти-шести дхолей приблизилась к костру, жадно вдыхая соблазнительный запах жареного мяса. Но скоро они исчезли. Внезапно две антилопы выскочили из чащи и стремительно умчались в просторы саванны.

Ун вскочил на ноги, напрягая обоняние и слух.

– Пора укрыться в убежище! – прошептал он. И добавил: – Тигр близко!

Они проскользнули между бамбуковыми стволами и очутились внутри укрытия.

Густые заросли кустарников раздвинулись. В серебряном свете луны и багровых отблесках костра появился большой полосатый зверь. Он был так же велик, как лев, но ниже ростом, с более гибким и удлиненным туловищем. Уламры и люди-без-плеч боялись тигра больше всех других хищников, ибо даже лев уступает ему в хитрости, быстроте и ярости; махайрод не встречается по ту сторону гор, а из всего племени уламров только Нао, старому Гоуну да еще двум воинам доводилось видеть пещерного льва.

Тигр шел не спеша, величественный и грозный, слегка изгибая свое длинное туловище. Увидев костер, он остановился и поднял вверх массивную голову, так что стала видна его широкая грудь, покрытая светлой шерстью. Глаза хищника вспыхнули. Такого крупного тигра Ун и Зур еще никогда не видели. И, несмотря на жгучее беспокойство, заставлявшее его кровь быстрее струиться по жилам, сын Быка невольно залюбовался могучим зверем. Ун всегда чувствовал восхищение перед силой живых существ, даже в тех случаях, когда они оказывались его смертельными врагами.

Тем не менее он сказал пренебрежительно:

– Тигр во много раз слабее пещерного льва!

А Зур добавил:

– Он все равно что леопард перед нашим могучим союзником!

Но оба прекрасно понимали, что для человека тигр был так же страшен, как их грозный товарищ, обитатель скалистой гряды.

Постояв немного, тигр снова двинулся к костру, озадаченный и недоумевающий. Как и все дикие звери, он смертельно боялся огня. Ему довелось однажды убегать от степного пожара, зажженного молнией. Но это пламя напоминало скорее огни, которые загораются в небе, когда ночь подходит к концу. Тигр подошел так близко, что почувствовал жар, исходивший от костра. Он увидел языки пламени, лизавшие сухие сучья, услышал треск горящего дерева и гул огня. Страх охватил хищника; он повернул влево и стал обходить костер, держась на почтительном расстоянии от огня. Этот маневр привел его к группе бамбуков. Зверь одновременно увидел людей и почуял их запах.

Тигр глухо зарычал, затем испустил протяжный охотничий крик, напоминающий вой дхолей.

Ун не задумываясь ответил своим боевым кличем. Тигр вздрогнул, изумленный, и стал внимательно разглядывать невиданных противников. Они показались ему слабосильными; запах напоминал запах робких и беззащитных существ. Между тем все те, кто осмеливался противостоять хищнику, обладали исполинским ростом и колоссальной силой.

Однако, будучи старым и опытным и зная, какие неожиданности скрывает подчас неведомое, тигр решил проявить осторожность. Близость огня придавала еще больше таинственности странным двуногим существам.

Хищник медленно приблизился к группе бамбуков и обошел ее кругом. За долгие годы охоты в джунглях он научился безошибочно определять расстояние, отделявшее его от добычи. Это умение неизменно помогало ему настигать свою жертву, когда до нее оставался лишь один прыжок. Тигр знал также прочность бамбуковых стволов и даже не пытался пройти там, где просветы между ними были слишком узкими. Миновав их, тигр остановился перед стеной из сплетенных ветвей и, подняв когтистую лапу, попробовал разорвать тонкие лианы. Но в тот же момент копье Уна едва не задело его ноздри.

Зверь отступил, глухо рыча, и остановился в нерешительности. Этот неожиданный отпор делал неведомых противников еще более непонятными. Ярость овладела хищником; хриплое дыхание с шумом вырвалось из широкой груди. Молниеносным прыжком он обрушился на зеленую стену. На этот раз копье Уна попало в цель: оно вонзилось прямо в пасть хищника.

Тигр почувствовал, что стены убежища прочны, а мужество обороняющихся велико. Он снова отступил, припал к земле и стал ждать.

Но час охоты еще не наступил. Тигру хотелось пить. Если бы огонь не привлек его внимания, он сперва спустился бы к водопою. Через некоторое время злоба хищника стала остывать, и он снова почувствовал ту невыносимую сухость в горле, которую могла утолить только прохладная речная вода.

Протяжно зарычав, зверь поднялся на ноги, обошел два раза вокруг убежища и скрылся в густом кустарнике, где виднелся узкий проход, ведущий к реке. Ун и Зур смотрели ему вслед.

– Он вернется! – сказал Зур. – И быть может, вместе с тигрицей.

– Ни одна лиана не разорвана, – ответил уламр.

Некоторое время они тревожно размышляли о грозившей им опасности. Однако первобытные люди были не способны долго испытывать страх перед будущим. Убежище, сооруженное ими на ночь, выдержало первую атаку тигра; оно сохранит их и от всех последующих. Не было даже необходимости бодрствовать; едва они растянулись на земле, как богатырский сон овладел ими.

Часть третья

Глава первая

Нападение тигра

Ун проснулся в середине ночи. Луна уже скрылась за вершинами леса на западе, но ее невидимые лучи окрашивали розоватым цветом густой туман, клубившийся над деревьями. Пепельный сумрак окутывал прогалину. Костер догорал, отбрасывая слабый свет.

Приподнявшись на локте, уламр увидел вокруг лишь неподвижные, словно уснувшие, деревья. Но обоняние предупредило его о чьем-то присутствии. Вот на фоне зарослей возникла тень и остановилась у небольшой купы пальм, затем осторожно двинулась к убежищу. Ун знал, что это тигр; с тревогой и гневом следил он за приближением хищника. Но, несмотря на ужас, который внушал ему тигр, молодой воин всем своим существом жаждал схватки с ним. Разве Нао не одолел в свое время серого медведя и тигрицу? А сам Ун разве не убил махайрода, победившего носорога? Кровь бросилась в голову уламру, но он тотчас же овладел собой. Осторожность, унаследованная от многих поколений предков, охладила его воинственный пыл. Ун прекрасно понимал, что ни Нао, ни Фаум не рискнули бы первыми напасть на тигра, разве что для спасения своей жизни.

К тому же проснулся тот, кто всегда удерживал молодого уламра от опрометчивых поступков. Человек-без-плеч поднялся с земли, посмотрел на тигра, потом на своего товарища, схватившего тяжелую палицу, и сказал:

– Тигр не нашел добычи.

– Если он подойдет к хижине, – ответил уламр прерывающимся от волнения голосом, – Ун метнет в него копье и дротик.

– Опасно нанести тигру рану. Его ярость сильнее, чем ярость льва.

– А если он не захочет уйти от убежища?

– У нас есть запас пищи на два дня.

– Зато нет воды. А что, если к тигру присоединится тигрица?

Зур промолчал. Он уже подумал об этом. Он знал: хищники иногда объединяются, чтобы сообща преследовать добычу. Но, поразмыслив минуту, сказал:

– Тигр бродит один с самого вечера. Тигрица, должно быть, далеко отсюда.

Ун, как всегда, мало задумывался о будущем и потому не стал настаивать на своем предположении. Все внимание его было приковано к тигру, который тем временем приблизился к бамбукам на расстояние пятидесяти шагов. В свете догоравшего костра отчетливо была видна его массивная голова с огромной пастью, окаймленной жесткой щетиной усов. Глаза сверкали еще ярче, чем в прошлый раз. Ун испытывал странную ненависть к их зеленому мерцанию; Зура при виде его охватила лихорадочная дрожь. Временами из груди зверя вырывалось низкое, протяжное рычание. Он подошел еще ближе, затем принялся кружить вокруг бамбуков с ужасающим, способным довести до отчаяния, терпением. Можно было подумать, что тигр ждет, не расширятся ли просветы между стволами, не раздвинутся ли сплетенные из ветвей и лиан зеленые стены. И каждый раз, когда зверь приближался к убежищу, оба человека вздрагивали, будто боялись, что ожидания хищника сбудутся.

В конце концов тигр перестал рыскать вокруг убежища и затаился в высокой сухой траве. Положив морду на лапы, он терпеливо наблюдал за скрытыми позади бамбуков странными существами. Иногда хищник зевал, широко раскрывая пасть, и тогда при слабом свете догоравшего костра видно было, как блестят его страшные клыки…

– Он не уйдет отсюда и утром, – мрачно сказал Ун.

Зур ничего не ответил другу. Он задумчиво разглядывал две маленькие сухие ветки скипидарного дерева. Зур любил всегда иметь под руками сухую растопку. Он осторожно расколол одну веточку вдоль и принялся собирать мелкие щепки и травинки.

– Не собирается ли Зур зажечь в убежище костер? – укоризненно спросил Ун.

– Ветра нет, земля вокруг убежища голая, а бамбуки – молодые и зеленые. Зуру нужен только маленький огонь.

Ун не стал противоречить. Он смотрел, как крохотные язычки пламени лижут сухие веточки и травинки, а его товарищ тем временем зажег на этом крошечном костре кончик смолистой ветки. Скоро она вспыхнула ярким пламенем. Тогда, подойдя к одному из просветов, сын Земли швырнул свой пылающий факел в сторону хищника. Пламя описало широкую дугу и упало в сухую траву, которой еще не успели коснуться ночные испарения.

Тигр отпрянул в сторону. Огненный снаряд пронесся мимо него и исчез в гуще высоких стеблей. Ун беззвучно рассмеялся.

В густой траве мерцала лишь крохотная красная точка. Тигр, успокоившись, снова улегся на землю…

Подождав еще немного, Зур зажег вторую ветку. Но не успела она разгореться, как вдруг из чащи сухих стеблей взвился кверху огненный язык. Тигр снова вскочил, злобно рыча, и рванулся вперед, но в ту же минуту Зур метнул в него вторую ветку. Пылающий факел угодил прямо в грудь хищнику.

Обезумев от ужаса, тигр закружился на месте, затем бросился в сторону. Но огонь с сухим потрескиванием, казалось, гнался за зверем по пятам, перепрыгивая с одного стебля на другой; затем рассыпался снопами и окутал хищника со всех сторон… Жалобно воя от боли и страха, тигр прорвался сквозь огненное кольцо и убежал.

– Он не вернется больше! – уверенно сказал Зур. – Ни один зверь не возвращается на то место, где его опалил огонь.

Хитроумие друга восхитило Уна. Смех его не был больше беззвучным, он звенел над прогалиной, как ликующий боевой клич.

– Зур хитрее старого Гоуна, самого мудрого среди уламров! – воскликнул он радостно.

И его мускулистая рука ласково коснулась плеча друга.

Тигр действительно не приходил больше, и молодые воины спокойно проспали весь остаток ночи. Густой туман окутывал прогалину, тишина и безмолвие царили на ней до самой зари.

Затем стали появляться дневные животные. Гул пробуждающейся жизни донесся с берегов Большой реки и с бесчисленных деревьев, окружавших поляну.

Ун выбрался из убежища и осмотрелся. Никаких подозрительных запахов в воздухе не чувствовалось. Олени не торопясь прошли через поляну; их появление окончательно успокоило молодого охотника.

Он обернулся к Зуру и сказал:

– Мы продолжим наш путь, но сначала пройдем на запад, чтобы не встретиться больше с тигром.

С первыми лучами солнца они тронулись в дорогу. Ночной туман медленно таял; клочья его поднимались к бледному утреннему небу и исчезали в постепенно густевшей синеве. Травоядные стали попадаться все чаще, и молодые воины поняли, что они миновали наконец охотничьи владения тигров.

Однако Ун с новой тревогой вдыхал горячий, неподвижный воздух. Удушливый зной окутывал деревья и кустарники; красноголовые мухи неотступно преследовали путников; солнечные лучи, проникавшие сквозь густую листву, жгли обнаженную кожу, словно укусы термитов.

– Гром будет греметь над лесом! – сказал Зур.

Ун остановился и посмотрел на запад. Впереди открывалась широкая прогалина. Над ней простиралась ярко-синяя полоса неба без единого облачка. И тем не менее оба чувствовали смутную тревогу, постепенно распространявшуюся в природе.

Они шли опушками густых зарослей, стараясь держаться ближе к берегам Большой реки. К полудню гроза, казалось, все еще была далеко. Не разжигая огня, путники съели без всякого удовольствия по куску холодного мяса, зажаренного накануне, и немного отдохнули под деревом, тревожимые все теми же назойливыми насекомыми.

Когда они собрались идти дальше, первые тучи стали появляться на западе. Молочная белизна постепенно заволакивала небесную лазурь. Из чащи донесся тревожный рев буйволов и жалобный крик оленя. Обеспокоенные кобры бесшумно скользили среди высоких трав.

Некоторое время молодые воины были в нерешительности: продолжать ли им путь? Но окружающая местность явно не подходила для стоянки: тысячелетние деревья вздымали к небу свои гигантские кроны; почва под ними была мягкой и рыхлой. И вокруг – никакого укрытия от надвигающейся бури, которая скоро обрушится на лесные чащи…

Первые порывы ветра уже проносились над вершинами деревьев с шумом, напоминающим рев горной реки. За ними следовали минуты густой, давящей тишины. Плотная стена облаков, постепенно темнея, поднималась все выше к зениту; края ее зловеще светились. Затем яростные вспышки молний озарили мертвенным светом зеленое море деревьев… Но они рождались далеко от того места, где находились Ун и Зур, и гром еще не примешивал своего голоса к грохоту бури. Когда же стена туч достигла зенита и стала заволакивать восточную половину неба, ужас приковал к земле всех обитателей джунглей. Лишь изредка можно было увидеть испуганное животное, спешившее укрыться в своем логове, или встревоженное насекомое, не успевшее забиться в трещину древесной коры.

Ун и Зур знали, как страшна для всех живых существ ярость разбушевавшихся стихий. Ун лихорадочно озирался в поисках хоть какого-нибудь укрытия, а Зур время от времени поглядывал на небо и спрашивал себя, что за чудовищные хищники прячутся там, наверху, среди клубящихся туч. Вот уже доносится издали их глухое рычание… Затем рев чудовищ сделался оглушительным, а блеск молний – нестерпимым. Послышался постепенно нарастающий шум дождя; скоро он превратился в грохот катящихся по земле дождевых потоков. Гром непрерывно гремел над головами. Лес внезапно расступился, и путники увидели прямо перед собой большое озеро, окруженное обширными болотами.

Под ветви гигантского баньяна, где остановились Ун и Зур, вполз леопард. Сверху слышались жалобные крики тонкотелов[10]. Ливень усилился; казалось, с неба, прорвав невидимую плотину, низвергается целый океан. Ветер налетал яростными шквалами. За один час вода в озере поднялась и наполнила до краев прибрежные болота. Скоро одно из них вышло из берегов и стало заливать опушку.

Ун и Зур бросились обратно вглубь леса, но вода прибывала со всех сторон; грозный рев клокочущих потоков сливался с грохотом урагана и громовыми раскатами. Молодые воины бежали наугад, не разбирая дороги, по направлению к востоку, преследуемые по пятам наводнением. Едва им удавалось увернуться от одной волны, как дорогу внезапно преграждала другая. Ун мчался, словно молодой конь. Зур следовал за ним, пригнувшись к земле. Наконец расстояние между беглецами и поднимавшейся водой стало увеличиваться, но молодые воины продолжали бежать на восток в надежде добраться до берегов Большой реки.

Они пересекали прогалины, продирались сквозь заросли бамбуков и пальм. Вышедшее из берегов болото вынудило их свернуть к северу.

Гроза утихала. Ветер уже не завывал так неистово. Дождь прекратился.

Ун и Зур выбежали на поляну, через которую катился бурный поток, образовавшийся после ливня, и остановились у самой воды, пытаясь определить ее глубину.

Внезапно сверкнула молния и словно скосила группу эбеновых деревьев на противоположном берегу.

Чье-то гибкое, длинное тело метнулось в сторону от рухнувших на землю лесных великанов. Ун и Зур сразу узнали тигра. Несколько минут хищник, обезумев от ужаса, метался по берегу, затем остановился и увидел людей.

Инстинкт подсказывал Уну, что перед ними тот самый тигр, который рыскал прошлой ночью вокруг их убежища. Зур же уверился в этом, как только увидел на груди зверя рыжеватое пятно опаленной шерсти.

Тигр тоже узнал своих таинственных двуногих противников, вспомнил огонь, опаливший ему грудь прошлой ночью и едва не погубивший его. По странной случайности хищник встретился снова с этими загадочными существами в ту самую минуту, когда другой, более страшный огонь уничтожил на его глазах купу эбеновых деревьев. Это заставило хищника остановиться в нерешительности.

Несколько мгновений все трое стояли неподвижно. Расстояние, отделявшее людей от тигра, было слишком коротким. Приходилось принимать бой.

Ун уже сорвал с плеча копье. Осторожный Зур, понимая, что на этот раз за отступлением неизбежно последует погоня, тоже приготовился к битве. Он первым метнул в тигра свое оружие.

Дротик просвистел над бурлящими водами потока и вонзился в правое веко хищника… С яростным воплем зверь рванулся вперед. Но кровь, заливавшая ему глаз, помешала смертоносной точности прыжка. Длинное, гибкое тело хищника, не достигнув берега, упало в клокочущую воду. Перевернувшись несколько раз, тигр добрался до берега и зацепился за него передними лапами. Ун ринулся вперед, но его копье, вместо того чтобы вонзиться в плечо хищника, ударилось о его широкую грудь. Тигр выскочил на берег и бросился в атаку. Он заметно хромал; движения его были замедленными. Второй дротик, брошенный Зуром, вцепился в левый бок зверя, в то время как Ун наносил удар по затылку…

Затем, высоко подняв палицы, молодые воины приготовились к решающей схватке. Тяжелый дубовый комель с размаху опустился на широкий лоб хищника. Зур, зайдя сбоку, нанес зверю удар в затылок. Когтистая лапа разорвала кожу на груди Уна, но уламр молниеносно отпрянул в сторону, и страшные когти тигра лишь скользнули вдоль его туловища. В ту же минуту Ун нанес хищнику второй удар, на мгновение парализовавший зверя. И прежде чем тигр успел опомниться, палица Уна в третий раз опустилась на голову хищника с такой силой, что тот упал и больше не мог подняться…

Острие дротика, вонзившись прямо в сердце зверя, оборвало его жизнь.

Глава вторая

Лесные люди

Последующие дни были благоприятны для путников. Они отважно продвигались вперед по неизведанной местности, следуя течению Большой реки, которая в этих местах была широкой, словно озеро. Они ночевали в джунглях на речном берегу, в расселине базальтового утеса и в дупле столетнего дерева, а иногда – в непролазной чаще кустарников с такими крепкими и длинными колючками, что, прорубив в ней топорами узкий коридор и закрыв затем входное отверстие, можно было спокойно спать, не опасаясь нападения хищников.

Обширное озеро преградило им путь на юг и заставило уклониться в сторону от Большой реки. Огибая его, путники очутились перед невысоким горным кряжем. Им пришлось потратить всего полдня, чтобы подняться наверх. Здесь перед ними открылся вид на широкое плоскогорье, тянувшееся с северо-востока на юго-запад и густо поросшее степными травами. Вдали синел лес. На северо-западе возвышался горный хребет, с которого стекали две реки, питавшие новое озеро.

Ун и Зур добрались до леса лишь к закату солнца. Местом для ночлега они избрали глубокую расселину в порфировом утесе, закрыв вход в нее ветвями деревьев. Затем разожгли на опушке леса большой костер и поджарили на нем мясо. Здесь, на плоскогорье, не чувствовалось такой томительной жары, как внизу, на равнинах. С соседних гор дул легкий и свежий ветерок. После душных и знойных ночей на берегах Большой реки Ун и Зур наслаждались этой живительной прохладой, которая напоминала им о вечерах, проведенных с родным племенем уламров. Чистый и свежий воздух доставлял молодым воинам такое же наслаждение, как и вкусная еда. Шелест леса походил на журчание отдаленного ручья. Из чащи изредка доносилось мяуканье хищника, зловещий хохот гиены или вой дхолей.

Внезапно лес огласился пронзительными криками, и на опушке, среди древесных ветвей, замелькали странные фигуры. Они походили на собак и отчасти на рыжих карликов. Очень подвижные лица освещались круглыми, близко посаженными глазами.

Ун и Зур сразу узнали их. Это были обезьяны-резусы, покрытые густой шерстью, зеленоватой на спине и желтоватой на груди, с лицами красными, словно заходящее солнце. Они с любопытством смотрели на огонь.

Сын Земли не испытывал к ним отвращения. В каком-то смысле он считал этих обезьян подобными себе – в той же мере, что и рыжих карликов. Ун разделял его убеждение. Странствуя по новым землям, путники почти каждый день встречались с этими животными и знали, что они безобидны. Однако благодаря отдаленному сходству с рыжими карликами резусы все же внушали молодым воинам смутное недоверие.

В свете угасающего дня можно было разглядеть на деревьях около дюжины обезьян. Посмотрев некоторое время на огонь, резусы начинали с головокружительной быстротой прыгать с ветки на ветку и с дерева на дерево, затем останавливались и снова созерцали необычное зрелище.

Наконец большой самец, ростом со взрослого волка, медленно спустился с дерева на землю и двинулся по направлению к костру. Пройдя десяток шагов, он остановился и издал нежный, жалобный звук, видимо означавший призыв.

Вспомнив предательское поведение рыжих карликов, которые были ненамного больше резусов, Ун взялся было за копье, но тут же отложил его в сторону, услышав жалобный голос обезьяны. Постояв немного, резус снова продвинулся на несколько шагов вперед. Затем остановился, по-видимому окончательно, удерживаемый на месте одновременно и страхом, и любопытством.

Со стороны саванны донесся протяжный вой. Три волка появились на вершине ближнего бугра. Ветер дул в их сторону, и ни люди, ни обезьяны не почуяли приближения хищников.

Резус бросился обратно к опушке. Но один из волков – самый проворный – преградил ему дорогу, в то время как остальные окружали добычу, чтобы отрезать ее от леса. Лишь путь к огню оставался свободным. Большая обезьяна несколько мгновений стояла в растерянности, между тем как ее сородичи отчаянно кричали. Обезьяна повернула испуганное лицо к людям, увидела, что волки сжимают свой треугольник, и, обезумев, бросилась к костру…

Когда резус подбежал к огню, волки почти настигали его. Обезьяна закричала душераздирающим голосом: между хищниками и страшными языками пламени не оставалось свободного пространства…

Повернув голову в сторону леса, резус с тоской взглянул на зеленый океан листьев, где он так легко мог ускользнуть от преследователей. Затем его полные отчаяния глаза вторично обратились к людям, моля о помощи.

Зур вскочил на ноги, высоко вскинув дротик, и бросился навстречу обезьяне. Волк отступил перед странным двуногим существом. Ун, в свою очередь, поднялся во весь рост. Волки злобно завыли. Держась на почтительном расстоянии, они делали вид, что собираются перейти в атаку, свирепо рыча и скаля зубы.

Ун презрительно швырнул в них камнем. Обломок базальта угодил ближайшему волку в плечо. Взвыв от боли, зверь отступил к остальным.

– Волки не заслуживают удара копьем или дротиком, – пренебрежительно усмехнулся уламр.

Среди густых ветвей на опушке леса по-прежнему метались и кричали взволнованные обезьяны. А резус, застыв на месте, с ужасом смотрел на своих спасителей. Его длинные руки дрожали. Страх пригвоздил его к земле.

Однако постепенно сердце спасенного стало биться спокойнее; круглые глаза уже с меньшим недоверием глядели на людей. Теперь резус боялся только огня и волков. Но, так как огонь костра оставался на месте и пламя было словно ограничено невидимой чертой, обезьяна понемногу перестала опасаться и огня.

Отогнав хищников, Ун и Зур принялись с любопытством рассматривать своего гостя. Он сидел на земле, словно ребенок; маленькие ручки и плоская грудь дополняли сходство.

– Волки не съедят зеленого карлика! – сказал Ун со смехом, который заставил обезьяну подскочить.

– Ун и Зур проводят его до леса! – добавил человек-без-плеч.

Когда они подошли ближе, резус снова задрожал. Но медленные движения и ласковые голоса людей успокоили его. Резус почувствовал доверие и смутную симпатию к этим необычным существам.

Время шло. Волки все еще сидели поодаль и стерегли добычу. Но в конце концов они все же вынуждены были уйти. Их темные силуэты растаяли в вечерних сумерках.

Резус не сразу покинул своих новых друзей. Он уже начал привыкать к огню. Ветер с гор становился холодным; безоблачное небо словно всасывало тепло земли в свою бездонную синюю чашу. Подражая людям, обезьяна с видимым удовольствием грелась в теплом дыхании горящего костра.

Наконец резус тихо вскрикнул, пристально посмотрел на людей и побежал к лесной опушке.

Ун и Зур пожалели о его уходе.

На следующий день молодые воины углубились в лес. Их изумляла величина деревьев и кустарников. Змей здесь было гораздо меньше, чем на равнинах. Стаи белоголовых воронов громко каркали на вершинах деревьев. Гауры неторопливо пересекали лесные поляны и исчезали в чаще. Черные медведи показывались в развилках толстых ветвей. Иногда на склоне дня вдалеке появлялся леопард, не смея, однако, напасть на людей. Затем стали встречаться большие стаи тонкотелов с длинными хвостами и бородатыми лицами. Они свешивались гроздьями с высоких веток и пронзительно кричали, словно радуясь тому, что их так много.

На четвертую ночь легкий ветерок донес до ноздрей Уна необычный запах. Со времени вступления на новую землю ни один запах не напоминал ему до такой степени запах человека. Уламр вздрогнул: беспокойство овладело им, все мускулы напряглись. Никакой другой запах – будь то запах тигра, махайрода или даже самого пещерного льва – не мог показаться сыну Быка более пугающим.

Он разбудил Зура. Оба напрягли все чувства, пытаясь разобраться в незнакомых запахах. Однако человек-без-плеч не обладал остротой обоняния, свойственной уламру, и мог уловить лишь смутные дуновения, тогда как Ун, расширив ноздри, вдохнул несколько раз ночной воздух и сказал уверенно:

– Запах напоминает запах кзамов.

Племя кзамов было самым свирепым из всех известных Уну и Зуру человеческих племен. Жесткие рыжеватые волосы, напоминающие шерсть лисицы, росли пучками на их лицах и туловищах. Руки были длинные, а ноги – кривые и короткие, с огромными пальцами. Они съедали побежденных уламров и уничтожали без остатка всех людей-без-плеч, уцелевших после битвы с рыжими карликами.

Запах постепенно слабел; таинственное существо, по-видимому, удалялось. Но затем запах опять резко усилился, и Зур наконец прошептал:

– Сын Быка сказал правду. Это похоже на запах кзамов.

Дыхание Уна участилось; тревога сжимала сердце. Палица лежала у его ног; он взял в руки копье, чтобы можно было сразу поразить невидимого врага.

Теперь уламр был уверен, что таинственный незнакомец не один. Запах шел одновременно с двух сторон. Он сказал раздраженно:

– Они нас видят, а мы их нет. Надо, чтобы мы тоже их увидели!

Более медлительный, чем уламр, человек-без-плеч колебался.

– Огонь освещает нас, – продолжал Ун.

Он поднял палицу с земли. Зур попробовал еще раз всмотреться в окружающий мрак, но не сумел уловить что-либо определенное и, понимая, что неизвестные существа могут каждую минуту застать их врасплох, согласился с Уном.

Уламр быстрым шагом двинулся в темноту. Зур следовал за ним в молчании. Пригнувшись к земле, изучая каждую неровность почвы, они останавливались по временам, и Ун, более чуткий, напрягал слух и обоняние. В одной руке он держал палицу, в другой – копье и дротик. По мере того как они продвигались вперед, обоняние уламра снова и снова улавливало подозрительные запахи. Скоро сын Быка убедился, что таинственных существ было только двое.

Впереди, в густом кустарнике, послышался шорох. Ветки закачались. До слуха молодых воинов донесся еле уловимый звук удаляющихся шагов. Ун и Зур успели заметить смутные очертания чьей-то фигуры, однако не смогли даже определить, была ли она вертикальной. Но шаги, несомненно, принадлежали существу, передвигающемуся на двух ногах. Ни резус, ни тонкотел, ни даже гиббон не бегали таким образом.

Ун сказал вполголоса:

– Это люди!

Они застыли на месте, потрясенные до глубины души. Темнота сразу стала угрожающей. И внезапно перед лицом смертельной опасности Ун бросил в ночь свой боевой клич. Тогда послышались другие шаги, в стороне от первых; шаги и запах скоро ослабели и исчезли. Уламр рванулся вперед. Зур спросил:

– Зачем Ун испустил боевой клич? Быть может, эти люди не хотят сражаться с нами.

– Их запах подобен запаху кзамов!

– Запах людей с голубыми волосами тоже похож на запах кзамов.

Это замечание поразило Уна. Осторожности ради он несколько минут оставался неподвижным, затем глубоко втянул ноздрями ночной воздух и сказал:

– Они далеко!

– Они знают лес, а мы не знаем его, – заметил Зур. – Мы не увидим их этой ночью. Придется ждать рассвета.

Ун ничего не ответил. Он отошел в сторону и лег, прижав ухо к земле. Сразу стали явственно слышны всевозможные ночные звуки, и среди них уламр лишь с трудом различил удаляющиеся шаги неизвестных людей. Скоро они замерли вдали.

– Лесные люди не осмелились принять бой, – сказал Ун, поднимаясь с земли. – А может, они отправились известить своих сородичей?..

Они вернулись к костру и подбросили хворосту в огонь. На сердце у обоих было тяжело.

Но в лесу наступила тишина, и опасность вдруг показалась им очень далекой. Уламр сразу уснул, а Зур еще долго сидел у костра, задумчиво глядя на багровые отблески догорающего пламени.

Утром молодые воины долго были в нерешительности: стоит ли продолжать путь или лучше вернуться обратно. Менее склонный к риску Зур мечтал снова очутиться на берегу Большой реки, по соседству с пещерным львом, союз с которым делал их неуязвимыми для всех врагов. Но Уну с его беспокойным характером претила мысль об отступлении.

– Если мы повернем обратно, лесные люди могут последовать за нами. И кто знает – нет ли других людей в тех лесах, где мы прошли?

Зуру эти доводы показались убедительными. Он знал, что человеческим племенам свойственно передвигаться с места на место гораздо больше, чем волкам, шакалам и дхолям. Только птицы преодолевают еще более обширные пространства. Если молодые воины не встречали до сих пор на своем пути людей, это не значит, что их не было ни справа, ни слева и что они не встретят этих людей, когда пойдут обратно.

Зур согласился на риск. Более предусмотрительный, чем Ун, менее склонный к битвам и схваткам, он обладал не меньшим мужеством, чем его могучий товарищ. Все сородичи Зура погибли, и, если бы не Ун, человек-без-плеч чувствовал бы себя на земле совсем одиноким. Все радости жизни были связаны в его представлении с дружбой молодого уламра. Зур скорее согласился бы погибнуть, чем жить без своего товарища и друга.

Они двинулись дальше.

День прошел без новых тревог, и, когда вечером молодые воины выбрали место для ночлега, никаких подозрительных запахов в воздухе не чувствовалось.

Они находились в самой глубине леса. Видимо, в это место недавно ударила молния, которая спалила несколько деревьев и выжгла траву вокруг них. Три сланцевые глыбы, нагроможденные одна на другую, представляли надежное убежище. Надо было только закрыть вход в него колючими ветками. Ун и Зур изжарили на костре заднюю ногу оленя, мясо которого они особенно любили за нежный вкус. Поужинав, они улеглись спать под яркими звездами.

Рассвет был близок, когда Ун внезапно проснулся и увидел, что Зур стоит у входа в убежище и, склонив голову набок, напряженно прислушивается.

– Зур слышит шаги тигра или льва?

Зур не знал. Ему показалось, что до него снова донесся подозрительный запах. Ун, расширив ноздри, вдохнул несколько раз прохладный ночной воздух и сказал утвердительно:

– Лесные люди вернулись.

Он отодвинул колючую преграду и медленно пошел по направлению к югу. Запах улетучился; это был лишь след, оставшийся после прохода таинственных существ. Преследовать их в темноте казалось немыслимым. Ун и Зур вернулись в убежище и стали ждать утра.

Небо на востоке медленно светлело. Пепельный свет разливался по темным грядам облаков. Проснувшаяся птичка прощебетала свою первую песенку. На востоке, среди клубящихся туч, появились багровые отблески. И вдруг облака вспыхнули ярким огнем, и сквозь гигантские кроны стал виден ослепительно-алый диск солнца.

Не теряя времени, Ун и Зур двинулись в путь. Они шли на юг, подгоняемые страстным желанием разгадать мучившую их загадку. Инстинкт подсказывал молодым воинам, что надо любой ценой узнать, что представляют собой неведомые существа и как обороняться от них.

Лесные тропы в этой части леса, казалось, были проложены проходившими здесь много раз людьми.

Ун продолжал чувствовать незнакомый запах. Долгое время запах этот оставался слабым и еле уловимым, но к середине дня вдруг резко усилился. Охваченный нетерпением, уламр ускорил шаг. Лес постепенно редел. Открылась широкая прогалина, поросшая островками деревьев, кустарником и высокими папоротниками. Кое-где поблескивали болотца.

Внезапно сын Быка вскрикнул: на влажной земле виднелись свежие следы. Можно было различить отпечаток широкой ступни с пятью пальцами, более напоминающий отпечаток человеческой ноги, чем след дриопитека.

Склонившись к земле, Ун долго рассматривал следы.

– Лесные люди недалеко, – сказал он. – Они еще не успели добраться до конца прогалины.

Молодые воины снова устремились вперед. Сердца их бились учащенно; они тщательно обследовали каждую купу деревьев, каждый куст на своем пути. Пройдя три или четыре тысячи шагов, Ун внезапно остановился и, указывая на густые заросли мастиковых деревьев, сказал вполголоса:

– Они здесь!

Дрожь охватила обоих юношей. Они ничего не знали о силе противников. Уну было лишь известно, что их двое. Если у лесных людей нет снарядов для метания дротиков, преимущество будет на стороне уламра и ва.

– Готов ли Зур к схватке? – спросил Ун друга.

– Зур готов… Но сначала надо попытаться заключить союз с лесными людьми, как некогда люди-без-плеч заключили союз с уламрами.

– Оба эти племени были врагами рыжих карликов!

Ун вышел вперед, потому что хотел принять на себя первый удар. Страх за жизнь товарища толкал его навстречу неведомой опасности.

Подойдя к зарослям мастиковых деревьев на расстояние ста шагов, молодые воины стали медленно огибать заросли, подолгу останавливаясь и внимательно изучая каждый просвет в зеленой чаще. Но ничего похожего на живое существо нельзя было разглядеть за непроницаемой завесой широких листьев.

Потеряв терпение, уламр громко крикнул:

– Лесные люди думают, что спрятались, но Ун и Зур обнаружили их убежище. Ун и Зур сильны… Они победили махайрода и убили тигра!

Зеленая чаща молчала. Ни звука не донеслось в ответ – ничего, кроме шелеста пролетающего ветерка, жужжания красноголовых мух и далекой песенки лесной пичужки.

Ун снова возвысил голос:

– У людей племени уламров чутье как у шакалов и слух как у волков! Два лесных человека прячутся среди мастиковых деревьев!

Страх, осторожность или хитрость по-прежнему заставляли неизвестных хранить молчание.

Ун приготовился метнуть дротик, однако, передумав, срезал несколько тонких веток и стал подравнивать их. Зур последовал его примеру.

Закончив работу, они не сразу решились перейти к действиям. Зур, как всегда, предпочитал выждать; даже Ун был полон неуверенности. Однако мысль о скрытой опасности становилась для уламра невыносимой; он приладил одну из заготовленных веток к метательному снаряду и пустил в чащу. Ветка исчезла среди густой листвы.

Трижды возобновляли молодые воины свои попытки. На четвертый раз в чаще послышался глухой крик, ветви раздвинулись, и странное волосатое существо вышло из зарослей мастиковых деревьев.

Подобно Уну и Зуру, оно держалось на задних ногах; спина была согнута дугой, плечи, почти такие же узкие, как у Зура, сильно наклонены вперед. Грудь выдавалась углом, как у собаки, руки казались короче, чем у обезьян. Массивную голову с громадными челюстями и низким покатым лбом украшали острые уши, одновременно напоминавшие уши шакала и уши человека. Узкая полоска длинных волос шла от лба к затылку, образуя на макушке нечто вроде гребня, по обе стороны которого торчали короткие и редкие пучки растительности. Тело было сухое и мускулистое; рост – ниже уламров, но выше рыжих карликов. В руках пришелец держал острый камень.

Несколько мгновений его круглые глаза со страхом и ненавистью смотрели на молодых воинов; кожа на лбу собралась в складки.

Ун и Зур внимательно рассматривали фигуру незнакомца, изучали его движения. Последние сомнения рассеялись: существо, стоявшее перед ними, безусловно было человеком. Камень, который пришелец держал в руках, носил следы грубой обработки. Лесной человек держался на ногах гораздо прямее, чем люди с голубыми волосами, и было во всех его движениях и облике нечто несомненно человеческое…

Зур оставался озабоченным, но громадный уламр, сравнив оружие незнакомца со своей тяжелой палицей, дротиками, копьем и топором, а свой исполинский рост – с невзрачной, приземистой фигурой лесного человека, счел превосходство над ним неоспоримым. Он сделал несколько шагов вперед по направлению к зарослям мастиковых деревьев и громко воскликнул:

– Сын Быка и сын Земли не собираются убивать лесного человека!

Хриплый голос ответил ему: голос, похожий на рычание медведя, но в котором смутно угадывались членораздельные звуки. И другой голос, не столь низкий, прозвучал вслед за первым. Из чащи зеленых ветвей появилась вторая фигура: более тщедушная, с узкой грудью, круглым животом и кривыми ногами. Женщина смотрела на молодых воинов округлившимися от страха глазами, полуоткрыв рот.

Ун принялся смеяться. Он показал свое оружие, поднял огромную руку с могучими мускулами и сказал:

– Могут ли мужчина и женщина с длинными волосами противостоять сыну Быка?

Смех Уна изумил незнакомцев и, видимо, уменьшил их страх. Любопытство осветило тупые лица.

Зур сказал мягко:

– Почему бы волосатым людям не заключить союз с уламром и ва? Лес велик, и добыча обильна…

Он знал, что лесные люди не могут понять его слов, но, подобно Уну, непоколебимо верил в могущество членораздельной речи. И он не ошибался: волосатые существа прислушивались к его словам с любопытством, которое постепенно переходило в доверие…

Сын Земли умолк, но лесные люди все еще продолжали стоять, слегка наклонившись вперед; затем женщина издала несколько неясных звуков, в которых тоже чувствовался ритм человеческой речи. Ун снова засмеялся и, бросив оружие на землю, сделал знак, что не собирается воспользоваться им. Женщина тоже засмеялась хриплым, гортанным смехом, которому мужчина стал неуклюже вторить.

После этого Ун и Зур двинулись к мастиковым деревьям, взяв с собой одни палицы. Они шли медленно, часто останавливаясь. Лесные люди, вздрагивая, следили за их движениями. Они дважды делали попытку убежать, но смех уламра всякий раз удерживал их на месте. Наконец все четверо очутились в двух шагах друг от друга.

Минута была тревожной и решающей. Недоверие и страх с новой силой овладели лесными людьми. Бессознательным движением мужчина поднял руку с заостренным камнем, но Ун, снова расхохотавшись, протянул вперед свою громадную палицу:

– Что может сделать маленький камень волосатого человека против большой палицы?

Сын Земли добавил протяжно:

– Ун и Зур – не львы и не волки!

Понемногу лесные люди стали успокаиваться. И опять женщина сделала первый шаг: она робко прикоснулась к руке Зура, лепеча какие-то неясные слова. Поскольку ничего страшного при этом не произошло, женщина окончательно уверилась, что гибель не угрожает ни ей, ни ее спутнику.

Зур протянул мужчине кусок сушеного мяса, который тот с жадностью съел. Ун угостил женщину съедобными кореньями.

Задолго до конца дня все четверо почувствовали себя друзьями, словно провели вместе уже много месяцев.

Огонь костра не испугал лесных людей. Они с любопытством наблюдали, как пламя пожирает сухие ветки, и скоро привыкли к его теплому дыханию.

К вечеру подул холодный ветер. Небо было ясным и чистым; нагретая за день земля быстро остывала, словно стремясь отдать свое тепло далеким звездам.

Ун и Зур радовались, глядя, как их новые товарищи греются, сидя на корточках возле пылающего костра. Это зрелище напоминало молодым воинам о вечерах, проведенных в родном становище.

Все четверо чувствовали себя гораздо увереннее оттого, что их стало больше.

Зур пытался понять смысл неясных слов и жестов новых друзей. Он уже знал, что мужчину зовут Ра, а женщина отзывается на имя Вао.

Зур старался выведать у них, есть ли в лесу другие люди и принадлежат ли они к одному племени.

Постепенно сын Земли постигал значение невнятных ответов лесных людей, особенно если они сопровождались выразительной мимикой и не менее выразительной жестикуляцией.

В последующие дни их дружба стала еще тесней. Ни мужчина, ни женщина не испытывали больше недоверия к молодым воинам. В их сознании, более примитивном, чем сознание Уна и Зура, уже возникала привычка.

Врожденная кротость и стремление к покорности сменялись у Ра и Вао свирепостью и жестокосердием лишь в минуты гнева или страха. Они охотно подчинялись физическому превосходству огромного уламра.

Слух, обоняние и зрение у лесных людей были так же остры, как у сына Быка, и, сверх того, они, подобно леопардам, могли видеть в темноте так же хорошо, как и при свете дня. Они лазали по деревьям не хуже резусов и дриопитеков, охотно ели мясо, но умели довольствоваться листьями деревьев и кустарников, молодыми побегами, съедобными травами, кореньями и грибами. Бегали Ра и Вао не так быстро, как Ун, однако могли успешно соперничать с Зуром. У них не было другого оружия, кроме грубо обработанных, заостренных камней, которыми лесные люди пользовались также для срезания молодых побегов или коры деревьев. Они не умели ни добывать огонь, ни сохранять его.

Когда-то, в давно прошедшие времена, в лесах третичной эпохи далекие предки лесных людей научились произносить первые слова и грубо обтесывать острые камни. Их потомки расселились по всему свету. И в то время как одни из них учились пользоваться огнем, а другие – искусству добывать его с помощью кремней и сухого дерева, в то время как каменные орудия постепенно совершенствовались в искусных руках, лесные люди, избалованные обилием пищи и легкой жизнью, продолжали оставаться на той же ступени развития, что и их далекие предки. Речь их, почти не изменившаяся на протяжении тысячелетий, оставалась примитивной, движения не становились разнообразней. И самое главное, они плохо приспосабливались к новой обстановке, к новым условиям жизни.

Однако такие, как они есть, лесные люди умели противостоять леопардам, волкам и дхолям, которые поэтому редко нападали на них. Умение лазать по деревьям спасало их от преследования львов и тигров. Привыкнув питаться самой разнообразной пищей, лесные люди редко испытывали чувство голода и даже зимой без особого труда разыскивали съедобные коренья и грибы. К тому же им никогда не приходилось испытывать тех ужасных холодов, которым подвергались в зимние месяцы племена уламров, людей-без-плеч, рыжих карликов и кзамов, жившие по ту сторону гор, в странах запада и севера.

И тем не менее племя лесных людей, ранее населявшее многочисленные леса и джунгли, постепенно вымирало. Другие, более сильные племена, владевшие более развитой и членораздельной речью, умевшие делать более совершенные орудия и пользоваться огнем, понемногу оттесняли лесных людей с равнин на плоскогорье. За последнее тысячелетие победители только два или три раза в сто лет поднимались сюда, но никогда не обосновывались надолго. При их появлении лесные люди, охваченные ужасом, убегали в самые глубины леса. Это были времена тяжелых испытаний и бедствий, воспоминание о которых долго омрачало потом сознание лесных людей, передаваясь из поколения в поколение…

Ра и Вао ничего не знали об этих страшных временах. Они были молоды и еще ни разу не пострадали от нападения врагов.

Как-то, подойдя к самому краю плоскогорья, они увидели внизу, на равнине, огни далеких становищ. Но память их сохранила об этом случае лишь смутное воспоминание, которое оживало теперь перед костром, зажженным Уном и Зуром.

С каждым днем Зур и Вао все лучше понимали друг друга. Сын Земли узнал, что в лесу жили другие лесные люди, и предупредил об этом Уна. Большой уламр воспринял новость со свойственной ему беспечностью. Заключив союз с Вао и Ра, он был уверен, что ему не придется вступать в борьбу с остальными лесными людьми, так как они, конечно, не осмелятся напасть на него. Но Зур не разделял этой уверенности. Он боялся, что лесные люди заподозрят его и Уна в агрессивных намерениях.

Однажды вечером, когда желтые язычки пламени весело плясали среди сухих сучьев, Ра и Вао, блаженствуя, сидели на корточках возле костра и, обученные Зуром, забавлялись тем, что кидали в него хворост. Охотники насадили на вертел часть туши молодой лани, и она уже начала подрумяниваться на огне, распространяя кругом дразнящий запах жареного мяса. Рядом на плоском камне пеклись грибы. Сквозь густую листву деревьев виднелся тонкий серп молодого месяца, серебрившийся среди бесчисленных звезд.

Когда мясо и грибы изжарились, Ун отдал часть Ра и Вао, а остальное разделил пополам с Зуром. Хотя убежище их в этот вечер было не слишком надежным, люди чувствовали себя в безопасности. Огромные деревья с гладкими стволами окружали стоянку; ветви их начинались на такой большой высоте, что тигр не мог до них добраться, а люди всегда успели бы укрыться на деревьях прежде, чем хищник бросится в атаку.

Это был тихий и спокойный час. Недоверие не разделяло больше суровых полудиких людей, готовых совместно отразить любое нападение.

Внезапно Ун и Ра, а затем Вао вздрогнули. Дуновение ночного ветерка донесло незнакомый, быстро улетучившийся запах. Ра и Вао засмеялись странным смехом. Ун, встревоженный, обернулся к Зуру:

– Новые люди приближаются к нам!

Зур, в свою очередь, обернулся к женщине. Нагнув голову, она напряженно всматривалась в темноту своими зоркими глазами. Зур тронул ее за плечо и знаками и словами спросил, кого она видит. Вопрос был поставлен ясно, и понять его можно было сразу. Вао, кивнув, протянула вперед обе руки и издала утвердительный звук.

– Ун прав, – сказал сын Земли. – Пришли новые лесные люди.

Уламр вскочил на ноги. Суровое лицо его выражало гнев и недоверие. Зур мрачно опустил глаза. Ра попытался ускользнуть в темноту, но голос Зура вернул его обратно. На лице лесного человека появилось выражение неуверенности; вид был растерянный. Ему, очевидно, не терпелось бежать навстречу сородичам, но он боялся разгневать громадного уламра.

После минутного раздумья сын Быка схватил свое оружие и решительным шагом двинулся в направлении незнакомых запахов. Они становились все сильнее. Ун подсчитал, что в чаще скрывается не менее шести или семи человек. Он ускорил шаг.

В пепельном свете звезд, струившемся сквозь густую листву, уламр смутно различил несколько силуэтов, которые тотчас же растаяли во мраке. Ун со всех ног бросился за ними, но его задерживали попадавшиеся на пути кустарники. Вдруг сын Быка остановился как вкопанный: у ног его расстилалась широкая полоса воды. Лягушки прыгали со всех сторон в прибрежную тину; другие громко и встревоженно квакали среди лотосов. Серебристая дорожка лунного света бежала по темной воде.

На том берегу смутно вырисовывались движущиеся фигуры.

Ун крикнул:

– Сын Быка и сын Земли – союзники лесных людей!

Услышав громовой голос уламра, беглецы оглянулись и забормотали что-то, угрожающе размахивая руками. Затем снова хотели бежать, но в эту минуту на берегу рядом с Уном появился Ра и закричал что-то своим сородичам. Он показывал на Уна, затем прижимал обе руки к груди. Визгливые голоса ответили ему нестройным хором; руки жестикулировали неустанно. Способность ясно видеть в темноте позволяла беглецам отчетливо различать фигуры и лица уламра и Ра. Ра, в свою очередь, не упускал ничего из слов и жестов своих соплеменников.

Когда на берегу появились Зур и Вао, среди лесных людей поднялся невообразимый гам. Затем внезапно наступила тишина.

– Как удалось волосатым людям перейти болото? – удивленно спросил Ун.

Зур повернулся к Вао и постарался объяснить ей смысл вопроса. Женщина засмеялась и, схватив сына Быка за руку, потащила влево. Здесь, в прозрачной воде, он увидел убегавшую от берега сероватую дорожку. Вао, сделав ему знак, ступила на нее. Ноги ее погрузились в воду лишь по колени; затем она быстро пошла к другому берегу по этой подводной тропинке. Ун без колебания последовал за женщиной. Ра двинулся за ним; Зур замыкал шествие.

Несколько мгновений лесные люди оставались неподвижными. Затем их снова охватил страх. Одна из женщин бросилась бежать, другие последовали ее примеру. Ра что-то кричал им вслед пронзительным голосом. Один из мужчин, самый коренастый и плотный, остановился первым; за ним постепенно стали останавливаться остальные.

Когда Ун вышел на берег, снова началась паника, впрочем быстро прекратившаяся. Ра, выбравшись из воды, опередил уламра и бросился к своим. Коренастый человек ждал его. Взоры всех лесных людей были устремлены на громадную фигуру уламра. Те, кому случалось видеть прежде людей огня, не могли припомнить среди них такого гиганта. Картины беспощадного истребления вставали перед округлившимися от ужаса глазами беглецов; дрожь пронизывала их тела. Но по мере того как Ра что-то горячо объяснял им, отчаянно жестикулируя, лесные люди успокаивались. Ун сделал шаг вперед. Коренастый невольно попятился, однако позволил уламру положить руку на свое плечо. Зур, тем временем тоже переправившийся через болото, делал лесным людям дружеские знаки, которым научила его Вао.

И тогда ликование охватило сердца этих бедных, слабых созданий и, быть может, смутная гордость при мысли о союзе с подобным гигантом, который превосходил силой их самых свирепых и страшных врагов. Первыми вернулись женщины. Они подбежали к Уну и окружили его и Коренастого плотным кольцом.

Громадный уламр засмеялся громким и счастливым смехом, радуясь, что снова находится среди людей после стольких дней, проведенных вдали от родного становища.

Глава третья

Люди огня

Несколько недель Ун с Зуром и их новые друзья кочевали по лесу. Жизнь была легкой и привольной. Лесные люди без труда отыскивали в чаще родники и ручьи, выкапывали съедобные коренья или извлекали вкусную сердцевину из ствола саговой пальмы, чуяли издалека приближение хищников.

Вечером, сидя вокруг костра, они наслаждались чувством полной безопасности. Теперь лесные люди не боялись больше нападения диких зверей. Ун и Зур изготовили увесистые палицы и острые каменные топоры для своих новых товарищей. Вскоре лесные люди научились довольно ловко орудовать ими и отныне, предводительствуемые громадным уламром, готовы были дать отпор любому хищнику. Безоговорочная преданность, которую эти слабые существа испытывали к сыну Быка, граничила с обожанием. Низкорослые лесные люди с восхищением взирали на могучий стан и мускулистые руки Уна; его громовой голос приводил их в неописуемый восторг. Вечерами, когда багровые отсветы огня плясали среди лесных трав и озаряли высокие зеленые своды, лесные люди с радостными восклицаниями собирались вокруг сына Быка. Все, что пугало их в людях огня, здесь, наоборот, служило гарантией безопасности. Присутствие Зура было для них почти таким же приятным. Лесные люди уже не раз успели убедиться в его изобретательности; знали, что огромный уламр всегда прислушивается к его советам. Он лучше Уна понимал их жесты и невнятную речь. Но Зура лесные люди любили скорее как равного себе; Уна же они боготворили, словно тот был высшим существом.

По мере того как маленький отряд продвигался все дальше к югу, лесные люди начали проявлять какую-то странную нерешительность, походившую на боязнь. Вао объяснила, что они приближаются к краю леса. Плоскогорье постепенно снижалось; климат становился жарче. Появились баньяны, пальмы, бамбук, лианы и другие тропические растения.

Как-то в послеполуденное время они подошли к краю почти вертикального обрыва. Под ними, глубоко внизу, мчался по узкому каменистому ущелью бурный поток. Противоположный берег вздымался так же круто, но был значительно ниже, чем тот, где они стояли. За ним до самого горизонта простиралась необозримая саванна, усеянная островками деревьев и кустарников.

Лесные люди, укрывшись в кустах, напряженно всматривались в противоположный берег. Зур, расспросив Вао, сказал сыну Быка:

– Это край людей огня!

Ун с враждебным любопытством взглянул в сторону саванны.

Зур добавил:

– Когда люди огня приходят в лес, они убивают лесных людей, а затем съедают их, словно оленей или антилоп.

Гнев охватил уламра. Он вспомнил свирепых людоедов кзамов, у которых Нао когда-то похитил огонь.

Место было чрезвычайно удобным для стоянки. В гранитной скале виднелась глубокая пещера, вход в которую легко было защищать от врагов. Перед пещерой находилась открытая площадка, где можно было развести костер. Плотная стена деревьев делала его невидимым с другого берега. Ун и Зур с помощью лесных людей принялись укреплять вход в пещеру, и к вечеру она уже могла выдержать нападение как четвероногих, так и двуногих врагов.

Сын Быка с довольным видом осмотрел результаты своей работы и сказал:

– Ун, Зур и лесные люди теперь сильнее людей огня!

И он засмеялся своим громким, торжествующим смехом, который скоро передался всем остальным.

Заходящее солнце отражало в бурных водах горного потока свой багровый диск. Облака пылали сказочными красками. Затем краски потускнели, и огонь костра в наступивших сумерках показался людям прекрасным. Свежий ветерок раздувал яркое пламя, сухие сучья весело трещали, искры летели к темному небу. Целая туша оленя жарилась на ужин для всего отряда. Лесные люди, руководимые Зуром, пекли на плоских камнях свои бобы, коренья и грибы.

Трапеза уже подходила к концу, когда Ра, сидевший ближе других к обрыву, внезапно вскочил на ноги, бормоча неясные слова. Рука его указывала на противоположный берег.

Ун и Зур пробрались сквозь чащу к самому краю обрыва, выглянули из-за деревьев и невольно вздрогнули: слева от их стоянки, на противоположном берегу, мерцал огонек… Скоро пламя разгорелось, багровые языки взвились к ночному небу. Красноватый дым стелился по земле. Пламя росло и ширилось, побеждая темноту. Отсветы его озаряли степь далеко вокруг. Видно было, как у огня суетятся люди; в колеблющемся свете костра их силуэты казались то черными, то медно-красными.

Постепенно все лесные люди присоединились к Уну. Осторожно раздвинув густые ветви, они горящими глазами следили за движениями своих вековечных врагов, временами вздрагивая от страха. Самые старые вспоминали паническое бегство сквозь густой лес, трупы сородичей, зверски убитых ударом копья или каменного топора.

Когда костер людей огня разгорелся, Ун смог подробно рассмотреть вражеское становище. Он увидел, как люди огня насаживали на заостренные палки куски мяса и жарили их на горячих углях. Врагов было семеро, все мужчины. Вероятно, это был охотничий отряд, наподобие тех, которые существовали у многих первобытных племен: и у кзамов, и у рыжих карликов, и у самих уламров, а в прежние времена – и у людей-без-плеч. Один из охотников обжигал на огне острие деревянного копья, чтобы сделать его более твердым. Казалось, люди огня не догадывались о наличии другого костра на противоположном берегу. Стоянка их была расположена ниже стоянки Уна и Зура; вдобавок заросли деревьев образовывали перед костром почти непроницаемую завесу. Но скоро Ун понял, что люди огня все же что-то заметили: время от времени то один, то другой охотник поворачивали голову к обрыву и пристально смотрели вверх.

– Они видят свет нашего костра! – догадался Зур.

Спокойствие врагов удивляло его. Вероятно, люди огня думали, что в пещере находится другой охотничий отряд их племени. Зур стал расспрашивать Вао. Она показала рукой на реку сначала вверх, затем вниз по течению и объяснила, что переправы нигде поблизости нет; течение такое бурное и стремительное, что ни человек, ни зверь не могут перебраться через поток вплавь. Нужно идти всю ночь до утра, чтобы достигнуть вражеского лагеря. Таким образом, на короткое время обе стороны могли чувствовать себя в полной безопасности.

Долго еще наблюдал Ун за этими существами, которые по образу жизни и развитию были ближе к уламрам, чем лесные люди, но вместе с тем так сильно напоминали исконных противников его племени – свирепых людоедов кзамов. Несмотря на разделявшее их расстояние, сын Быка отчетливо видел короткие кривые ноги и удлиненные туловища людей огня, но не мог рассмотреть достаточно ясно их головы, более массивные, чем у кзамов, с мощными челюстями и громадными надбровными дугами.

– Люди огня не нападут на нас этой ночью, – сказал он наконец. – Осмелятся ли они напасть завтра?

В мужественном сердце громадного уламра не было страха перед грядущей схваткой. Он верил в победу. Пусть лесные люди физически слабее своих противников, но зато их значительно больше. Кроме того, сын Быка рассчитывал на свою собственную силу и на хитроумие человека-без-плеч. Он спросил:

– Есть ли у людей огня копья и дротики?

Зур снова обратился к Вао. Некоторое время женщина силилась понять смысл вопроса, затем, в свою очередь, стала расспрашивать самого старого из своих сородичей.

– Они бросают камни, – сказал Зур, когда разобрался наконец в беспорядочных словах и жестах лесных людей.

– И не умеют добывать огонь! – торжествующе воскликнул сын Быка.

И он указал на два маленьких огонька, мерцавших на некотором расстоянии от большого костра. Если убить этот огонь, как некогда враги убили огонь уламров (до того, как Нао узнал секрет добывания его от племени ва), люди огня будут вынуждены вернуться к своим сородичам…

Ночь прошла спокойно. Ун, вставший на стражу первым, мог с легкостью следить за всеми действиями противника, поскольку луна в этот вечер зашла позднее, чем в предыдущий. Вместе с уламром бодрствовали, сменяя друг друга, двое лесных людей.

Когда Зур после полуночи, в свою очередь, встал на стражу, луна уже скрылась за горизонтом. Костер на том берегу угасал, бросая вокруг лишь слабые отблески. Все вражеские воины спали; только караульный бодрствовал. Видно было, как тень его двигалась взад и вперед в полумраке. Вскоре Зур перестал различать движения караульного, но зоркие глаза Ра продолжали следить за противником, несмотря на расстояние и сгустившуюся темноту.

Медленно текли ночные часы. Мириады небесных светил тихо склонялись к западу; другие непрерывно появлялись на восточной половине неба и поднимались к зениту. Только одна красная звезда неподвижно мерцала на севере. Перед самым рассветом густой туман, поднявшись с поверхности реки, постепенно заволок противоположный берег.

Стоянка людей огня стала невидимой.

Уже совсем рассвело, но туман не рассеивался. Утренний ветерок иногда разрывал его, восходящее солнце понемногу растапливало плотную белую пелену. Очертания противоположного берега выступали все явственнее. Сначала показались верхушки деревьев, затем медленно стал открываться береговой откос…

Жалобный вопль вырвался из уст лесных людей. Вражеского отряда на противоположном берегу больше не было. Только кучка золы да несколько обгорелых головешек указывали место его ночной стоянки.

Глава четвертая

Невидимый враг

Бóльшую часть дня Ун и Зур вместе со всеми лесными людьми потратили на укрепление своего убежища, стараясь сделать его неприступным для врагов. Те средства защиты, которые могли обезопасить пещеру от хищных зверей, были явно недостаточны против двуногих врагов. Хищники ведь в конце концов всегда уходят. А уламр и человек-без-плеч хорошо знали, что кзамы и рыжие карлики были способны держать осаду в продолжение многих недель.

После полудня охотники убили несколько антилоп, мясо которых закоптили на костре. Лесные люди набрали много съедобных растений.

Суровые условия жизни приучили первобытных людей быть постоянно настороже. К счастью, их убежище было расположено так удачно, что враги не могли подобраться к нему незамеченными. На юге подступы к убежищу преграждала река и обрывистые береговые скалы; на востоке – обширная пустошь; на западе – непроходимое болото.

Враги могли напасть только со стороны леса, который начинался позади пещеры на севере. Однако и здесь между лесной опушкой и входом в пещеру лежало открытое пространство, за которым осажденным удобно было наблюдать.

Таким образом, противник не мог захватить Уна и его союзников врасплох. Для того чтобы достигнуть убежища, люди огня должны были пройти от пятисот до девятисот шагов по открытому месту под обстрелом дротиков и копий.

До самого вечера ни один подозрительный запах не возвестил о приближении неприятеля. В сумерках лесные люди, рассыпавшись цепью, обследовали местность вокруг пещеры. Ун поднимался на самые высокие скалы. Но людей огня нигде не было видно. Если они и находились где-нибудь поблизости, то предпочитали держаться на недосягаемом расстоянии.

Постепенно к Уну вернулась его обычная уверенность в себе.

– Людей огня было только семь, – сказал он Зуру. – Они ушли.

Он хотел сказать, что, увидев большой костер, люди огня побоялись натолкнуться на многочисленный и боеспособный отряд и отступили. Но Зур продолжал тревожиться.

– Если люди огня не пришли сейчас, – ответил он Уну, – значит они отправились за подкреплением.

– Их становище далеко! – беззаботно сказал уламр. – Зачем им возвращаться?

– Затем, что лесные люди не зажигают костров. Люди огня захотят узнать, что за новые существа появились в лесу.

Ответ Зура заставил Уна задуматься. Однако, расставив караульных так, чтобы исключить всякую возможность внезапного нападения, сын Быка снова успокоился. Как всегда, он встал на стражу первым. Луна, более полная и яркая, чем в предыдущий вечер, должна была зайти лишь к середине ночи. Это обстоятельство, благоприятное для Уна и Зура, мало интересовало их союзников, которые видели в темноте так же ясно, как днем. Ночной мрак скорее давал им преимущество перед неприятелем.

Торжественную тишину ночи лишь изредка нарушал голос хищника, вышедшего на охоту. Сидя около огня, Ун погрузился в полудремотное состояние. Остальные дозорные, казалось, тоже дремали, однако малейший подозрительный запах или шорох заставил бы их мгновенно вскочить на ноги. Слух и обоняние у лесных людей были не менее острыми, чем у дхолей.

Луна уже прошла в небе две трети своего пути, когда Ун внезапно поднял голову. Он увидел костер, превратившийся в груду раскаленных углей, и машинально подбросил в него дров. Затем втянул ноздрями воздух и тревожно посмотрел на остальных дозорных. Двое уже вскочили на ноги; через мгновение к ним присоединился третий.

Слабые запахи шли со стороны леса. Они до такой степени напоминали запах лесных людей, что Ун подумал, не приближаются ли к пещере их новые сородичи. Он повернулся к Ра. Лесной человек, напрягая слух, широко раздувая ноздри, смотрел в ночной мрак округлившимися от ужаса глазами. Дрожь пробегала по его плечам. Когда Ун подошел, Ра протянул руку в сторону леса, бормоча какие-то отрывочные, неясные слова. И Ун понял: люди огня пришли.

Скрытые в глубине леса, они видели костер, видели уламра и его союзников, сами же оставались невидимыми.

О внезапном нападении не могло быть и речи. Земля вокруг пещеры поросла густой, но низкой травой, среди которой лишь кое-где возвышались одинокие деревья и кусты.

В пепельном свете луны зоркие глаза Уна видели все детали окружающей обстановки. Гнев разгорался в его сердце, потому что люди огня переправились через реку и, обогнув пустошь, готовились атаковать убежище лесных людей, доказав тем самым свою дерзость и откровенно враждебные намерения.

Прежде чем разбудить Зура, уламр попытался разобраться в запахах и определить, хотя бы приблизительно, число врагов. Уну очень хотелось выманить людей огня из леса: раз они умеют только кидать камни, сын Быка сможет ранить или даже убить нескольких противников прежде, чем они приблизятся настолько, чтобы поразить его самого.

Между тем лесные люди один за другим выбегали из пещеры: обоняние предупредило их о том, что враг близко. Зур выбежал вместе с ними. Он сразу понял грозящую опасность.

Огромный уламр всматривался поочередно то в своих союзников, то в темную массу деревьев. Врагов, скрывающихся за ними, не должно быть более семи. А у лесных людей – восемь взрослых мужчин и четыре женщины, почти равные им по силе. И затем, разумеется, Ун и Зур. Если лесные люди проявят мужество, превосходство будет явно на их стороне.

Но скоро уламр убедился, что большинство его союзников охвачены непобедимым, паническим страхом и едва ли устоят перед решительной атакой врагов. Только Коренастый, Вао, Ра и еще один юноша с темными глазами держались мужественно.

– Врагов столько же, сколько мы видели вчера вокруг костра? – спросил Зур.

– Их не должно быть больше, – ответил уламр. – Пора подать сигнал к бою?

Но Зур предпочитал мирные переговоры боевым действиям. Помолчав немного, он сказал:

– Лес велик… Добычи хватит на всех. Может ли Зур поговорить сначала с людьми огня?

Несмотря на возрастающее раздражение, Ун принял предложение друга. И Зур, возвысив голос, заговорил протяжно и раздельно:

– Сын Быка и сын Земли никогда не враждовали с людьми огня. Они не противники им!

Лес хранил молчание. Уламр, в свою очередь, крикнул:

– Ун убил красного зверя! Ун и Зур победили тигра! У нас есть тяжелые палицы, острые копья и дротики! Если люди огня вступят с нами в бой, ни один из них не вернется к своему становищу!

Все то же молчание было ему ответом; лишь слабый ночной ветерок шелестел в густой листве. Ун сделал сотню шагов в сторону леса, и голос его зазвучал еще громче:

– Почему люди огня не хотят ответить?

Теперь, когда он подошел ближе к опушке, сын Быка явственнее различал незнакомые запахи. И, зная, что враги следят за ним из темноты, он почувствовал, как гнев с новой силой охватывает его. Ударив себя кулаком в грудь, огромный уламр закричал оглушительным голосом:

– Ун перебьет вас всех! Он отдаст ваше мясо гиенам!

Гул прокатился под темными сводами деревьев. Ун продвинулся еще на сто шагов. Он был всего лишь в трехстах шагах от опушки. Крикнув Зуру, чтобы тот не вздумал следовать за ним, уламр снова пригрозил невидимым врагам:

– Сын Быка разобьет ваши головы!

Он надеялся, что враги, увидев его одного так близко, обнаружат наконец себя.

Запахи на мгновение усилились, но затем стали слабеть и удаляться. Ун, пробежав еще полтораста шагов, остановился, выпрямившись во весь рост. Теперь с помощью метательного снаряда он мог метнуть дротик до самой опушки.

Вдруг позади послышались отчаянные крики лесных людей. Слева, из-за выдвинувшегося вперед куста, выскочили три человека и бросились наперерез, видимо желая преградить Уну дорогу обратно. Видя это, уламр пренебрежительно рассмеялся и не спеша повернул назад; на ходу он вложил дротик в метательный снаряд. Но в эту минуту справа появились еще трое людей огня. Ужас объял лесных людей… Половина их обратилась в бегство. Однако Ра, Коренастый, юноша с темными глазами и один из стариков остались на месте. Вао даже бросилась вдогонку за убегавшей в лес женщиной, пытаясь вернуть ее обратно.

Между тем обе группы врагов стремились соединиться, чтобы отрезать Уна от его соратников. Уламр поднял руку – дротик, свистя, пронесся по воздуху и впился в плечо одного из нападающих. В ту же минуту Зур, размахивая копьем, бросился вперед, сопровождаемый Ра.

Пораженные тем, что уламр нанес удар с такого большого расстояния, изумленные видом Зура, который вел за собой в атаку лесных людей, и опасаясь новой неожиданности, люди огня поспешно отступили под своды леса.

Те, что нападали справа, уходя, захватили в плен Вао.

Часть четвертая

Глава первая

Погоня

Передышка была короткой. Ра стонал от горя и ярости. Сын Быка переживал похищение Вао как личное поражение. Даже Зур забыл свою привычную осторожность. И они впятером бросились в погоню.

Ветер переменился. Запахи врагов на какое-то время перестали быть ощутимыми. Когда же они вновь были обнаружены, люди огня успели удалиться на значительное расстояние. Следы шли сквозь густую чащу или через топкие болота, где можно было продвигаться лишь с большим трудом. Однако, покружив немного, преследователи напали наконец на верный путь.

Вскоре лес кончился. Перед ними простиралась унылая равнина, и на востоке, на расстоянии двух тысяч шагов, виднелся огонь костра. На камне возле огня сидел человек, видимо дозорный. Заметив выбежавших из леса людей, он вскочил на ноги. В тот же момент у костра появились люди огня, тащившие за собой Вао. Их было пятеро. Шестой с трудом плелся позади, держась рукой за плечо.

Ун со всех ног рванулся вперед, но, пробежав полторы тысячи шагов, внезапно остановился, вскрикнув от досады. Перед ним была пропасть – широкая расселина в почве, на дне которой шумела вода. Люди огня встретили появление уламра насмешливыми выкриками и презрительным смехом.

Расстояние, отделявшее Уна от вражеского костра, было раза в четыре больше предела досягаемости метательного снаряда. Обескураженный, сын Быка неподвижно стоял на краю расселины.

Люди огня столпились вокруг костра, уверенные в своем превосходстве, полные презрения к соратникам Уна. Лесных людей они считали менее опасными, чем шакалов. Зур казался жалким с его узким туловищем и короткими руками. Только громадный уламр внушал людям огня опасение. Но разве сами они, еще никем не побежденные, не обладали поистине медвежьей силой? Менее высокий, чем Ун, вождь людей огня был так же широк в плечах, с длинными руками, способными задушить леопарда… Зловеще ухмыляясь, он повернул к уламру свое широкое лицо с низким лбом и массивными челюстями…

Вокруг костра там и сям были разбросаны громадные гранитные глыбы, делавшие позицию людей огня неприступной. Все преимущества, кроме оружия, были на их стороне. Ун хорошо понимал это, а осторожный Зур – еще лучше. Но оба были возбуждены до последней степени. Сын Земли успел привязаться к Вао; уламр же не мог примириться с мыслью о своей неудаче. Мрак сгущался вокруг них; багровый шар луны уже тонул в черной туче, поднимавшейся с запада. Резкий ветер, усиливаясь, налетал порывами.

Внезапно сын Быка решился. Он побежал вдоль края расселины и снова вошел в лес. Через две тысячи шагов расселина сузилась, затем исчезла.

– Я пойду один, – сказал Ун своим спутникам. – Следуйте за мной издали, пока костер не окажется на виду. Люди огня не захватят меня. Они бегают недостаточно быстро!

Очутившись снова на равнине, Ун убедился, что люди огня не трогались с места. Трое из них, укрывшись среди гранитных глыб, наблюдали за местностью; остальные расположились вокруг костра. Все были вооружены топорами, копьями и камнями для метания.

Увидев Уна, враги завыли, словно дхоли. Вождь, взмахнув копьем, подал сигнал к атаке.

Уламр замедлил шаг. Он хорошо понимал, что ему нечего и думать о нападении.

– Если вы отпустите Вао, – крикнул он, – мы дадим вам вернуться в места вашей охоты!

Люди огня не поняли, разумеется, слов Уна, но его жесты, одинаковые у всех первобытных людей, ясно означали, что уламр требует возврата пленницы.

Грубый смех прозвучал в ответ. Вождь схватил Вао за волосы и, оглушив ударом кулака, свалил на землю. Затем, указывая на неподвижное тело пленницы, на огонь костра и на свои челюсти, дал понять, что люди огня собираются изжарить Вао и съесть ее…

Ун прыгнул вперед, как леопард. Люди огня укрылись за гранитными глыбами. Тем временем подоспел Зур. Когда оба товарища приблизились к врагам на расстояние действия метательного снаряда, сын Земли сказал:

– Пусть Ун идет вправо. Тогда некоторые из тех, кто прячется среди камней, станут видны.

Уламр описал вокруг костра широкий полукруг. Два человека огня, обнаруженные им, попытались спрятаться, но дротик просвистел в воздухе, и жалобный крик зазвенел над равниной.

Сын Земли, в свою очередь, метнул дротик. Второй воин, раненный в бедро, упал на землю.

– У людей огня трое раненых! – воскликнул Ун.

Черная стена грозовых туч росла на западе. Луна скрылась за непроницаемой пеленой облаков, и местность освещалась лишь слабыми отблесками угасавшего костра да ослепительными вспышками молний. Люди огня, сделавшись невидимыми в темноте, стали недосягаемыми для копий и дротиков. И Ун, и Зур, и все лесные люди понимали, что бессмысленно атаковать врагов, скрытых во тьме среди каменных глыб…

В таинственной поступи приближавшейся грозы внезапно наступила пауза. Ветер стих, грома не было слышно. Животные, притаившись в чаще, не подавали голоса. Но вот тучи взревели, словно стадо разъяренных буйволов, и первые тяжелые капли дождя упали на землю.

Ярость охватила людоедов: их огонь может погибнуть! Им не уберечь его в своих плетенках под проливным дождем.

Вождь вполголоса отдал приказание, и люди огня с единодушным воплем ринулись в атаку. Четверо, в том числе двое раненых, бросились к Зуру и лесным людям, а широкоплечий вождь и самый сильный из воинов – к Уну. Два дротика просвистели в воздухе, затем еще два, но темнота и стремительные движения противников помешали им достичь цели. Желая выиграть время для метания копий, Ун отступил к реке, а Зур и лесные люди – к опушке.

Однако копья, брошенные почти наугад в сгустившейся темноте, лишь слегка оцарапали врагов. Люди огня, торжествующе крича, ускорили свой бег. Ун продолжал отступать к реке; Зур и лесные люди уже достигли опушки, когда чудовищный ливень внезапно обрушился с неба, словно тысячи горных потоков. Костер стал гаснуть, бросая вокруг дрожащие отсветы. Раненный в бедро воин оставался один во вражеском лагере, укрывая плетенки с драгоценным огнем под каменными глыбами.

Зур и его соратники были окружены врагами. Темноглазый юноша, обезумев от ужаса, хотел укрыться в ветвях огромного дуба, но удар вражеского топора раскроил ему череп… Ра и Коренастый мужественно отбивались палицами, которые вырезал для них Ун. Сын Земли ударом топора уложил на месте раненного в плечо воина, но второй, зайдя сзади, схватил Зура за шею и свалил наземь.

Увидев, что расстояние между ним и нападающими не превышает пятнадцати шагов, сын Быка рванулся вперед. Тремя громадными прыжками он настиг врагов и обрушил на них свою страшную палицу. Первый удар переломил копье, второй раскроил череп. Вождь людоедов и уламр очутились лицом к лицу – два гиганта, приготовившиеся к смертельной схватке. Фигура вождя напоминала одновременно медведя и дикого кабана; туловище было покрыто густой рыжеватой шерстью, глаза горели огнем, как у дикого зверя…

Высокий и стройный, с широкими плечами и выпуклой грудью, не имевшей сходства с грудью какого бы то ни было животного, крепко стоя на длинных прямых ногах, Ун держал двумя руками массивную палицу. Противник его был вооружен копьем эбенового дерева, тяжелым и очень острым, способным пробить грудную клетку и раздробить кости.

Первым нанес удар людоед, но его копье лишь слегка задело руку уламра. Ун, в свою очередь, опустил тяжелую палицу. Удар пришелся по земле: противник успел отскочить в сторону, рыча от ярости. Широкое лицо его выражало насмешку и лютую, кровожадную злобу.

На минуту оба отступили, подстерегая движения противника. Низвергавшиеся с неба водяные потоки окутывали их плотной пеленой. Последние отблески гаснущего костра озаряли страшную картину. Оба чувствовали, что смерть стоит рядом; они слышали ее голос в раскатах грома и содрогании земли под ногами.

Ун снова перешел в наступление. Тяжелая палица опустилась еще раз, оцарапав бедро противника, в то время как острие эбенового копья разорвало кожу на плече уламра. Затем все смешалось в рукопашной схватке. Вражеское копье коснулось груди Уна – он отпрянул назад. Кровь текла из обеих ран. С яростным воплем сын Быка схватил левой рукой копье противника, а правой нанес сокрушительный удар. Вождь как подкошенный рухнул на землю с разбитым черепом…

Костер погас. Непроглядный мрак поглотил все окружающее. Гроза утихла. Редкие молнии едва пробивали тяжелую толщу туч. Ун тщетно искал в потемках Зура и лесных людей. Ветер и дождь рассеивали все запахи.

– Где прячется Зур? – кричал он в темноту. – Сын Быка уничтожил всех врагов!

Далекий голос ответил ему: он доносился со стороны леса и совсем не походил на голос человека-без-плеч. Ун продвигался ощупью во тьме или мчался вперед при вспышках молний. Когда он добрался наконец до опушки леса, перед ним на мгновение вырос силуэт Ра, но тут же снова исчез во мраке. Лесной человек бормотал какие-то невнятные слова, и Ун с трудом понял, что Зур исчез. Выразительный жест Ра, который удалось разглядеть при вспышке молнии, наглядно подтвердил его слова.

Прошло немного времени, и Коренастый, в свою очередь, появился из тьмы. То, что он пытался сказать, было еще менее понятным, чем речь Ра.

Действовать было невозможно. Дождь лил без конца, окутывая непроницаемой пеленой измученных людей.

Огромный уламр испытывал этой ночью самое большое горе в своей жизни. Хриплые стоны, похожие на подавленные рыдания, вырывались из его груди; слезы текли по щекам, смешиваясь с дождевыми струями. Все его прошлое было связано с Зуром. Он полюбил его с того самого дня, когда Нао привел последнего человека-без-плеч из страны рыжих карликов. И оттого, что Зур предпочитал Уна всем остальным людям, сын Быка тоже любил его больше, чем кого бы то ни было…

Напряженно вглядываясь в темноту, Ун время от времени бросал в непроглядную ночь громкий призывный клич, и всякий раз в сердце его пробуждалась новая надежда.

Медленно текли ночные часы. Дождь наконец прекратился. Слабый свет разлился на востоке. В серых сумерках рассвета стал виден труп человека огня, убитого Зуром. Рядом лежал молодой соратник Уна с разбитой головой. Немного подальше валялись тела вражеского воина и вождя. У погасшего костра стонал раненный в бедро человек огня. Вао, слабая и дрожащая, сидела, скорчившись, около гранитной глыбы. Она так долго пробыла без сознания, что не слышала криков Уна и Ра. Увидев своего спутника и громадного уламра, женщина засмеялась тихим, счастливым смехом.

Раненый воин бросился к ногам Уна, моля о пощаде. Но Ра и Коренастый, подбежав, поспешно прикончили врага. Вид этого зрелища возмутил великодушного уламра, хотя он отчетливо сознавал, что такое жестокий закон войны.

Вао понимала жесты Уна лучше, чем Ра, и помнила несколько слов, которым научил ее Зур. Она выслушала Коренастого и Ра и дала понять уламру, что люди огня увели Зура в лес. Дождь мешал лесным людям ясно видеть в темноте, и они не успели проследить, в каком направлении скрылись враги. Ра заблудился во мраке, так же как и Коренастый, который вдобавок был ранен и временами терял сознание. Судьба Зура, таким образом, оставалась неизвестной.

Надежда и отчаяние сменялись в душе Уна. Все утро он тщетно искал следы похитителей. Если среди их запахов он не различит запаха Зура, значит человек-без-плеч мертв.

Лесные люди рассыпались по лесу в поисках утерянного следа. Вчерашние беглецы постепенно возвращались и присоединялись к ним.

В конце концов было решено, что часть лесных людей пойдет к верховьям реки, а другая спустится вниз по течению, с тем чтобы перейти реку вброд. Ун присоединился к последним.

Они шли весь день не отдыхая и к вечеру переправились через реку… Внезапно Вао остановилась и радостно вскрикнула: след был найден! На глинистой почве ясно виднелись отпечатки ног; среди запахов врагов отчетливо различался запах Зура.

Бурная радость вспыхнула в сердце уламра, но тут же сменилась страхом и неуверенностью: след не был свежим. Люди огня прошли здесь еще утром, и догнать их раньше завтрашнего дня не представлялось возможным. И самое главное, надо было, чтобы Ун пустился в погоню один. Лесные люди не смогли бы следовать за ним даже издали. Они не были приспособлены к столь быстрой ходьбе.

Ун проверил, в порядке ли его оружие: три дротика, подобранные на месте боя, два копья, топор и палица. Не забыл он и про кремни, с помощью которых высекал огонь. Минуту он стоял неподвижно, с бьющимся сердцем, чувствуя смутную нежность к этим слабым, плохо вооруженным людям с их невнятной речью и примитивными жестами. Они охотились вместе с ним, грелись у его костра, а некоторые проявили подлинное мужество в борьбе с людоедами.

– Ра, Вао и все лесные люди – друзья Уна! – сказал уламр ласково. – Но люди огня ушли далеко вперед и двигаются быстро. Ун один может догнать их!

Вао поняла его слова и передала их своим соплеменникам. Уныние овладело лесными людьми.

Когда Ун стал подниматься вверх по речному откосу, Вао заплакала, а Ра закричал, словно раненый дхоль. Они проводили уламра до самого гребня откоса, откуда снова начиналось плоскогорье. Ун побежал с быстротой волка. Лесные люди жалобно окликнули его, и уламр, обернувшись, постарался утешить их:

– Сын Быка скоро вернется к лесным людям.

И он помчался во всю прыть дальше. Временами след делался почти неразличимым, затем снова появлялся. В местах, где люди огня останавливались на отдых и где земля хорошо сохраняла их запах, Ун всегда находил пучки трав, которые Зур, видимо, долго держал в руках, а затем бросал на землю. Ун восхищался хитростью друга. Его удивляло только, почему люди огня оставляли в живых своего пленника, раз он не мог двигаться так быстро, как они, и лишь замедлял их бегство.

Ун не останавливался на отдых до самого вечера и даже с наступлением темноты продолжал упорно идти по следу при свете луны и звезд. Но когда он, совершенно измученный, улегся наконец на отдых среди скал, он был еще далек от цели.

На рассвете Ун обогнул маленькое озеро и снова углубился в лес. Несколько раз он терял след, затем вновь отыскивал его. Но вскоре после полудня, когда Ун собрался немного отдохнуть, след стал совершенно отчетливым. Число людей огня удвоилось. Видимо, небольшой охотничий отряд присоединился к вражеским воинам, уводившим Зура. Ун мог даже определить путь, по которому пришли вновь прибывшие. Теперь уламру предстоял бой с шестью противниками. К тому же он приближался к землям, где жило племя людей огня…

Силы были слишком неравными, и борьба казалась немыслимой. Любой другой уламр, за исключением Нао и Уна, отказался бы в таких условиях от дальнейшего преследования. Но чувство более сильное, чем инстинкт самосохранения, заставляло Уна идти дальше. Он надеялся на свои ноги, быстрые, как у кулана. Никогда коротконогим людям огня не догнать его!

Второй день погони близился к концу. И вдруг след исчез! Ун потерял его при переправе через речку.

Ун долго и безуспешно искал потерянный след. Вечер давно наступил, а сыну Быка все не удавалось обнаружить хотя бы слабый запах людей огня. Ун шел по открытой местности; широкие лужайки сменялись небольшими рощицами. Внезапно до ноздрей уламра донеслись запахи, усиленные благоприятным ветерком. Это были, несомненно, запахи людей огня, но Уну почему-то показалось, что он чувствует какое-то отличие. И ни один из этих запахов не свидетельствует о присутствии Зура.

Ун осторожно прокрался вперед среди густых кустарников и бамбуковых зарослей, пересек ползком большую поляну и неожиданно очутился рядом с теми, кого выслеживал… Звук человеческого голоса заставил его вздрогнуть. Две коренастые фигуры внезапно выросли перед ним. Ун не обнаружил своевременно их близости, так как ветер относил запахи в другую сторону.

Его заметили. Надо было приготовиться к бою. Луна, уже поднявшаяся довольно высоко, ярко освещала обе фигуры, и Ун с удивлением увидел, что это не мужчины, а женщины. Низкорослые, коротконогие, с широкими, как у людей огня, лицами, они были вооружены тяжелыми и длинными копьями.

Женщины племени уламров обычно не владели оружием. И хотя Ун встретил среди лесных людей несколько женщин, почти равных мужчинам по силе и отваге, он все же изумился, видя этих незнакомок в угрожающей позе. Сам он никакой вражды к ним не испытывал.

– Ун пришел не для того, чтобы убивать женщин, – сказал он миролюбиво.

Женщины прислушивались к звукам чужого голоса, искаженные злобой лица постепенно смягчались. Желая успокоить их окончательно, громадный уламр принялся смеяться. Затем он медленно подошел к незнакомкам, волоча палицу по земле. Одна из женщин попятилась, затем прыгнула в сторону, и обе пустились бежать, не то испугавшись, не то желая предупредить своих соплеменников. Однако их короткие ноги не могли соперничать с длинными ногами уламра. Ун легко догнал обеих женщин, затем перегнал их. Тогда, встав бок о бок и выставив вперед копья, они стали ждать…

Ун небрежно помахал палицей.

– Палица без труда переломит копья! – пробормотал он.

Движением, скорее вызванным страхом, чем враждебными намерениями, одна из женщин внезапно метнула в него копье. Ун легко отбил его, отломил острие и, не отвечая на удар, заговорил снова:

– Почему вы нападаете на сына Быка?

Женщины поняли, что уламр щадит их, и смотрели на него, ошеломленные. Доверие рождалось понемногу в их сердцах. Первая опустила копье и стала делать мирные знаки, которые другая принялась усердно повторять. Затем они зашагали дальше. Сын Быка последовал за ними, надеясь, в случае какой-нибудь ловушки, на свою силу и быстроту. Пройдя против ветра около четырех тысяч шагов, они добрались наконец до небольшой лужайки, густо поросшей папоротниками. Здесь при свете луны Ун увидел других женщин. При появлении уламра женщины вскочили на ноги, оживленно жестикулируя и выкрикивая какие-то слова, на которые спутницы Уна отвечали резкими, отрывистыми восклицаниями.

На мгновение уламр остановился в нерешительности, опасаясь ловушки или предательства. Дорога была свободна – он еще имел возможность бежать. Но какая-то странная апатия, рожденная усталостью, одиночеством и горем, удержала Уна на месте. Когда он снова почувствовал беспокойство, было уже поздно. Женщины окружили его тесным кольцом.

Их было двенадцать вместе с теми, которые привели Уна. Несколько подростков – мальчиков и девочек – стояли тут же. Два или три совсем маленьких ребенка спали на земле.

Это были в большинстве своем молодые женщины крепкого телосложения, с широкими лицами и массивными челюстями. Но одна из них заставила Уна вздрогнуть. Высокая, стройная и гибкая, она напомнила ему дочерей Гаммлы – самых красивых девушек племени уламров. Густые блестящие волосы падали волнами на ее плечи. Зубы белели, словно перламутр, при свете луны.

Сердце Уна сжалось от неведомого доселе волнения. Он не мог отвести глаз от нежного лица незнакомки…

Женщины еще теснее сомкнули круг. Одна из них, по-видимому старшая, с мускулистыми руками и массивными плечами, стояла прямо против Уна и что-то говорила ему. У нее было широкое, энергичное лицо и умные глаза. Ун понял, что женщина предлагает ему союз и дружбу. Ничего не зная о существовании племен, где мужчины и женщины жили отдельно друг от друга, он стал озираться по сторонам, ища глазами мужчин. Не обнаружив ни одного, уламр кивнул головой в знак согласия. Женщины радостно засмеялись, сопровождая свой смех знаками дружбы, которые уламр понимал лучше, чем неясные жесты лесных людей.

Однако женщины продолжали оставаться изумленными. Никогда еще воин такого роста и телосложения, с речью столь отличной от их собственной, не появлялся среди них. До сих пор им были знакомы лишь три человеческих племени: люди огня, охотничий отряд которых держал в плену Зура; лесные люди, которых женщины видели редко и с которыми никогда не враждовали, и люди их собственного племени, где мужчины и женщины, по суровым обычаям предков, жили раздельно большую часть года. Даже если бы Ун принадлежал к их племени, женщины в обычных условиях прогнали бы его или подвергли суровым испытаниям. Но сейчас они переживали тяжелое время; часть племени погибла при наводнении, часть была уничтожена людьми огня; большинство детей умерло.

В довершение всех несчастий они потеряли огонь и теперь скитались, жалкие и беспомощные, угнетенные сознанием собственного бессилия и полные ненависти к врагам.

Поэтому они были рады заключить союз с высоким, широкоплечим иноземцем, сильным и могучим, словно гаял. Столпившись вокруг уламра, женщины пытались понять его жесты и слова, научить чужеземца своей речи. В конце концов они догадались, что Ун разыскивает след товарища, уведенного в плен людьми огня, и обрадовались, что противниками уламра были те самые люди, которых они все смертельно ненавидели.

Поняв, что женщины лишились огня, Ун принялся собирать сухую траву и хворост. Затем с помощью своих кремней заставил огонь родиться. Слабый язычок пламени вспыхнул на кончике сухой ветки. С воплями восторга самые молодые из женщин принялись прыгать вокруг огня, выкрикивая слова, которые подхватывали все другие, повторяя их хором, в такт прыжкам. Когда же костер разгорелся и животворное тепло распространилось вокруг, восклицания и прыжки стали неистовыми…

Одна только девушка с нежным лицом не кричала и не прыгала вместе с остальными. Сидя у костра, она в безмолвном восхищении смотрела то на огонь, то на высокого незнакомца. Иногда она что-то тихо говорила низким, грудным голосом с робким выражением радости в больших темных глазах.

Глава вторая

На озерной косе

Каждое утро Ун принимался за поиски утерянного следа. Женщины доверчиво следовали за ним. Сын Быка понемногу осваивался со словами и жестами своих новых союзниц, которые называли себя волчицами. Сила и быстрота уламра изумляли женщин; они восхищались его оружием, особенно копьями и дротиками, которые могли поражать врагов на расстоянии. Ослабевшие от неудач и несчастий, они смиренно теснились вокруг могучего незнакомца; им нравилось повиноваться ему. Ун понимал, что такими помощниками не следует пренебрегать. Четыре женщины были более крепкими, ловкими и быстрыми в беге, чем Зур. Все отличались неутомимостью и выносливостью. Женщины, имевшие маленьких детей, легко носили их на спине целыми днями.

Если бы не потеря друга, Ун чувствовал бы себя вполне счастливым, особенно по вечерам, во время стоянок. Всякий раз, когда он извлекал из своих кремней огонь, женщины проявляли такую же бурную радость, как и в первый вечер. Этот бесхитростный восторг доставлял большое удовольствие сыну Быка. Особенно любил он смотреть, как пламя костра отражается в больших темных глазах Джейи, освещает ее густые, блестящие волосы. Он мечтал вернуться к родному становищу вместе с ней; сердце его учащенно билось.

К концу недели деревья на пути маленького отряда почти исчезли. Широкая степь раскинулась впереди до самого горизонта. Лишь кое-где виднелись отдельные островки кустарника, небольшие рощицы или одинокие деревья. Ун и его спутницы быстро шли вперед, надеясь встретить какую-нибудь возвышенность, откуда можно было бы оглядеть местность. В середине дня одна из женщин, отклонившаяся к востоку, внезапно вскрикнула и стала звать остальных. Никаких словесных объяснений не потребовалось: на земле ясно виднелись следы костра.

– Люди огня! – сказал Ун.

Женщины казались сильно взволнованными. Та, что была у них за старшую, по имени Ушр, обернулась к уламру с гневными жестами. Он понял, что люди огня были врагами женщин. Людоеды не только истребили половину из них, но, без сомнения, уничтожили всю мужскую часть племени, потому что женщины нигде не встречали своих соплеменников с прошлой осени.

Стоянка была давней, – видимо, люди огня останавливались здесь несколько дней назад. Все запахи успели рассеяться. Понадобилось много времени, чтобы установить численность вражеского отряда. Людей огня оказалось немного; ничто не указывало, что Зур находится среди них.

Ун и женщины пустились в погоню. Понемногу след становился отчетливее. Идти по нему было легко, потому что враги все время двигались по прямой линии, направляясь к северу. Дважды обнаруженные остатки костров свидетельствовали о недавних стоянках.

На третье утро молодая женщина, шедшая впереди отряда, обернулась к остальным с громким восклицанием. Подбежав к ней, Ун увидел на рыхлой земле отпечатки нескольких ног и с дрожью радости обнаружил среди них след Зура. Преследование становилось все более легким; земля еще сохраняла запахи врагов – лишнее доказательство, что Ун и его спутницы выигрывали расстояние.

Давно наступил вечер, но луна еще не всходила. Однако маленький отряд продолжал уверенно идти по следу, потому что две женщины обладали способностью видеть в темноте, хотя и в меньшей степени, чем лесные люди.

Скоро дорогу преградила цепь пологих холмов. Поднявшись по склону самого высокого из них, Ун разжег костер в небольшой ложбинке на полпути к вершине, чтобы сделать его невидимым на расстоянии. Близость неприятеля требовала соблюдения величайшей осторожности.

Днем Ун убил большого оленя, и женщины принялись жарить оленье мясо на огне костра. Это был один из тех редких спокойных часов, когда первобытные люди забывали на время о своей суровой, полной опасности жизни. Ун тоже, вероятно, чувствовал бы себя счастливым, если бы не отсутствие Зура. Темноглазая Джейя сидела рядом с ним у костра, и сын Быка с волнением думал о том, что Ушр, женщина-вождь, может быть, позволит ему взять Джейю в жены. Суровая душа молодого уламра была полна скрытой нежности. Рядом с девушкой он испытывал непривычную робость, сердце его билось быстрей… Он хотел быть добрым с ней, как Нао с Гаммлой.

После ужина, когда дети и большинство женщин уснули, Ун поднялся и стал взбираться вверх по склону холма. Ушр вместе с Джейей и тремя другими женщинами последовала за ним. Склон был пологим, и они скоро достигли вершины, но, для того чтобы добраться до противоположного склона, пришлось продираться сквозь густой кустарник. Они раздвинули ветки и при бледном свете звезд увидели прямо перед собой простиравшуюся до самого горизонта обширную равнину. Внизу, у подножия холма, тускло блестело небольшое озеро. На северном берегу его, на низкой песчаной косе, мерцал огонь костра. По прямой линии огонь находился в четырех-пяти тысячах шагов от вершины холма, но, чтобы добраться до него, надо было обогнуть озеро и, быть может, натолкнуться на непредвиденные препятствия.

Ветер дул с севера. Можно было подобраться к самой стоянке врагов незамеченным. Но сделать это следовало до восхода луны, пользуясь сгустившейся темнотой. Только быстроногому уламру была под силу подобная задача.

Ун внимательно разглядывал вражеский костер и двигавшихся вокруг него людей – то черных, то багровых в свете пламени. Их было пятеро; сын Быка отчетливо различал Зура, сидевшего в стороне от костра, ближе к берегу озера, и седьмого человека, спавшего неподалеку.

Уламр обернулся к Ушр:

– Ун пойдет к людям огня и потребует, чтобы они освободили Зура!

Ушр поняла его слова и покачала головой:

– Они ни за что не отпустят пленника.

– Люди огня захватили его как заложника, потому что опасаются сына Быка!

– Они станут еще сильнее опасаться его, когда у них не будет заложника!

Несколько минут уламр медлил в нерешительности. Но он не видел другого способа освободить Зура. Будет ли он действовать с помощью мирных переговоров, хитрости или насилия, в любом случае необходимо приблизиться к вражескому костру.

– Ун должен освободить своего друга! – сказал он с мрачной решимостью.

Ушр не нашлась что ответить.

– Ун должен идти к вражескому костру! – заключил решительным голосом сын Быка.

– Ушр и женщины-волчицы последуют за ним!

Взглянув еще раз на равнину, уламр согласился:

– Сын Быка будет ждать на том берегу прихода женщин. Он пойдет один к вражескому костру. Люди огня не сделают ему ничего плохого, потому что он бегает быстрее их и к тому же может сражаться на расстоянии!

Ушр приказала самой юной из своих подчиненных сходить за подкреплением. Ун тем временем уже спускался с холма на равнину. Склон был пологий и ровный, поросший густой травой.

Очутившись у подножия холма, Ун с удовлетворением отметил, что ветер продолжает дуть ему навстречу, относя все запахи назад. Луна еще не всходила, и сын Быка скоро добрался до того берега, где находилась стоянка людей огня. Менее тысячи шагов отделяло его от вражеского становища.

Небольшие купы деревьев, высокая трава и несколько удачно расположенных бугорков и возвышений помогли уламру продвинуться еще на четыреста шагов вперед. Но дальше лежало совершенно ровное, лишенное растительности пространство, где ничто не могло скрыть Уна от зорких глаз врагов. Охваченный мучительной тревогой не столько за себя, сколько за Зура, уламр притаился в густом кустарнике. Если он внезапно появится перед врагами, не убьют ли они тут же Зура? Или, наоборот, постараются сохранить человеку-без-плеч жизнь, чтобы самим избежать гибели? Если предложить людям огня мир, не станут ли они смеяться над сыном Быка?

Ун ждал долго. Багровая луна, окутанная густой дымкой, поднялась над горизонтом из глубины саванны. Пятеро вражеских воинов легли спать; шестой караулил, сидя у костра. Иногда он поднимался с места и, напрягая зрение и слух, всматривался в темноту, широко раздувая ноздри. Зур тоже не спал. Но дозорный почти не обращал внимания на пленника, считая, что он слишком слаб и измучен, чтобы помышлять о бегстве.

Постепенно в голове Уна созрел план. Он знает, что Зур, бегавший медленно, был, как и все люди племени ва, искусным пловцом. Он плавал быстрее самых проворных и сильных уламров, нырял не хуже крокодила и мог подолгу оставаться под водой. Если Зур бросится в озеро, он легко доберется вплавь до противоположного берега… Ун же должен отвлечь на себя внимание людей огня, завязав с ними бой. Но сначала надо как-то предупредить о своем присутствии Зура, дать ему знак. Малейшее подозрение со стороны врагов может погубить все дело!

К несчастью, ветер по-прежнему дул в южном направлении, и все внимание дозорного было приковано к той полосе берега, где скрывался Ун. Каждую минуту широкое лицо человека огня оборачивалось в сторону кустарника, за которым притаился уламр. Луна, поднимаясь все выше, постепенно уменьшалась в размере и становилась светлей и ярче. Гневное нетерпение росло в душе Уна. Он уже отчаивался в успехе задуманного предприятия, как вдруг с севера донеслось глухое рычание и силуэт большого льва возник на вершине одного из холмов. Дозорный с тревожным восклицанием вскочил на ноги. Спавшие вокруг костра воины тоже поднялись и повернули головы в сторону хищника.

Зур оставался неподвижным, однако лицо его заметно оживилось. Надежда на спасение, видимо, все еще теплилась в нем.

Внезапно из-за кустов показался Ун с рукой, протянутой в направлении озера. Момент был благоприятным: более тридцати шагов отделяло Зура от ближайшего противника. Но люди огня не думали о пленнике; все внимание их было приковано к страшному хищнику.

Берег озера находился всего в двадцати шагах от человека-без-плеч. Если он сумеет вовремя добежать до него, он окажется в воде раньше любого из врагов.

Зур увидел Уна. Потрясенный и растерянный, он поднялся и, словно во сне, сделал несколько шагов в сторону кустарника. Но Ун снова указал рукой на озеро. Зур понял. Он повернулся и медленно, небрежной походкой направился к берегу. Пройдя десяток шагов, он неожиданно сделал большой прыжок и очутился в воде. В ту же минуту один из людей огня обернулся…

Более удивленный, чем обеспокоенный, он сообщил своим товарищам о побеге пленника только тогда, когда увидел, что беглец стал удаляться от берега. Двое воинов, отделившись от остальных, бросились к воде; один из них попытался догнать Зура вплавь. Не достигнув цели, он вернулся на берег и стал кидать в беглеца камнями. Но Зур нырнул и надолго скрылся под водой.

Близость льва парализовала действия врагов. Только один воин был отряжен в погоню за Зуром. Обогнув озерную косу, он неминуемо должен был настигнуть человека-без-плеч в тот момент, когда тот выйдет на берег.

Увидев противника, пустившегося в погоню, Ун беззвучно рассмеялся и стал осторожно отходить назад. Некоторое время он продвигался незаметно, но, очутившись на открытом пространстве, невольно обнаружил себя. Тогда, высоко подняв копье, он стал ждать…

Вражеский воин был из числа тех, кто сражался с Уном в ту грозовую ночь. Узнав в своем противнике громадного уламра, лишившего жизни его вождя, человек огня обратился в бегство, громко вопя от страха.

Обеспокоенный судьбой Зура, Ун не стал преследовать врага. Он побежал к озерной косе и обогнул ее. Зур еще не добрался до берега; видно было, как он быстро скользит по воде, изгибаясь словно уж. Когда же человек-без-плеч наконец вышел на сушу, сын Быка подхватил его, обнял, и не то стон, не то крик радости вырвался из его груди. Они замерли, глядя друг другу в глаза…

Обернувшись к стоянке врагов, уламр закричал торжествующим голосом:

– Ун и Зур смеются над людьми огня!

Лев тем временем скрылся. Несколько минут вражеские воины продолжали наблюдать за вершиной холма, затем по знаку старшего устремились в погоню за пленником.

– Они бегают быстрее Зура! – грустно сказал сын Земли. – Их вождь силен, как леопард!

– Ун не боится никого! И у нас есть союзники!

Он увлек Зура к подножию холма. Когда преследователи, обогнув косу, показались из-за поворота, с вершины холма послышались боевые крики. Ушр и семеро других женщин вышли на гребень холма, потрясая копьями. Люди огня, обескураженные, прекратили преследование.

Женщины быстро спустились по склону холма, и Ушр сказала Уну:

– Если мы не перебьем сейчас людей-дхолей, они уйдут и вернутся вместе со всеми воинами своего племени!

Ей пришлось повторить свои слова дважды, только тогда уламр понял их смысл.

– Говорили ли они что-нибудь о своих сородичах? – спросил Ун Зура.

– До их становища два длинных дня пути. – Внимательно посмотрев на женщин, человек-без-плеч добавил: – Если мы нападем сейчас на людей огня, они убьют несколько женщин и, наверное, кому-нибудь из воинов удастся спастись бегством.

Кровь бурлила в жилах уламра, но страх потерять снова друга победил его воинственный порыв. Кроме того, сын Быка испытывал в глубине души нечто вроде благодарности к врагам за то, что они не лишили жизни своего пленника.

Глава третья

Бегство от людей огня

Ун, Зур и женщины спасались бегством. Вот уже семь дней, как их преследовал многочисленный отряд людей огня. Одна из женщин обнаружила врагов с высоты скалистого массива. Ун насчитал около тридцати человек. Беглецы двигались медленно, так как Зур был еще очень слаб, но Ушр знала тайные проходы в густых зарослях и топких болотах, а сын Земли придумывал всевозможные хитрости, чтобы запутать врагов и сбить их со следа. Всякий раз, когда на пути беглецов встречался неглубокий ручей или речка, они входили в воду и шли вдоль русла вверх или вниз по течению. Несколько раз Ушр и Ун зажигали сухую траву, по которой они только что прошли. Люди огня теряли след беглецов. Однако, многочисленные и упорные, они всякий раз находили его.

Наступил день новолуния. Люди огня не показывались. Беглецы разбили лагерь на поляне в чаще леса. В пути они немного отклонились в сторону равнины и теперь приближались к Большой реке.

Гигантские бамбуки обступили со всех сторон поляну. Было еще светло. Мужчины и женщины готовились к ночлегу: одни рубили сучья и собирали хворост для вечернего костра, другие строили убежище из колючих веток и гибких лиан.

Янтарный свет угасавшего дня сменился красноватыми сумерками. Легкий ветерок, казалось, догонял проплывавшие в вышине розоватые облачка. Слышался глухой, монотонный шум деревьев засыпающего леса.

Сердце Уна было полно нежностью к темноглазой Джейе. Он испытывал странную робость при виде ее тяжелых густых волос и чудесного сияния больших задумчивых глаз.

Иногда, при мысли о том, что согласие Ушр отпустить с ним Джейю было необходимо, суровая и вспыльчивая душа уламра возмущалась; он выходил из себя, думая о возможном отказе… Но сын Быка хорошо понимал, что следует уважать обычаи чужого племени, особенно если разделяешь с людьми все превратности кочевой жизни. Когда звезды замерцали в просветах между бамбуками, Ун подошел к Ушр, только что закончившей трапезу, и сказал:

– Ушр, отдай мне в жены Джейю!

Женщина-вождь, поняв его слова, некоторое время молчала, не зная, что ответить. Законы ее племени были древними. Они существовали так долго, что приобрели несокрушимую силу. Женщины племени не должны были выходить замуж ни за людей огня, ни за лесных людей. Но несчастья, обрушившиеся в последнее время на них, наполнили душу Ушр неуверенностью. Она не знала, остался ли в живых хоть один мужчина ее племени. К тому же уламр был могучим союзником и верным другом.

Помолчав немного, Ушр сказала:

– Надо сначала избавиться от врагов. Когда мы это сделаем, Ушр ударит Джейю в грудь – и девушка станет женой Уна.

Сын Быка понял только половину ответа, и бурная радость охватила его. А Ушр смотрела на Уна с недоумением: она никак не могла понять, почему сын Быка выбрал тоненькую гибкую Джейю, а не женщину-вождя с мускулистыми руками и массивными челюстями…

В последующие два дня бегство продолжалось. Теперь Большая река была совсем близко. Никаких признаков людей огня не было видно. Даже Ушр начала думать, что враги отказались наконец от преследования. Желая окончательно увериться в этом, женщина-вождь вместе с Уном и Зуром поднялась на высокую скалу. Достигнув вершины, они увидели вдали Большую реку, величаво изгибавшуюся среди необозримой равнины, а еще дальше, на опушке леса, – маленькие, быстро продвигавшиеся фигурки людей.

– Люди огня! – горестно сказала Ушр.

Ун убедился, что количество врагов не уменьшилось, и, вглядевшись внимательно в их движения, заметил:

– Они не идут по нашему следу!

– Они найдут его! – заверила Ушр.

– Мы должны переправиться через Большую реку!

Такая попытка была не под силу даже самым лучшим пловцам, не говоря уже о том, что река кишела крокодилами. Но люди племени ва владели искусством переправляться через обширные водные пространства на плотах из толстых сучьев и стволов деревьев, связанных лианами и гибкими ветками.

Зур привел беглецов на берег Большой реки, где в изобилии росли черные тополя. Два ствола, упавшие в воду маленькой заводи, ускорили окончание работы. Задолго до полудня плот оказался готовым. Но враги были близко. Беглецы уже видели головной отряд людей огня, появившийся из-за поворота реки, на расстоянии трех-четырех тысяч шагов.

Когда плот отчалил от берега, люди огня разразились яростными воплями. Ун ответил им своим боевым кличем, а женщины кричали и выли так, словно они и в самом деле были волчицами…

Беглецы плыли медленно, сильное течение сносило плот. Постепенно он приближался к тому месту, где находились люди огня, и оба отряда очутились в конце концов лицом к лицу. Расстояние, разделявшее их, не превышало двухсот шагов. Люди огня сгрудились на узком мысу. Их было двадцать девять, все коренастые и коротконогие, с мускулистыми руками и мощными, как у дхолей, челюстями. Свирепая злоба светилась в круглых, глубоко посаженных глазах. Несколько воинов хотели броситься в воду и добраться до плота вплавь, но, заметив громадного питона и двух крокодилов, дремавших в прибрежных зарослях лотоса, отказались от подобного намерения.

Тем временем Ун, Зур и женщины, работая шестами, старались направить плот в середину реки. Он проплыл между двумя островками, повернулся несколько раз вокруг своей оси, снова приблизился к берегу, где толпились люди огня, затем направился к юго-востоку. Через некоторое время беглецы благополучно высадились на противоположном берегу, и женщины, сойдя на землю, осыпали людей огня насмешками.

Маленький отряд поспешно углубился в лес. Они шли до тех пор, пока дорогу им не преградил один из притоков Большой реки. Он оказался неглубоким, и переправиться через него было легко. Однако, прежде чем войти в воду, Зур разрезал на куски оленью кожу и велел всем при выходе из реки обмотать себе ноги этими кусками. Через некоторое время беглецы выбрались на скалистый берег, прошли по нему обернутыми оленьей кожей ногами и залили водой место стоянки.

– Зур – самый хитроумный из людей! – воскликнул восхищенный уламр. – Люди-дхоли подумают, что здесь переправилось через реку стадо оленей!

Однако враги столько раз находили потерянный след, что беглецы решили не останавливаться и до самой ночи шли без остановки к северу.

Часть пятая

Глава первая

В ущелье

Земля под ногами стала болотистой. Приходилось либо скользить в грязи, либо осторожно пробираться по зыбкому берегу. Беглецы двигались вперед со скоростью черепахи. Но вот Большую реку стиснули с обеих сторон крутые скалистые берега, и дорогу маленькому отряду преградила огромная каменная стена длиной в три тысячи шагов. Западный край ее омывался бурными водами Большой реки; восточный терялся в громадном, совершенно непроходимом болоте.

После долгих поисков был найден наконец один-единственный проход – узкое и глубокое ущелье, открывавшееся в каменной толще на большой высоте. Путь к нему проходил по крутому склону, усеянному огромными глыбами сланца. Ун, шедший позади всех, добрался до входа в ущелье и остановился, чтобы оглядеть местность сверху. Ушр тем временем ушла вперед.

Скоро она вернулась и сообщила:

– Болото продолжается и по ту сторону скал.

– Придется снова переправляться через Большую реку, – сказал Зур, сопровождавший женщину-вождя. – По ту сторону скал есть деревья. Мы сможем построить плот.

Внезапно Ун с тревожным восклицанием указал рукой на юг. Там, между двумя болотами, появились одна за другой семь человеческих фигур. Внешний облик их был достаточно характерным, чтобы не оставлять сомнений.

– Люди-дхоли! – воскликнула в ужасе Ушр.

Число врагов непрерывно увеличивалось. Вдохнув полной грудью нездоровые испарения болотных вод, Ун измерил глазами расстояние, отделявшее людей огня от входа в ущелье, и сказал мрачно:

– Люди-дхоли доберутся сюда задолго до того, как плот будет готов!

Огромные камни валялись повсюду вокруг них. Ун принялся подкатывать их один за другим к узкому входу. Ушр, Зур и все остальные женщины помогали ему. Видно было, как люди огня медленно пробираются между двумя болотами. Смерть приближалась к беглецам вместе с этими зловещими фигурами.

Ун решился.

– Сын Быка вместе с тремя самыми сильными женщинами останется здесь и будет защищать вход в ущелье, – распорядился он. – Зур и все остальные тем временем построят плот.

Сын Земли колебался. Тревожный взгляд его встретился с глазами друга. Уламр понял его волнение.

– Здесь четыре дротика и два копья, – сказал он успокаивающе. – У меня есть еще моя палица, у женщин – копья. Если мы окажемся недостаточно сильными, я позову на помощь. Иди! Только плот может спасти нас!

Зур повиновался. Для защиты ущелья Ун оставил с собой Ушр и еще одну женщину с широкими плечами и мускулистыми руками. Обернувшись, чтобы выбрать третью, он увидел Джейю. Тряхнув своими пышными волосами, она храбро вышла вперед. Ун хотел отстранить ее, но девушка смотрела на уламра с такой лихорадочной, тревожной нежностью, что сердце его дрогнуло и он на мгновение забыл об опасности и смерти… Из всех людей племени уламров один только Нао испытал когда-то такое же чувство к Гаммле…

Люди огня приближались. Переправившись через топкое болото, они разбрелись вдоль каменистого берега. Один из них, видимо вождь, весь обросший волосами, словно медведь, без усилий держал в громадных ручищах огромное копье, более тяжелое, чем палица Уна.

Подойдя к скалистому массиву, люди огня рассыпались вдоль него в поисках прохода. В каменной толще имелось еще несколько расселин, но все они кончались тупиками. Только ущелье, занятое Уном и его спутниками, было сквозным.

Ун, Ушр, Джейя и третья женщина лихорадочно заканчивали укрепление входа. Одновременно они собирали камни, чтобы сбрасывать их на атакующих. Достигнуть входа в ущелье можно было двумя путями: либо прямо вверх по сухому каменистому руслу, промытому весенними и осенними водами, либо окольным путем, сквозь лабиринт сланцевых глыб. В первом случае можно было вести атаку тремя или даже четырьмя рядами; во втором случае нападающие вынуждены были пробираться к входу в ущелье поодиночке, но зато имели возможность атаковать осажденных сверху…

В ста шагах от скалистого массива люди огня остановились. Злорадно ухмыляясь, они следили за действиями Уна и женщин. Из-под толстых синеватых губ сверкали острые белые зубы. Внезапно они разразились дикими воплями, напоминающими вой волков или дхолей. Ун показал им свое копье и палицу.

– Уламры захватят охотничьи земли людей огня! – крикнул он.

Хриплый голос Ушр присоединился к громовому голосу уламра:

– Люди-дхоли истребили моих сестер и братьев! Наши союзники уничтожат людей-дхолей!

Затем наступило молчание. Влажный, горячий ветер дул со стороны болот. Орлы и ястребы парили над острыми вершинами. В бесконечной тишине слышался лишь несмолкаемый голос Большой реки.

Люди огня разделились на два отряда. Волосатый вождь повел первый отряд окольным путем, среди сланцевых глыб; остальные пытались добраться до входа в ущелье по сухому руслу, укрываясь в расселинах позади валунов.

Ун еще раз пересчитал глазами врагов. Он держал наготове метательный снаряд со вложенным в него дротиком. Ушр и остальные женщины должны были по первому сигналу уламра обрушить на атакующих град камней. Но враги, скрытые за валунами, оставались невидимыми, показываясь лишь на мгновение в узких извилистых проходах, где в них трудно было попасть. Но вот один из людей огня оказался на виду. Дротик просвистел в воздухе и впился ему в грудь. Раздался хриплый крик, раненый упал. Ун, напрягая все внимание, держал наготове второй дротик…

Наступление возобновилось. Особенно быстро продвигались враги по окольному пути, где несколько вражеских воинов уже достигли высоты ущелья, оставаясь невидимыми для осажденных. Для того чтобы начать атаку, им нужно было подняться еще выше и взобраться на узкий карниз, откуда они могли по одному спрыгнуть в ущелье.

Прямой путь тем временем также был захвачен врагами. Яростный рев прокатился среди скал, и пятнадцать человек в неистовом порыве кинулись в атаку. Просвистел дротик, полетели камни. Свирепые крики и жалобные стоны раненых отдавались гулким эхом в окрестных утесах. Трое дхолей замертво скатились вниз; двое были ранены. Но атака людей огня не остановилась. Несмотря на беспрерывно поражавшие их камни и удачно брошенное Уном копье, враги уже были на расстоянии восьми шагов от входа. Ун видел прямо под собой свирепые лица с горящими злобой глазами, слышал хриплое, яростное дыхание врагов… Тогда, напрягая все силы, он столкнул на головы нападающих огромный валун, в то время как женщины с мужеством отчаяния продолжали сбрасывать вниз обломки сланца. Страшный вопль прозвучал среди скал, и нападающие в беспорядке покатились вниз. Ун приготовился сбросить на них второй валун, но в этот момент камень, кинутый сверху, угодил ему в плечо.

Подняв глаза, сын Быка увидел огромную рыжую голову, выглядывавшую из-за скалы. Четыре человека, один за другим, спрыгнули в ущелье. Ун попятился, держа обеими руками палицу. Ушр и Джейя подняли копья. В узком проходе с той и с другой стороны могли встать в ряд не более трех бойцов.

Наступила короткая пауза. Страх перед громадным уламром удерживал на месте людей огня. Ун с тревогой спрашивал себя: не пора ли вызвать подкрепление? Прямо перед ним возвышалась массивная фигура вражеского вождя. Копье, которое он держал в руке, было намного длиннее копий его соратников; лицо дышало силой и уверенностью в победе.

Вождь первым кинулся в атаку; острый конец его копья разорвал кожу на правом бедре Ушр. Мощным ударом Ун отбросил копье в сторону; палица, опустившись, раздробила плечо вражеского воина, ринувшегося в атаку вслед за вождем… Раненый упал, но его место тотчас же занял другой. Новые нападающие появлялись позади первых. Ушр громко закричала, призывая на помощь. Джейя и третья женщина вторили ей. Люди огня, рыча словно волки, набросились на осажденных. Тремя ударами палицы сын Быка отбросил назад три копья, отломив у двух острые наконечники. Ушр ранила одного из дхолей в грудь. Но третья женщина, пронзенная вражеским копьем, замертво рухнула на землю…

Страшная палица уламра заставила людей огня попятиться. Они сгрудились у входа в ущелье. Рыжий вождь, высоко подняв копье, стоял впереди своих воинов. Те, чьи копья пришли в негодность, уступили свое место другим бойцам.

Яростно заскрежетав зубами, вражеский вождь вскинул копье и устремился на Уна. Зоркие глаза его подстерегали каждое движение противника. Ун отпрянул в сторону, но конец вражеского копья рассек ему бедро, уламр пошатнулся… Вождь торжествующе закричал, предвкушая победу… Тогда сын Быка, собрав все свои силы, высоко поднял палицу и с размаху опустил ее на широкий, заросший огненными волосами череп. Раздался хруст костей, и, откинувшись назад, рыжий гигант с хриплым стоном упал навзничь к ногам своих воинов.

Некоторое время люди огня оставались на месте, не решаясь перейти в наступление. Но число их все увеличивалось, и скоро враги предприняли новую атаку. Огромная палица Уна снова пришла в движение; она ломала наконечники копий, разбивала черепа, крушила кости. Ушр и Джейя наносили удар за ударом. Все же под натиском превосходящих сил врагов осажденные понемногу отступали и постепенно приближались к тому месту, где ущелье расширялось и где атаки врагов должны были стать сокрушительными.

С невероятными усилиями отбивая направленные на него со всех сторон копья, сын Быка сумел на короткое время приостановить продвижение врагов. Но вот позади него послышались воинственные крики, и у противоположного входа в ущелье показались остальные женщины во главе с Зуром. Два дротика, один за другим, просвистели в воздухе и впились в тела вражеских воинов; палица Уна разила направо и налево.

Паника охватила людей огня. Они в беспорядке бросились назад, увлекая за собой раненых, унося мертвых. На бегу дхоли сталкивали валуны, скатывались вместе с ними по откосу, пытались укрыться в расселинах и ямах. На поле боя остались лишь двое убитых. Женщины сбросили их тела вниз.

Еще не понимая как следует, что произошло, Ун и его соратники, тяжело дыша, стояли у входа в ущелье. Люди огня снова стали невидимы; только трупы убитых валялись среди обломков сланца, усеивавших крутой склон.

Поняв наконец, что это победа, женщины пришли в неистовство. Перегнувшись через нагроможденные у входа в ущелье валуны, они торжествующе кричали дикими хриплыми голосами. И Ун, несмотря на терзавшие его раны, испытывал чувство горделивой радости. Ведь это он отбил все атаки противников, свалил вражеского вождя и посеял панику среди дхолей. Это он спас жизнь Джейи, отбросив в сторону вражеское копье, нацеленное прямо в ее сердце! Сияющий взор уламра встретился с восхищенным и благодарным взглядом девушки. И снова сердце Уна дрогнуло от неведомого доселе волнения перед прекрасными темными глазами и густыми, рассыпавшимися по плечам волосами Джейи, более мягкими и блестящими, чем самые нежные растения саванны и джунглей…

Сын Земли сказал:

– Зур и женщины нашли много стволов и веток… Плот почти готов!

– Это хорошо. Ун вместе с шестью волчицами останется охранять ущелье. Зур и остальные женщины закончат постройку плота…

Тихие, горестные звуки заставили друзей обернуться. Склонившись над телом убитой женщины, подруги ее печально повторяли нараспев какие-то грустные торжественные слова, напоминающие не то жалобу, не то песню…

Время идет. Можно подумать, что люди огня исчезли. Но Ун слышит, как они шуршат и царапаются где-то слева от него, и знает, что враги прокладывают себе путь через гребень скалистого массива. Они хотят перекрыть вход в ущелье с северной стороны и отрезать Уна и его соратниц от остальных. Если врагам удастся достигнуть цели, их победа обеспечена. Несмотря на тяжелые потери, люди огня все еще сохраняют численное превосходство. Только уламр сильнее их, только Ушр стóит одного из вражеских бойцов. Но Ушр и Ун ослабели от ран. И уламр с возрастающим беспокойством прислушивается к движениям противников.

Несколько вражеских воинов показываются слева от Уна. То карабкаясь на плечи товарищей, то вырубая ступеньки в мягком сланце, они поднялись по крутому склону и теперь находятся на расстоянии пяти шагов от узкого каменного карниза, ведущего к вершине. Для того чтобы взобраться на этот карниз, достаточно выдолбить пять или шесть ступенек в гладкой, немного наклонной скале.

Люди огня принимаются рубить первые две ступеньки.

Желая помешать им, Ун бросает свое последнее копье. Но оно ударяется о каменный выступ, не достигнув цели. Тогда сын Быка начинает кидать в дхолей камни. Расстояние делает их безвредными.

Прямая атака противника кажется невозможной. Борьба идет сейчас между теми, кто строит плот, и теми, кто рубит ступеньки в податливой породе. И, поскольку никакая опасность со стороны ущелья не угрожает, Ун отсылает двух женщин к Зуру, чтобы ускорить окончание работы.

Третья ступенька готова, за ней – четвертая… Остается вырубить еще одну – и люди огня достигнут каменного карниза, который приведет их к вершине. Почему-то они очень долго не могут приступить к работе над этой ступенькой. Но вот наконец один из вражеских воинов, взобравшись на плечи другого, начинает долбить ее.

Тогда Ун говорит своим соратницам:

– Идите помогать Зуру. Надо скорей кончать плот! Ун один будет охранять ущелье.

Ушр, окинув внимательным взглядом скалы, зовет остальных женщин. Джейя смотрит на Уна умоляющими глазами и нехотя уходит вместе с другими. Перегнувшись через каменные зубцы, уламр опять бросает в противников камни, но это не останавливает людей огня. Последняя ступенька готова. Один из воинов взбирается на карниз, за ним второй… Вражеский вождь, которого лишь оглушила палица уламра, ползет следом за своими соплеменниками.

Ун бежит к выходу из ущелья, выскакивает наружу и спускается по крутому откосу на берег Большой реки. Первые люди огня уже показались на гребне скалистого массива.

– Плот еще не закончен, – говорит Зур. – Но он как-нибудь доставит нас на тот берег.

По знаку Уна женщины подхватывают бесформенное, громоздкое сооружение из веток и бревен и спускают его на воду. Позади звучат хриплые возгласы. Люди огня приближаются. Женщины, прижимая к себе детей, в беспорядке прыгают на плот. Ун и Зур покидают берег последними, когда между ними и людьми огня остается не более пятидесяти шагов расстояния.

– Через восемь дней мы уничтожим всех дхолей! – кричит уламр, в то время как течение стремительно уносит плот от берега.

Глава вторая

Возвращение в пещеру

Плот плыл по Большой реке, крутясь среди водоворотов, увлекаемый вперед бурным течением. Несколько раз в особо опасных местах женщины спрыгивали с плота в воду, чтобы облегчить незавершенное сооружение, грозившее вот-вот развалиться. Но вскоре они вынуждены были отказаться от подобных действий, так как вокруг плота то и дело появлялись крокодилы.

Все тот же плот с беглецами постепенно приближался к правому берегу. Далеко позади, на противоположном берегу, виднелись крошечные фигурки людей огня. Для того чтобы возобновить преследование, врагам нужно было переправиться через Большую реку, и они не могли сделать это иным способом, чем беглецы.

Сойдя на берег, Ун сказал Зуру:

– Придется идти до самого вечера. Тогда мы через четыре дня доберемся до базальтовой гряды.

Они посмотрели друг другу в глаза. Одна и та же мысль зарождалась в их головах.

– Ун и Ушр ранены, – грустно заметил сын Земли.

– Мы должны во что бы то ни стало опередить людей огня. Иначе они уничтожат нас.

Ушр пренебрежительно пожала плечами: ее рана была неглубокой. Она сорвала несколько листьев и приложила их к бедру. Зур перевязал раны уламра. Затем маленький отряд тронулся в путь.

Дорога шла по болотистым, труднопроходимым землям. Однако уже к вечеру Ун и Зур стали узнавать местность.

Следующие двое суток прошли спокойно. До базальтовой гряды оставалось еще два дня пути. Зур придумывал всевозможные хитрости, чтобы сбить преследователей со следа.

На пятое утро вдали показались хорошо знакомые очертания базальтовой гряды. С вершины холма, расположенного у одного из поворотов Большой реки, был ясно виден ее длинный гребень, увенчанный острыми зубцами. Ун, дрожа от лихорадки, вызванной потерей крови, смотрел горящими глазами на темную массу базальта. Схватив Зура за руку, сын Быка пробормотал:

– Мы снова увидим нашего союзника!

Радостная улыбка осветила его измученное лицо. Убежище, где они с Зуром провели столько спокойных, безмятежных дней; могучий зверь, связанный с ними узами таинственной дружбы; ясные зори и тихие вечерние часы возле пылающего костра на высокой площадке перед входом в пещеру пронеслись в его воображении смутными счастливыми видениями… Повернув к Джейе осунувшееся от лихорадки и потери крови лицо, уламр сказал:

– В пещере мы сможем дать отпор целой сотне людей-дхолей!

Тревожное восклицание Ушр прервало слова Уна. Рука ее указывала на юг, вниз по течению Большой реки. Обернувшись, все отчетливо увидели людей огня, двигавшихся по следу на расстоянии семи-восьми тысяч шагов.

Беглецы торопливо спустились с холма и продолжали путь настолько быстро, насколько это позволяли раны Уна и женщины-вождя. Надо было во что бы то ни стало добраться до базальтовой гряды раньше, чем враги настигнут их.

Беглецам предстояло преодолеть расстояние примерно в двадцать тысяч шагов.

К середине дня половина пути была пройдена. Но люди огня выиграли за это время около четырех тысяч шагов. Видно было, как они бегут по следу, словно стая шакалов. Тот, кого дхоли опасались больше всех остальных, взятых вместе, совсем ослабел от ран. Враги видели, как он плелся, прихрамывая, позади маленького отряда, и, предвкушая легкую победу, торжествующе вопили.

На минуту беглецы остановились. Горящие лихорадочным огнем глаза Уна смотрели на сына Земли с выражением мучительного беспокойства. Внезапно он схватил Зура за плечо, словно стремясь удержать его, пока не поздно, от рокового шага. Но сзади снова послышались крики врагов. Ун взглянул в их сторону, опустил глаза на свое распухшее, кровоточащее бедро, снова посмотрел на врагов, определяя расстояние, отделявшее беглецов от людей огня, – и с тяжелым вздохом отпустил плечо друга.

Зур кинулся в обход базальтовой гряды к логовищу пещерного льва, а Ун тем временем вел женщин и детей к пещере.

Глава третья

Снова пещерный лев

Когда Ун и его спутницы очутились наконец перед входом в пещеру, между ними и преследователями оставалось не более двух тысяч шагов.

Ун вместе с Ушр первыми взобрались на площадку.

За ними последовали остальные. Сначала подняли детей; матери вскарабкались следом. Последние три женщины были еще на половине пути, когда люди огня, подбежав, стали кидать в них свои заостренные камни. Но камни, брошенные издали, отскакивали от скалы, не причиняя женщинам вреда. Ун метнул в сторону врагов свой последний дротик. Ушр и другие женщины обрушили на головы нападающих град камней. Люди огня, еще слишком малочисленные, чтобы предпринять атаку, отступили.

Когда же подоспел вражеский арьергард, было уже поздно: все женщины благополучно достигли верхней площадки.

Пещера была абсолютно неприступна. Только один человек – мужчина или женщина – мог взобраться на узкий выступ скалы, а затем, встав на плечи товарища, подтянуться на руках до площадки перед входом. Одного удара копьем было достаточно, чтобы пресечь подобную попытку и сбросить нападающего вниз.

Люди огня сразу поняли это. Они бродили вдоль базальтовой гряды в надежде найти другой подход к пещере. Но вокруг высились лишь гладкие, совершенно отвесные скалы.

Впрочем, это мало огорчало дхолей. Они знали, что достаточно подождать несколько дней, и голод, а главное, жажда отдадут осажденных им в руки. Там, в ущелье, беглецам удалось ускользнуть от преследователей и переправиться через реку. Здесь же день, когда они попытаются выйти из своего убежища, будет их последним днем.

Что могут сделать одиннадцать женщин и двое мужчин против двадцати воинов, полных сил?

Когда женщины и дети оказались в безопасности, Ун оставил на площадке двух дозорных, зажег смолистый факел и, запретив всем остальным следовать за собой, стал спускаться по узкому проходу к нижней пещере. Сердце его сжималось от беспокойства за друга.

А что, если пещерный лев не узнал Зура?

Не пройдя и половины пути, уламр услышал глухое рычание, заставившее его ускорить шаг. Щель, сквозь которую они с Зуром столько раз смотрели на царственного зверя, была на месте. Внезапно глубокий вздох облегчения вырвался из груди уламра. Он увидел Зура рядом с хищником, услышал прерывистое, взволнованное дыхание огромного зверя.

– Пещерный лев по-прежнему союзник сына Земли и сына Быка, – сказал Зур, и радостное волнение охватило Уна.

– Люди-дхоли не пошли по следу Зура? – спросил он.

– Они не заметили, как сын Земли отделился от остальных. Зур спрятался за камнями.

Огромный зверь долго обнюхивал Уна; затем, успокоившись, улегся на землю и задремал.

Уламр заговорил снова:

– Зур будет выходить из логова только по ночам вместе с пещерным львом… Он не предпримет ничего против людей огня, пока Ун не оправится от ран и не станет снова сильным.

– Днем Зур будет ходить только к болоту. Болото совсем рядом… Уну и женщинам нужна вода для питья…

Уламр тяжело вздохнул. Он думал о болотах и родниках, о ручьях и речках. Жажда, усиленная лихорадкой от раны, мучила его. Не удержавшись, Ун пробормотал:

– Жажда сжигает Уна… Но он потерпит до вечера…

– Болото рядом! – повторил человек-без-плеч. – Ун должен пить, чтобы скорей поправиться и снова стать сильным. Я дойду до болота.

Он двинулся к выходу. Хищник приоткрыл глаза, но тут же снова закрыл, не чуя ничего подозрительного.

Зур быстро добрался до болота. Он напился сначала сам, затем опустил в воду примитивный бурдюк из оленьей кожи, скрепленной колючками. Бурдюк вмещал достаточно воды, чтобы утолить жажду нескольких человек. Зур наполнил его водой и вернулся в пещеру.

Ун пил большими глотками свежую, прохладную воду, и ему казалось, что силы снова возвращаются к нему.

– Ушр тоже ранена! – сказал он. – Остальные напьются вечером.

И сын Быка унес бурдюк в верхнюю пещеру. Когда Ушр утолила жажду, он дал несколько глотков воды Джейе.

После этого Ун улегся на полу пещеры и проспал крепким сном до самого вечера. Проснувшись, он почувствовал, что лихорадка исчезла, раны перестали кровоточить. Когда сумерки сгустились над землей, сын Быка поднялся и, выйдя на площадку, стал наблюдать за людьми огня. Они разожгли напротив пещеры большой костер и сидели вокруг него, то и дело поворачивая головы в сторону базальтовой гряды. Широкие тупые лица выражали упрямую решимость.

Утомленные долгой погоней, женщины, так же как и Ун, спали до позднего вечера. Разбудил их не столько голод, сколько жажда. Женщины смотрели на уламра глазами, полными тоски и страха, и думали о воде, принесенной им из глубины пещеры. Только Ушр и Джейя получили ее… И доверие, которое эти слабые существа питали к огромному уламру, сменялось в их сердцах тревогой и неуверенностью.

Ушр спросила:

– Куда ушел Зур?

– Зур принесет нам мясо и воду, прежде чем кончится ночь, – ответил сын Быка.

– Почему он не с нами?

– Ушр узнает об этом позже.

И, видя, что женщина-вождь смотрит в темноту, уламр добавил:

– Ун один будет спускаться вглубь пещеры. Иначе всех нас ждет смерть!

Суровая, полная лишений жизнь приучила женщин стойко переносить голод и жажду. Все, даже самые маленькие дети, привыкли к длительному воздержанию и умели терпеливо ждать.

Ночные светила медленно текли по своим вечным путям. Люди огня спали. Женщины, измученные беспокойством, тоже уснули. Ун дремал, прислонившись к стене.

В середине ночи из темной глубины пещеры донесся далекий зов. Сын Быка вскочил, зажег факел и спустился вниз. Пещерный лев с Зуром только что вернулись с охоты: посреди логовища лежала туша большого оленя. Человек-без-плеч отрубил от нее заднюю ногу и передал через щель уламру; затем он отправился к болоту, захватив с собой бурдюк из оленьей кожи.

Когда Ун снова появился в верхней пещере с водой и мясом, женщины замерли от изумления, смешанного с суеверным восторгом. В пещере сохранилось немного хвороста, запасенного когда-то Уном и Зуром. Сходив еще раз за водой, Ун развел костер и стал жарить оленье мясо. Это было и вызовом, и неосторожностью. Дозорные людей огня тотчас же увидели в пещере свет и разбудили своего вождя. Вскочив на ноги, он, ошеломленный, уставился на огонь.

Поразмыслив немного, вождь решил, что в пещере мог быть запас топлива; что же касается мяса, которое осажденные жарили на костре, то это было, вероятно, какое-нибудь животное, убитое беглецами во время погони. Тем не менее он послал несколько воинов обследовать на всякий случай базальтовую гряду с противоположной стороны.

Обогнув южную оконечность массива, вражеские воины принялись рассматривать при свете луны многочисленные расселины и трещины, прорезавшие базальтовый кряж. Однако им удалось обнаружить лишь узкие щели, неглубокие складки да несколько углублений под нависающими скалами. Каменный коридор, по которому Зур спасался когда-то от черного льва, привлек на некоторое время их внимание. Миновав его, люди огня очутились перед широким, темным входом… Сильный запах хищного зверя ударил им в ноздри.

Воины поняли, что какой-то крупный хищник находится неподалеку, и остановились.

Тем временем их собственные испарения проникли в пещеру. Огромная фигура льва появилась у входа, громовое рычание потрясло воздух, и люди огня, объятые ужасом, убежали без оглядки, узнав в хозяине пещеры самого грозного из существовавших в те времена хищников.

После этого случая вражеский вождь окончательно уверился, что пещера, где скрывались беглецы, не имела иного выхода, кроме того, который стерегли его воины. Если у вождя и оставались какие-нибудь сомнения на этот счет, то в последующие дни они рассеялись без остатка. Ун и женщины все время показывались на площадке перед входом в пещеру. Значит, бегство из нее было невозможно. Людям огня следовало лишь запастись терпением, стеречь и ждать.

Выздоровление Уна шло успешно. Лихорадка прошла, раны стали затягиваться. Зур продолжал снабжать осажденных водой и мясом. Он приучал пещерного льва следовать за собой, и могучий зверь с каждым днем все охотнее подчинялся человеку. Зур угадывал все побуждения хищника, предвидел, смотря по обстоятельствам, его поступки. Он так верно подмечал смену настроений зверя и так ловко применялся к ним, что лев в конце концов привязался к человеку-без-плеч крепче, чем к животному одной с ним породы.

На восьмую ночь Ун, спустившись вниз, чтобы взять приготовленную Зуром воду и пищу, сказал ему:

– Рана закрылась. Теперь сын Быка снова может сражаться. Завтра ночью Зур приведет пещерного льва по ту сторону скал…

Помолчав немного, человек-без-плеч ответил:

– Сегодня утром Зур заметил, что один камень в щели шатается. Если мы сумеем оторвать его, отверстие станет достаточно широким, чтобы пропустить человека, но слишком узким для пещерного льва.

Он положил руку на самый нижний выступ базальта и стал потихоньку расшатывать его. Ун принялся помогать ему. Мускулистые руки сына Быка скоро заставили камень сдвинуться. Тогда уламр изо всех сил потянул камень к себе, в то время как Зур толкал его обеими руками. Наконец кусок базальта отломился, за ним – еще два. Уламр отбросил их в сторону и, распластавшись, прополз через узкое отверстие в логовище.

Лев, обеспокоенный всей этой возней, бросил добычу и вскочил на ноги с угрожающим видом. Но ласковое прикосновение руки Зура тотчас же успокоило зверя, и он принялся дружески обнюхивать уламра.

– Мы можем застигнуть людей огня врасплох! – радостно воскликнул Ун.

Зур повел друга к выходу из логовища, показал ему десяток дротиков, которые он выточил за долгие часы одиночества, и сказал:

– Мы будем сражаться на расстоянии.

На следующий день Ун и Зур изготовили еще несколько дротиков, и количество их возросло до четырнадцати. Когда же наступил вечер, уламр предупредил Ушр и ее подруг:

– Этой ночью Ун и Зур будут сражаться с людьми огня. Пусть женщины держатся наготове…

Ушр слушала с изумлением:

– Как же Ун и Зур соединятся?

Уламр рассмеялся:

– Мы расширили проход между двумя пещерами… Ун и Зур выйдут по ту сторону скал и нападут на людей-дхолей вместе со своим союзником.

– Разве у сына Быка и сына Земли есть союзник?

– Ун и Зур заключили союз с пещерным львом.

Ушр слушала, пораженная. Но ум ее был прост, и женщина не стала утруждать себя долгими размышлениями. Доверие, которое она питала к огромному уламру, превозмогло даже любопытство.

Ун продолжал:

– Женщины не должны спускаться на равнину до того, как Ун подаст сигнал! Иначе пещерный лев растерзает их!

Джейя, восхищенная больше других, не сводила с уламра блестящих от восторга и любопытства глаз.

– А лев не может пройти из нижней пещеры в верхнюю? – спросила она.

– Нет, проход слишком узок для него!

Последние краски заката погасли на западе. Светлая звезда зажглась в небесной вышине. Ун спустился в нижнюю пещеру.

Костер людей-дхолей отбрасывал вокруг лишь слабые отблески. Три воина бодрствовали. Остальные уже улеглись спать в ограде из камней, которая защищала их от неожиданных нападений. Двое дозорных дремали; третий, повинуясь приказу вождя, ходил вокруг костра, посматривая время от времени в сторону пещеры.

Подбросив в угасающий огонь несколько веток, дозорный выпрямился и, взглянув вверх, увидел на площадке перед входом в пещеру человеческую фигуру. Это была женщина. Перегнувшись через край площадки, она внимательно смотрела вниз. Дозорный протянул в ее сторону руку, вооруженную копьем, и молча ухмыльнулся. Но усмешка тут же исчезла с его лица. Внизу, у подножия базальтовой гряды, появилась другая человеческая фигура – громадного роста, с широкими плечами. Невозможно было не узнать ее. Несколько мгновений дозорный растерянно созерцал необычное явление, спрашивая себя, как смог и как посмел сын Быка спуститься один на равнину. Затем он окликнул остальных дозорных, и все трое, потрясая копьями, подали сигнал тревоги.

Ун отделился от скал и смело двинулся к вражескому костру. Приблизившись, он бросил в сторону дозорных заостренный камень. Камень попал в голову одному из дхолей, но лишь слегка оцарапал ее. Второй камень задел плечо другого дозорного. Яростные крики раздались со всех сторон, и люди огня стали выскакивать из своего убежища. Тогда, выпрямившись во весь рост, сын Быка испустил боевой клич.

Наступила короткая пауза, во время которой люди огня разглядывали поочередно то уламра, то окружающую местность. Наверху, у входа в пещеру, две женщины присоединились к первой. Но на равнине не было видно никого, кроме Уна, все вооружение которого состояло из палицы и нескольких заостренных камней. Изумленный и недоумевающий, вождь дхолей напрасно старался понять, что все это значит. Несколько мгновений он стоял в растерянности, смутно предчувствуя какую-то ловушку; но воинственный инстинкт скоро взял верх над осторожностью. Гортанный голос подал сигнал к атаке, и люди огня ринулись вперед. Двадцать коренастых фигур устремились к сыну Быка.

Ун бросил свой последний камень и пустился бежать. Но прежняя быстрота, казалось, изменила ему; самые быстроногие из дхолей явно превосходили его в скорости. Остальные, возбужденные погоней за верной добычей, следовали на расстоянии за первыми. Иногда уламр спотыкался; иногда, словно сделав над собой огромное усилие, снова набирал скорость и отдалялся от преследователей, но затем расстояние между ними снова сокращалось. Вождь дхолей уже был шагах в тридцати от беглеца, когда они достигли южной оконечности базальтовой гряды. Люди огня громко вопили, торжествуя близкую победу…

С жалобным криком Ун уклонился в сторону и скрылся среди скал, которые образовали в этом месте несколько узких каменных коридоров, заканчивавшихся на юге более широким проходом.

Вождь остановился, окинул быстрым взглядом окружающую местность и приказал нескольким воинам преградить выход из лабиринта, а остальным – продолжать преследование.

– Смерть дхолям!

Гневный голос прозвучал впереди, громовое рычание ответило ему, и огромное темное тело, пролетев в гигантском прыжке по воздуху, упало на землю среди скал.

В следующее мгновение пещерный лев обрушился, словно лавина, на людей огня. Три воина остались лежать на земле с разорванной грудью; четвертый упал замертво, сбитый одним ударом могучей лапы…

На высокой плоской скале показались Ун и Зур. Дротики один за другим рассекали воздух и впивались то в горло, то в бедро, то в грудь вражеских воинов. А гигантский хищник, внезапно появляясь из-за скал, то сбивал с ног одного беглеца, то раздирал другого…

Объятые паникой, люди огня бежали прочь от страшного места. Ужас перед сверхъестественным появлением хищника мешался в их темном сознании с ужасом близкой смерти. Сам вождь удирал наравне со всеми. К сыну Быка вернулась вся его быстрота и сила. Прыгая словно леопард, он легко нагнал бегущих, и огромная палица опускалась, поднималась и снова опускалась над вражескими головами…

Когда дхоли добрались наконец до своего убежища среди камней, их оставалось только семь. Остальные валялись в траве убитые или тяжело раненные.

– Пусть Зур остановит пещерного льва! – крикнул Ун.

Укрывшиеся за каменной оградой, враги снова становились опасными. Отчаяние придавало им храбрости. Сквозь просветы между валунами острые копья людей огня могли нанести пещерному льву смертельную рану.

Огромный зверь без сопротивления позволил Зуру увести себя. Всюду валялись тела убитых. Лев спокойно схватил добычу и отправился с ней в свое логовище.

Несколько мгновений сын Быка стоял в раздумье. Затем сказал другу:

– Пусть Зур следует за пещерным львом в его логово. Он вернется через верхнюю пещеру и передаст женщинам, чтобы они были готовы.

Сын Земли с гигантским хищником скрылись среди скал. Ун принялся собирать дротики, вытаскивая их из тел убитых врагов. Затем медленными шагами вернулся к убежищу людей огня. Он видел врагов в просветах между валунами и легко мог убить еще кого-нибудь из них. Но душа Нао была в нем, полная великодушия к побежденным.

– Зачем люди огня напали на лесных людей? Зачем хотели убить Уна и женщин-волчиц?

В звучном голосе уламра слышалась грусть. Люди огня молча прислушивались к его словам. Вражеский вождь на мгновение показался между валунами и подал было сигнал к атаке, но Ун показал ему свой метательный снаряд и продолжал:

– Сын Быка сильнее вождя дхолей! Он бегает быстрей его и умеет поражать врагов на расстоянии!

Наверху, у входа в пещеру, послышались ликующие возгласы женщин. Они наблюдали с площадки за всеми перипетиями сражения, видели чудесное появление царственного хищника, и их простые сердца были полны суеверного восторга.

Первой спустилась Джейя, за ней – Ушр и все остальные женщины, кроме одной, которая должна была охранять пещеру и смотреть за детьми.

Женщины столпились вокруг большого уламра и с мрачной ненавистью глядели на каменную ограду. Они вспоминали перенесенные страдания, гибель своих сородичей – и проклинали врагов. Дхоли хранили молчание, но, полные отчаянной решимости, держали наготове свои тяжелые копья. Позиция их была неприступной, и, если бы не Ун, враги и сейчас сохраняли бы превосходство в силе. Ни одна из женщин, исключая Ушр, не могла противостоять даже самому слабому воину. Волчицы хорошо понимали это и, несмотря на душившую их злобу, не подходили близко к вражескому убежищу.

Собравшись вокруг угасающего костра дхолей, женщины принялись кидать в него сухие ветки. Огонь разгорелся с новой силой, далеко озарив саванну. Некоторые женщины начали кричать:

– Дхоли не смеют принять бой! Они умрут от голода и жажды!

Время шло. Ночные созвездия поднимались от востока к зениту или склонялись к западу. Беспокойство и нетерпение понемногу овладели женщинами. Осажденные снова стали казаться им опасными. Они боялись какой-нибудь неожиданности со стороны людей огня. Ни одна женщина не смела заснуть. Даже Ун и Зур согласились, что необходимо вызвать врагов на бой. Сын Земли повторял:

– Надо заставить дхолей покинуть убежище!

Он твердил эти слова до тех пор, пока его не осенила наконец догадка:

– Дхоли не смогут устоять против огня! Ун, Зур и женщины забросают врагов горящими ветками!

Уламр громко вскрикнул от восхищения, и оба друга принялись обстругивать ветки, чтобы зажечь их с одного конца. Затем они позвали женщин, и Зур объяснил им свой план. Все схватили горящие ветки и бросились к убежищу.

Огненный дождь обрушился на дхолей. Задыхаясь от едкого дыма, испытывая жгучую боль от ожогов, они пробовали оставаться на месте, но страх и злоба оказались сильнее осторожности.

Коренастая фигура вождя появилась на одном из валунов. С хриплым криком он кинулся вперед, за ним – шесть уцелевших воинов.

По команде Уна женщины отступили. Два дротика просвистели в воздухе, и двое вражеских воинов упали замертво на землю. Из пяти оставшихся четверо устремились к женщинам и Зуру, пятый ринулся на Уна, который держался в стороне. Сын Быка метнул еще один дротик, лишь оцарапавший плечо врага. Затем, выпрямившись, стал ждать. Он мог легко уйти, оставив противника далеко позади, но предпочел принять бой. Тот, кто приближался к нему, был вождем дхолей – коренастый, с широкими плечами и огромной головой. Он шел прямо на уламра, выставив вперед свое тяжелое копье. Встретив палицу, копье отклонилось в сторону и снова с быстротой молнии устремилось вперед. Грудь Уна обагрилась кровью, но палица, опустившись в свою очередь, заставила хрустнуть массивный череп. Выронив копье, вождь упал на колени в покорной позе побежденного хищника. Ун снова поднял палицу… Но не опустил ее. Странное отвращение к убийству овладело им с неудержимой силой – то великодушие к побежденным, которое было свойственно только ему и Нао…

Справа от него две женщины лежали поверженные на земле. Но дротики Зура и копья волчиц сделали свое дело: трое дхолей валялись в траве, и женщины, полные ярости, добивали их. Четвертый, самый молодой, обезумев от ужаса, бежал прямо на Уна. Очутившись перед огромной палицей, юноша почувствовал, что колени его подгибаются, и упал, распростершись, у ног уламра. Женщины подбежали, чтобы прикончить его, но сын Быка, протянув руку вперед, властно крикнул:

– Его жизнь принадлежит Уну!

Женщины остановились. Злоба исказила их лица. Но, услышав стоны тех, кто был повержен во время первой схватки, они отправились добивать их. Ун угрюмо прислушивался к яростным крикам и жалобным стонам, радуясь в душе, что Джейя не последовала за своими подругами.

Глава четвертая

Родное племя

Ун, Зур и женщины-волчицы прожили целый месяц в базальтовой пещере. Только одна женщина умерла от ран; остальные четыре медленно поправлялись. Рана Уна не была опасной. Избавившись от людей огня, они оказались полными хозяевами саванны, джунглей и Большой реки. Присутствие пещерного льва заставляло всех других хищников держаться на почтительном расстоянии от базальтовой гряды.

Пройдя столько испытаний и опасностей, Ун и Зур наслаждались теперь покоем. Зур особенно любил эти тихие, безмятежные дни, когда образы и события длинной вереницей проплывают в памяти.

Женщины чувствовали себя совершенно счастливыми. После всех несчастий, выпавших на их долю, они не хотели иной жизни и не думали больше о независимости и свободе, как бы вручив свои судьбы в руки громадного уламра. Они не воспротивились, даже когда Ун решил отпустить на свободу обоих пленников. Сын Быка сам проводил дхолей до места слияния Большой реки с ее правым притоком.

Красота Джейи с каждым днем пленяла все сильней молодого уламра. Много раз сын Быка готов был обратиться к Ушр с просьбой выполнить данное ею обещание, но непонятная робость удерживала его.

До сезона дождей оставалось не более пяти недель. Ун все чаще думал о родном становище, о могучем Нао – победителе кзамов, рыжих карликов и косматого Агу, о вечернем костре, вокруг которого собиралось все племя уламров, и о своих суровых сородичах, которых он, однако, всегда недолюбливал за жестокость.

Однажды утром он сказал Ушр:

– Ун и Зур возвращаются к уламрам. Женщины должны следовать за ними и поселиться в пещере, недалеко от гор. Когда минет холодное время, уламры придут в эти края. Они будут союзниками волчиц.

Ушр и ее подруги почувствовали, что невзгоды жизни снова надвигаются на них. Разговор происходил на равнине, близ берега Большой реки. Женщины окружили уламра, самые молодые заплакали. Джейя вскочила с места. Она тяжело дышала, большие глаза наполнились слезами. Ун, глубоко взволнованный, некоторое время молча смотрел на нее, затем, резко повернувшись, обратился к женщине-вождю:

– Ушр обещала, что Джейя будет женой Уна. Джейя согласна! – И дрогнувшим от волнения голосом добавил: – Отдай мне Джейю в жены!

Ушр помолчала минуту, затем схватила девушку за волосы, бросила на землю и острым кремнем провела по ее груди длинную царапину от одного плеча к другому. Брызнула кровь, и Ушр, омочив ею губы Уна, произнесла священные слова предков, которые делали мужчину и женщину мужем и женой.

На следующий день маленький отряд выступил в путь. Ун и Зур с грустью покидали своего союзника – пещерного льва. Зур страдал от этой разлуки несравненно больше Уна. Он горько сожалел об удобной и безопасной пещере, которую вынужден был покинуть, и о могучем хищнике, союз с которым считал своим кровным делом. Ничто не привязывало человека-без-плеч к племени уламров. Он был чужим среди них, и молодые воины презирали его за слабость.

Они прошли место, где желтые львы бежали в страхе перед слонами, миновали гранитный кряж, близ которого махайрод растерзал носорога, а Ун убил махайрода, и наконец очутились у подножия высокого скалистого отрога, который отходил от горной цепи и далеко вдавался в саванну.

Здесь, в предгорьях, женщины отыскали вместительную и удобную пещеру, чтобы провести в ней сезон долгих дождей. Затем они помогли Уну и Зуру найти дорогу в горы.

Расставание было тяжелым. Женщины молчали, подавленные горем. Они думали о том, что не будут больше ощущать рядом с собой эту могучую и добрую силу, которая спасла и освободила их от людей-дхолей. С этого дня они будут снова одни во враждебном мире, полном испытаний и опасностей.

Путники стали подниматься в гору. Из груди женщин вырвался долгий, похожий на рыдание, стон. Ун, обернувшись, крикнул:

– Мы вернемся на берега Большой реки!

Прошло много дней. Ун, Зур и Джейя шли крутыми тропинками по горным склонам, поднимаясь все выше и выше. Ун торопился; он так хотел увидеть снова родное становище! Каждый шаг, приближавший путников к уламрам, наполнял его радостью.

И вот настал день, когда они отыскали наконец узкое ущелье с отвесными стенами, через которое вышли когда-то из недр горы. Пройдя его, путники очутились в подземной пещере, перед расселиной, образовавшейся после землетрясения. За время их отсутствия она стала шире, и все трое без труда пробрались сквозь нее. Затем потянулись подземные коридоры, где гулко звенел голос быстро бегущей воды. Переночевав на берегу подземной реки, путники через два дня достигли тех мест, где Ун и Зур почти год назад оставили уламров.

День склонялся к вечеру. У подножия крутого холма, под сенью огромного порфирового утеса, женщины уламров складывали в кучу сухие ветви и хворост для вечернего костра, который Нао затем должен был зажечь. Дозорные подали сигнал тревоги, и Ун появился перед сыном Леопарда.

Наступило долгое молчание. Женщины недружелюбно посматривали на Джейю.

Наконец Нао заговорил.

– Уже скоро год, как вы покинули становище, – сказал он сурово.

– Мы прошли сквозь гору и открыли новые богатые земли для охоты, – ответил Ун.

Лицо Нао озарилось радостной улыбкой. Он вспомнил суровое время своей юности, когда он вместе с Намом и Гавом также пустился в далекий и опасный путь, чтобы добыть огонь для уламров. Снова пережил он в мыслях схватки с серым медведем и тигрицей, бегство от людоедов кзамов, союз с вожаком мамонтов, коварство рыжих карликов и мудрость людей ва, лес синеволосых, нападение пещерного медведя и страшную встречу с косматым Агу и его братьями…

– Рассказывай! – сказал он, взволнованный воспоминаниями. – Нао слушает сына Быка.

Вождь зажег костер, уселся возле него и приготовился слушать сына. Душа искателя приключений постепенно пробуждалась в нем. Рассказ о красном звере поверг Нао в изумление, но он возмутился, когда Ун сказал, что слоны выше и сильней мамонтов.

– Нет животных, равных по величине и силе мамонтам, с которыми Нао заключил союз в стране кзамов!

Он узнал по описанию огромного хищника, обитавшего в базальтовой пещере, и обратился к Наму:

– Этот зверь убивает тигра так же легко, как лев убивает антилопу!

Союз с пещерным львом привел Нао в бурный восторг. Он благосклонно посмотрел на Зура:

– Ва всегда были самыми хитроумными из людей. Это они нашли огонь в камнях. Они переплывали реки и озера на плотах, связанных из веток и бревен, и умели находить ручьи, текущие под землей!

Рассказ о битвах с людьми огня взволновал Нао до глубины души. Грудь его высоко вздымалась, глаза сверкали. Положив руку на плечо Уна, Нао воскликнул:

– У сына Быка сердце и сила вождя!

Сидя вокруг костра, уламры внимательно слушали рассказ Уна, но лица их не выражали доверия. Воины думали о том, что Нао в свое время принес племени огонь и спас уламров, умиравших от холода в сырой пещере. А сын его, вернувшись из дальних странствий, привел с собой лишь эту девушку-чужеземку да своего хилого спутника, которого никто из уламров не любил.

Куам, сын Онагра, воскликнул:

– Ун говорил, что земли, которые он посетил, гораздо жарче наших. Уламры не смогут там жить! Когда племя кочевало по Выжженной равнине, воины и женщины умирали, словно кузнечики осенью!

Глухой ропот одобрения прокатился по рядам уламров, и Ун понял, что они любят его еще меньше, чем прежде.

И все же в течение всех последующих дней сын Быка испытывал радость при мысли о том, что находится наконец в кругу сородичей. Он ходил на охоту вместе со всеми уламрами или проводил время возле Джейи, с которой женщины становища не разговаривали.

Но мало-помалу печаль овладела Уном. Он сознавал, что совершенный им подвиг не менее велик, чем подвиг Нао. Правда, он не вернул уламрам огня, но зато принес известие, что новые земли, обширные и полные неистощимых богатств, лежат по ту сторону гор. Он чувствовал себя на целую голову выше других юношей, знал, что так же силен, как сам Нао. Но уламров не восхищала его сила. Они предпочитали Куама, палица и копье которого не смогли бы противостоять палице и копью сына Быка. Куам должен был стать вождем, когда сын Леопарда умрет. Если это случится, Уну придется во всем повиноваться Куаму. Новый вождь возбудит против него, против Джейи и Зура вражду, которая вот-вот готова вспыхнуть…

Еще раньше, до путешествия, Уну ставили в упрек его дружбу с человеком-без-плеч. Теперь же он вдобавок женился на девушке, рожденной в чужой стране. Значит, и сам он стал для племени чужим.

Особенно ненавидели Уна женщины. Они с бранью отворачивались от Джейи, когда та проходила мимо, а если их было несколько, встречали злобным ропотом появление чужеземки. Даже сестры Уна, дочери Гаммлы, избегали ее.

Через несколько дней гордая душа Уна возмутилась. Он не искал больше близости со своими сородичами и упрямо уединялся вместе с Джейей и Зуром. На охоте Ун тоже стал держаться в стороне от других охотников, если только прямой приказ Нао не вынуждал его действовать заодно со всеми. Он снова пропадал по целым дням в пещерах, бродил по берегам подземной реки и часто, повинуясь бессознательному желанию, оказывался вдруг перед той расселиной, что вела в страну, которую он так горячо полюбил.

Однажды утром Ун принялся искать след леопарда. Леопарды в изобилии водились в окрестных лесах. Крупного роста, проворные и смелые, они нападали на оленей, на онагров и даже на молодых бизонов. Нао не охотился на них, суеверно считая себя в некоем мистическом родстве с этими красивыми хищниками. Остальные воины опасались их, и мало кто из охотников осмеливался вступать в единоборство с леопардом.

Ун долго бродил по лесу и нигде не обнаружил следов леопарда. Наконец около маленького ручейка, весело катившего свои воды по кремнистому ложу, он наткнулся на свежий след.

Ун спрятался среди густых папоротников и замер. В верховьях ручья, под зелеными сводами деревьев, виднелась невысокая скала, у подножия которой зоркий глаз охотника различил небольшое углубление наподобие пещеры. Какой-то крупный зверь спокойно дремал у входа, положив голову на вытянутые лапы. Несмотря на расстояние и царивший под деревьями полумрак, Ун сразу узнал леопарда. Более тысячи шагов отделяло охотника от зверя. Ему удалось продвинуться на целых шестьсот шагов, прежде чем леопард проснулся. Только когда Ун углубился в заросли высоких трав, круглая голова хищника медленно приподнялась и два желто-зеленых огня зажглись в полумраке логовища.

Ун приник к земле. Леопард долго втягивал ноздрями воздух; несколько минут его горящие глаза пристально вглядывались в густые заросли трав и кустарников. Затем голова хищника опустилась на лапы, и пятнистое тело снова стало неподвижным.

Слабый ветерок относил в сторону запах охотника. Ун заторопился, прополз еще сто пятьдесят шагов и спрятался за деревом. Леопард снова поднял голову и прислушался. Затем неторопливо поднялся и вышел из логова, чтобы лучше разобраться в подозрительных запахах.

Внезапно в чаще раздался крик оленя, и стройная лань промчалась под сикоморами. Леопард бросился за ней.

Лань метнулась к дереву, за которым прятался Ун. Охотник выскочил и пустил в хищника дротик. Просвистев в воздухе, дротик впился в затылок зверя. Леопард яростно мяукнул, но кинуться на человека не посмел. Он скользнул в чащу папоротников и скрылся из виду.

Желая избежать внезапного нападения хищника, Ун вышел на открытое место, держа в одной руке палицу, а в другой – метательный снаряд.

Но леопард не собирался атаковать охотника первым. Ярость его понемногу утихала, он почти не ощущал боли от раны. Хищник описал вокруг Уна широкий круг, стараясь зайти сзади, чтобы прыгнуть на плечи охотнику.

Тем временем другие люди появились в лесу. Издав призывный клич, Ун бросился в погоню за леопардом. Среди деревьев замелькали головы уламров, вслед зверю полетели дротики, но ни один не достиг цели. Внезапно из-за дерева показалась мускулистая фигура Куама. Взмахнув копьем, он с силой метнул его в леопарда. Копье вонзилось в правый бок зверя. Хищник высоко подпрыгнул и обернулся, готовый защищать свою жизнь. Но Куам исчез; остальные охотники тоже скрылись. Один Ун оставался на виду.

Леопард не колебался больше. В три прыжка он очутился перед сыном Быка и кинулся на него. Удар огромной палицы остановил хищника и бросил его на землю. Следующий удар пришелся прямо по массивному черепу зверя, и леопард покатился по земле бездыханный.

В ту же минуту из-за деревьев показался Куам, а за ним – остальные охотники. Опершись на палицу, Ун смотрел, как они приближались. Он был уверен, что охотники станут восхищаться его силой; теплое чувство родства с этими людьми охватило его. Но лица уламров выражали лишь отчуждение. Один из охотников, всюду следовавший за Куамом, как Зур за Уном, воскликнул подобострастно:

– Куам победил леопарда!

Одобрительные возгласы поддержали его. Куам стоял перед мертвым леопардом и указывал на копье, вонзившееся в бок зверя.

Ун возмутился:

– Это не Куам победил леопарда…

Уламры злорадно засмеялись, показывая на копье. Охотник, заговоривший первым, продолжал:

– Это Куам! Ун только прикончил зверя.

Сын Быка поднял палицу. Гнев бушевал в его груди. Он крикнул презрительно:

– Что такое леопард? Ун победил красного зверя, тигра и людей-дхолей! Один только Нао так же силен, как Ун!

Куам не отступил. Он знал, что все охотники на его стороне.

– Куам не боится ни льва, ни тигра!

Горькая печаль охватила Уна. Он почувствовал себя чужим среди этих людей одного с ним племени. Схватив убитого леопарда, Ун кинул его на землю к ногам охотников:

– Вот! Сын Быка не поднимает руку на уламров! Он дарит им леопарда!

Охотники не смеялись больше. Они со страхом смотрели на могучую фигуру и огромную палицу сына Быка. Они признавали его силу, равную силе больших хищников. Но они ненавидели Уна за эту силу и отвергали его великодушие…

Ун вернулся в становище с душой, полной горечи и отвращения. Подойдя к порфировому утесу, он увидел Джейю. Она сидела скорчившись у большого камня.

При виде Уна Джейя поднялась на ноги с жалобным возгласом: струйка крови текла по ее щеке.

– Джейя поранила себе лицо? – спросил сын Быка, положив руку на плечо подруги.

– Женщины бросали камни, – ответила она тихим голосом.

– Они бросали камни в Джейю?

Молодая женщина кивнула. Дрожь охватила Уна. Он увидел, что лагерь пуст, и спросил:

– Где же они?

– Я не знаю.

Ун опустил голову, мрачный и подавленный. Горе, наполнявшее его душу, стало нестерпимым. Он понял, что не хочет больше жить вместе с уламрами.

– Хотела бы Джейя вернуться к волчицам вместе с Уном и Зуром? – спросил он тихо.

Она подняла на него большие глаза, в которых сквозь слезы засветилась радость. Застенчивая и кроткая по натуре, Джейя страдала, живя среди чужих. Она молча терпела вражду и презрение женщин, удрученная тем, что едва понимает язык уламров. Она не смела жаловаться мужу и, наверное, и на этот раз не сказала бы ни слова, если бы Ун не спросил ее. Еще не веря своему счастью, молодая женщина воскликнула:

– Джейя пойдет туда, куда пойдет Ун!

– Но она хотела бы жить со своим племенем?

– Да, – прошептала она.

– Тогда мы вернемся на берега Большой реки!

Вздох облегчения вырвался из груди Джейи; она тихо склонила голову на плечо Уна…

Когда Зур вернулся вечером из подземных пещер, сын Быка отвел его в сторону от становища, которое уже наполнилось воинами и женщинами.

– Вот! – сказал он резко. – Ун хочет снова увидеть волчиц, пещерного льва и базальтовую гряду.

Зур посмотрел на друга своим туманным взглядом, и улыбка осветила его лицо. Он знал, что Ун страдает, живя среди уламров; да и у самого Зура было тяжело на душе.

– Зур будет счастлив вернуться в базальтовую пещеру!

Слова друга рассеяли последние сомнения Уна. Он приблизился к Нао, отдыхавшему поодаль, в тени порфировой скалы, и сказал:

– Уламры не любят сына Быка. Он хочет уйти снова по ту сторону гор. Он будет жить с племенем женщин-волчиц и станет союзником уламров.

Нао слушал речь Уна в молчании. Он любил сына, но знал о неприязни, которую питали к нему уламры, и предвидел в будущем непрерывные раздоры и столкновения.

– Племя недовольно тем, что Ун отдает предпочтение чужеземцам! – сказал он наконец. – Оно не простит ему этого предпочтения, если Ун будет жить с племенем. Но уламры уважают союзников. Они сражались вместе с людьми-без-плеч. Они перестанут ненавидеть Уна, как только он покинет их. А будущей весной Нао приведет уламров по ту сторону гор. Они поселятся на плоскогорье, а волчицы останутся на равнине. Если во время холодов уламры спустятся вниз, они не будут охотиться на землях Уна. Тогда союз наш будет прочным и нерушимым. – Вождь положил руку на плечо юноши и добавил: – Сын Быка стал бы великим вождем среди уламров, если бы не предпочел человека-без-плеч мужчинам, а чужеземку – женщинам племени.

Ун признал силу этих мудрых слов. Но он не жалел ни о чем. Зур и Джейя были ему дороже и ближе жестокосердных и враждебно настроенных сородичей. Только разлука с Нао огорчала его.

– Ун будет приносить сыну Леопарда зубы зверей и блестящие камни, – сказал он дрогнувшим от волнения голосом.

Сумерки спускались на землю. Тихая печаль наполняла сердца обоих мужчин. Их души были так схожи между собой, но какими разными оказались их судьбы! Оба провели юность в далеких скитаниях и странствиях. Оба совершали великие подвиги и побеждали могучих врагов. Но в награду за эти подвиги племя уламров избрало Нао своим вождем; сына же его сделало изгнанником.

Эпилог

Два дня назад чета махайродов поселилась среди скал, в трехстах шагах от пещеры, которую занимали женщины-волчицы. Они хорошо знали силу, коварство и дерзость этих свирепых хищников. Ни одна не осмелилась выйти наружу.

Предыдущей ночью махайроды долго рыскали вокруг пещеры. Иногда они подходили так близко, что слышно было их хриплое, прерывистое дыхание. Тогда женщины принимались кричать и кидали в хищников заостренные камни. Но камни, брошенные из-за валунов, преграждавших вход в пещеру, не достигали цели. В конце концов другая, более легкая добыча отвлекла внимание хищников. Но в течение следующего дня то самец, то самка по очереди возвращались к пещере и наблюдали за людьми.

Время дождей так близко.

Сбившись в кучу позади заграждения из камней и колючих веток, женщины с тоской думали об огромном уламре.

Сын Быка со своей огромной палицей и острыми дротиками, конечно, сумел бы прогнать страшных хищников.

Добыча, доставшаяся махайродам накануне, по-видимому, не удовлетворила прожорливых хищников, и они появились у входа в пещеру задолго до наступления сумерек. День был пасмурный, серые тучи закрывали небо. Резкий ветер дул со стороны равнины, зловеще завывая в скалах. Дети плакали от страха. Женщины, сгрудившись у входа, мрачно созерцали открывавшееся перед ними пространство. Ушр с тревогой думала о том, что махайроды, вероятно, останутся жить близ пещеры на весь период дождей.

Ветер крепчал. Он словно кидался в ожесточении на штурм горы. Оба махайрода показались одновременно перед входом в убежище. Их грозное рычание гулко отдавалось в каменных стенах пещеры. Ушр, удрученная, вышла вперед, чтобы приготовиться к обороне…

Внезапно длинное копье просвистело в воздухе и вонзилось в затылок одному из хищников – самцу. Заревев от боли, зверь прыгнул вперед, пытаясь преодолеть преграду из камней, но второе копье, брошенное с огромной силой, пригвоздило махайрода к земле. Громовой голос заглушил рев урагана, и громадная фигура с высоко поднятой палицей появилась у входа в пещеру.

Женщины гурьбой бросились к выходу, опрокидывая тяжелые валуны, служившие им защитой. Махайрод лежал бездыханный. Самка, испуганная его предсмертным воплем и появлением новых двуногих существ, бежала к реке.

Волчицы, крича от радости, теснились вокруг своего избавителя. Их суровые лица светились счастьем; широко открытые глаза смотрели на уламра с беспредельным обожанием. К ним снова вернулось блаженное ощущение безопасности, уверенность в победе над стихиями, животными и людьми.

Взволнованный встречей, сын Быка воскликнул:

– Вот! Ун и Зур вернулись к волчицам и не покинут их больше! Они будут жить всегда вместе с ними в большой пещере, близ которой одержали победу над людьми огня.

Радости женщин не было предела. Они склонились перед Уном в знак любви и преданности. И уламр, растроганный до глубины души, забыл горечь своего возвращения в родное становище. Теперь он думал только о том, что новое племя будет расти и крепнуть под его защитой…

– Ушр и волчицы будут твоими воинами! – говорила женщина-вождь. – Они будут жить там, где будешь жить ты, выполнять твою волю и следовать твоим обычаям.

– Они станут сильными и бесстрашными, – ответил Ун. – Они будут изготовлять копья и дротики, топоры и метательные снаряды, научатся отлично владеть ими. Тогда они перестанут бояться людей огня и красных хищников!

Женщины бросились собирать хворост, и скоро великолепный костер запылал во мраке. Ночь больше не таила в себе ловушек и неведомых опасностей. Счастье, наполнявшее сердца волчиц, было таким же громадным, как Большая река…

Один только Зур оставался задумчивым. Он знал, что его сердце будет спокойно лишь тогда, когда он снова увидит базальтовую пещеру и своего могучего союзника.

На двенадцатый день пути, преодолевая порывы ледяного ветра, маленький отряд добрался до базальтовой пещеры. Летучие мыши, поселившиеся в ней, улетели прочь при появлении людей. Сокол с хриплым криком снялся с места.

Выпрямившись во весь рост на площадке перед входом, Ун смотрел на простиравшиеся перед ним леса и равнины. Всюду кипела жизнь. Воды Большой реки давали приют и пищу бесчисленным черепахам и крокодилам, рыбам и земноводным, гиппопотамам и питонам, пурпурным цаплям и желтоголовым журавлям, черным аистам, ибисам и бакланам. Леса и саванны изобиловали оленями, сайгами, куликами, дикими лошадьми и онаграми, гаурами и буйволами. Голуби и фазаны, попугаи и другие лесные птицы гнездились среди ветвей. Бесчисленные растения предлагали людям свои плоды.

Ун чувствовал себя сильнее самых могучих хищников. Он был человеком-завоевателем и покорителем дикой, нетронутой природы на этой прекрасной и богатой земле. Зур и Джейя, Ушр и все другие женщины были как бы частицей его существа, продолжением его жизни и подвигов…

Зур медленно спускался в нижнюю пещеру. Он подошел к расселине и заглянул в нее; логовище было пусто… Сердце его сжалось от недоброго предчувствия. Сын Земли прополз сквозь щель в пещеру и осмотрелся. Свежеобглоданные кости валялись на каменном полу рядом с сухими; запах хищника был сильным и стойким.

Зур выбрался из логовища и долго бродил вокруг в мучительном беспокойстве, не думая о хищных зверях, которые могли скрываться в густом кустарнике. Но едва он вошел под сень деревьев, как лицо его озарилось счастливой улыбкой.

– Пещерный лев!

Там, в зарослях бамбука, темнела гигантская фигура хищника, склонившегося над тушей только что убитого оленя. Услышав голос Зура, лев поднял свою царственную голову и, радостно зарычав, бросился навстречу человеку…

Когда могучий зверь очутился рядом с ним, Зур запустил обе руки в его густую гриву, и гордость, подобная гордости Уна, наполнила его сердце.

Вамирэх

Роман первобытных времен

Глава первая

Ночная борьба

[11]

Это было в эпоху каменного века.

На равнинах Европы мамонты уже начинали вымирать; переселение крупных хищников в теплые, а северного оленя в холодные страны уже заканчивалось, зубр, тур, большерогий олень паслись в лесах и степях. Века прошли с тех пор, как гигантский медведь угас в глубине пещер.

В те времена рослые длинноголовые люди заселяли Европу – от Балтийского моря до Средиземного и от востока до запада. Они жили в пещерах и вели кочевую жизнь, хотя у них уже начинали развиваться промышленность и искусство. Хрупким каменным резцом они делали рисунки, в которых можно было уловить стремление подражать природе.

Это было на юго-востоке весной, в конце ночи. В пепельном полусвете обширной долины разносились голоса хищных зверей; в промежутках, когда они умолкали, заявляла о своей жизни река, напевая мелодию волн. На эту песню шепотом отзывались ольха и тополь.

На берегу реки, у выступа одинокой скалы, вблизи пещеры, служившей жилищем человеку, появился темный силуэт. Он стоял недвижно, молча, внимательно прислушиваясь, вглядываясь по временам в утреннюю звезду.

Его могучее тело дышало здоровьем; ночной ветерок ласкал его лицо; он без страха наслаждался звуками и тишиной девственной природы, с гордым сознанием своей силы.

Под утренней звездой обозначился бледный свет. Появился диск луны – лучи ее облили светом реку и деревья. Тогда выделилась и высокая фигура охотника с накинутым на плечи мехом тура. Его бледное широкое лицо было разрисовано суриком. Дротик с роговым наконечником свешивался у пояса; правая рука сжимала громадную дубовую палицу.

Лунный свет придал мягкость пейзажу; неясный трепет слышался в природе. Шептавшие серебристые листья тополей замелькали, как крылья бабочек, предметы задвигались, борясь с сумраком тени. Голоса зверей звучали глуше; борьба между крупными хищниками стала как будто менее ожесточенной в глубине соседнего леса.

Охотник, утомившись своей неподвижностью, направился вдоль берега реки легким, осторожным шагом человека, привыкшего к преследованию добычи. Пройдя тысячи полторы локтей, он остановился, прислушиваясь, держа дротик на уровне головы. На опушке кленовой рощи показался большой десятирогий олень.

Охотник колебался: вероятно, его племя было в изобилии снабжено мясом – он не захотел преследовать оленя и молча смотрел вслед удалявшемуся зверю, любуясь его длинными, тонкими ногами, запрокинутой назад головой, красивыми очертаниями тела, освещенного красноватым отблеском зари.

– Ло! Ло! – вырвался у него сочувственный оклик.

Инстинкт подсказывал ему близость хищного зверя, какого-нибудь могучего животного кошачьей породы, преследующего добычу. Действительно, через несколько мгновений из-за скалы пещерных людей выскочил леопард, несшийся громадными прыжками. Человек, держа наготове дротик и палицу, ждал с напряженным вниманием, с возбужденными нервами, жадно вдыхая воздух… Но леопард пронесся, как пена на реке, и вскоре исчез вдали. Тонкий слух охотника еще несколько минут улавливал его бег по мягкой земле.

– Ло! Ло! – повторил он, слегка взволнованный, не изменяя величественного, вызывающего положения.

Время проходило; луна выступала яснее; мелкие животные шевелились в прибрежном кустарнике; среди водяных растений квакали исполинские жабы. Человек наслаждался простой радостью жить среди раздолья вод, среди смены света и теней. Потом он опять отступил, вслушиваясь, всматриваясь привычным взглядом в ночной полумрак, угадывая его опасности.

– Э?! – вопросительно пробормотал он, прячась в тень кустарника.

Неясный топот сперва послышался в отдалении, потом стал ближе и отчетливее. На равнину снова выскочил олень, он мчался столь же быстро, но в его беге было меньше уверенности – он был весь в поту, дышал отрывисто и громко. В пятидесяти шагах за ним, почти настигая его, виднелся леопард, гибкий, изящный, без всяких признаков утомления.

Человек был удивлен и недоволен этой легкой победой хищника – его охватил воинственный порыв, ему вдруг захотелось вмешаться в борьбу, но в ней внезапно явилось нечто новое, ужасающее. Там, внизу, на опушке кленовой рощи, вся освещенная лунным светом, обозначалась крупная фигура. По глухому рычанию, по скачкам в двадцать локтей, по тяжелой гриве человек узнал льва. Несчастный олень, обезумевший от страха, сделал крутой, неловкий поворот и очутился в острых когтях леопарда.

После короткой ожесточенной схватки и отчаянного предсмертного вопля олень пал мертвым к ногам победителя, но леопард, в свою очередь, замер от ужаса: к месту битвы медленно приближался лев. Шагах в тридцати он остановился с глухим ворчанием. Леопард колебался: жадность и трусость боролись в нем; он подумал даже, не отважиться ли на борьбу со львом. Но голос властелина снова, еще громче, как сигнал к атаке, прозвучал над долиной, и леопард отступил. Низко склонив голову перед победителем, он медленно удалялся, ворча от бессильной ярости и унижения.

Лев уже разрывал оленя, пожирая огромными кусками отбитую добычу, не обращая внимания на побежденного, который продолжал отступление, дико озираясь в полумраке своими золотисто-изумрудными глазами. Соседство льва пробудило в охотнике осторожность – он еще тщательнее укрылся в своем лиственном убежище, но без страха, готовый ко всему, что бы ни произошло.

После нескольких минут жадной еды зверь остановился – беспокойство, испуг отразились во всей его позе, во вздрагивании его гривы, в трепетном внимании. Вдруг, уже не сомневаясь более, он быстро схватил оленя и бросился бежать. Он уже пробежал несколько сот локтей, когда из кленовой рощи, почти на том же месте, где незадолго перед тем был он сам, показалось чудовищное животное. Среднее по виду между львом и тигром, но несомненно крупнее, оно казалось олицетворением силы. Страх пронизал человека до мозга костей.

Постояв несколько секунд, животное пустилось в погоню. Оно неслось как ураган, преследуя льва, направлявшегося в западную сторону; леопард неподвижно следил за этой сценой.

Оба силуэта, все уменьшаясь, наконец исчезли. Человек уже подумывал выйти из своего убежища, потому что леопард не внушал ему никакого страха, как вдруг лев появился снова, – очевидно, он встретился с каким-нибудь препятствием вроде оврага или озера.

Охотник усмехнулся: его забавляло, что животное не умело рассчитать своего бегства, но он спрятался еще глубже, потому что оба врага направлялись почти прямо на него. Обремененный ношей и утомленный напрасными усилиями скрыться от преследователя, лев уступал в быстроте чудовищу. Положение охотника становилось опасным. Он оглядел местность: до ближайшего тополя было не меньше двухсот локтей; кроме того, пещерный лев (так звалось чудовище) умел лазить по деревьям; до скалы пещерных обитателей расстояние было вдесятеро больше. Охотник предпочел дожидаться развязки на месте.

Колебание его было непродолжительно. Через несколько секунд животные уже были около кустов, за которыми он скрывался. Увидя, что дальнейшее бегство бесполезно, лев бросил оленя и стал ждать. Это затишье напоминало недавнюю минуту, когда добыча была еще в когтях леопарда. Кругом все было тихо; наступил час, возвещающий рассвет, час, когда ночные животные удаляются на покой, а дневные начинают пробуждаться.

Стоял предрассветный полумрак; вершины деревьев утопали в бледной мгле; трава трепетала каждым листиком под легким дуновением западного ветра; повсюду было смутно, неопределенно, как будто нечто таилось во всей природе – в лесу, в заводях, в шелковистых тучках, тянувшихся по небу.

С вышины на землю смотрели звездные светильники, уже начинавшие угасать.

На возвышении в лучах месяца выделялась фигура пещерного чудовища с высоким горделивым профилем, с гривой, ниспадающей на пятнистую шкуру, с плоским лбом и выдающимися челюстями. Ниже виднелся лев, запыхавшийся, с часто поднимающейся грудью, с тяжелой лапой на олене; он чувствовал нерешительность перед колоссом, как недавно леопард перед ним; ужас и злоба светились в его зрачках. В полумраке, участвуя душой в этой драме, прятался человек.

Раздалось глухое рычание – чудовище, тряхнув гривой, стало спускаться с возвышения. Лев отступил, оскалив зубы, и на минуту бросил добычу, но вдруг, с отчаянием, с чувством оскорбленной гордости, он вернулся с рычанием еще более громким и опять вцепился в оленя. Это было знаком принятия вызова. Несмотря на свою необычайную силу, гигант не отозвался тотчас же. Неподвижно, весь сжавшись, он рассматривал льва, оценивая его силу и ловкость. Лев, с гордостью своей породы, стоял выпрямившись; ветер раздувал его гриву. Нападающий зарычал еще раз, лев громогласно откликнулся… и противники очутились на расстоянии одного прыжка.

– Ло! Ло! – прошептал охотник.

Пещерный лев перескочил это пространство и поднял громадную лапу – она встретилась с когтями врага. Несколько мгновений рыжие и пятнистые лапы оставались поднятыми одна против другой в последнем ожидании. Потом последовало нападение – челюсти врагов сцепились, гривы смешались, послышалось яростное рычание, показалась кровь… Сперва отступил лев под жестоким натиском. Но он оправился, поперечным прыжком напал на врага сбоку, и борьба приняла нерешительный характер, так как нападение пещерника было отражено…

Но вот ужасный удар свалил льва на землю, и пещерник, мгновенно насев на него, принялся раздирать ему внутренности. Лев был побежден. Далеко по окрестности разносилось эхо его предсмертных рычаний, все более и более хриплых, более слабых, переходящих во вздохи, в стоны. Наконец затихли и они…

Пещерник, не уверенный в смерти противника, продолжал терзать его труп. Наконец, успокоенный, он отбросил льва презрительным толчком и, хотя его плечи и грудь были покрыты широкими ранами, громким рычанием возвестил победу свою и новый вызов врагам, которые могли еще таиться в полумраке… День нарождался: серебристая полоска пробивалась внизу горизонта, луна бледнела, точно испаряясь. Облизав свои раны, пещерник почувствовал голод и направился к отвоеванному трупу оленя. Он был утомлен, логовище его было далеко, и он искал убежища в тени, где мог бы спокойно насытиться. Близость кустов, за которыми скрывался охотник, привлекала его внимание, и он решил унести туда свою добычу.

Очарованный величием битвы, человек все еще любовался победителем, когда вдруг заметил, что тот направляется прямо на него. Дрожь физического страха пробежала по его телу, но он не потерял присутствия духа. Он думал, что после битвы чудовище, нуждаясь в покое и подкреплении, не потревожит человека в его убежище. Но он далеко не был уверен в этом – ему вспомнились рассказы стариков в досужие вечера о ненависти огромного хищника к человеку. Обреченный на постепенное вымирание, он как бы инстинктом чувствовал, кто был виновником исчезновения его рода, и каждый раз, когда встречался с человеком с глазу на глаз, вымещал на нем свою злобу.

Эти воспоминания проносились в голове охотника – он соображал, оставаться ли в случае нападения в своем приюте или выйти на открытую луговину. Правда, кусты ослабляли наступление, но зато на равнине легче действовать дротиком и палицей. Ему недолго пришлось колебаться: пещерник уже раздвигал ветви кустарника. Тогда охотник, разом приняв решение, выскочил из-за кустов под прямым углом к отверстию, через которое направлялось чудовище. Услыша шум раздвигаемых ветвей, животное встревожилось, обошло кустарник, увидело человеческую фигуру и зарычало. При этой угрозе вся нерешительность охотника исчезла – он поднял копье, напряг мышцы и прицелился. Оружие заколебалось и впилось в горло хищника.

– Эо! Эо! – крикнул охотник, потрясая высоко поднятой палицей.

Крепкий, красивый, могучий герой эпохи неустанной борьбы замер в ожидании со светящимся взглядом. Пещерный лев приближался, съежившись, и вдруг сделал прыжок. Человек с удивительной ловкостью отклонился в сторону и пропустил мимо себя чудовище; в следующую минуту, когда животное повернулось к нему, он сам перешел в наступление, и его палица опустилась как гигантский молот, – хребет зверя затрещал. Раздались короткий, сдавленный рев и шум падения, затем наступило безмолвие, и человек повторил воинственный, победный крик:

– Эо! Эо!

Но он все еще держался настороже, боясь нового нападения, и разглядывал зверя, его большие, широко раскрытые глаза, его когти длиной в пол-локтя, гигантские мышцы, разинутую пасть, окрашенную кровью льва и оленя, все его могучее тело со светлым брюхом и черной с желтыми пятнами спиной… Страшный пещерник лежал мертвый – ему уже не придется больше наполнять ужасом ночной мрак! Человек ощущал в душе чувство блаженства – его волновала сладкая гордость, он точно вырос в собственных глазах. Радостный и возбужденный, смотрел он, как на востоке яркими красками разгоралась утренняя заря.

Первые пурпурные полосы показались на горизонте, и повеял утренний ветерок. Дневные животные одно за другим начали просыпаться; птицы, обращаясь к востоку, воспевали свою радость. Укутанная в легкую дымку тумана река сперва казалась тусклой, как олово, но туман быстро рассеялся, и на зеркальной поверхности ее уже отражались разноцветные облака, и заиграл целый мир красок и форм. Вершины больших тополей и крошечные стебельки травы затрепетали, охваченные той же волной жизни. Над дальним лесом появилось светило – лучи его разлились по долине, перерезываемые тонкими бесконечными тенями деревьев. И человек простер руки в смутном восторге. Он еще не умел молиться, но уже сознавал могущество солнечных лучей и скоротечность своего собственного существования. Потом он засмеялся и опять испустил торжественный крик:

– Эо! Эо! Эо!..

На краю пещеры появились люди.

Глава вторая

Племя пзаннов

В час утренней улыбки природы у края пещеры потухли головни костра после ранней трапезы. Погребальное дерево вышиной до ста локтей поднимало свои ветви, увешанные беловатыми скелетами почивших пещерных людей. Слабые порывы ветра по временам как будто пробуждали протяжные, размеренные вздохи в воздушной усыпальнице. Старик, присев на корточки, вглядывался дальнозоркими глазами в черепа, мелькавшие в тени ветвей, и вспоминал историю того или другого прославленного охотника, товарища своей юности, похищенного смертью.

Племя пзаннов наслаждалось весенним утром. Дети бегали и прыгали по луговине до самого берега реки; между ивами сидела полунагая молодая женщина и приводила в порядок рыжеватые волны своих волос; мужчины неторопливо обсуждали планы охоты и работ – почти все они обладали могучими мышцами, длинными энергичными головами воителей. Воины растирали в сосуде из кремня красный сурик вместе с мозгом туров; тоненькими кисточками из растительных волокон они расписывали себе лицо и грудь неуклюжими, перекрещивающимися линиями, грубыми воспроизведениями форм, встречающихся в природе. Некоторые обвешивали себе колени, лоб, шею, ноги драгоценностями – подвесками из клыков, просверленных у самого корня (зубов льва, волка, медведя, зубра, оленя), рыбьими позвонками, разными камешками и раковинами.

Племя пзаннов поднялось уже на ту ступень человечности, когда появляется любовь к труду и художественности. Это были охотники, но не хищники; у них еще не было никакой определенной религии, но они уже сознавали, что, кроме видимого ими мира, существует какой-то другой, таинственный, непонятный. Племя пзаннов принадлежало к расе длинноголовых, населявших в то время Европу. Они мирно жили отдельными общинами, не зная унизительного рабства и отличаясь суровым величием, благородством и добротой. Они занимали обширные области, в изобилии доставлявшие пищу, и благодаря этому среди них не могло зародиться инстинктов насильственного присвоения или низкой хитрости. Вожди племени, без принудительной власти, свободно избираемые, управлявшие только силой своей опытности и мудрости, не притесняли подчиненных.

После утренней трапезы и украшения себя началась работа женщин и тех из мужчин, которые не участвовали в охоте этого дня.

Одни тонкой иглой с ушком сшивали меха, в которых предварительно были проделаны маленькие отверстия каменным шилом. Другие обрабатывали свежие кожи лощилами и скребками. Третьи отделывали каменные топоры, ножи, пилы, резцы. Обтесывание камней легкими ударами, требовавшее необыкновенной ловкости и терпения, позволяло лишь медленно изготовлять лезвия и острия; благодаря постоянному обращению с материалом и проницательности, приобретенной долгим навыком, мастер почти всегда угадывал, в каком направлении выгоднее может быть направлен удар.

Другие исполняли еще более тонкую работу: они вырезали шила, остроги и удочки из кости и рога – эти орудия были настолько тонки и точны, что человечество могло усовершенствоваться в изготовлении их лишь тогда, когда вместо каменных вещей стали выделывать металлические.

Образчиком остроумной изобретательности могла служить игла: обломку кости придавали округлую форму посредством кремня с зазубринами, затем поверхность ее отшлифовывали тонкими песчинками и ушко просверливали вращающимся острием – эта работа производилась крайне медленно, под вечным страхом сломать хрупкое орудие.

Группа охотников собралась между тем у входа в пещеру. Один из юношей, отличавшийся дальнозоркостью, влез на самую высокую скалу, чтобы оглядеть окрестность. Налево за рекой горизонт замыкался мягкими, неопределенными, тускло-фиолетовыми контурами леса. Прямо перед глазами расстилались долины, пологие котлованы, степи с едва заметными плоскими холмами. Сзади высилась горная местность с вершинами, потонувшими в бледном отблеске облаков. Повсюду виднелись животные, бродившие по равнине, – охотник различил табун лошадей и стадо туров. Он прокричал об этом громким голосом своим товарищам, указывая рукой место охоты. Услыша сказанное им, все отправились за оружием и через несколько минут вернулись вооруженные луками, острогами, дротиками, палицами. Когда все были готовы двинуться в путь, старик-вождь оглянулся и крикнул:

– Вамирэх!

В ответ на этот зов на пороге пещеры появился молодой победитель пещерного льва. Он колебался между желанием продолжать начатое накануне изготовление плаща из шкуры убитого животного и желанием примкнуть к охотникам. Молодость, призыв пробудившейся от сна долины, возгласы товарищей взяли верх. Он вернулся в пещеру и показался вскоре вооруженный луком и палицей. Тогда все двинулись по направлению к северу. Мысль дикарей, возбужденная движением и впечатлениями прекрасного утра, скоро утомилась, и они смолкали один за другим. Вскоре с высоты холма они увидели стадо. Крупные травоядные паслись на равнине, расположившись треугольником на протяжении двух тысяч локтей в окружности, – число их доходило до нескольких сот. Красноватые быки с мощными, как у львов, боками, широкими черепами медленным шагом расхаживали между коровами и телятами. Все это стадо представляло прекрасную картину спокойной мирной жизни и в то же время могучей силы общественности.

По первому призыву своего вожака самцы должны были собираться для битвы. Благодаря смышлености диких животных, качеству, которое вследствие долгого рабства утратилось у их азиатских собратьев, они оказывались способными к правильной обороне и даже к самостоятельным нападениям.

Охотники остановились. Прикрытые холмом, они обсуждали план атаки. Строение местности и расположение животных давали возможность действовать двояким образом: или, скрываясь за цепью поперечных холмов, напасть на стадо разом справа и слева, или же обойти стадо и напасть всем вместе из-за рощи диких смоковниц. Большинство охотников через несколько минут высказалось за первый план: второй, хотя и обещал в случае удачи больше добычи, казался менее надежным, так как случайность могла спугнуть животных прежде, чем охотники успеют добраться до своей засады.

Охотники разделились на два отряда: одним руководил человек с резным жезлом в руке – знаком его сана; во главе другого стал старик гигантского роста.

С обеих сторон движение совершалось правильно, с разумным использованием неровностей почвы.

Первый отряд, слегка опередив другой, почти приблизился к стаду на расстояние полета стрелы, как вдруг бык-вожак стал обнаруживать признаки тревоги. Подняв рыжую с белыми пятнами голову, он внимательно присматривался и прислушивался. Затем загремел его голос, красивый и величественный, как голос льва. Рассыпавшиеся травоядные встрепенулись и собрались в кучу. Сомнение продолжалось недолго; у всех дрожь пробежала по спине: был замечен враг, беспощадный двуногий враг, хорошо известный животным. Был подан сигнал, и громадное стадо разом сорвалось с места и бросилось бежать, сотрясая топотом всю долину.

Отказываясь от своего плана, пещерные люди поднялись на цепь холмов, скрывавшую их до тех пор. Более проворные показались на вершине; животные, даже отставшие от бегущего стада, находились на расстоянии, в десять раз превышающем полет стрелы. Животные неслись быстро, и охотники ясно видели, что охота не удалась. Но наиболее пылкие из них, настоящие варвары победоносной расы, не слушая вождей, без всякого расчета, только соперничая друг с другом, пустились в погоню за быками. Трое из них в несколько минут приблизились к стаду на расстояние полета стрелы. Стрелы засвистели – один из быков зашатался, другой громко заревел. Тогда прогремел боевой клич:

– Эо! Эо!

Снова посыпались стрелы – один из быков упал, за ним корова. Тогда два быка как бы решили пожертвовать собой – они остановились, давая стаду уйти. С минуту благородные защитники рыли копытами землю, устремив в пространство большие мутные глаза, и наконец кинулись на врагов.

Навстречу им летели стрелы, наносившие глубокие раны, но воинственные животные были как будто нечувствительны к ним и чем более приближались к охотникам, тем более свирепели. Уверенные в успехе и не торопясь наступать, охотники рассыпались в разные стороны, но двое юношей переглянулись и стали прямо перед быками – один с копьем, другой с палицей в руке.

Охваченные волнением разыгравшейся драмы, остальные охотники остановились, образовав полукруг.

Первый бык, несшийся низко опустив рога, с ужасающей быстротой налетел на самого рослого из молодых охотников. Тот ловким поворотом уклонился в сторону и вонзил копье в бок животного. Бык, обливаясь кровью, зашатался, но тотчас же бросился опять, не так стремительно, но более озлобленно. Оружие охотника во второй раз проникло в его внутренности еще глубже, еще беспощаднее. Животное зашаталось и упало на колени, как будто готовясь принять смертельный удар. Но в ту минуту, когда опять поднялось копье, бык вскочил на ноги и левым рогом поднял охотника. Однако охотник попал не на острие рога, а на выпуклую сторону его, ему удалось вовремя высвободиться, и третий, решительный удар, направленный в сердце, принес ему полную победу.

– Теран убил большого быка! – закричал он.

Рядом происходил поединок другого рода.

В тот миг, когда Теран одолел своего противника, второй бык бросился на охотника, вооруженного палицей. Лицом к лицу человек отважно нанес удар и полагал, что раздробил череп животного. Но удар соскользнул, отклоненный поворотом рогатой головы, и сила его уменьшилась наполовину. Бык как молния набросился на охотника и протащил его с десяток локтей. Он топтал его копытами, рвал рогами, нанося в грудь смертельные раны. Охотники встрепенулись – взвилось несколько стрел, пущенных опытными руками; кучка отважных бросилась выручать товарища. Разъяренное животное храбро двинулось на врагов. Стрелы дождем сыпались на него, одна за другой вонзаясь в его красивое тело, но это не уменьшало его стремительности. Встретив на дороге старика, не успевшего увернуться, бык опрокинул его. Низко опустив голову, он собирался уже поднять его на рога, но удар дротика в плечо заставил быка отскочить; между тем за стариком виднелся Теран.

– Теран! Теран! – закричали охотники.

Теран увернулся от нападения быка и нанес новый удар, но палица его скользнула по лопатке животного, и в тот же миг он очутился на земле; острые рога уже наклонились над ним, все считали его погибшим, но в эту минуту подоспел Вамирэх, быстрый и ловкий, с высоко поднятой палицей. Он подхватил Терана и отбросил его в сторону.

Тогда кругом раздались крики:

– Вамирэх силен, как мамонт!

Вамирэх знаками отверг помощь товарищей и, остановившись в нескольких шагах от быка, проговорил:

– Уходи, храбрец! Ты достоин того, чтобы жить и породить великое поколение, ты должен еще долго пастись на чудной этой равнине.

Бык неподвижно смотрел на охотника большими голубоватыми глазами, и в душе Вамирэха шевелилось сострадание к величавому животному, обреченному стать жертвой человека. Обессиленное потерей крови, животное все еще готовилось к битве и, низко опустив рога, выжидало нападения.

Но Вамирэх продолжал:

– Нет, храбрец!.. Вамирэх не тронет побежденного… Вамирэх жалеет, что равнина лишится храбреца, который мог бы защищать свой род от льва и леопарда…

Опустившись на колени, бык, теряя сознание, казалось, слушал охотника. Вдруг голова его дрогнула, и слабый хрип вырвался из груди; он вытянулся и, закрыв отяжелевшие веки, испустил последнее дыхание.

Так окончилась охота, оставив после себя тяжелое впечатление. Пять быков, лежавших мертвыми на равнине, стоили жизни Вангабу, сыну Джеба. Воины пзаннов еще раз познали силу и храбрость быков, но чувства, волновавшие их, были похожи больше на печаль, чем на злобу. Они сочувствовали последним словам Вамирэха, они знали, что травоядные необходимы для существования людей. Поэтому еще за тысячу лет до приручения животных люди старались умеренно пользоваться чужой жизнью и щадить все живые существа, за исключением хищников и паразитов; они всегда с любовью относились к могучим самцам, желая, чтобы стада оленей, быков и табуны лошадей увеличивались и давали отпор крупным хищникам.

Глава третья

Погребение Вангаба

В вечернем сумраке, когда солнце казалось уже огненным шаром, из пещеры выступили старцы и за ними все члены племени в глубоком унынии. Два молодых воина несли останки Вангаба; красноватый свет падал на бледное лицо, на истерзанную грудь, словно прощальный привет дневного светила молодому существу, погибшему столь безвременно. Шествие медленно двигалось по луговине, и только глухие рыдания жены и матери умершего нарушали безмолвие этой сцены.

Наконец процессия достигла погребального дерева, и носильщики поднялись на холм. Тогда к телу Вангаба приблизился старец, и все ждали его слова, потому что он пользовался славой человека, умеющего говорить с народом. Некоторое время он оставался неподвижным, затем заговорил:

– Люди… Вангаб, сын Джеба… рожденный среди нас… был отважный охотник и искусен в работе… тур, леопард, гиена знали его силу… из останков убитых животных он умел приготовлять себе одежду и оружие… он делал орудия из благодетельного камня… Люди… Вангаб, сын Джеба, покинул жизнь… он больше не будет охотиться, он не будет снимать шкуру с животных, он не будет приготовлять орудия из камня… Он был нам верным товарищем… поэтому мы жалеем о Вангабе, сыне Джеба…

– Мы жалеем о Вангабе, сыне Джеба, – повторили все кругом.

Потом наступило молчание, еще более тяжелое; головы поднялись к погребальному дереву, на которое в эту минуту влезал один из самых ловких охотников. Он скользил с ветви на ветвь, среди скелетов предков.

Выбрав свободную ветвь, он потянул за конец бывшего у него в руках ремня, к другому концу которого было привязано тело Вангаба, и останки его медленно поднялись среди листвы. С теплого небосклона, с высокого неба веяло такой мягкой негой, таким чудным дыханием жизни, такой величавой тишиной, что товарищи Вангаба, его мать и вдова невольно забывали горечь и ужас смерти. Труп наконец прикрепили к ветке, и он слегка покачивался теперь среди скелетов. Умиравший день играл слабыми переливами на отмелях реки, на вершинах гор, озаряя их волшебным, дробившимся светом. Скоро под погребальным деревом не осталось никого, кроме горсти родственников и близких друзей умершего.

Небо подернулось сумраком. Еще один день исчез в глубине прошлого. Охваченные дрожью, смешивая в своем неразвитом воображении мысль о смерти с мыслью о ночи, доисторические люди с ужасом думали о смерти и в то же время как-то смутно мечтали о бессмертии.

Между тем молодая вдова лежала распростертая на траве; ее волосы рассыпались среди растений, как цветы плакучей ивы среди кувшинок пруда. Теран, друг Вангаба, почувствовал к ней жалость. Он стал шептать ей слова утешения – она подняла на него глаза и с благодарностью думала о том, что Теран, такой сильный между сильными, добр к женщинам и детям. Ночь спустилась на землю, волки завыли на равнине, с берега реки доносился хохот гиены, и крупные хищники выступали во всем своем могуществе.

Глава четвертая

Островок

Вамирэх, сын Зома, несмотря на молодость, возбуждал удивление всего племени пзаннов. Ловкий и сильный охотник, прекрасно сложенный и могучий, он не лишен был и способности к искусству. Формы растений и животных захватывали его воображение. Он любил бродить один по холмам, пробираться по лесной чаще, плыть по течению реки не только днем, но и ночью, с наслаждением присматриваться к окружающему, улавливать скрытые стороны вещей. Длинноголовые обитатели тогдашней Европы не смеялись над подобными людьми и к Вамирэху относились с глубоким уважением за его умение вырезать рисунки на кости, роге и выделывать выпуклые изображения из дерева и слоновой кости. Любя свое искусство, Вамирэх стал лучшим из художников всех племен, перекочевывавших к весне на юго-восток. По целым дням и неделям Вамирэх скрывался от своих товарищей, пользуясь уединением в каком-нибудь убежище, где он мог отдаваться работе. Произведения, которые он приносил из своих странствований, вызывали восторг всего племени. Ни Зом, его отец, ни Намира, его мать, не тревожились долгими отлучками сына, смутно веря в его счастье.

Однажды утром Вамирэх сел в свою утлую лодочку, готовую перевернуться при малейшем волнении, и стал спускаться вниз по реке, управляясь при помощи какого-то подобия весла. По мере того как скрывались из глаз убежища пещерных людей, река становилась шире, но мелководнее; ее течение перерезывали выступы скал, поросших мхом и лишайниками. Шум волн, дробившихся об утес, звучал величавой мелодией, глыбы камня местами возвышались с архитектурной правильностью и образовывали своды открытых залов, в которых свободно разгуливал ветер и слышались какие-то рыдающие отзвуки голосов.

На девственных берегах реки показался лес с гибкими ивами по опушке, с сероватыми тополями и плакучими ясенями, с березами, рассеянными по возвышенности, а позади них с целым миром растительных великанов, миром лиан и других чужеядных растений, борющихся между собой.

Вамирэх бросил весло, пораженный величием зрелища: он любовался дрожащими отражениями деревьев в воде, упивался разливавшимся в воздухе крепким ароматом. Головы травоядных мелькали между деревьями и высокой травой; стаи осетров поднимались по течению, касаясь подножия скал. Показался островок. Вамирэх принялся грести и, направив челнок к южной части острова, причалил к маленькой, окаймленной ивами бухте. Гигантские лягушки с испугом бросились в воду, водяные курочки и чирки взлетели в воздух. Вамирэх раздвинул ветви деревьев и очутился в укромном местечке – земля здесь была утоптана и трава выполота, очевидно нарочно. Вамирэх, улыбнувшись, опустил руку в дупло ольхи и вынул оттуда скребки, пластинки, заостренные камни, куски костей, дуба и тетивы. Несколько минут он оставался в безмолвном созерцании перед начатой статуэткой, еще бесформенной, у которой были отделаны только верхняя часть головы, лоб и глаза. Его охватывало блаженное чувство художника.

– Она будет окончена до наступления полнолуния! – воскликнул он, сбрасывая плащ.

Вамирэх отправился к челноку за запасом костей и зубов, который он привез с собой, и в течение нескольких минут колебался, продолжать ли начатую статуэтку или заняться вырезанием из кости. Зубы пещерного льва всего более прельщали его; он несколько раз брал их в руки. Острием резца из кремня он намечал на них воображаемые очертания, прищурив глаза, закусив губу. Затем он отправился бродить по островку, внимательно осматриваясь кругом, как будто отыскивая модель – дерево, птицу или рыбу.

Он сорвал большой водяной лютик с желтым венчиком и пристально рассматривал его. Крупные лепестки цветка, покрытого нежным глянцем, тонкие тычинки, слегка розоватый стебелек приводили его в восхищение, но еще более привлекали его наружные очертания цветка, которые он мог воспроизвести своим резцом. Стараясь придать цветку естественное положение, он укрепил его ветками и наточил свой резец. С клыком пещерного льва в руке, весь погрузившись в работу, серьезно и страстно отдаваясь ей, он начал набрасывать легкий эскиз лютика.

Верная и гибкая его рука была вполне пригодна для художественной работы. Уже появился изящный контур с раскинувшимися лепестками и оконечностями тычинок на тонких нежных ножках. Взволнованный Вамирэх остановился и еще крепче прикусил губу, прищурив глаза: работа была удачна – цветок изящно выступал на нежной белизне кости. Вамирэх тихо рассмеялся и прижал руки к груди. Но вскоре, недовольный некоторыми штрихами, он стер их скребком и набросал вновь, однако опять было что-то не так, – наступила минута борьбы, когда работа становится тяжелой, вызывает озлобление.

С жестами огромного ребенка, опуская руки, ударяя ими по бедрам и раздражаясь против вещей, которые держал, он раза два или три бросил резец. Упорство, свойственное его племени, вскоре заставляло его, однако, вновь браться за работу – до тех пор, пока он не исправил все неверные линии. Тогда он встал, утомленный, и даже не захотел взглянуть на свое произведение. Грусть, чувство ничтожества перед природой охватили его душу. Долго он оставался возле реки. Это была пора хода рыбы – вода кипела разными ее породами, попавшими сюда из моря и направлявшимися против течения. Половодье уже миновало, и на реке реже попадались уносимые течением ветви и вырванные с корнем деревья.

Наступил полдень – тени стали короче, воздух колебался от жары, от поднимающихся воздушных струек, но в сырости островка, под свежими ивами и ольхами, это время было очаровательно. Ниже, на противоположном берегу реки, Вамирэх увидел громадное рогатое животное, в котором признал зубра. Животное не спеша достигло берега реки, двигаясь по образовавшейся здесь каменистой плотине.

Сердце охотника встрепенулось при виде громадного млекопитающего – он с восхищением смотрел на его широкий лоб, склоненный над рекой, на его высокие ноги и могучую грудь.

– Эо! Здесь Вамирэх!.. Вамирэх! – закричал он пронзительным голосом.

Животное с удивлением подняло голову.

– Вамирэх оставляет тебе жизнь!

Зубр, кончив пить, удалился. Вамирэх достал кусок мяса тура, поджаренного заранее, утолил им голод, растянулся на земле и скоро заснул. Через некоторое время какой-то шорох разбудил его. Вамирэх увидел около полудюжины водяных крыс. Вскочив в один миг, еще с трудом открывая глаза, он тотчас же вспомнил о неоконченном рисунке. Взяв его в руки, он увидел, что вместо неясных контуров цветка, как он думал, был воспроизведен точный и изящный рисунок растения. Снова вооружившись резцом, Вамирэх углубил линии с большей тщательностью и, просверлив отверстие у стебля для подвешивания, улыбнулся, довольный своим новым украшением.

Но на этот день его творческие силы уже были истощены; он напрасно пытался работать над статуэткой: неодолимая усталость, какая-то неловкость сопровождали все его движения. Выбившись из сил, он спрятал материалы и инструменты в дупло и поглядел на небо, чтобы определить время. До вечера еще было далеко, хотя солнце уже начинало склоняться к закату и под тенью деревьев чувствовалась свежесть. Целые рои насекомых кружились в воздухе, и над лесом собирались полупрозрачные облака. Вамирэх ощущал какое-то давящее чувство – последствие избытка здоровья, излишка запаса сил. В душе его шевелились неопределенные желания, мечты об охоте, об опасных предприятиях.

Далекие страны, лежащие ниже по течению реки, по ту сторону лесов, влекли его к себе. Неизвестные его племени, они возбуждали в нем живое любопытство. Почему бы ему не отправиться туда? Юный и смелый, склонный к трудным предприятиям, привычный к одиноким странствованиям, побуждаемый художественным, пылким воображением, он повиновался этому желанию, которое все возрастало и приняло наконец вполне определенную форму.

Тогда, тщательно осмотрев свои дротики, палицу, острогу с двумя рядами зазубрин и убедившись, что течь нигде не угрожала его лодке, Вамирэх взял весло и, бодрый, радостный, пустился в путь. По мере того как он продвигался, лес становился гуще, а очертания берегов менее определенными благодаря иловатому перегною, подвижным наносам и растительным остаткам. Темноватая вода струилась медленнее, скалы исчезали, местами возвышались тысячелетние деревья, на выступах дремали громадные ящерицы, и крики попугаев покрывали все остальные величественные звуки природы.

Глава пятая

Лесной человек

Когда вечерний сумрак окутал реку, Вамирэх сообразил, что заехал очень далеко вглубь леса. Он пристал к берегу, изжарил несколько кусков осетра, убитого острогой на пути, и, утолив голод, начал припоминать смутные предания своего племени.

Так, старец, переживший сто двадцать зим, но сохранивший свежесть памяти, рассказывал о разрушении гор. За три поколения до него весь юго-восток был загражден озерами и горами, за пределы которых ни пзанны, ни какое-либо другое племя, известное им, никогда не переступали. Но вот огни под землей вспыхнули, недра гор раскрылись, и бездна поглотила всю воду озер. Люди не могли оправиться от испытанного ужаса – целое поколение выросло, не смея проникнуть в новые страны. Наконец Гарм, великий охотник, в сопровождении отца Таха и нескольких молодых смельчаков решили пробраться в ущелья, образовавшиеся после переворота. Таким образом были открыты великие степи юго-востока…

Над Вамирэхом шумели листья осины. Эти воспоминания волновали его, и он с завистью думал о славе тех, кто, подобно Гарму, открывает отдаленные земли. Он припомнил еще и другие легенды: историю предприимчивых пзаннов, которые в течение столетия пытались пробраться за пределы леса; как одни из них исчезли без следа, а другие вернулись и рассказывали, что река течет без конца между большими деревьями и что опасности путешествия возрастают с каждым днем. Но эти рассказы не лишили бодрости нашего кочевника. Его любопытство и мужество еще больше возбуждались ночными звуками, скрытыми опасностями, какие везде представлялись ему в сумраке. Долго сидел он под деревом без сна. Когда же усталость дала себя почувствовать, он встал, вытянул на берег челнок и, выбрав сухое место, разостлал там шкуру пещерного льва. Потом, перевернув лодку, он накрылся ею, чтобы защитить себя от неожиданностей. Зажав палицу в одной руке и дротик в другой, Вамирэх наконец уснул.

Ни в эту ночь, ни в следующие хищные животные не тревожили Вамирэха, ночные чудовища бродили вокруг его лодки, но ни одно из них не пыталось напасть на нее. Вамирэх приставал к островам и берегам, покрытым лесом. Повсюду было такое изобилие плодов и дичи, что он не терпел недостатка в пище. Не раз при виде этого бесконечного леса, откуда вытекали большие потоки, изливавшие свои воды в реку, в душу Вамирэха закрадывалась грусть, и он начинал сожалеть, что отважился на такое предприятие. Он размышлял, что обратный путь будет еще тяжелее, – воспоминания о тех, кто не вернулся из подобного путешествия, тревожили его. Его сердце проникалось глубокой нежностью при мысли о Зоме, о Намире, его родителях, о младших братьях и сестрах. Конечно, Зому и Намире не раз приходилось ждать его возвращения в продолжение двух или трех четвертей луны, и они уже привыкли к его отлучкам; но кто может сказать, долго ли продлится его отсутствие на этот раз? Разнообразные препятствия все умножались на пути; всего более его затрудняли пороги, которые он мог миновать, лишь перетаскивая лодку по берегу между береговой порослью, по кочкам и корням, среди пресмыкающихся и хищных зверей. Переходы были трудны, но препятствия, по мере того как он преодолевал их, усиливали его настойчивость, его решимость добиться успеха.

Однажды утром Вамирэх поднялся от сна в то время, когда птицы оканчивали свои песни восходящему солнцу, и утренняя роса капала с нижних ветвей деревьев, как мелкий дождь. Раздавшийся в ветвях шорох привлек его внимание. Он увидел какое-то существо, приближавшееся колеблющимся шагом, скачками и приседавшее на корточки; величиной оно несколько превосходило пантеру. При виде его четырех рук, лица с круглыми глазами и тонко очерченными ушами в уме Вамирэха шевельнулось воспоминание о рассказах Сбоза, того из пзаннов, который проник дальше других вглубь неведомого леса. В этом фантастическом существе с несоразмерно развитыми руками и сильно развитой грудью Вамирэх узнал лесного человека. Чуждые племенам Европы, а может быть, и Азии, эти существа с течением времени оттеснялись все дальше к жарким странам – в южных лесах, после того как эта порода покинула свою родину, кое-где еще скрывались отдельные члены ее семьи. Вамирэх почувствовал прилив симпатии к лесному человеку; выпрямившись во весь рост, он испустил призывный крик пзаннов. Лесной человек остановился, встревоженный, вглядываясь своими круглыми глазами в чащу ветвей. Раздвинув ветви, Вамирэх внезапно появился перед ним и крикнул:

– Гой… Да будет с тобой счастье!

Лесной человек встал на ноги. Он был покрыт пушистой шерстью, с редкими волосами на голове, ростом был ниже Вамирэха, но гораздо шире его в плечах и казался наделенным громадной силой. Вамирэх изумился при виде его свирепой наружности, его страшных челюстей, его нависших над желтыми глазами бровей, его черной шероховатой кожи. Но чувство симпатии к лесному человеку не уменьшилось: после стольких дней одиночества ему приятно было видеть подобного себе.

Сопровождая свои слова выразительным жестом, он заговорил опять:

– Вамирэх – друг… друг!

Лесной человек заворчал, раздвинул губы, видимо сомневаясь в искренности намерений Вамирэха. Тот, сознавая бесполезность слов, попробовал объясниться жестами, но это еще усилило недоверие лесного жителя.

Не обращая на это никакого внимания, Вамирэх сделал несколько шагов к нему навстречу, но лесной человек, сжав громадные кулаки, сверкая глазами, ударил себя в грудь и принял угрожающее положение.

Тогда Вамирэх закричал в негодовании:

– Вамирэх не боится ни льва, ни мамонта… ни коварства человека!

Лесной человек снова заворчал, но не трогался с места, сохраняя оборонительное положение. Видя это, Вамирэх молчал; гнев его стих, но любопытство все возрастало. Некоторое время оба они смотрели друг на друга, что, по-видимому, прогнало недоверие лесного человека. Напряженное выражение его лица исчезло, и в грубых чертах появилось спокойствие травоядного. И он тоже, хотя с меньшей определенностью, чем Вамирэх, соображал, что видит подобного себе. Но смутные инстинкты, быть может, личные воспоминания или страх, унаследованный от предков, сделали для него присутствие человека неприятным.

Он не двигался с места, разглядывая своими янтарными глазами Вамирэха, но уже с меньшим недоверием. Вамирэх, убедившись, что тот не понимает его жестов и что с ним нет возможности объясниться, возвратился к своему челноку, чтобы спустить его на воду. Обернувшись, он увидел, что лесной человек идет за ним следом и с любопытством смотрит на него. А когда Вамирэх сел в челнок и поплыл, какое-то доброжелательное выражение обозначилось на сероватых тонких губах лесного человека, и волосатые руки его сделали какой-то неопределенный дружественный жест. Вамирэх тотчас ответил на него, смеясь, извиняя лесному жителю его недоверие. Долго, пока утлый челнок Вамирэха удалялся, между прибрежными растениями виднелось неподвижное, внимательное лицо.

Глава шестая

Новая страна

Дни проходили за днями; кроме леса, все еще ничего не было видно. Вамирэх начинал думать, что лесу не будет конца. Почему бы не быть ему границей мира? Пороги между тем начали попадаться реже и реже. Опасностей было тоже немного: один только раз пантера бросилась на него с соседнего дерева и немедленно поплатилась за это жизнью; много мучений доставляли ему насекомые, терзавшие его тело, и сильно надоедали разные гады.

На шестидесятый день пути растительность заметно поредела – показались просветы, в некоторых местах виднелись молодые поросли, деревья были уже не так мощны, и вековые колоссы стали исчезать. По другим признакам – по встречающимся животным, любящим открытые местности, по изменению почвы – Вамирэх мог предвидеть успех своего предприятия. Через два дня исчезли последние его сомнения: на левом берегу реки выступили степи, лишь местами покрытые деревьями, которые все более и более редели.

На шестьдесят второй день Вамирэх причалил к маленькой бухточке и, вооружившись дротиками и палицей, пошел уже пешком по направлению к западу, чтобы расследовать местность. Почва была твердая; травы и кустарники все более брали верх над деревьями. Через несколько часов Вамирэх достиг вершины холма, господствовавшего над местностью. На севере виднелся бесконечный лес; на юге расстилались степи, пересеченные рощицами, открывалась страна, удобная для охоты и свободного общения между людьми. Это была новая страна, которую Вамирэху так хотелось узнать, – вид ее наполнял его грудь чувством величайшего торжества.

Смеясь про себя, он думал об удивлении пзаннов, когда он расскажет им о своем путешествии, о восторге Зома и Намиры. Он долго оставался на холме в том же восторженном состоянии. Вдруг небо потемнело над его головой, облака пришли в движение, две огромные черные тучи, местами пронизанные светом, сошлись вместе. Промчался вихрь, крутя траву и пригибая деревья; молния прорезала тучу, раскаты грома величаво обрушились над лесом. Вамирэху гроза доставляла наслаждение: она вливала в него силу и бодрость, она отвечала его душевному волнению. Когда с неба хлынули потоки дождя, он обнажил плечи, испытывая отраду от низвергавшейся на него свежей воды.

Гроза скоро стихла; исчезли разорванные облака; на стебельках травы почти не оставалось дождевой влаги: жаждущая земля всю ее втянула в себя. После дождя Вамирэх продвигался вперед с новой радостью; последние следы леса исчезли; виднелась лишь беспредельная степь, кое-где пересеченная рощами. Рассеянные облака на мгновение прикрывали солнце, чуть заметная тень умеряла дневной зной.

Вечер приближался. Когда стало смеркаться, Вамирэх остановился у опушки рощи и провел там ночь. На другой день он снова отправился в путь, решив возвратиться назад, если ничего не случится с ним, так как он уже нашел то, чего желал, – новую область для охоты. Следы туров и зубров, большерогих оленей и лошадей, встречавшиеся ему, убеждали его в природном богатстве этой местности, и он обдумывал обширную экспедицию молодых охотников своего племени на будущий год. Но к концу дня с ним случилось неожиданное приключение. Во время отдыха, когда он, приютившись под дикими смоковницами, доедал двух перепелок, убитых на пути, он увидел невдалеке женщину, двигавшуюся по направлению к нему. Она была маленького роста, в одежде из древесной коры, перемешанной с листьями. Вскоре он мог яснее разглядеть ее: это была совсем молодая девушка, по наружности нисколько не похожая на женщин его племени. У нее была голова не продолговатая, а, напротив, короткая, круглая, овальное бледное лицо, большие живые глаза, окруженные черными ресницами, и длинные темные волосы. Вамирэх с любопытством смотрел на незнакомку, и вдруг в голове его мелькнула мысль, что было бы приятно взять с собой это странное, но красивое существо. Отец и мать давно говорили ему, что он должен выбрать себе жену, так как у всех его товарищей были жены, – он привезет домой эту чужестранку, и она будет его женой. Долго обдумывать Вамирэх не умел. Девушка была от него шагах в десяти. Он внезапно выскочил из засады и бросился к ней. Она испуганно, жалобно вскрикнула и пустилась бежать. Несмотря на легкость и быстроту, с какой она бежала, Вамирэх очень скоро настиг ее. Чувствуя, что он близко, она остановилась, устремив на своего преследователя глаза, полные ужаса, и, простирая к нему руки с мольбой, заговорила что-то очень быстро. Вамирэх с удивлением слушал ее. Он не понимал ни слова из ее речи: очевидно, язык ее так же мало походил на язык его соплеменников, как и наружность. Но он не мог не понять выражения ее лица, ее жестов, и ему вдруг стало жаль перепуганную девушку, у него явилось желание успокоить, утешить ее. Он стал словами и жестами объяснять ей, что не хочет делать ей зла. Девушка немного успокоилась и, в свою очередь, с изумлением смотрела на светловолосого великана.

Она еще более удивилась, когда, отвязав одно из своих украшений из кости, он предложил его ей. С заметным недоверием рассматривала она очертания, вырезанные на маленькой пластинке: бегущего тура, преследуемого хищным зверем, – она держала пластинку вверх ногами, не понимая ее значения. Вамирэх с улыбкой показывал ей рисунок и жестами пояснял его, но привел ее в еще большее смущение.

Однако взгляды Вамирэха и его восклицания успокаивали ее все более и более, и она теперь улыбалась. Обрадованный Вамирэх положил ей руку на плечо. Она отшатнулась.

– Вамирэх добр, – бормотал он.

Вдруг она отпрыгнула в сторону и, вглядевшись в даль, ударила в ладоши. Вамирэх оглянулся в ту сторону и с неудовольствием заметил приближавшуюся к ним бегом группу людей. Девушка насмешливо показала ему рукой, чтобы он бежал на запад. Судорожно сжатыми руками он ощупывал свое оружие и пересчитывал приближавшихся людей – их было двенадцать, и все они были вооружены большими луками и копьями.

– Вамирэх не боится! – гордо проговорил он.

Незнакомка пошла навстречу приближавшимся; он последовал за ней и схватил ее за руку. Она начала отбиваться, испуская громкие крики. Тогда он схватил ее на руки и пустился бежать – он несся с изумительной быстротой, возбуждаемый криками преследующих. В первые минуты, казалось, победа была ему обеспечена. Преследовавшие его были ниже ростом, приземистее; они не казались столь привычными к погоне за дичью, как западные длинноголовые люди. Но они бегали легко и должны были устать не так скоро, как Вамирэх, которого стесняла ноша. Он направлял свои шаги на восток, туда, где оставалась его лодка. Пробежать надо было немало, и при таком быстром беге он все-таки не мог надеяться достигнуть этого места раньше, чем настанет ночь и луна будет высоко.

Прошел целый час; Вамирэх несся ожесточенно, все более и более опережая своих врагов. Смягченный свет заходящего солнца придавал янтарный отблеск степи; громадная тень охотника с его добычей быстро скользила по направлению к востоку. Вдруг Вамирэх, обернувшись, перестал видеть своих преследователей. Поднявшись на холм, он заметил, что их отделяет от него расстояние не менее пяти тысяч локтей. Улыбка торжества скользнула по его губам.

– Эо! Эо! – воскликнул он и прибавил, обращаясь к девушке: – Вамирэх сильнее!..

Она повернула голову в сторону, оскорбленная его смехом и торжествующим возгласом. Он сел. Минут пять они молчали. Дыхание, сперва хриплое и резкое, понемногу стало равномерным; грудь его поднималась спокойнее.

– Вамирэх сильнее… – проговорил он еще раз.

Между тем преследователи надвигались ближе – надо было опять спасаться от них. Вамирэх вновь далеко опередил их – теперь уже стало очевидно, что не он, а они утомляются раньше. Их отряд, сперва державшийся вместе, разделился: трое или четверо уже не поспевали за товарищами. Остальные бежали дружно – никто не старался опередить других бегунов, смущаясь таинственностью приключения, огромным ростом и необычайной быстротой длинноголового охотника.

День угасал. Желтый свет разливался по степи, где все затихало; в воздухе разливалась какая-то грусть и наступал час покоя. Рассеянные на равнине рощи распространяли вокруг себя свежесть. Рои насекомых высоко носились над влажными местами. Отовсюду слышалось мелодическое шуршание крыльев, щебетание птичек. Это был час безопасности, когда дневные животные не страшатся бродячих хищников, когда крупные жвачные спокойно лежат на равнине без всякой боязни, когда в конце дня как будто возрождается молодость утра.

Бег Вамирэха становился все медленнее и затруднительнее, но позади его погоня, по-видимому, прекратилась. Вплоть до горизонта не замечалось людей, вооруженных луками, – охотник напрасно старался различить их с высоты холма. Во второй раз он отдался отдыху и опустил на землю девушку. Печальная, она стояла около него, сознавая бесполезность всякой попытки к бегству. Вамирэх чувствовал себя слишком утомленным, чтобы высказать свое торжество; он испытывал тревогу, чувствуя невозможность бежать далее. Впрочем, его успокаивала мысль, что и преследователи его должны были тоже выбиться из сил.

За время бега Вамирэх и его спутница не обменялись ни единым словом. Надвигался вечерний сумрак. На западе медленно и величаво гасли бесконечно разнообразные лучи солнца. Вдруг Вамирэх вздрогнул: он увидел, что его спутница наклонила голову и протянула руки к небосклону, произнося какие-то слова заходящему светилу. Сын западных охотников, не знавший священных обрядов, исполненный лишь смутных суеверий, Вамирэх не понимал того, что делала обитательница Востока; он с любопытством и даже с тревогой смотрел на нее, но не мешал. Когда взошла луна, он сказал ей:

– Пойдем!

Она поняла его движение и без сопротивления пошла рядом с ним. В ночном уединении, когда волк и шакал начинали завывать в степи, он становился ее защитником. Она с большим вниманием рассматривала его массивную палицу, перекинутую через плечо на перевязи. В ее душе зарождалось чувство кроткой покорности. А он, подавленный усталостью, был молчалив; прежней энергии уже не было в нем. Долго их силуэты двигались рядом. Луна поднималась. Степь начинала все больше и больше покрываться рощами; группы деревьев возвещали близость леса; лунный свет серебрил траву. Вамирэх думал, что его спутнице нужны пища и сон, сам он хотел только пить.

– Отдохни! – сказал он. – Вамирэх будет охранять тебя от зверей.

Она покорно села. В том месте росли три дикие приземистые смоковницы, распространявшие аромат весны. Трепетный свет луны струился сквозь листву деревьев, и дочь Востока следила за ним грустным взором. Она как будто видела в нем свою беспомощность, ей вспомнились семья, родное племя, вечерние костры, жрецы, стада азиатских быков, и слезы текли из ее глаз.

Вамирэх между тем внимательно вглядывался в пространство. По временам обрисовывались неясные профили хищников, вдали был виден убегавший олень. Но вот, нюхая воздух, к смоковницам приблизился волк; почти в ту же минуту выпрыгнуло какое-то испуганное животное – это был заяц. Он побежал по кривой линии. Вамирэх выждал, пока заяц очутился на самом близком расстоянии от него; его дротик поднялся, просвистел в воздухе – и зверек свалился в траву. При виде охотника волк обратился в бегство, а Вамирэх спокойно подобрал добычу.

Быстро содрав шкуру с животного, он повесил его на ветку; затем, набрав сухой травы и сучьев, он вынул из мешочка кремни, при помощи которых его племя обыкновенно добывало огонь, разостлал сухие волокна и стал высекать искры. После нескольких попыток показалось пламя, сперва чуть заметное, потом все больше и больше разгоравшееся благодаря искусно подкладываемым пучкам горючего материала. Заяц начинал поджариваться. Азиатка при виде огня склонилась перед ним так же, как некоторое время тому назад склонялась перед заходящим солнцем, произнося подобные же благозвучные слова. Вамирэх, не обращая на нее внимания, продолжал свое дело. Когда заяц был готов, он предложил его своей спутнице, и они молча принялись есть.

Их ужин скоро окончился. Он был слишком утомлен, а она слишком взволнована, чтобы есть много, но их мучила сильная жажда – нельзя было и думать об остановке на ночь, прежде чем будет найдена вода. Они снова пустились в путь, но их поиски продолжались недолго. Отойдя менее тысячи шагов, Вамирэх различил журчание воды, и вскоре показался ручеек, из которого они и утолили жажду.

– Спать! – сказал Вамирэх.

При бледном свете луны его лицо казалось печальным и утомленным, но не свирепым. Однако девушка продолжала бояться его – она села на землю, прислонилась к стволу березы и полузакрыла глаза, решившись не спать.

Но усталость скоро взяла свое: не прошло и часу, как она уже спала крепким сном. С Вамирэхом случилось то же: тихое журчание ручья очень скоро убаюкало его, и луна уже начала склоняться к закату, когда он проснулся. Беглым взглядом он удостоверился, что его спутница не убежала, потом поднялся на ноги и стал внимательно оглядывать степь. Не замечалось ничего подозрительного, и юноша заключил, что его преследователи покинули девушку или же утомлены более, чем он. Чувствуя себя бодрым и окрепшим, Вамирэх решил воспользоваться выгодой положения и продолжать путь. Кремневым ножом он разделил пополам оставшуюся часть зайца и съел одну половину. Потом, освежив голову водой ручья, разбудил девушку.

Она медленно приподнялась с растерянным видом, с сонными глазами. Когда сознание действительности возвратилось к ней, на лице ее появилось выражение грусти – она тоскливо смотрела на степь, озаренную луной, на краснеющее светило ночи, приближающееся к закату. Однако она не отказалась от скромного завтрака, предложенного Вамирэхом, и с наслаждением принялась разрывать зубами жареного зайца.

Глава седьмая

Погоня

Вскоре после рассвета Вамирэх и его спутница достигли наконец реки. Челнок оставался нетронутым в тех же кустах, где был спрятан; Вамирэху пришлось только перенести его на себе и спустить на воду. Но когда он хотел, чтобы девушка села в лодку, она выказала такое отчаянное сопротивление, что пришлось принудить ее к тому силой. Впрочем, когда лодка отчалила, она с грустью покорилась своей участи.

Вамирэх, держась близко к берегу, где легко было идти против течения, стал медленно подниматься вверх по реке. Было прелестное время дня: косые, еще не жаркие лучи солнца придавали всей степной природе что-то молодое. Деревья попадались все чаще и возвещали приближение леса. Вамирэх надеялся быть там прежде, чем солнце высоко поднимется. Он работал веслами не более получаса, когда тревога опять охватила его. Своими зоркими глазами он заметил вдали на равнине группу людей или животных. Вскоре сомневаться уже было нельзя: это были люди, походившие на вчерашних преследователей, – по всей вероятности, те же самые.

Благодаря сплошной стене деревьев Вамирэх мог рассчитывать, что его лодка не скоро будет замечена, сам же он мог из-за деревьев наблюдать за ними. Они двигались не спеша и часто останавливались; охотник понял, что они идут по его следу. Он скрыл это от своей спутницы и принялся грести еще сильнее, с намерением достигнуть леса и высадиться на другом берегу. Однако через несколько минут и девушка заметила приближавшихся к ним людей. В чертах ее мелькнуло оживление, и легкий крик вырвался из ее груди; она обернулась к своему похитителю и посмотрела на него умоляющим взглядом. Он в смущении опустил глаза. Но тотчас же им овладела досада, и суровая решимость заставила его проговорить так же, как и вчера:

– Вамирэх сильнее!

Она сидела неподвижно, но следила украдкой за приближавшимися людьми. Вамирэх рассчитал, что, если ему удастся скрыться из виду прежде, чем его преследователи будут настолько близки к берегу, чтобы ясно видеть реку, перед ними неизбежно встанет трудная задача – определить его дальнейший путь: спустился ли он вниз по течению, поднялся ли вверх или же переправился на другой берег и продолжает путь к востоку. Сохраняя ту же скорость, с какой двигалась теперь его лодка, он мог бы достигнуть длинного узкого островка, поросшего деревьями, видневшегося уже на расстоянии каких-нибудь двух тысяч локтей. Там, когда он повернет вправо, преследователи не в состоянии будут различить его. Тем не менее Вамирэх мог только приблизительно определить расстояние и скорость движения, и его спасение могло зависеть от каких-нибудь десяти локтей. Поэтому он принялся грести изо всех сил и быстро приблизился к острову. Но в то же время и преследователи его подошли к реке. Он пережил минуту сильнейшей тревоги, когда увидел, что один из них остановился и, заслоняя рукой глаза от солнца, стал вглядываться по направлению движения лодки. По тому, как он опустил руку, Вамирэх догадался, что преследователь ничего не заметил, но вместе с тем группы деревьев на берегу становились все менее густыми, и кому-нибудь легко могло прийти в голову всмотреться пристальнее между ними. К счастью, остров был уже близок. Еще несколько ударов веслами – и Вамирэх будет у мыса. Но вдруг его спутница, поняв отчаянный маневр своего похитителя, поднялась в лодке и испустила крик. Вамирэх еще несколько раз взмахнул веслами, обогнул мыс, поросший кустами, и сказал гневно:

– Молчи!

Он схватил сильной рукой девушку и потряс ее. Она испугалась и покорно поникла. В течение нескольких минут он был гневен и лицо его пылало, потом он успокоился, убедившись, что крик не был услышан. Юноша всматривался в степь. Несомненно, он значительно опередил своих преследователей. Они медлили, колебались, дойдя до места, где следы туров смешивались со следами Вамирэха, и, очевидно, не могли еще осмотреть реку. Вамирэх торжественным жестом указал на них своей спутнице, говоря:

– Им никогда не отнять тебя… никогда!

И, заставив ее сесть в лодке, он взялся за весло и стал подниматься вверх по реке, близко держась острова.

В течение некоторого времени лодка продвигалась вперед среди полной тишины. Остров расширялся, весь заросший перепутанной растительностью, деревьями, оплетенными лианами. Местами показывались колоссальные жабы и болотные птицы. К весеннему благоуханию, к аромату цветов примешивался запах перегноя, земноводных животных, заплесневелого дерева, поднимавшийся из полумрака лесной чащи. На каждом шагу приходилось огибать мысы, повсюду скрытые под водой речные растения затрудняли движение лодки. Нагибавшиеся над водой ветви ясеней и ольхи задевали Вамирэха и его спутницу.

Вамирэх прошел уже половину пути; далее остров начал суживаться, заостряясь, как нос корабля. Вода засинела, и вскоре река открылась во всю ширь; на расстоянии трех тысяч локтей вырисовывался лес. Вамирэх понимал, что, держась левой стороны, он благодаря удлиненному острову не будет замечен, пока его враги не достигнут места, откуда видны оба берега реки. Даже в том случае, если бы они переправились на другой берег, он все-таки мог бы попасть в лесную область незамеченным, а там свободно плывущий по воде всегда будет иметь преимущество перед идущими по берегу, где беспрестанно затрудняется их путь.

Глава восьмая

Бегство

Снова ночь… На многие мили раскинулись леса, полные жизни, полные движения разных существ; неумолкающий шорох раздается на поверхности земли, высятся деревья, вздрагивая от мимолетного прикосновения ветерка; звери, гонимые голодом и страхом, бродят кругом, и с высоты на землю смотрит бледно-янтарное светило, блуждающее по пустынному небесному своду.

Между поросшими мхом скалами Вамирэх устроил временное убежище, его он покрыл и окружил большими ветвями, переплетенными лианами. Оно могло служить крепкой защитой: если бы какой-нибудь хищник осмелился напасть на него, Вамирэх успел бы сквозь отверстия нанести ему смертельный удар пропитанным ядом тонким острием дротика, насаженного на ясеневую рукоятку. Около середины ночи царапанье разбудило Вамирэха, и он стал приглядываться. Волки бродили кругом убежища, пантера промелькнула на границе света и тени. В то же время раздались хриплые звуки, и Вамирэх увидел силуэт тигра, пожиравшего антилопу.

Уже третью ночь он и его спутница проводят в лесу, а Вамирэх не знает, продолжается погоня или нет. Бегство было нелегкое: много имелось скрытых опасностей и в реке, и в лесу, но он все превозмог.

Раздался треск ветвей, тяжелые шаги слышатся в прогалине; волки скрываются. На берегу показался мамонт. Его могучее тело поддерживается ногами, напоминающими колонны; белые клыки сверкают в лучах месяца. Его томит беспокойство, а может быть, нетерпеливое желание освежиться в волнах реки. Он величественно приближается, и даже тигр отступает, унося свою добычу. Вамирэх, взволнованный, любуется громадным животным. Он питает к нему уважение, внушенное стариками; он знает, что это животное мужественно и миролюбиво; ему знакома грустная история его вымирания.

– Ло! Ло! – говорит он ему.

Оно подходит еще ближе, его широкая голова явственнее обрисовывается в полусвете. Вамирэх различает его шерсть, мерно покачивающийся темный хобот, могучие бока. Животное почти задевает убежище человека, затем удаляется и исчезает, направляясь к реке. Вамирэх, подумав, что он может дать себе еще покой на некоторое время, ложится и закрывает глаза. Слабость охватывает его; мысли переходят в грезы, потом точно удаляются, и ровное дыхание указывает, что сон овладел им.

В это время открываются черные глаза его спутницы. Она прислушивается к шуму леса и вздыхает. Ее преследует мысль об освобождении. Что, если бы она решилась, пока он спит, раздвинуть ветви шалаша и убежать на восток, в страну, где обитает ее племя? Но Вамирэх, несомненно, услышит и проснется; она дрожит при одной мысли о крике гнева, какой у него вырвется тогда. Она не может забыть тех, среди которых протекало ее детство, членов своего рода, своей семьи и людей, говорящих на одном языке с нею. Ах, если бы у нее хватило смелости! Но еще более, чем гнев Вамирэха, ее пугают жестокие опасности, скрывающиеся в огромном кровожадном лесу, и ей ясно представляется, насколько она была бы беспомощна без палицы и копья своего похитителя.

Среди тревог и опасностей поспешного бегства Вамирэх и Элем – так звали девушку – понемногу знакомились друг с другом.

Временами ему удавалось слышать от нее песни, которыми люди ее племени сопровождают свои работы. Он слушал ее с откровенным восторгом, следя за тактом, привыкая к звукам незнакомого языка. Как дитя, начинающее лепетать, он повторял за ней напевы, старался подражать ее выговору, приучался обозначать предметы на ее языке. Она, в свою очередь, с любопытством рассматривала его оружие: разного рода копья с раздвоенными наконечниками, с острым основанием, входящим в отверстие рукоятки; гладкие или зазубренные остроги, кинжалы, ножи. Но всего более ее восхищала тонкая игла с ушком и нитки из сухожилий северного оленя: эти предметы были неизвестны в ее племени, которое знало искусство плетения растительных волокон, но еще не шло далее употребления шила. Не меньше поражали ее резные фигуры и вырезанные рисунки – ее удивляло необходимое для их производства терпение, точность линий, верность наблюдения. Она с любопытством слушала Вамирэха, который пытался разъяснить ей образ жизни пзаннов; следя за его жестами, она старалась составить себе понятие о пространстве земли, заселенной ими, об их обычаях и жилищах.

Вамирэх и Элем все-таки мало понимали друг друга и потому не могли вдаваться ни в какие подробные разговоры. Они проводили долгие часы в ходьбе, в охоте, в приготовлении пищи. Она покорно подчинялась его распоряжениям и позволяла вести себя, куда он хотел.

Он относился к ней кротко, дружелюбно, без всякой грубости.

Глава девятая

Сражение

С самой зари челнок скользит в прохладе по широкой реке. Могучий свет льется сверху через просветы листвы. Вдали уступами виднеются острова и отражения деревьев около берега; их черные тени полны чудной красоты. Кругом чернеет лес, как мрачная пещера с тысячью зияющих отверстий, наполненных звуками жизни, грозное убежище вечной борьбы, приют соперничающих пород, засада для нападающих и оплот для защищающихся, общий источник припасов для зерноядных и плотоядных, для гадов и птиц.

Вамирэх держит в руке острогу с зазубринами, намереваясь сразить какую-нибудь рыбу. После долгих переходов последних дней необходимость отдыха часто заставляет его останавливаться ради незначительных причин: починки оружия или одежды, выслеживания животных с вкусным мясом. В это утро он увлечен рыбной ловлей. Уже два раза он промахнулся – животное исчезало в водяных струях скорее, чем успевала опуститься рука человека; он в третий раз опускает острогу, и острый конец ее вонзается в молодого осетра. Рыба извивается и трепещет; зазубрины оружия не дают ей сорваться с него, но от содроганий жертвы легко может лопнуть веревка, связывающая наконечник с рукояткой, остающейся в руке охотника, и Вамирэху приходится ловко маневрировать, чтобы избежать слишком сильных толчков. Он гребет левой рукой, а правой тянет добычу к берегу; там он еще глубже вонзает острогу, затем поднимает и бросает на берег окровавленного осетра.

Он поспешно приготовляет обед. Сухие сучья, травяные стебли, охваченные пламенем, быстро превращаются в груду серого пепла, куда Вамирэх зарывает разрезанную на куски добычу. Через некоторое время он вынимает ее, и молодые люди с жадностью едят вкусную, нежную рыбу.

Путники уселись довольно далеко от берега, на круглой поляне, окаймленной гигантскими буками. Здесь росли разнообразные кусты, всюду величаво возвышались крупные, мохнатые, колоссальные репейники.

Элем и Вамирэх мирно отдыхали, как вдруг мимо пзанна на расстоянии локтя пролетела стрела. Вамирэх вскакивает и хватается за оружие. Его опытный глаз различает позади буковых стволов очертания людей. Они выходят из-за деревьев, и туча стрел проносится в воздухе. Битва завязывается; враги, в числе семи человек, быстро наступают. Это люди Востока, коренастые, с черными глазами. Они знают скорость бега Вамирэха и бросаются на него врассыпную, чтобы не дать ему ускользнуть от ударов… Луки уже натянуты, отравленные стрелы готовы совершить свой страшный полет, но в эту минуту раздаются голоса, указывающие на опасность, которой подвергается Элем, и в руках воинов луки заменяются копьями.

Вамирэх горделиво смотрит на них, и его боевой клич заставляет трепетать сердца самых храбрых. Он узнает в своих врагах людей расы, к которым принадлежит Элем, с широким черепом, смуглой кожей и темными глазами. Их лоб и руки разукрашены татуировкой. Бодрый старик предводительствует ими. Вамирэх берется за копье… Смуглые противники укрываются за стволами ближайших деревьев… Тогда Вамирэх схватывает Элем и начинает отступать к реке, где надеется сесть в лодку… По приказу вождя стрелы дождем сыплются на Вамирэха, но он ловко отражает их и бежит еще быстрее.

Эта искусная тактика приводит в ярость обитателей Востока, и трое из них бросаются вслед за Вамирэхом. Но его дротик поражает наиболее проворного; пзанн смеется громким торжествующим смехом, замечая, что двое остальных не в силах бороться с ним… Он с вызывающим видом размахивает палицей; звуки, похожие на рычание, вырываются из его груди; рука готова разить беспощадно, насмерть. Вождь, видя неизбежную гибель своих воинов, приказывает им остановиться, и они повинуются его повелительной речи.

Наступает перемирие. Преследователи скрываются за гигантскими репейниками, отрезая отступление к реке. Вамирэх видит серые стволы буков, вечный полумрак под их тонкими поперечными ветвями; солнце освещает круглую поляну и теснящиеся в беспорядке кустарники, за которыми скрываются обитатели Востока, следящие за ним. К его воинственному настроению примешивается чувство грусти.

Из всех материальных орудий у него осталась только острога.

Предводитель восточных воинов отдает приказ общего наступления, чтобы в случае смерти одного остальные, по крайней мере, могли за него отомстить. Они наступают на похитителя Элем врассыпную, чтобы не представлять слишком удобной цели. Острога никого не поражает: ее роговой наконечник отделился от рукоятки раньше, чем был нанесен удар. Тогда он хватается за другое оружие, какое есть у него, – кремень яйцеобразной формы. Он пустил его, как ядро, прямо в старого вождя. Тот сгибается под тяжестью удара и безмолвно борется с жестокой болью – в чертах его лица страдание смешивается со злобой.

Вамирэх опять пытается бежать. Он схватывает Элем и делает прыжок. Отравленные стрелы гонятся за ним; одной раны достаточно, чтобы он пал мертвым… Обремененный своей ношей, почти настигаемый врагами, он, конечно, будет схвачен на берегу прежде, чем успеет спустить челнок на воду. Вамирэх останавливается и опускает молодую девушку на землю. Элем свободна, но она не двигается с места, полная боязни за его участь. Он понимает ее и, вспомнив последний раз Зома и Намиру, родные пещеры и широкие равнины, бросается в битву…

Они сталкиваются грудь с грудью. Стрелами действовать нельзя. Вначале воинам Востока приходится плохо: одно из их копий сломано ударом палицы Вамирэха, другое он вырвал у них и, действуя с одинаковой ловкостью обеими руками, сражается разом и копьем, и палицей… То отступая, то снова наступая, он выдерживает натиск пяти короткоголовых противников и даже одному наносит легкую рану в грудь… Но переменное счастье битвы отдалило его от Элем… Он видит ее в руках неприятеля и бросается вперед, чтобы отбить. В эту минуту копье вонзается ему в бок – кровь течет струей… Страшно мстя за этот удар, он разбивает череп одному врагу, другого повергает со сломанным плечом, а вождю прокалывает копьем бедро.

Однако пзанн ослабевает; последние силы его сосредоточиваются на обороне. Элем издает жалобные вопли, а ее соплеменники готовятся к последнему нападению; воинственный пыл заставляет старика вождя дотащиться до раненого врага. Но это уже конец. Вамирэх собирается бежать. Его палица делает еще один оборот, и падает еще одна жертва… Затем он поспешно хватает копье и острогу, бежит к реке, достигает лодки, садится в нее, и три удара весла выносят его на середину реки. Его противники взвешивают опасность борьбы на воде, но вождь не разрешает им этой борьбы… Тогда все вооружаются луками, но и стрелы не могут достать врага, потому что лодка его уже исчезла за островком.

Глава десятая

Вамирэх

Распростертый на дне маленькой лодки, Вамирэх лежал, зажимая рану, покрытую запекшейся кровью. Уж час, как он ожидал, пока вернутся к нему силы, чтобы добраться до берега; от потери крови он впал в забытье, в полуобморочное состояние, в котором переставал ясно ощущать свое собственное тело. Предметы кружились перед ним, казались маленькими, тоненькими, грудь его заливала теплая вода, представлявшаяся ему неизъяснимо приятной, хотя она душила и тревожила его.

Однако кризис миновал. Вместе с лихорадочным возбуждением появились и силы. Вамирэх уже был в состоянии догрести до берега, высадиться и набрать бальзамических листьев и древесной смолы, чтобы перевязать рану. Сперва он обмыл ее в воде, сблизил ее края, затем наложил на нее листья, обмазанные древесной смолой, и укрепил их широкой полоской кожи. Эта прочная перевязка не мешала протоку воздуха и даже свободно пропускала испарение. Через неделю ее нужно будет возобновить, а пока благодаря ароматическим листьям и смоле можно было не опасаться осложнений.

Вамирэх почувствовал значительное облегчение; неопределенная тревога, какую приносит с собой всякая болезнь, исчезла, и в нем снова возродилось чувство гордости, радость победы. Он с наслаждением утолил жажду и голод и отправился разыскивать дерево, нужное ему для приготовления нового оружия. Он скоро выстругал рукоятки – двенадцать коротких для дротиков и одну длинную для копья. Во время работы ему захотелось иметь лук и стрелы, наподобие восточных, из твердого обожженного дерева. Дуга лука была плоская, но широкая, с небольшой круглой выемкой для направления полета стрелы. Вамирэх вырвал с корнем молодое ясеневое деревце и обжег его с концов; потом ему пришлось долго обстругивать ствол, чтобы сделать его тоньше, пользуясь попеременно то кремнем, то огнем.

Солнце зашло прежде, чем Вамирэх смог окончить работу; он сообразил, что для завершения ее нужно еще по меньшей мере два дня, не считая времени, необходимого, чтобы заострить стрелы. Отыскивая безопасный приют для ночи, он решил окончить сперва копье, дротики и остроги на случай нападения, которого, впрочем, трудно было ожидать. Едва ли обитатели Востока, потеряв двоих, имея на руках раненых, в том числе вождя, вздумают возобновить враждебные действия. Вероятно, они поспешат как можно скорее вернуться в свои степи с девушкой. Вамирэх усмехнулся при мысли, что она еще не совсем потеряна для него. Ему долго не спалось: его волновали планы второго похищения ее.

Проснувшись на другое утро, он испытывал большую слабость, не позволявшую ему подняться. Начиналось заживление раны. С большим трудом юноша дотащился до берега, чтобы утолить страшную жажду. Он напился, но на обратный путь у него не хватило сил.

Он уснул тут же на берегу, подвергаясь опасности стать жертвой хищных зверей.

Солнце стояло уже высоко, когда сознание вернулось к нему. Он вновь утолил жажду. В голове его шумело, пульс сильно бился, мысль была подавлена. Он понял, что день потерян, и, покорившись необходимости, укрылся под лодкой вблизи крутого берега. С небольшими перерывами, когда он в полусне утолял жажду, мрак окутывал его сознание до самой зари – Вамирэх был близок к смерти, всю ночь его могучий организм боролся с нею. Но с зарей пришло успокоение, сон подкрепил его, и, когда солнце прошло четвертую часть пути, он проснулся от голода.

Вамирэх осмотрел перевязку. Боль исчезла; края раны успели почти затянуться и лишь слегка припухли. Голова была свежа. Юноша отправился отыскивать себе пищу, вооруженный оставшимися у него копьем и острогой. Подлесок в это время мало обещал добычи; кроме того, приходилось выжидать ее из засады, так как открыто нападать не позволяла рана.

Прошло часа три, и во все это время мимо засады промелькнуло лишь несколько мелких хищников, мясо которых было отвратительно на вкус. Голод начинал уже жестоко мучить охотника, как вдруг он увидел стадо лосей под предводительством великолепного самца. Это была крупная, опасная дичь, и тем более соблазнительная, что рога самца могли доставить все нужное для наконечников копий, острог и дротиков. Вамирэх в эту минуту еще сильнее пожалел, что у него нет лука, дающего возможность поразить животное издали, так как лось нередко жестоко мстит за убийство самок. Предводитель стада был огромных размеров, его рога широко разветвлялись над головой, наподобие оголенного бука.

Охотник, пользуясь прикрытием кустов, с величайшими предосторожностями приблизился к стаду, но расстояние до него все еще было слишком значительно, чтобы можно было рассчитывать нанести верный удар единственной оставшейся острогой.

Поэтому он стал выжидать. Лоси щипали траву, играли, и одна из самок резвилась вблизи от охотника. Острога свистнула в воздухе и вонзилась в тело животного. С предсмертным жалобным вздохом упало оно на траву, а остальные лоси бросились в кусты. Остался только самец, неподвижно, пристально вглядывавшийся в густую чащу. Минуту спустя он был уже около жертвы, в волнении роя копытом землю и колеблясь между желанием мести и страхом неизвестного. Между тем великолепные рога животного сосредоточили все внимание Вамирэха; необдуманным, болезненным движением он выступил из-за прикрытия с направленным на лося копьем и львиной шкурой в руке.

Лось колебался, устремив свои продолговатые глаза в сумрак леса, но человек подался назад, и животное инстинктом признало в этом движении слабость охотника. Стремительно, низко опустив голову, лось кинулся на человека. Вамирэх отскочил в сторону и набросил свой плащ на ветвистые рога. Пока лось, стараясь высвободиться, усиленно тряс головой, охотник вонзил ему копье между ребрами, поразив в самое сердце. Животное рухнуло, а Вамирэх упал в изнеможении от сделанного усилия. Но он вскоре поднялся, развел огонь и зажарил кусок мяса лося.

Утолив голод, Вамирэх почувствовал прилив сильной грусти. Ему недоставало Элем, он скучал по ней. Он вспомнил, как не хотела она покинуть его в минуту опасности, повторял ее имя и не мог отделаться от мысли возвратить ее.

Лес притих в эту жаркую пору дня. Солнце отражалось в глади реки, проникая продолговатыми кружками сквозь легкую листву деревьев. Кусты стояли неподвижно; в пространстве, покрытом высокими деревьями, мелькали яркие просветы, полутемные выходы, углубления, похожие на пропасти. Благодаря грустному настроению одиночества картина эта как-то особенно действовала на Вамирэха. Он чувствовал потребность то отдыха, то художественной работы; ему ясно припомнился день в родных пещерах, когда он вырезывал начальнический жезл, сидя в кругу своей семьи, – это дало новый толчок его мыслям, и он вспомнил о начатых работах по приготовлению оружия.

Вооружившись кремнем с тонкими зазубринами наподобие пилы, Вамирэх принялся за работу. К вечеру он отделил рога от головы лося. Движения руки вызывали раздражение в ране, и у него снова началась легкая лихорадка. Оставив работу, он все же не мог уснуть: его мучило желание попытаться отыскать следы Элем. Юноша сел в лодку и поплыл по течению.

Густой мрак ночи окутывал его. Только голос реки раздавался в тишине, где среди чуть слышного шепота прорывалось унылое кваканье лягушек. Над поверхностью воды беспрестанно мелькали летучие мыши; в темной бездне реки трепетали звезды.

Несколькими взмахами весла Вамирэх приблизился к тому берегу, где он сражался с обитателями Востока, потом пустил лодку по течению, улегшись в ней так, что издали ее можно было принять за ствол дерева, вырванного бурей. Сперва тянулись пустынные места, безмолвие которых не нарушалось животными; далее неясные признаки указывали уже на присутствие врагов. Наконец Вамирэх заметил груды камней, обозначающие могилы убитых, а через час огонь костра обнаружил, что его противники бодрствуют.

Долго смотрел туда Вамирэх. Один из воинов стоял настороже; время от времени он высоко поднимал руку, чтобы не уснуть, и при этом движении гигантская тень отбрасывалась на другую сторону реки. Сжимая острогу, Вамирэх обдумывал способ нападения; лихорадка возбуждала в нем безумную смелость.

Ночной ветерок поднимал в лесу всевозраставший шум. Вода светилась бледным фосфорическим светом; в ночном сиянии оживали заводи, усеянные камышами. Бегущие облака внезапно меняли вид воды, то набрасывая на нее свинцовый покров, то отражая одинокую дрожащую звезду или целый поток созвездий.

Вдруг позади костра появилось ярко освещенное лицо Элем. О, если бы он мог ее схватить и унести, как прежде! Но, сделав усилие, он почувствовал, что его рана еще не закрылась и рука бессильна! Еще несколько дней, и к нему вернется прежняя сила. Пока он может только следить за врагом и выжидать удобной минуты. Он осторожно положил острогу, взял весло и, прежде чем направиться к своему убежищу, отдался течению, которое отнесло лодку к противоположному берегу. Там он принялся осторожно грести, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Прошел час. Лодка двигалась с трудом, хотя Вамирэх держался вблизи от берега. Приходилось бороться не только с течением, но и с водорослями, которые цеплялись за лодку и опутывали весло. Вамирэх решился уже пристать к берегу, когда увидел нечто вроде пролива среди камышей. Он направил туда лодку, и некоторое время она двигалась беспрепятственно, но вскоре пролив опять замкнулся длинными речными растениями. В надежде найти вблизи открытое пространство Вамирэх, лихорадочно раздвигая растения, направился вперед. Но повсюду он натыкался на камыши, водоросли и осоку.

Величайшая усталость подавляла Вамирэха, и он должен был на некоторое время улечься на дне лодки.

Ночь близилась к концу; небо над головой побледнело от первого отблеска утренней зари; крик глухаря оглашал лесную чащу. Тихий лепет острых крепких листьев, похожий на шорох крыльев птицы, всплески выдры, вечный шум реки были единственными звуками среди тишины. Предметы казались залитыми полупрозрачным серым туманом: на противоположном берегу едва обозначалась черная кайма леса между рекой и побледневшим небом.

Вамирэх приподнялся. Необычайное оцепенение сковывало его члены, клонило ко сну. Ему захотелось поскорее в свое убежище, и он измерил глазом расстояние до него от берега. Оно оказалось весьма значительным, тем более что растительность здесь становилась все гуще. Была минута, когда он думал отказаться от нового усилия и переночевать в лодке, но достаточно было малейшего неосторожного движения, чтобы опрокинуть утлый челнок, а рана мешала широким размахам, необходимым при плавании.

Приняв решение, он направился к берегу, работая веслом, изрезывая руки острыми листьями камышей, таща и подталкивая хрупкую лодочку, усталый, раздраженный, вынужденный часто останавливаться и подолгу отдыхать.

Наступал день; все казалось бледным изможденному человеку: и вода, и небо, и лес. Широкая река выдвигалась из тумана и снова терялась в нем.

Вот наконец берег. Вамирэх, высаживаясь и раздвигая высокие стебли растений, увидел пантеру, борющуюся с маленьким мамонтом. Жалкое молодое травоядное напрасно старалось отогнать хоботом своего противника. Вдали виднелась стремительно мчавшаяся самка, спешившая на помощь к своему детенышу, и из камышей раздавался крик самца, очевидно старавшегося вплавь добраться до берега. Но пантера одним прыжком очутилась на спине молодого мамонта и уже запустила когти в толстую кожу, собираясь вцепиться зубами в шею, когда охотник, охваченный жалостью, вмешался в дело. Он издал боевой крик, пустил свою острогу и направился к хищнику. Удар был слаб – острога едва окрасила кровью пятнистую шкуру, но пантера, ворча, все-таки выпустила свою жертву. В эту минуту показалась широкая голова мамонта-самца, и почти одновременно с ним появилась и самка. Тогда пантера скрылась в кустах, а семья громадных толстокожих удалилась, покачивая хоботами.

Вамирэх следил за их удаляющимися фигурами, радуясь, что оказал им услугу. Потом он взвалил себе на плечи лодку и пошел к опушке леса. Он потратил последние силы на собирание больших сучьев для укрепления своего убежища под лодкой. Чувствуя тяжесть во всем теле и спотыкаясь от слабости, он стал вбивать в землю, у подножия дерева, наиболее крепкие ветви, но вынужден был прервать работу: чувство оцепенения охватило его с удвоенной силой, он хотел присесть, но вместо этого повалился на землю почти без чувств и вскоре погрузился в тяжелый сон с мучительным бредом.

Глава одиннадцатая

Мамонт

Небольшая прогалина виднелась среди буков, дубов и вязов. Она густо поросла сочной травой, перемешанной с лютиками, пушистым крестовником, цветущей крапивой. Под острыми травами, по листьям, цветам, стеблям и корням сновал целый мир насекомых.

Гигантская муха летала в первых лучах солнца; оса садилась на венчики цветов; огромные бабочки раскачивались на своих бархатистых крыльях; тучи комаров поднимались с реки, ища убежища под листвой; легионы муравьев тащили травяных вшей, тычинки, зерна; паук подстерегал добычу из своей норы; могильщик искал падаль, чтобы положить в нее свои яички; точильщик-часовщик стукался головой о кору вяза; сверчки засыпали, устав трещать; уховертки поднимали свои клещи из глубины венчиков, и проворная жужелица подобно тигру набрасывалась на жука…

Человек, упавший на землю, поднял тревогу в лесу. Вокруг двуногого царя масса живых существ, занимавшихся исследованием сухих стволов и сучьев, слушала, смотрела и обоняла – остроконечные носы, тонкие уши, выпуклые глаза, похожие на черные жемчужины, длинные усики почуяли человека, поняли его слабость. Приблизились крысы, привлеченные ремнями, пропитанными костным мозгом; затем между верхними ветвями показались любопытные мордочки белок, подстерегаемых большой рысью.

Время шло. Солнечный свет залил прогалину. Поток жизни рос вместе с силой лучей: мухи прилетали все в большем и большем количестве; шмели и пчелы жужжали быстрее и звучнее; птицы стремительнее проносились внизу ветвей.

Гиена, обманувшаяся в своих надеждах на ночную добычу, голодная бродила между кустами своей волочащейся походкой. Она почуяла запах человеческого тела, смешанный с запахом кожи и жира, и подошла ближе; крысы разбежались; пожирательница трупов, не выходя из-за кустов, поняла, что человек не был мертв. Однако она не теряла надежды и в полудремоте притаилась в тени.

Длинные шелковистые лучи света все отвеснее падали сквозь просветы листьев; тени укоротились до наименьшего предела и снова стали расти. Человек все еще спал, и гиена сторожила его. Птицы утомились, и голоса их смолкли в больших деревьях; муравей раскачивал острые листья травы; шершень, цепляясь за тоненькую ножку цветка, сгибал его; мухи без умолку жужжали; сучья трещали под ногами стремительно бегущего стада ланей.

Часа через два после полудня шакалы, почуяв отвратительный запах гиены, собрались неподалеку, в той же части леса. И они засели в кустах; их алчное беспокойство, их зловещий крик оповестили воронов о предстоящей обильной добыче. Те слетелись целой стаей с громким карканьем; черная туча заслонила свет на прогалине, пока они не уселись на выбранном ими буке. С высоты четырех тысяч метров три ястреба заметили движение воронов и, ринувшись вниз с головокружительной быстротой, разместились на ближайшем дереве.

Эти алчные соперники окружали распростертого Вамирэха со взаимным недоверием друг к другу; ночные животные страстно желали наступления сумерек, дневные со страхом ожидали конца дня. Сперва они оставались в нерешительности, наблюдая друг за другом; затем шакалы отступили, испуганные соседством гиены; внезапный страх разогнал на минуту ястребов. Только вороны оставались невозмутимыми, сильные своей численностью, готовые растерзать врага железными клювами.

Они начали забавляться: восседая с комически важным видом на ветвях бука, вороны затеяли нечто вроде пляски, подвигаясь к оконечности ветви, пока один из них не падал; свалившийся в течение нескольких минут попархивал с ужаснейшим карканьем и снова возвращался на свое место. Их крики и игра вспугнули ночных животных; когда же с шумом, напоминавшим падающий град в лесу, крикуны тучей спустились на человека, гиена отступила, а шакалов охватило смятение…

Вороны все подвигались, в их движениях было что-то неловкое и забавное. В двух шагах от Вамирэха они остановились в сомнении – карканье их прекратилось, и старейшие стали совещаться низкими горловыми звуками, перемежая их движениями, похожими на плясовые. Но Вамирэх пошевелился и заставил воронов отступить – они снова расселись по веткам дерева.

Настало затишье, в котором были слышны только топот гиены и вопли шакалов; потом среди полного молчания послышалось тяжелое хлопанье крыльев, и три ястреба мгновенно спустились на землю. Они вытянули оголенные крепкие шеи с красивым, пушистым белым ожерельем и долго стояли неподвижно, как стражи, приподняв плечи острым углом; их шеи как будто выскакивали из груди; крылья походили на плащ, украшенный бахромой из светлых коротких перьев. Они принадлежали к мощной породе: их распростертые крылья достигали восьми футов; сильные когти, жадно разрывавшие падаль, впивались в живую добычу лишь во время крайнего голода… Обсуждали ли они, насколько смерть близка к человеку, насколько энергия сохранилась еще в его могучих мышцах, в высоко поднимающейся груди, в крепкой шее? Птицы не двигались, но голодные шакалы остановились, и самый старый ястреб направился к белокурой голове Вамирэха.

Волосы, рассыпавшиеся по лицу, наполовину закрывали ему глаза; бледные губы вздрагивали от тяжелого, лихорадочного дыхания; вызывающая усмешка, казалось, поднимала верхнюю губу, между тем как около углов рта лежало выражение кроткой покорности. Полуобнаженное плечо как будто было изваяно из полированного камня; львиная шкура прикрывала грудь, в которой беспокойно трепетало сердце.

Вороны, заинтересованные действиями ястреба, медленно подвигались; шакалы, зевая, закрывали глаза, ослепленные солнечным светом; гиена рыла землю передними лапами; в лесу слышались слабые звуки: тихие крики, чуть слышное пение, шум падения зрелых плодов.

Между тем большой ястреб смотрел в промежуток среди прядей волос, на полузакрытое веко, с видневшимся под ним белком глаза. Хищные птицы выклевывают глаза по инстинкту, и ястреб, приняв это решение, стал медленно приближаться к Вамирэху. За ним последовали и его товарищи, и один из них поставил лапу на обнаженное плечо.

Рука Вамирэха бессознательно передвинулась к этому месту и упала на крыло птицы – в ответ она ударила его клювом по кисти. Ощущение боли возбудило в человеке способность обороны: в полусне он сжал атлетическими пальцами шею птицы… Минуты две скрюченные когти ястреба цеплялись за львиную шкуру, затем наступило удушение, и пальцы Вамирэха, все еще не разгибаясь, сжимали шею уже мертвой птицы. Между тем широкие крылья обоих ястребов, оставшихся в живых, рассекали воздух; они поднялись до верхушек деревьев, поколебались с минуту и через широкий просвет между деревьями взвились к небу.

Вамирэх после сделанного усилия снова впал в забытье и казался настоящим мертвецом – вороны отрядили десять штук из своего числа, чтобы убедиться в том. Оставшиеся на деревьях начали совещаться, перекликаясь резкими горловыми звуками. Десять отряженных воронов тотчас же увидели, что крупная добыча еще не безопасна, но их привлекал мертвый ястреб, и они стали приглядываться к нему. Человек держал его в судорожно сжатой руке. Вороны с величайшей осторожностью своей породы поворачивали птицу и набросились наконец на голую шею; вскоре на ней появилось отверстие, которое они углубили своими острыми клювами, и через несколько минут в руке Вамирэха осталась только голова пернатого хищника. Вороны вцепились разом в добычу и оттащили ее на несколько локтей.

Шакалы сочли этот момент удобным для себя – их бег, сопровождаемый воем и лаем, казался проливным дождем, падающим на листья. Десять воронов поднялись с яростным карканьем, но остальные целыми сотнями кинулись сверху на спины четвероногих хищников, которые поспешили отступить перед неожиданным нападением. Черная стая осталась победительницей и принялась пожирать ястреба.

Гиена перестала рыть землю. Голод, все сильнее терзавший ее внутренности, возбуждал в ней смелость. Она приближалась медленным шагом, низко опустив заднюю часть тела, как животное, привыкшее ползать, вытянув голову и обнюхивая воздух, испытывая с каждой минутой все больший и больший страх. На расстоянии одного прыжка она остановилась, соображая, присматриваясь к горлу человека, подумывая о нападении.

Но у нее недоставало смелости, и она в волнении скребла землю.

Пока она колебалась, возобновилась борьба между шакалами и воронами. Шакалы сделали вылазку, и на этот раз птицы улетели, предоставив им остатки ястреба. Но для шакалов это была скудная добыча. Стройные и гибкие, щуря глаза от света, они осторожно разгрызли кости птицы. Разохотившись, они помышляли о крупной добыче. Гиена не противилась им; по-видимому, обе стороны даже ободряли друг друга. Хохот и завывание смешивались с беготней, прыжками и внушительным оскаливанием зубов.

Ветви кустарников раздвинулись с силой – по лесу послышался треск, как во время бури, и показалась голова мамонта. Прогалина понравилась ему, и он стал раскачиваться всем своим громадным телом, срывая хоботом травинки с резвостью молодого животного; потом он улегся и задремал.

Гиена и шакалы, притаившиеся внутри невысоких кустов вблизи прогалины, разом значительно подались назад, но они испугались не мамонта: другое тяжелое, неуклюжее животное медленно пробиралось сквозь кустарник и выступило на открытое место – это был серый медведь. Мамонт спокойно ждал его приближения. Стопоходящее животное остановилось, вглядываясь в хоботное. Проснувшись в своей берлоге близ реки, медведь был привлечен воем шакалов; теперь он рассчитывал поживиться распростертым на земле человеком и надеялся, что миролюбивый мамонт не помешает ему. В первую минуту его расчет казался верным: мамонт, по-видимому, удалялся; однако на расстоянии десяти метров от человека он обратил на него внимание, повернул хобот в его сторону, приблизился к нему, обнюхал и пристально осмотрел его. Тогда он издал угрожающий крик и направил клыки на хищника. Медведь, охваченный слепой и упрямой яростью, зарычал и встал на дыбы; движение его когтистых лап и широко разинутая пасть говорили о жажде мести. Мамонт ждал противника, подняв хобот и выгибая могучим усилием гигантскую спину…

Это были два мощных зверя. Мохнатые лапы медведя были вооружены огромными когтями, клыки и мускулистые челюсти служили сильным оружием. Он мог, стоя на задних лапах, схватить и задушить противника. Его густая волнистая шерсть не мешала ему в борьбе с хищниками, даже со львом и леопардом; вес его грузного тела оказывал ему пользу; его медленные движения отличались ужасающей точностью.

Но сила мамонта была выше всякого сравнения. Его маленькие глаза, в противоположность глазам медведя, отличались зоркостью; его удивительный хобот превосходил ловкостью и силой руку человека; его загнутые клыки длиной до десяти локтей пробивали и отбрасывали противника, как рога зубра. Все тело его, поддерживаемое четырьмя столбообразными ногами, покрытое пушистой рыжей шерстью и черноватой гривой, казалось подвижным и гибким. В лесах, травянистых степях, в горных ущельях – всюду победоносным властелином травоядных являлся этот вымиравший представитель хоботных животных.

Мамонт первый вышел из выжидательного положения. Издав ужасающий крик, он бросился на своего близорукого, широколапого противника. Медведь уцелел благодаря дереву: он успел взобраться на него достаточно высоко. Тогда мамонт стал расшатывать плечом толстый ствол; медведь не удержался и упал прямо на широкую спину мамонта, причем зубы его вонзились мамонту в затылок, а когти в хрящевую часть ушей. Но толстокожее животное встряхнулось, как будто выходя из воды, и в то же время сильно ударило врага хоботом; медведь свалился и покатился кубарем; мамонт подхватил его, поднял на клыки и отбросил в чащу лиан. Видя, что мамонт снова наступает на него, медведь поднялся на ноги и убежал тяжелой поступью.

Незлобивое травоядное примирилось с этой развязкой и собиралось уже удалиться, как вдруг медведь вернулся и, необдуманно набросившись на мамонта, жестоко укусил его за хобот. Раздался крик боли; мамонт пригнулся к земле и потряс головой. Медведь потерял равновесие и, падая, попал между клыками врага. Мамонт, придерживая его хоботом, вонзил в него клыки и принялся давить его толстыми, столбообразными ногами, пока тот не испустил последнего дыхания. Остервеневший мамонт еще несколько минут продолжал топтать мертвого врага, потом отбросил труп далеко от прогалины. Гиена и шакалы могли теперь утолить голод.

Удовлетворив свою месть, толстокожее животное вернулось к человеку. Оно снова обнюхало его и, остановившись на расстоянии пяти локтей, издало протяжный крик. На этот крик явилась самка с детенышем. Все трое разместились вокруг Вамирэха.

Приближалась ночь. Большая синяя муха доисторических времен искала убежище под листьями; рои насекомых неслись тучами к воде; сверчки снова затягивали свою переливистую песню; муравьи таскали последние соломинки в подземные кладовые; могильщики хлопотливо зарывали труп полевой мыши; голоса птиц замирали в ветвях; вороны давно улетели. Рассеянные красноватые лучи запоздалым светом дрожали на тонких верхушках цветов – они темнели с каждой минутой, освещая местами лишь светлые песчинки, и величавые мамонты спокойными взглядами улавливали эти последние отблески света, тогда как под деревьями раздавались зловещий вой шакалов и хохот гиены, насытившихся мясом серого медведя.

Глубокий мрак спустился наконец на землю и окутал своим таинственным покровом лес и реку; светляки заблестели в кустах; ночные бабочки с мягкими крыльями запорхали в воздухе; за ними пронеслась летучая мышь; послышались вздохи совы в дупле дуба, и раздались торжествующие крики хищников. Не один леопард, не одна стая волков чуяли в эту ночь спящего человека, но никто из них не осмелился потревожить непобедимую семью большого косматого мамонта с выпуклым лбом.

Они оставались вблизи человека вплоть до рассвета, когда Вамирэх вышел из своего долгого оцепенения, посвежевший и окрепший, как после купания в жаркий день. Он поднялся на ноги и попробовал силу мышц своих рук и груди – тут только он заметил удаляющихся мамонтов. Вид их напомнил ему о приключении предыдущего утра, и он произнес вслед громкое приветствие, не подозревая, чем он им обязан. Он понял это лишь несколько позже, наткнувшись в кустах на свежие остатки медведя с размозженными костями, и сердце его наполнилось благодарностью.

Глава двенадцатая

Начальник отряда

Прошло пять дней. Медленно, с частыми остановками продвигались кочевники Востока в свой обратный путь; в состоянии их раненых мало-помалу наступало заметное улучшение. На шестой день они сделали продолжительный привал и надеялись увидеть лагерь своих соплеменников до окончания начинавшейся четверти луны.

Оправившись раньше других, вождь не проронил ни одной жалобы. Бодрый, крепкий старик переносил боль от удара, почти размозжившего ему плечо, как человек, у которого отдельное страдание не отражается на всем организме. Ежедневно утром и вечером он обходил раненых воинов и перевязывал свои и чужие раны, употребляя простые, известные ему средства, предупреждающие воспаление.

Элем покорно следовала за отрядом, но часто переносилась мыслями к гиганту-кочевнику с энергичным и кротким выражением белого лица, с широкими плечами и сильными мышцами; она вспомнила вспышки его гнева, его веселость, выражение ума, светившегося в голубых глазах, его влечение к искусству и к работе.

Ее спутники уже начинали подозрительно относиться к похвалам, которые она расточала Вамирэху в ответ на их расспросы. Один лишь вождь задумчиво и спокойно продолжал расспрашивать ее. Он жадно ловил подробности относительно силы, ловкости, знаний и искусства белокурого человека, а также нравов далекой страны. Враждебные чувства его смягчались как преклонными годами, так и любопытством узнать заманчивую тайну. Он сожалел, что белокурый великан не попался в плен: быть может, ему было известно, до каких пределов простирается лес, откуда течет река, где небо соприкасается с землей…

Обитатели Востока, кочевники и охотники, умели уже извлекать пользу из царства растений, они превращали зерна в муку, из которой приготовляли различные кушанья. Сбор травы на лугах давал им возможность прокармливать стада лошадей и быков, содержавшихся в неволе в огороженных местах; полуукрощенные животные еще не поддавались правильному приручению и служили лишь для употребления в пищу.

Все это, а также и плодородие почвы удерживали восточных кочевников от больших передвижений, доступных западным. В их лесах обитали разнообразные животные – редкие разновидности обезьян, шакалов, оленей вместе с животными холодных степей: мамонтом, медведем, гиеной, зубром, туром и мускусным быком. С наступлением холодов начиналось передвижение обезьян, шакалов, оленей в большие южные леса; летом совершалось обратное переселение.

В травянистых степях Востока азиаты вступили в союз с собаками, огромные стаи которых бродили среди степей. Стойкая и понятливая собака вместе с человеком вела борьбу против крупных хищников, помогала ему охотиться за туром и лошадью, пользуясь за то частью добычи. Подобно человеку, собаки поняли преимущества общежития: у них были свои собрания, своя храбрая армия, свои вожди, поседевшие под невзгодами времени…

Среди кочевых племен Востока старики занимали положение мудрецов. Заглушая в себе дикие инстинкты, они стремились к приобретению знаний и старались проникнуть в тайны природы, отваживаясь даже на объяснение лунных фаз, движения звезд. Благодаря им восточники заключили союз с собаками; они же поощряли попытки приручения некоторых птиц, зверей: тура, лошади, медведя, кабана. Они знали все особенности нрава животных, знали, что одни из них уступают силе, а другие предпочитают смерть угнетению. Они отправлялись на большие расстояния, чтобы посетить племя Дождей, в котором колдун Надда воспитывал пчел, или племя Луны, в котором молодой воин ездил верхом на лошади, или племя Грома, где три медведя жили среди людей.

При этих воспоминаниях вождь жителей Востока еще более досадовал, что ему не пришлось познакомиться с Вамирэхом. Он предпочитал жить в мире с этими белокурыми великанами, смелыми и искусными. Если бы обоим отдаленным народам удалось вступить в общение между собой, они расширили бы область владычества человека. Тогда можно было бы исследовать неведомые места: отверстие великой бездны, родину рогатых слонов, ознакомиться с водяным зверем, с чудовищной змеей, со всем, о чем уже целые века передается в легендах.

Старик взял девушку под свою защиту. Он не только запретил грубо относиться к ней, но и разрешил ей полную свободу. Днем и ночью она могла беспрепятственно ходить, где ей хотелось, опережать своих спутников или отставать от них, и вождь так твердо обуздывал неудовольствие своих воинов, что они не смели противоречить ему. Элем была очень признательна доброму старику.

Оставаясь подолгу одна, она смотрела на эту реку, на эти дружественные воды, по которым ее несла лодка пзанна в течение долгих недель.

На седьмой день ей показалось, что в утреннем тумане, среди камышей, она видит лодку Вамирэха. Это видение неясно промелькнуло вдали, но Элем была убеждена, что действительно видела пзанна. В течение этого дня она несколько раз отставала от своих, то исчезая среди кустарников, то замедляя шаги на высоком берегу реки. Когда наступил час ночного покоя, она не могла заснуть и сквозь полузакрытые веки тревожно всматривалась в ночную мглу.

Глава тринадцатая

Вторичное похищение

Ночью, в то время, когда воины спали, старик наблюдал, как в огне костра стремительно терялась жизнь древесных ветвей. Пламя, как будто наполненное множеством каких-то тонких цветных существ, подпрыгивающих и издающих треск, окрашивается нежно-голубым, светло-желтым и пурпурным оттенками, оно прилегает к пеплу и, вздрагивая, бежит дальше; поднимаясь и волнуясь, оно проходит по сучьям, исчезая там, где начинается дым. И в пламени виднелись старику тысячи причудливых образов: гроты, леса, большие светящиеся озера, целый летучий мир, то разгорающийся, то потухающий от каких-то неведомых дуновений, – мир, то исполненный гневом, то смиряющийся, то снова свирепеющий, то укрощающийся, и все-таки страшный, поглощающий целые леса и возникающий от руки ребенка.

– Привет тебе, огонь! – произнес обитатель Востока. – Ты прекраснее волны, враждебной тебе; ты приятен земле, которую оплодотворяешь, и человеку, которого согреваешь своей лаской!

Он погрузился в грезы… Быть может, он предчувствовал великое чудо будущего – эпоху обработки металлов. Он знал, что частицы земли или камня расплавляются в огне и что в пепле находили иногда небольшие твердые слитки. Каждый, на чью долю выпадали такие находки, хранил эти застывшие капли металла. Они были различных цветов – желтые, серые, белые. Ударяя по ним камнем, им можно было придавать разнообразные формы и сплющивать в тонкие пластинки, но хрупкие пластинки легко ломались и гнулись, и тогда никому еще не приходило в голову видеть в них соперников камня, кости и рога.

– Огонь течет в наших жилах, – шептал старик, – вот почему из наших уст исходит пар, как из костра, заливаемого водой.

Эта мысль наполнила его сладостным и горделивым чувством; душа его как будто расширялась от созерцания ночи. Свет костра затемнял звезды, но на небосклоне, у реки, они сверкали во множестве.

– Огонь луны и огонь звезд так же холоден, как и взор человека…

Он умолк. Ночной шум леса доносился слабее. Где-то вдалеке рычал лев, и его сильный голос как будто исходил из бездны или звучал как горное эхо – столько в нем было величия и мощи. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветра. На светлой поверхности реки обрисовывались темные массы листвы; какая-то тревога чувствовалась во мраке.

Трепет охватил старика, созерцавшего природу. Он приподнялся, и пламя костра осветило всю его коренастую фигуру. Его беспокоила Элем, лежавшая с широко раскрытыми глазами, и он стал прислушиваться. Из глубины мрака доносился легкий шорох, как от ползущего животного; вслед за тем послышался шум быстро колеблемой листвы, и раздался короткий, сухой удар, как будто камня о камень.

– Вставайте! – крикнул старик, натягивая лук по направлению к подозрительному месту.

Но в эту минуту стрела вылетела из-за деревьев, едва не задев головы вождя, и воины не успели еще подняться с земли, как Вамирэх одним прыжком очутился вблизи костра. Старик, в свою очередь, пустил стрелу, но она исчезла слева от пзанна. Тот, уже подняв палицу, готов был сокрушить своего противника, когда Элем с умоляющим видом стала между ними. Великан-охотник быстрым движением обратился в сторону, где еще лежали воины, и его взгляд ясно говорил, что он убьет первого, кто осмелится напасть на него. Видя себя побежденными, обитатели Востока не трогались с места. Старик-вождь без страха смотрел на вторгшегося врага. Он знаком велел своим подчиненным не трогаться с места.

– Говори, – сказал он, обращаясь к Вамирэху. – Отдай предпочтение справедливости перед насилием!

Вамирэх понял, что от него зависит назначать условия; он жестами дал понять, что хочет взять Элем.

– Иди! – сказал старец, обращаясь к девушке. – Но зачем брать силой дочь нашего племени? – прибавил он Вамирэху. – Пусть твоя кровь смешается с нашей, пусть мир соединит сыновей света с человеком неведомых стран.

Элем с ласковыми словами взяла руку Вамирэха и подвела его к старику. Он покорно следовал за ней, покоренный торжественным и серьезным тоном обитателя Востока; но в эту минуту за его спиной три воина разом встали на ноги, испуская крики воодушевления. Вамирэх принял это за злой умысел и, схватив Элем, бросился бежать. На некотором расстоянии он остановился.

– Лживый старик, – крикнул он, – твой голос напевает о мире, а твой дух желает войны! Вамирэх презирает тебя.

Натянув свой лук, он прицелился; Элем снова помешала ему – стрела, уклонившись, исчезла в ночном мраке. Когда противники Вамирэха схватились за оружие, он успел скрыться вместе с Элем. Опечаленный вождь не допустил преследования:

– Не бегите навстречу смерти… Он не понял моих слов, и ваши крики испугали его.

Новые сучья были брошены в костер; когда пламя ярко разгорелось, воины снова улеглись, огорченные несчастной случайностью, тем, что их простодушная радость, не понятая чужестранцем, уничтожила мудрые планы вождя.

Глава четырнадцатая

Подкрепление

Заря уже загоралась над лесом, а старый вождь все еще не принял никакого решения. Теперь уже нельзя было надеяться на победу в борьбе с рыжеволосым врагом: в открытом бою перевес останется на его стороне благодаря превосходству его силы; его осторожность сделает бесполезной всякую засаду. Не было времени достать и подкрепления у своих племен. Узнать, где лежит страна неприятеля, и потом, по возвращении, вести туда целое войско? Но разве не могло бы встретиться на пути какое-нибудь неодолимое препятствие? Да и есть ли где-нибудь конец этому лесу?

Долго длились его молитвы и обряды – в этот день он искал ответа на свои вопросы и в потухающем пламени костра, и в причудливых очертаниях сучьев, но он не говорил ни слова: мудрость восточных племен требует, чтобы осторожный вождь действовал не сообразуясь с прихотливыми желаниями неопытной молодежи. Он поднял с земли свое оружие, исследовал направление тени и полет некоторых птиц и велел своим спутникам следовать за собой.

Вскоре все увидели, что идут по направлению к югу. Перед ними расстилались обширные равнины, заканчивавшиеся высокими холмами, бесплодные местности, куда проникали немногие: это были владения собак. Несколько восточнее, на расстоянии шестидневного перехода, можно было бы достигнуть дружественных племен. Молодые воины изумлялись, но молчали. День прошел в ходьбе, прерывавшейся непродолжительными остановками. Движение продолжалось до вечера в том же направлении. Ночлег был тяжелый: ужаснейший ливень разразился над лесом часа за четыре до зари. Костер потух, промокшие люди, с которых струилась вода, дрожали от каждого дуновения ветра. Пришлось построить шалаш, и день давно уже настал, когда они двинулись дальше.

Все четверо смотрели сурово и молчали. Что-то мрачное было и во всей природе; дождь пронизывал густую листву, ноги вязли в глинистой почве. Звери бродили по лесу, угрожая нападением: стая волков издали двигалась по следам путников в ожидании их близкой гибели, повиснувшие на ветвях змеи попадались все чаще и чаще. Приближение зимы усилило алчность животных – приходилось оспаривать у волков убитую самку оленя. Тоска по хижинам и пещерам закралась в сердце обитателей Востока.

Вторая ночь была особенно холодна. К счастью, они открыли в лесу укромное местечко, в котором им удалось развести огонь. Рано утром они снова пустились в путь; мох деревьев, полет птиц, направлявшихся к равнинам, помогали им держаться должного направления. Но они были в нем уверены менее прежнего и остановки делали чаще. Молодые воины обменивались украдкой мрачными взглядами; они упорно смотрели в сторону востока. Прошло около восьми часов, тогда они начали перешептываться друг с другом – дух возмущения, по-видимому, поднимался в них.

Между тем старик все шел так же быстро и горделиво. По временам он говорил вслух сам с собой, даже смеялся с каким-то одушевлением. Этот проницательный первобытный человек был как будто одарен двойным зрением, пророческим внутренним голосом.

Среди дня солнце проглянуло из-за облаков. С земли поднялся туман, теплый, пропитанный каким-то нежным ароматом. Старик простер руки к светилу и громко проговорил молитву, потом он обратился к своим спутникам:

– Кто имеет право уклониться от повиновения? Если Совету нужна твоя хижина, ты должен отдать хижину; если ему нужна твоя рука, ты должен отдать руку; если ему нужна твоя жизнь, ты должен отдать жизнь. Разве я, несмотря на свою старость, не сильнее и не предусмотрительнее вас всех? Время не убелило еще ваших волос, и духи еще не говорят с вами. Смирите вашу гордость, или на вас обрушатся великие бедствия!

Раскаяние и ужас наполнили сердца молодых воинов – они упали ниц, еще раз покоренные силой мудрости и опыта. Вождь объявил им, что в сумерки они достигнут опушки леса, – это подтверждалось встречами с крупными четвероногими, любящими равнину. Азиаты бодро продвигались вперед, несмотря на дождь и на дремучий лес, в котором во множестве бродили ночные звери. Шесть волков пали, пронзенные отравленными стрелами, остальные рассеялись – человек снова чувствовал себя владыкой.

Однако потоки дождя падали с небес все сильнее; порывистый ветер точно бросился на деревья; встревоженные животные показывались из тьмы леса, и истомленные путники снова приняли жалкий вид. Волки собрались в стаи, в лесу слышнее раздавался хохот больших гиен. С приближением вечера враждебные звуки ненавидящих человека существ усилились. Воины пустились бежать. За ними раздалось прерывистое дыхание волков; ветер застилал глаза, поднимая тучи сухих листьев. Покров ночи быстро спускался на землю. Вождь остановился.

Волки, сверкая глазами, тесно смыкали свой круг, они завывали, оскалив острые клыки. Стрел оставалось немного; о разведении огня нечего было и думать. Приходилось идти ночью, с бесконечными предосторожностями. Впрочем, опушка леса обещала избавление. Медленно, удерживая волков на известном расстоянии ударами дротиков, азиаты продолжали путь…

В девятом часу после полудня перед ними открылась прогалина, выходившая на равнину. Вождь шел позади всех; он мог еще сопротивляться и отбиваться от стаи волков, хотя силы уже начинали изменять и ему.

Торжествующий крик воинов встретил отклик: вдали раздался лай собак. Волки завыли в величайшем смятении – послышался треск в кустах, шум от множества невидимых тел, внезапные взвизгивания, и побежденные волки обратились в бегство, оглашая воздух яростным воем и предсмертными стонами.

Тогда обитатели Востока спокойно приблизились к границе леса – там их ожидали союзники-собаки, собравшиеся в отряд под предводительством своего вождя.

Глава пятнадцатая

Дождь

Приближался период летних дождей, ежегодно застилавший густыми тучами небо. В это время ветер свежел, холод нередко убивал цветы и плоды на деревьях, и зерноядные погибали во множестве от наступавшего затем беспощадного голода. Реки и ручьи выступали из берегов. Человек, скрывшись в пещерах гористых мест, обеспечив себя съестными припасами, проводил время в изготовлении инструментов и оружия.

Вамирэх, предвидя наступление этого тяжелого времени, работал веслом с утра до вечера.

Элем, покорная, побежденная, помогала ему. После вторичного похищения дочь неведомых стран Востока согласилась стать женой обитателя Запада.

Их пищу составляло жареное мясо оленя. Они добывали себе дикие плоды, свежие коренья и яйца из запоздалых гнезд. Чтобы защититься от потоков проливного дождя, они ставили опрокинутую лодку на четыре подпорки, и она служила им крышей; шкура пещерного льва укрывала их с внутренней стороны, а с остальных сторон ограждали большие ветви.

Звуки падающего дождя, неумолкающий шум леса – все говорило о близости зимы. Наступили первые холода. Вамирэх отдал свою теплую одежду Элем и весь дрожал от холодного ветра. Утро следующего дня пошло у него на поиски животного с пушистой шкурой. Ему удалось подкараулить медведя и пронзить его дротиком в самое сердце. Мозг этого животного вместе с головным и спинным мозгом северного оленя был употреблен на смазку кожи, тщательно выскобленной и освобожденной от жира и сухожилий.

С тех пор им обоим было тепло во время ночного отдыха. Элем была довольна таким удобством, но Вамирэха тревожило приближение времени больших дождей. С его наступлением лес делался опасным. Хищники становились тогда смелее; стаи голодных волков настойчивее нападали в лесной чаще. В постоянных битвах с хищными зверями оружие скоро было бы сокрушено. Пришлось бы в течение целых недель оставаться в какой-нибудь пещере, чтобы изготовить новые дротики и остроги, переносить суровый холод ночей во временных, наскоро построенных шалашах или жестокий ливень под открытым небом.

Если начало дождливого времени окажется не слишком холодным, можно надеяться достигнуть больших пещер к концу июля, но для этого приходилось спешить, находиться в пути целые дни. Вамирэх так и делал: с утренней зари до вечернего сумрака его мощная рука не покидала весла. К несчастью, челнок получил повреждение, и пришлось потерять три дня на тщательное исправление его. Наконец лодку снова опустили в воду. Вздувшаяся река уже окрашивалась илом и заливала наиболее низкие берега. Лодка двигалась с трудом, и приходилось держаться ближе к берегу; плывшие по реке стволы больших деревьев угрожали челноку; движение его затруднялось спутанными водорослями.

Элем проводила большую часть дня закутавшись в мех, убаюкиваемая шумом падающей воды. Приготовление пищи составляло ее главное занятие. Для утоления голода причаливали в каком-нибудь заливе. Припрятанный запас хвороста служил для разведения огня, достаточного, чтобы зажарить кусок оленины, какую-нибудь водяную птицу или рыбу, мимоходом убитую острогой.

Сухой и холодный климат европейских степей в ту эпоху, хотя и более мягкий на юго-востоке, отличался быстрым наступлением холодов раньше осеннего равноденствия. Благодаря этому начинались переселения обезьян, ланей, шакалов, грызунов и болотных птиц. Обезьяны тогда передвигались к югу, мамонты, напротив, появлялись в большом количестве, предки же индийского слона спускались с гор.

По временам, когда на берегу реки появлялось стадо переселявшихся ланей или шакалов, Вамирэх на минуту опускал весло; с особым восхищением он следил за передвижением обезьян в каком-либо узком проходе или вблизи островов, где они имели возможность перебираться на другую сторону по вершинам деревьев. Он смотрел, как они с отчаянным криком раскачивались на ветвях и, сделав прыжок в двадцать локтей, опять хватались за ветку и прыгали снова. На лицах их появлялись гримасы, как бы под влиянием мысли. Движения их вполне напоминали жесты человека, когда они потирали себе лоб или, сидя, очищали пальцами и зубами какой-нибудь плод. Их правильно закругленные уши, глаза с прямым взглядом, ловкость, разумность движений – все это приводило Вамирэха в восторг.

Однажды какая-то рассерженная самка сбросила своего детеныша на траву. Раненая обезьянка напрасно испускала жалобные крики – все обезьяны безучастно проходили мимо нее, никто, по-видимому, не хотел обременять свой отряд инвалидом. Растроганный этим зрелищем, Вамирэх подбежал и поднял маленького зверька, стонавшего, прижимая руки к груди. Очутившись в тепле, видя вблизи себя плоды, обезьянка успокоилась. Она полюбила спать на коленях у Элем, взбираться на плечо к Вамирэху, черпать рукой воду, сердиться на свое отражение в реке. Один вид этого подвижного прихотливого зверька наполнял радостью сердце Вамирэха.

Не была ли это порода людей-карликов? Он расспрашивал по этому поводу Элем, но та знала только, что никому не известно, есть ли у них язык, и что живут они, как животные. Вместе с тем она рассказывала о лесном человеке, строящем шалаши, и Вамирэх вспомнил о странном существе, встреченном им недавно, с глазами янтарного цвета, с редкими волосами и мохнатым телом.

Однажды в тот час, когда дневной свет окрашивается неуловимым алым отблеском, сопровождающим закат величественного светила, Элем внезапно вскрикнула, и весло Вамирэха опустилось. На правом берегу реки появились люди. Они были небольшого роста, сутуловатые, и их некрасивые лица несли как бы застывшее выражение печали и приниженности. Тонкие пряди черных волос спускались у них до подбородка. Они были вооружены только палицами.

– Это червоеды, – с отвращением произнесла Элем. – Летом они бродят по лесам и питаются слизняками, скрытыми в раковинах; во время дождей они доходят до морского берега, и ни одно из священных племен не терпит их соседства.

Вамирэх с любопытством смотрел на червоедов, на их выдающиеся челюсти, покатый лоб, переходящий в выпуклые надбровные дуги, несоразмерно большой, тяжелый затылок. При ходьбе их бедра не сгибались, и они должны были опираться на палицу, чтобы придать своей походке больше твердости. Они разыскивали теперь среди водяных растений коренья и плоды с семечками; каждый складывал свою добычу в общую кучу, находившуюся перед вождем. Еще на пути они набрали одностворчатых раковин, съедобной зелени, и куча была уже значительных размеров. Вскоре все собрались вокруг вождя, и он разделил между ними поровну всю добычу.

– Они любят справедливость! – произнес довольный Вамирэх.

Увидя, что червоеды разводят огонь, он, уступая голосу сердца, направил к ним челнок, приветствуя их дружескими жестами.

В первую минуту они встревожились, но скоро успокоились, увидев малочисленность приближающихся людей. Они молча и серьезно рассматривали рослого кочевника и его спутницу. Их поразил огромный рост человека, никогда не виданный ими на Востоке, но они скоро почувствовали к нему симпатию, относясь с видимым недоверием к Элем, в которой узнали тип своих жесточайших преследователей.

Среди червоедов не было женщин. Женщины, по обыкновению, следовали беспорядочной толпой, отдельно, на большом расстоянии от мужчин, и встречались с ними лишь изредка. Это была раса побежденных. Они отодвигались в бесплодные степи или в глубину лесов; слишком слабые и плохо вооруженные для охоты на проворных лесных зверей, они все более и более переходили к растительной пище, искусно разыскивая под землей клубни, распознавая съедобные стебли и корни, собирая запасы из семян арбузов и подсолнечников; они жадно набрасывались на слизняков и занимались скудной рыбной ловлей по берегам морей, где проводили зиму.

Благодаря природной доброте жизнь каждого отдельного лица считалась драгоценной для всех; при дележе добычи соблюдалось строгое равенство, и каждый жертвовал собой для спасения собрата из когтей хищного зверя. И они сохраняли еще власть над львом, медведем, леопардом и даже над людьми низших рас. Но короткоголовые охотники плодородных степей внушали червоедам величайший страх: им приходилось видеть, как их братья тысячами гибли под стрелами и дротиками этих охотников.

Червоеды никогда не подходили к вражескому лагерю ближе чем на шесть дней пути и избегали даже встречи с отдельными группами своих недругов.

Вамирэх привлек их простодушным смехом и великодушием, с которым предлагал съестные припасы, находившиеся в лодке: ломти оленьего мяса, куски осетрины, утиные яйца. Все это было тщательно разделено поровну между всеми, к большому удовольствию пзанна. Но он удивился еще больше, когда, подарив вождю лисью шкуру, увидел, что тот с серьезным видом разрезал ее на мелкие части и раздал по кусочку каждому из соплеменников. Громкий смех Вамирэха и попытки его объяснить всю нелепость подобного дележа вызвали со стороны червоедов некоторое недоверие; еще заметнее был ужас, какой им внушала Элем, и так как она испытывала к ним отвращение, то Вамирэх хотя и с сожалением, но решил расстаться с ними.

Он снова сел в лодку, но, отъехав достаточно далеко, спрятался в камышах и оттуда долго еще следил за червоедами, произнося вполголоса какие-то восклицания. Он видел, как они подбавили сучьев в костер и разместились кругом; как потом построили из ветвей легкий шалаш; как туда укрылся их вождь, а сами они уселись под открытым небом на корточки и, уперев локти в колени, закрыв ладонями лицо, заснули.

Вамирэха охватило чувство глубокого сожаления к судьбе этих низших братьев. Пока он высаживался на берег, слова, полные грусти, срывались с его уст. Он был мрачен во время ужина и поздно уснул в ту ночь. Поднявшись на другой день до зари, он наблюдал отправление в путь червоедов. Он видел, как они переправлялись вплавь через реку и исчезали по направлению к востоку. Когда они скрылись из виду, он разбудил свою спутницу и спустил челнок в воду.

Прошло четыре дня трудного пути. В четвертую ночь разразился страшный ураган: деревья валились с треском; на реке вздымались огромные волны; лес трепетал до основания. Укрывшись под навесом скалы, Вамирэх спал мирно и спокойно. Элем провела ночь в молитвах в обращении к Неведомому. В лесу раздавались свист и неясные крики, похожие на призывы; верхние ветви низко пригибались к земле.

К утру гроза утихла. День наступил ясный, среди облаков показалось солнце, и, пропитанный теплой влагой, лес ожил. По широкой спокойной поверхности многоводной реки, помутневшей от ила, неслись обломки ночного погрома. Рыбы, поднимавшиеся весной вверх по реке, теперь спускались к морю. Они плыли целыми стаями, близко у поверхности воды. Утомленная Элем спала; Вамирэх с радостным сердцем работал веслом, направлял лодку к далекой родине.

Он весь превратился в напряженное внимание, всем существом как бы ушел в жизнь воды и воздуха. Всплески воды и ласкающее прикосновение воздуха погружали его в забытье, перед ним вставали образы отца, матери, его мужественного брата Куни, его сестры, прыгающей, как козочка; он видел себя среди них, представлял свои будущие разговоры с ними.

Около шести часов пополудни обнаружилось тревожное явление, приковавшее все внимание охотника.

Глава шестнадцатая

Тревога

На берегу реки стали показываться быстроногие, легкие на ходу животные – лани, олени, лоси, полные смятения. Они мчались огромными стадами, охваченные паническим страхом, свойственным травоядным, и вплавь перебирались через реку. К концу дня число их еще более возросло; среди них уже виднелись лошади и туры.

Вамирэх, пораженный этим странным бегством, тщетно искал для него какого-либо объяснения вроде пожара или переселения. Он перестал грести, Элем шептала заклинания. Бег животных все усиливался. За оленями, быками и лошадьми следовали волки, шакалы и лисицы. Дрожавший кустарник показывал, что бегут и более мелкие животные – зайцы, хорьки, куницы и выдры. Наконец появились плотоядные: гибкие пантеры, тяжело ступающие медведи. Вдали раздавались крики обезьян, возвещавших опасность, подобно неусыпным часовым; крики неслись как шум урагана в вершинах деревьев, достигали реки и замирали в неведомой дали.

Наступала чудная ночь – ничто не предсказывало ни грозы, ни другого воздушного явления, но бегство животных, как чудовищная стихийная сила, возбуждало нервы, предвещая что-то ужасное. Все голоса, раздававшиеся в тихий час заката, звучали необычайным страхом, заражая им окружающих.

Вамирэх понял, что это не страх животных перед природой, а ужас, внушаемый им другими живыми существами, что это бегство слабых перед сильным врагом, бессилие одной породы перед другой, взявшей верх.

Однако необходимо было оградить себя от крайней опасности, укрепиться так, чтобы избегнуть возможности быть раздавленными слепым натиском травоядных, продолжавших свой бег среди мрака. Вамирэх заметил посередине реки небольшой остров, заросший ясенями; он направил туда лодку и развел там легкий огонь из хвороста. Таким образом, он очутился в безопасности от неожиданного нападения и в положении, достаточно удобном, чтобы видеть все происходящее вокруг.

После ужина он и его спутница даже не думали о сне. И вверх, и вниз по реке по-прежнему стремился поток животных. Одни отваживались переправляться через реку, другие бежали вдоль берега; в этом последнем движении всего любопытнее было то, что оно совершалось в двух направлениях: животные, выбегавшие из леса налево от острова, направлялись по течению реки, а выбегавшие направо поворачивали вверх по реке, как будто целью их было избегнуть полосу леса, которая тянулась напротив острова.

Глава семнадцатая

Червоеды

Червоеды шли по направлению к большому озеру. Вообще они были угрюмого нрава, но добывание съестных припасов, в особенности утром, располагало их к веселости. Они рассыпались в разные стороны, и так как каждый имел право на все, что собрал утром, то всякая удачная находка сопровождалась восклицаниями: они с детской радостью показывали друг другу свою добычу – трюфели, улитки, сахаристые корни зонтичных растений, кисловато-сладкие плоды.

Длинные космы черных волос, выдающаяся нижняя часть лица, пучки волос на щеках придавали им сходство скорее с собакой, чем с человеком. Короткие руки, сдавленная с боков грудь, смех, напоминавший собачий лай, еще более усиливали это сходство.

Блуждая по обширным лесам, гоняясь друг за другом среди зарослей, двигаясь с согнутой спиной, а иногда и на четвереньках, червоеды инстинктивно угадывали направление пути. Их язык, ограничивавшийся несколькими звуками, мог выражать только страх, радость, голод, жажду. Для выражения других ощущений и желаний они пользовались знаками; иногда же понимали друг друга как-то инстинктивно, каким-то необъяснимым чутьем.

Старики руководили ими без суровых мер: двое управляли передовым отрядом разведчиков, третий, самый старый, замыкал шествие. Проходя через места, где обитали крупные хищники, вожди пронзительным криком собирали всех вместе. Тогда сознание крепкой связи между собой возбуждало в них храбрость, и они без страха, с одной палицей, нападали на медведя или леопарда.

После полудня они собирали добычу для всех и съедали ее вечером перед сном. Каждый приносил свою часть, не прикоснувшись к ней. Дележ происходил около ручья или источника; после умеренной еды и питья они погружались в спокойный сон.

Они всё шли. Наполненный влажностью лес прикрывал их своей тенью. В них было что-то серьезное и вместе с тем ребяческое – их внимание постоянно чем-нибудь отвлекалось, их жалкий смех ежеминутно вспыхивал и замирал, как блуждающие огоньки на болоте; вся жизнь червоедов состояла из кратковременных волнений, зачатков мысли, едва обозначавшихся воспоминаний и соображений. Дождь ли падал на их крепкие головы, холодный ли ветер хлестал их сзади, терновник ли раздирал до крови их ноги, паразиты ли тысячами терзали их кожу – они все переносили терпеливо. В них жила покорность, переходившая по наследству от поколения к поколению.

С тех пор как появился длиннорукий человек, они в течение веков уже не развивались более, а лишь поддерживали свое существование. На их долю уже ничего не оставалось – вся земля, казалось, отталкивала их. Природа как бы старалась защитить их, утолщая кожу, покрывая шерстью грудь; круг враждебных рас смыкался около них все теснее, и не было никакого сомнения, что эта несчастная порода людей недолговечна.

В полумраке перелеска им встречались товарищи по переселению, которым они давно уже отвыкли причинять зло. Это были многочисленные стада оленей и шакалов, направлявшиеся к югу, и грызуны, двигавшиеся к западу. Они приветствовали возгласами протяжный крик миролюбивого восточного слона и ржание лошадей мелкой породы с большим ртом, воинственные табуны которых перерезывали им путь.

Во вторую ночь их странствования, когда вождь спал в хижине из древесных ветвей, а присевшие на корточки вокруг догоравшего костра червоеды ежились от холода, вдруг раздался крик, поднявший всех на ноги. Звук, означавший появление льва, облетел червоедов, и зубы их застучали от страха.

Но вождь собрал вокруг себя наиболее смелых, а затем и прочие окружили его, держа наготове свои дубины. В пространстве, освещенном костром, показался грозный лев и остановился на минуту перед воинственными криками людей.

Однако потому ли, что охота льва была неудачна, или он предпочитал мясо человека всякому другому, но он присел, сделал чудовищный прыжок и бросился на толпу людей. Они подались назад и разомкнули свои ряды, следуя тысячелетней тактике; вслед за тем более пятидесяти палиц опустились с размаху на череп, морду, глаза и спинной хребет зверя. Лев попятился, приподнялся и тремя ударами когтистых лап опрокинул четверых противников. Остальные, воодушевленные битвой, стали смелее – палицы еще стремительнее обрушивались на окровавленную морду животного, силач отряда одним ударом размозжил переднюю лапу, и в то же время десять ударов других смельчаков разбили задние ноги. Побежденный лев попытался уползти, но червоеды заградили ему дорогу. Они все разом накинулись на него, и в то время как одни его держали, другие старались его задушить. Это удалось им не вдруг, и на долю многих достались страшные удары, пока наконец вождь не воткнул глубоко свою палицу в разинутую пасть – лев захрипел, и тогда ожесточенные враги окончательно добили его.

В этой битве двое лишились жизни, а пятеро были тяжело ранены. Червоеды долго оплакивали своих мертвых товарищей и затем оставили их в лесной чаще; раненые же были окружены заботой. Когда с наступлением зари червоеды снова пустились в путь, наиболее пострадавших они понесли на руках. Несмотря на потери, они все-таки гордились победой над грозным врагом и радостно несли свои палицы, обмениваясь жестами гордого торжества.

Лес производил на них теперь более приятное впечатление. Их босые ноги быстрее двигались по земле; корпус стал держаться почти прямо; глаза этих обездоленных существ блестели. Несомненно, что сознание возможности победы, самый ничтожный успех благотворно действовали на них, но победы их распространялись только на животных; страх перед короткоголовыми даже на дальнем расстоянии действовал крайне болезненно, заставлял их съеживаться, цепенеть и замирать.

С ранней утренней зари и почти до полудня они шли без всяких приключений. В лесу им попадались лишь безвредные животные. Солнце согревало сочную траву прогалин. Солнечные лучи проникали в самую глубокую чащу и всюду пробуждали жизнь. Червоеды даже запели от радости, которая чувствовалась всюду.

В полдень передовой отряд, состоявший из пятнадцати человек, внезапно очутился в большом дубовом лесу, где росло множество трюфелей. Лес изобиловал кабанами, которые убегали от человека, и легионы мух носились над трюфельными местами. То продвигаясь вперед, то останавливаясь для откапывания трюфелей, передний отряд увидел семью больших обезьян. Эти обезьяны почти никогда не нападали на червоедов, они питали к ним как бы братское чувство, и червоеды видели в них ценных помощников в борьбе с медведем и животными кошачьей породы.

На совещании червоеды решили послать небольшой отряд к обезьянам, чтобы уверить их в своих миролюбивых намерениях. Посланные радостными криками и доброжелательными знаками привлекли к себе внимание обезьян. Те были в первую минуту поражены, но вскоре узнали союзников – они дали это понять величественными жестами и медленным приближением к ним. Через несколько минут люди и обезьяны сошлись. Червоеды стали предлагать обезьянам трюфели, семечки и съедобные листья. Обезьяны с удовольствием приняли все это, так как они питались той же пищей, что и червоеды.

После этого друзья долго наблюдали друг за другом в глубоком молчании. Червоеды первые стали смеяться и завели игры, а обезьяны все еще оставались серьезными. Однако у одной из них мелькнуло какое-то отдаленное воспоминание, вызванное сходными обстоятельствами. Она с трудом начала объяснять его. Червоеды, наклонившись к ней, слушали, не понимая, в чем дело; то же воспоминание ожило и у остальных обезьян, и они присоединились к своему товарищу в попытке что-то объяснить червоедам, – это еще более усилило недоумение червоедов. Наконец одна из обезьян стала собирать сучья и показывать жестами, как поднимается пламя. Тогда червоеды поняли, что речь идет об огне. Вождь их с гордостью извлек искры из двух кусков сухого дерева. Когда показалось пламя и запрыгали желтые и синие языки, обезьян в первую минуту охватили испуг и смятение, а червоеды громко смеялись.

Они расстались друзьями; червоеды направились на восток, а обезьяны повернули к югу. На прощание они обменялись подарками: червоеды дали обезьянам палицы, а те одарили их яйцами, похищенными из самых высоких гнезд.

Спустя несколько часов после разлуки червоеды заметили первые признаки бегства животных, которые потом так встревожили Вамирэха. Сперва это были обычные посетители той местности – большерогие олени и кабаны, поэтому появление их не внушило большого беспокойства червоедам, но через несколько часов они увидели других переселявшихся животных, двигавшихся огромными стадами. Тогда и червоеды повернули назад, охваченные паническим страхом.

Глава восемнадцатая

На острове

Элем и Вамирэх разговаривали друг с другом в ожидании развязки необычайного события. Основные понятия языка короткоголовых он уже понимал и находил выражение для них. Но он напрасно расспрашивал обитательницу Востока о том, что происходило теперь. В своих воспоминаниях она не находила объяснения. В ее суеверном уме мелькали древние предания о каком-то водяном звере, изгоняющем из лесов всех одушевленных существ, чтобы водворить там человека. Животные были спасены рогатым слоном, царящим в горах; змей, соперник водяного зверя и враг человека, напустил на него питающихся червями нечистых существ, которые должны быть уничтожены священными племенами…

Эти рассказы мало говорили уму Вамирэха и даже возмущали его. Разве человек не живет мясом животных и разве степь и лес не были бы жалки без них? Кроме того, он не в силах был представить себе невидимое существо. Его сомнения несколько поколебали веру Элем, но она все-таки продолжала лепетать слова молитв, ограждая религиозными обрядами себя и своего спутника.

Внимательно глядя на реку, они ждали наступления ночи. Она постепенно приближалась. В сумраке двигались бегущие животные; резкими линиями обрисовывались их черные тела, круглые или вогнутые, щетинистые или гладкие спины, тонкие и продолговатые или толстые и широкие головы, остроконечные рога оленя, широковетвистые развилины рогов лося, волнующаяся грива лошади, гибкое, змеевидное туловище выдры, тяжеловесная горбатая спина медведя…

Когда надвинулась ночь и мрак постепенно поглотил деревья и реку, наступило затишье. Бегущие животные появлялись реже и реже; вскоре уже не стало видно никого, кроме медленно двигающихся насекомоядных или червеобразных хищников, бежавших из своих недалеких жилищ. Однако напряженное внимание Вамирэха и Элем помогло им уловить отдаленный шум, похожий на завывание волков или плаксивый крик шакалов.

Почти в то же время на высоком берегу появилась многочисленная толпа червоедов. Покрытые грязью и кровью, согбенные, они, казалось, были в полном изнеможении. Они несли на руках множество раненых; не видя возможности переправиться с ними через реку, они приходили в отчаяние. Разведчики заднего отряда ежеминутно выбегали из-за прикрытия, жестами выражая тревогу, но никто не двигался с места, никто не думал переправляться без раненых, и многие мужественно держали палицы наготове для последней борьбы. Тогда Вамирэх вскочил в лодку и направился к ним.

Червоеды узнали белокурого великана, встреченного ими четыре дня назад, и выразили большую радость. Другие, обессиленные усталостью, тупо смотрели на приближающегося человека. Он причалил к берегу и знаками дал понять червоедам, чтобы они двух раненых перенесли к нему в лодку. Те из них, которые помнили его, сознательно исполнили его приказание; другие просто отдавались на волю судьбы. Вамирэх раз пятнадцать переправлялся и возвращался, пока не перевез всех раненых на остров, куда остальные червоеды добрались вплавь. Вамирэх разделил с ними свои съестные припасы. Он убил стрелами трех бежавших ланей и лошадь мелкой породы с большим ртом. Червоеды, успокоившись, отправились разыскивать добычу и, по указанию охотника, сняли с животных шкуру. Вамирэх чувствовал к ним жалость и огорчался, видя отвращение к ним Элем. Он старательно принялся перевязывать им раны, затем разместил на ночлег наиболее уставших и, только покончив с этим, направился к Элем, наблюдавшей на другом конце острова за всем происходившим.

Они стали разговаривать шепотом. Элем предлагала тотчас же ночью подняться вверх по реке, но Вамирэх не соглашался, ссылаясь на вчерашний ураган, на вырванные деревья, несущиеся по реке и могущие разбить лодку; он указывал и на червоедов, находившихся под его покровительством. Элем покорилась. Она поместилась в лодке, под покровом медвежьей шкуры. Сам Вамирэх остался на страже, поддерживая огонь, доканчивая очистку убитых животных, разрезая их на части и поджаривая для сохранения впрок.

Ночной мрак все окутывал кругом – едва можно было различить берега. Время от времени Вамирэх прислушивался внимательнее. Прежний странный шум, раздававшийся то справа, то слева, теперь становился определеннее. Порой он замирал, но вслед за тем слышался ближе. Легкий ветерок шумел в листьях; отражение пламени костра колебалось на гребнях волн; временами слышно было, как кто-то бросался в воду, слышалось дыхание пловца; потом снова наступала тишина под звездным безлунным небом.

Наконец на опушке леса показался человеческий силуэт и опять отступил в тень; в ту же минуту вода глухо заволновалась как бы от множества плывущих тел, в воздухе пронесся шум, напоминающий бурю, послышался громкий лай, усиленный эхом, и поток жизни и шума внезапно нарушил безмолвие мрака.

Элем в величайшем смятении подбежала к Вамирэху и прошептала какое-то слово, неизвестное пзанну: она узнала голос собак больших бесплодных равнин. Червоеды также проснулись, и все при свете костра разыскивали Вамирэха. Высокий, исполненный достоинства, он старался проникнуть взглядом в ночной мрак, чтобы узнать, какая опасность заставляет трепетать Элем и червоедов.

Когда червоеды, напуганные бегством животных, возвращались медленно к реке, они были настигнуты огромной стаей собак. Обыкновенно собаки не трогали этих древних людей, переселяющиеся отряды которых проходили через поселение собак. Но азиаты уже несколько раз пользовались четвероногими союзниками для преследования кочующих племен; червоеды, опасаясь повторения нападения, поспешно приготовились к обороне. По дороге они встретили толпу собратьев – те пристали к ним, и число их возросло до нескольких сот.

Они энергично защищались, и им несколько раз удалось отразить страшного врага, но во время продолжительной остановки, на расстоянии полудня пути от реки, они снова подверглись нападению. Число их противников постоянно возрастало, и в этой битве червоеды понесли значительные потери. Кроме того, убедившись по медленному движению четвероногих, что их ведут азиаты, они ускорили отступление.

Добравшись вечером до берега реки, обремененные ранеными, измученные, они ждали только смерти. Вамирэх спас их…

Испуганные среди сна лаем собак, они бежали к охотнику, как к единственному защитнику. Вамирэх собрал вождей. Он указал каждому из них боевое место на берегу острова и велел собрать своих людей около себя. Вместо всяких объяснений он поднял над головой палицу и опустил ее, разя воображаемого врага. Червоеды вполне понимали его, и все были мужественно настроены возбужденным лицом пзанна, его красивыми глазами, горевшими горделивым блеском, его мощной грудью, высоко поднимавшейся в ожидании битвы. Он приказал усилить огни и снова занял наблюдательное положение. Некоторое время на противоположном берегу было темно, но вскоре огромный костер осветил местность. Тогда вдали от огня, там, куда едва достигал красноватый свет, Вамирэх увидел собак. Элем настойчиво указывала на них, объясняла, в какие многочисленные стаи собираются они и как бывают свирепы, когда человек становится во главе их.

Пзанн жадно прислушивался к ее словам. Костер обливал ярким светом четвероногих.

Вглядываясь в них и видя, что они своими широкими челюстями, высоким ростом и гибкостью походили более на гиену, чем на волка, Вамирэх понял, какими опасными противниками они должны быть.

Но его внимание отвлечено было появлением человеческого силуэта, стоявшего перед костром; среди мертвой тишины зазвучал человеческий голос и разнесся над рекой. Вамирэх и Элем узнали голос вождя азиатов. Он говорил:

– Человек неведомых стран, выслушай слова того, чьи волосы уже побелели и с кем в уединении говорит дух мудрости. Мои слова говорят о мире. Имея своими союзниками собак, мы можем взирать на войну без страха. Человек с верховьев реки, что можешь ты сделать против бесчисленных легионов животных, которым помогают наши стрелы и наши руки? Согласись на мир. Обменяемся кровью, текущей в наших жилах.

С помощью Элем Вамирэх понял слова старика. Показавшись, в свою очередь, в свете костра, он громко выразил свое согласие.

– Пзанн приветствует тебя, старец, он слушает дочь твоего племени и готов обменяться с тобой кровью. Удали животных и пощади жизнь червоедов.

На противоположном берегу три молодых воина приблизились к старику, и в группе короткоголовых завязалось оживленное объяснение. Они не могли брататься с сыновьями змеи. Старик склонялся в пользу милосердного отношения к ним, но один из юношей стал говорить о беспощадной воле зверя вод, о законе священных племен, и все, исполненные отвращения и ненависти к презренному племени, перешли на его сторону. Снова вождь выступил вперед:

– Почему человек-брат принимает участие в нечистом существе? Пусть он предоставит эту добычу собаке.

Вамирэх возмутился:

– Пзанн не осмелился бы предстать перед прочими пзаннами, если бы покинул своих союзников. Пзанн желает мира, но желает его для всех, находящихся около него.

Новое совещание началось у жителей Востока. Все молодые воины, желавшие победы более, чем мирного разрешения дела, склонялись в пользу войны. Вождь не решался прямо противодействовать им, но указывал на силу Вамирэха, на славу, сопряженную с походом к северу после окончания зимы, и на необходимость быть в мире с отдаленными племенами.

Двое юношей были, по-видимому, убеждены его словами, но один упрямо смотрел в землю. Приблизившись к берегу, он натянул лук и произнес:

– Совет говорит: «Пусть твоя стрела никогда не колеблется поразить нечистое существо».

Стрела, описав смертоносную дугу, впилась в плечо червоеда. Крик боли раненого слился с гневным возгласом белокурого великана и с ропотом неодобрения, вырвавшимся у обитателей Востока.

– Человек, – закричал старик, – прости пылкость слишком молодой крови!

Вамирэх возразил, полный негодования:

– Моя кровь так же молода, и она не может простить измены!

Он натянул лук, и его стрела неожиданно пронзила грудь зачинщика. Затем он поспешил к раненому червоеду. Его товарищи высасывали кровь из раны, чтобы удалить яд. Вамирэх приготовил противоядие из листьев, выжал из них сок в открытую рану и покрыл влажными листьями.

В лагере обитателей Востока старик ухаживал за раненым, который продолжал осыпать червоедов бранными словами. Все азиаты были возмущены тем, что кочевник нанес удар человеку, чтобы отомстить за нечистое существо.

Глава девятнадцатая

Осада острова

Наступило продолжительное затишье. Обитатели Востока перенесли свой костер под защиту кустов. Собак не было видно, но их завывание звучно разносилось по лесу. Червоеды, присев на корточки, опять задремали, кроме нескольких стариков, продолжавших бодрствовать. Вамирэх укрепил убежище Элем при помощи больших ветвей и стал приготовлять оружие. Дым от костров клубился над рекой среди красных отблесков огня. Ни одного слова о мире не слышалось более. Очевидно, обе стороны готовились к битве.

Не переставая работать, Вамирэх чутко прислушивался и зорко вглядывался. Раз на некотором расстоянии от воды показался силуэт азиата, поднявшийся и исчезнувший в лесу, потом стая собак подошла к реке напиться, но ничто не указывало на близость нападения. Вамирэх надеялся, что вождь азиатов дождется утра, чтобы возобновить переговоры.

Он только что положил возле себя двенадцатую стрелу, пропитанную ядом, как вдруг у азиатов обнаружилось движение: на берегу показалась огромная черная масса тел.

– Эо! Эо! – крикнул он, и старики-червоеды бросились будить своих товарищей.

Там, на другом берегу, собаки кинулись в воду, и можно было видеть, как они целыми тысячами плыли к острову, как сверкали фосфорическим светом их глаза и отливали тусклым светом мокрые головы. Молчаливые и страшные, они смело подвигались вперед под градом камней, костей и головней, сыпавшихся на них.

Вамирэх, уверившись, что людей нет среди них, бросил лук и взялся за палицу. Элем, вооруженная копьем, могла защищать свое убежище. Червоеды, воодушевленные пзанном, занимали твердое положение, сплотившись в небольшие группы, спиной друг к другу, что давало им свободу действовать дубинами.

Собаки не успели еще пристать к берегу, как были встречены такими ударами, что им пришлось отступить. Но вскоре они разделились на два больших отряда, из которых один направился к слабо укрепленному пункту острова, находящемуся под охраной лишь одного Вамирэха, а другой возобновил открытое нападение. Поспешность, с какой червоеды бросились на защиту своего спасителя, едва не доставила успеха этой тактике. Но Вамирэх решительно отклонил их помощь, заставив вернуться на свои места.

Едва отряд, надвигавшийся на него, достиг берега, как сильная рука пзанна произвела среди него страшное опустошение и породила крайнее смятение. Его огромный рост, гигантская палица, его мощный размах, раздроблявший черепа, быстрота движений, властный голос – все это наводило на животных как бы суеверный страх. Охваченные непреодолимым ужасом, они отступили в беспорядке с оглушительным воем. Между тем второму отряду удалось выбраться на берег, но он не мог расстроить тактики червоедов, по-прежнему державшихся группами, стойко защищавшихся. Собаки понесли значительные потери, а среди червоедов человек двадцать уже не в состоянии были участвовать в битве. В итоге животные чувствовали себя побежденными, как вдруг две отравленные стрелы, пущенные с противоположного берега, поразили две жертвы. Это вызвало некоторое замешательство среди червоедов, и несколько групп отступили внутрь острова. Тогда собаки удвоили свою ярость, и в одну минуту число раненых людей возросло в ужасающем размере.

Тем временем Вамирэх заметил азиатов, пускающих стрелы почти без прикрытия, стоя за мелкими деревьями. И он, натянув лук, послал им несколько стрел. Тогда восточные воины вынуждены были отступить за крупные древесные стволы, откуда их выстрелы стали уже не столь меткими. Они ограничивались громкими поощрениями своих четвероногих союзников, которые отзывались ужасающим лаем и с усиленной яростью нападали на противников. Дело принимало дурной оборот, тем более что отряд, прогнанный Вамирэхом, высадился на противоположном конце острова и должен был подкрепить товарищей. Несчастные червоеды считали свою гибель неизбежной, и их боевой крик превратился в жалобный вопль, напоминавший предсмертные стоны. Но в эту минуту появился великан-охотник, устилая свой путь трупами собак. Животные были охвачены смятением и страхом, узнав в этом голосе и в этой силе голос и силу победоносной расы; перевес оказался на стороне червоедов, и собаки снова очутились в воде и возвращались уже в лагерь азиатов.

Глаза червоедов загорелись упоением победы. Обратившись к белокурому гиганту, они запели песнь торжества, и Вамирэх вторил им устрашающими возгласами. На противоположном берегу, у опушки столетних лесов, ответом им служили проклятия обитателей Востока и яростный лай собак.

Червоеды поспешно перевязали раненых и для большей безопасности перенесли их поближе к тому месту, где находился шалаш Вамирэха и Элем. Потом они очистили остров от раненых собак – одни из них еще могли добраться до противоположного берега, другие издыхали на месте.

Вамирэх между тем вернулся к своей спутнице. Исполненная отвращения к червоедам, Элем не покидала своего убежища, где ей не пришлось обороняться. Теперь Вамирэх описывал ей победу, число жертв, лютость врагов и говорил о возможности нового столкновения. Она слушала его задумчиво, опечаленная происшедшим, желая близкого мира. Она надеялась, что на рассвете возобновятся переговоры о мире и Вамирэх поддержит ее надежду, но он не хотел слышать ни о какой уступке, касающейся червоедов. Наконец, утомленная, Элем уснула. Большинство червоедов тоже спало. Вамирэх продолжал бодрствовать.

Глава двадцатая

Поражение

Прошел час; звезды, медленно перемещаясь, отражались в спокойной глубине реки; раненые собаки не переставали выть; огни азиатов пылали позади кустов, озаряя черные изгибы ветвей и редкую листву древесных вершин.

Вамирэх подошел к реке и несколько минут оставался там, как бы вызывая примиряющие слова. Вдруг над его головой просвистела стрела. За ней последовали другие – каждая медленно описывала дугу и без всякого вреда падала на середине острова. Он подбирал их, радуясь, что у неприятелей истощается запас оружия. Впрочем, восточные воины скоро поняли невыгодность такой стрельбы и прекратили ее. На их призывные крики снова появились собаки. Их темная масса копошилась на берегу с бешеным лаем. Неясный человеческий силуэт на минуту поднялся среди них, потом как будто опять опустился; другой показался на берегу, что-то наблюдая; наконец с реки донесся человеческий голос, очевидно принадлежащий пловцу. Пзанн понял, что на этот раз азиаты сами принимают участие в нападении.

Осада становилась гораздо опаснее. Вамирэх немедленно приказал разбудить всех, вооружил шесть наиболее энергичных стариков крепкими дротиками и острогами с неподвижными наконечниками, а сам, кроме палицы, вооружился еще копьем и стал в удобном месте настороже. Присутствие человека тотчас же принудило к новой тактике: собаки разделились на три отряда, из которых один медленно направился к передней части острова, другой – к оконечности его, где находилась Элем, а третий стал огибать остров с целью произвести нападение с тыла. Тогда Вамирэх, намереваясь сосредоточить оборону, послал часть червоедов навстречу последнему отряду собак и устроил все так, чтобы в случае нужды все могли отступить в его сторону. Держа копье наготове, он ждал нападения.

Обитателей Востока не было видно. Они, вероятно, имели в виду руководить приступом, не вмешиваясь в дело до решительной минуты, и с этой целью находились сзади. Быть может, они вычернили себе лица, чтобы их нельзя было различить среди собачьих голов. Передний отряд, преодолевая течение, остановился в десяти метрах от берега, в ожидании сигнала отряда, огибавшего остров. Как только сигнал был подан, все войско разом двинулось на приступ.

Смелость собак, казалось, возросла еще больше. Глаза их светились во мраке голубоватым фосфорическим блеском, клыки их белели. Прежде чем утвердиться на берегу, они понесли значительные потери, но как только им удалось ступить на землю, множество червоедов в передних рядах было передушено; лишь героическая защита товарищей и гибель целых сотен собак спасли червоедов от полного поражения, и битва продолжалась с переменным успехом.

В начале схватки, заметив отсутствие Вамирэха, двое обитателей Востока выдвинулись вперед и поддерживали нападение, сперва действуя стрелами, а потом легкими копьями. Ужас встречи с ними произвел смятение среди червоедов, и они, несомненно, обратились бы в бегство, если бы шесть стариков, вооруженных острогами и дротиками, не пошли храбро на врагов. Видя, что им угрожает опасность быть окруженными со всех сторон, азиаты поняли, как неблагоразумно было рисковать.

Они отступили, и с этой минуты их участие в битве ограничивалось поощрительными словами собакам и выпусканием стрел.

На стороне Вамирэха собаки, возбужденные голосами, доносившимися издалека, счастливо выбрались на берег. Хотя он и не ждал их, но двинулся к ним с такой силой, что животные, едва выдержав первый натиск, обратились в бегство, оставив без прикрытия восточного воина, вооруженного лишь одним дротиком. Вамирэх с одного удара перебил хрупкую рукоятку неприятельского оружия, потом, схватив врага за шею, опрокинул его на землю и связал, поручив Элем охранять его. Затем он бросился на помощь к своим союзникам.

Победа все еще была на их стороне. Но постепенно пополнявшиеся стаи собак, воодушевляемые голосами азиатов, свирепели все более и более, и легко было предвидеть, что рано или поздно люди выбьются из сил и тогда гибель их будет неизбежна. Услышав боевой крик Вамирэха, собаки сперва отступили, но потом опять бросились на приступ. Шесть стариков, вооруженных острогами и тонкими дротиками, сплотились еще раз и смело стали лицом к лицу с врагами, готовые поддержать действия своего защитника. Тот, находясь впереди, пытался добраться до азиатов, но это ему не удалось: собаки стойко сопротивлялись, несмотря на удары его палицы. Кроме того, произошло обстоятельство, которое могло иметь гибельные последствия: червоеды, защищавшие западный берег острова, подались вперед – это положило начало смятению и вызвало необходимость вмешательства Вамирэха.

Борьба происходила во мраке. Восточные воины гасили костры где только могли, чтобы увеличить мужество собак. Червоеды покидали темные места и собирались к горящим кострам, огонь которых тщательно поддерживали. Там стонали многочисленные раненые, зажимая руками ужасные раны. Собаки массами выступали на свет из темного перелеска. Они приходили в ярость от пронзительных возгласов обитателей Востока, поднимавшихся над общим смятением; они гибли сотнями, но все-таки везде прорывались и сеяли ужас.

Червоеды испытывали тревогу уже от одной близости обитателей больших степей, их мужество поддерживалось лишь присутствием Вамирэха – они уже ощущали наступление усталости, руки их медленнее поднимали палицы, и они невольно скоплялись в большие группы. Вамирэх это заметил и с невероятным усилием выдвинулся вперед, заставив собак попятиться; потом он знаком подозвал к себе стариков, вооруженных острогами и дротиками. Они приблизились к нему, и наиболее крепкие из них во всем брали с него пример. С этой минуты небольшая сплоченная группа почти одна выносила всю тяжесть защиты; остальные убивали лишь отдельных, слишком зарвавшихся собак и отражали боковые нападения.

Пользуясь минутным затишьем, Вамирэх позаботился, чтобы огней было разведено как можно больше, и вскоре ряд пылающих костров явился охраной для осажденных. Пламя перешло даже на сухую траву, на кустарники и рощи и зажгло мелкие деревца, образовав пылающую преграду, позади которой Вамирэх и его союзники могли наконец перевести дух.

Страх охватил собак; восточные воины, зная нрав этих животных, решили обогнуть преграду. Вамирэх, предвидя это движение, разместил более трехсот червоедов в главных проходах; по его приказанию они пытались зажечь костры, перенося пылающие головни вместе с хворостом, но огонь не успел разгореться до появления собак.

Слабый вначале, натиск четвероногих сделался отчаяннее с приближением азиатов. Многие из червоедов, донельзя утомленные, бросили палицы и, уступая животному инстинкту, стали на четвереньки и защищались когтями и зубами. В первую минуту новый маневр озадачил собак, но вскоре он оказался выгодным для них, в особенности из-за их численности, дозволявшей им нападать втроем или вчетвером на одного человека.

В эту минуту Элем пришла на помощь Вамирэху, и ее слова оказывались действеннее ударов. Узнав в ней представительницу дружественной расы, собаки, очевидно, были сбиты с толку, и понадобилось вмешательство восточных воинов, чтобы заставить их возобновить нападение. В битве, завязавшейся снова, две стрелы задели голову и плечо пзанна, и копье пронзило грудь червоеда, находившегося вблизи Вамирэха.

Он понял, что в него целятся из темноты и что ему не справиться с собаками, пока не удастся вытеснить с острова восточных воинов. Поэтому, собрав около себя червоедов и посоветовав Элем укрыться в безопасное место и действовать оттуда словами, он исчез в кустах.

Он шел на голоса азиатов и через несколько минут очутился возле них. Они были окружены собаками, готовыми броситься в бой, – свежими войсками, находившимися в резерве для крайнего случая. Собаки почуяли Вамирэха и выдали его присутствие. Но он быстро очутился среди них, приводя в расстройство их ряды своими ужасными ударами, и был уже вблизи азиатов. Тогда старик и юноша бросились бежать, метнув только дротики и оставив свои стрелы. Вамирэх настиг их и поднял палицу, но она рассекла лишь воздух – проворные, как пантеры, азиаты уклонились от удара. От толчка оружие выпало из рук Вамирэха, но он ударом кулака свалил на землю молодого воина; в эту минуту старик поднял на него дротик, и их взгляды встретились.

– Я знаю, ты добр, – сказал Вамирэх, – я не хочу лишать тебя жизни.

Вождь, ничего не отвечая, продолжал отступать, держа наготове копье, пока молодой товарищ не встал на ноги, – тогда только он опять бросился бежать. Вамирэх догнал их у берега, сбросил в воду молодого воина, завладел дротиком старика и его заставил также пуститься вплавь.

Увидя отступление людей, собаки отчаянно завыли. Смятение среди них распространилось и на отдаленные отряды. Ободренные червоеды перешли в наступление; стаи собак отхлынули в беспорядке и вскоре обратились в бегство. Вамирэх и его союзники остались хозяевами острова. Тысячи собак погибли в бою, а из восточных воинов оставались только трое.

Глава двадцать первая

Пожар

Остров пылал… Ветер гнал огонь в таком направлении, что на том конце, где находилось убежище Элем, можно было расположиться безопасно. Все червоеды скучились там и перенесли туда своих раненых. Элем, тронутая мужеством этих жалких людей и услугами, какие они оказали Вамирэху, поборола в себе отвращение к ним и помогала перевязывать раны. По их печальным, утомленным лицам пробегало выражение радости всякий раз, когда мимо них проходил Вамирэх или его спутница. Большинство червоедов уснуло в любимой позе, и среди тяжелого сна они еще переживали кошмар битвы, испуская крики, глухо завывая, поднимая обезумевшие от страха лица, выдвигая широкие челюсти.

Вамирэх отыскал пленного азиата. После упорных, но бесполезных попыток разорвать свои узы восточный воин, катаясь по земле, добрался до берега реки, где старался перегрызть ремни, стягивающие ему ноги. Но он не успел кончить эту работу до появления Вамирэха.

Пламя поднималось, прорезывая ночной мрак. Птицы, гнездившиеся в верхних ветвях, носились по освещенному пространству; звезды исчезали за клубами дыма, озаренными снизу и казавшимися белыми облаками, сквозь которые местами виднелись просветы, глубокие, как пропасти. Гонимые ветром, клубы дыма вытягивались в длинную волнистую пену, опускались, трепетали, как живые, или, угасая, напоминали мгновенно разрушавшиеся большие скалы. Пылающие ярко-красные языки опять появлялись с горделивым торжеством, трещали сухие древесные ветви, а с вершин медленно падали обильные искры. На зеркальной поверхности воды отражалась вся эта величественная картина.

Восточные воины, поместившись за деревьями на берегу, смотрели, как горел остров. Их положение далеко не было выгодным. Они тщетно пытались принудить собак к третьему приступу. У азиатов оружия уже не было, за исключением того, которое оставалось у раненого и которое надо было беречь для последней обороны. Молодые воины тревожились за участь своего исчезнувшего товарища; опасаясь, что собаки покинут их, они видели возможность близкой гибели и раскаивались, что не доверились мудрости своего вождя. Старик, полный смирения перед судьбой, молчал, склонившись над огнем с выражением печали на серьезном лице. Юноши покорно обратились к нему и заговорили о своей тревоге, о необходимости примириться с врагом. Он долго молча слушал их и наконец произнес:

– Молодые люди! По совету мудрости, переходящей от отца к сыну, мир следует предлагать в начале войны, когда войско еще сильно, исход угадать еще нельзя и когда это не влечет за собой унижения. Но эта же мудрость учит, что в час поражения следует умереть, а не подвергать себя насмешкам победителя. В час мира вы хотели войны, в час войны вы хотите мира. Возможно, что наш враг, который, как видно по всему, соединяет мудрость с храбростью, предпочтет мир случайностям битвы. Быть может, огонь заставит его покинуть остров, и, если он хочет говорить, он заговорит тогда. В противном случае мы должны будем готовиться к битве, к смерти или к бегству.

Бледная лиловая заря окрасила восток. Огонь пылал еще ярче, словно боясь наступления дня, который затмит его блеск, высоко поднимался, перескакивал по вершинам деревьев, ревел, как стадо буйволов, застигнутое хищниками, или издавал сухой и жесткий треск, напоминавший шум, производимый тучами саранчи, поедающей злаки. Пламя яркими спиралями обвивало толстые стволы, добиралось до листьев, которые сначала съеживались, затем вспыхивали и колебались от утреннего ветерка, как дневные бабочки или рои ос.

Становилось жарко – червоеды, тревожимые во сне, отодвигались все дальше к крайней оконечности острова. Вамирэх задумчиво смотрел на пожар. Его лодка и оружие были в безопасности. Элем спала в своем убежище. Маленькая обезьянка сидела, уцепившись за ветки, – она не спала, как и ее хозяин, испуганная ярким светом и шумом.

Между тем огонь уничтожал уже толстые сучья, и головешки становились все крупнее. Они описывали короткие дуги, разгораясь на лету от движения воздуха, производимого их падением, и светя дрожащим блеском, подобно звездам. Во время падения они казались воздушными и легкими, но, опускаясь на землю, они с силой и треском ударялись, дробились, рассыпая вокруг себя яркие искры.

Пзанн развязал ноги пленника и разбудил Элем, чтобы она могла служить посредницей между ними.

– Спроси своего брата, – сказал он ей, – не думает ли он, что настал час заключить мир?

– Я не боюсь смерти, – ответил воин.

– Я знаю, что ты храбр, – возразил Вамирэх, – но того нельзя назвать трусом, кто спасает себя, спасая своих собратьев.

– Мои братья не побеждены!

– Да, – сказал Вамирэх, – но их только двое, а животные научились бояться нас.

Наступило продолжительное молчание: пленник погрузился в думу.

Заря загоралась ярче – нежная окраска лазури перешла в бронзовый цвет; кругом царил туманный полусвет, в котором выделялся только горизонт реки. Деревья, небо, низкие берега – все казалось необыкновенно свежим по сравнению с сухостью колеблющегося огня.

Вамирэху хотелось снова пуститься в путь по зеленой поверхности вод, подниматься вверх по громадной реке, с ее лесами, скалами, широкими устьями притоков, с ревом водопадов, с тихим журчанием маленьких каскадов, стремительным течением порогов, со светлыми широкими проливами…

Между тем пламя оканчивало свое жестокое дело, бледнея в зарождающемся свете дня, то судорожно вспыхивая огромными языками, то расстилаясь по тонкой сети веток.

Вдали в глубине леса слышался лай убегающих собак, и эти звуки вывели пленника из задумчивости. Он видел, что Вамирэх догадывается об отступлении животных и понимает возможность взять верх над неприятельским лагерем.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил он пзанна.

– Чтобы ты говорил с твоими братьями, – ответил Вамирэх.

Азиат поднялся и, направившись в сопровождении Вамирэха и Элем к берегу острова, испустил призывный крик своего племени:

– Ре-ха! Ре-ха!

Вождь короткоголовых тотчас же вышел из-за прикрытия в сопровождении молодого воина.

– Наш брат в плену у человека неведомых стран?

– Да, он в плену.

– Хочет ли он от нас помощи или отмщения?

– Нет, человек с верховьев реки просит мира.

– Тогда пусть он развяжет твои руки, потому что мудрость требует, чтобы ты говорил об этом, будучи человеком свободным.

Восточный воин передал Вамирэху желание старика. Пзанн колебался с минуту, опасаясь измены, но затем, не говоря ни слова, развязал его узы. Пленник не двинулся с места и, храня серьезный вид, только поднял руки над головой.

Глава двадцать вторая

Возвращение

В проходах среди островов, по широким светлым проливам лодка неслась вверх по реке, вздувшейся от ливней. Элем и крошечная обезьянка играли или спали в челноке, а Вамирэх работал веслами целые дни.

Мир с обитателями Востока был заключен. Собаки снова удалились в бесплодные степи, окруженные лесами; бедные червоеды могли совершить свое переселение к великим озерам. Азиаты вскрыли себе вены на руке, и их кровь смешалась с кровью Вамирэха. Старик от имени священных племен отказался от всяких враждебных действий, а Вамирэх обещал поддерживать мир от имени западных кочевников.

Весной будущего года, в третий месяц после равноденствия, пзанны выберут тридцать предприимчивых охотников и пошлют их под предводительством Вамирэха навстречу такому же числу союзников с мудрым стариком во главе.

Поднимал ли ветер волны на реке, бороздил ли дождь поверхность воды, на которой подпрыгивали мелкие пузыри, челнок все продолжал свой путь к западу, от зари до сумерек. Мычание оленей, крик мамонтов, рокочущий голос львов встречали человека-врага в его хрупком челноке, неслись за ним среди островов, под тенью деревьев, по широким светлым проливам.

Вамирэх думал о червоедах, об их глубокой грусти в час расставания, об их тупых лицах, о лающих звуках, которыми у них выражался смех и плач, о выражении бесконечной благодарности в их глазах и о том, как они долго стояли подле него, прежде чем решились уйти. С вершины небольшого холма он послал им дружеский прощальный привет, на который они ответили своей жалкой походной песней.

Твердые в своем братском союзе, который один поддерживал их против крупных хищников и остальных людей, они уносили на руках своих раненых…

Неделя проходила за неделей среди островов и широких светлых проливов, иногда солнце обдавало своей горячей лаской, иногда поднимался ветер, суровый бич зимы, или же разражался шквал. Тогда приходилось останавливаться в бухтах или укрываться в пещерах, пока не прояснялось небо.

Грудь Вамирэха вздымалась от чувства гордости при мысли, что ему удалось победить коварство природы, нападения хищных зверей и хитрость человека. Он снова вспомнил, как Тах, старец, переживший сто двадцать зим, рассказывал при вечернем огне о разрушении гор, о трещинах в почве, о бездне, всосавшей воду великих озер. Он казался себе более великим, чем Гарм. В теплые вечера столетние старцы будут рассказывать историю его путешествия, и она заставит трепетать сердца юношей, когда они услышат о злобности пресмыкающихся, о свирепости хищных зверей, о лесном человеке, о новой стране, об Элем, о червоедах. И эти старцы скажут, что нужна непоколебимая воля, чтобы победить тоску по родине и ужас долгого одиночества.

Небо все реже посылает ласковые солнечные лучи, все чаще разражаются жестокие ливни; река кажется то зеленой, то илистой; течение становится быстрее, опять попадаются пороги и водопады, челнок быстро несется вперед, и Вамирэх неутомимо правит веслом.

Уже чувствовалось приближение дождей. Но племя, укрывшись в пещерах высоких местностей, не покинет травянистых степей юго-востока до середины осени, и Вамирэх увидит своих родителей Зома и Намиру, своих храбрых братьев и свою сестру, прыгающую как козочка. И он, уважающий стариков, смиренно приведет к ним свою жену, дочь племени далекой страны.

Эйримах

Озерный роман

Часть первая

Глава первая

Озерные поселения

[12]

На озере Ре-Альг[13], которое находится на территории современной Швейцарии, то тут, то там, как островки в устье реки, были разбросаны поселения на сваях, где обитало множество смуглых, низкорослых и крупноголовых людей с круглыми глазами. Это были азиатские захватчики, которые во времена отступления ледников пришли в Европу через огромные леса и реки Уральской равнины, через ущелья Кавказских гор.

Племя высоких, белокурых и узколицых людей, кочевавших по западным саваннам еще в те далекие времена, когда в ходу были каменные орудия, спустя века отступило на север вслед за оленем и мамонтом, пытаясь сберечь в холодном климате силу и смелость, которые в далеком будущем обеспечили ему достойное место в мировой истории. Благодаря своей численности и более развитой организации азиаты побеждали и, яростно завоевывая земли, часто истребляли соперника, след которого терялся в тех краях на многие тысячелетия.

Те из великих узколицых кочевников, кто не бежал на север, были загнаны на засушливые полуострова, на берег океана или на вершины гор. Но некоторым племенам то ли чудом удалось удержаться на равнинах, то ли захватчики пощадили их, но из добровольного союза одних и подчинения других возникла смешанная раса: круглоголовые люди среднего роста – либо голубоглазые и темноволосые, либо кареглазые блондины. Это смешение кровей, где, согласно законам природы, встречались и совсем ни на кого не похожие особи, вскоре стало главенствующим; но долгое время там мирно сосуществовали азиатский и европейский типы: они сохранялись в чистом виде, не смешиваясь между собой. Так случилось и в Швейцарии, где низкие плато стали местом обитания ремесленников, земледельцев и скотоводов, а на горных вершинах и в глубоких ущельях затаились охотники на медведей, серн и горных козлов, ведущие свой род от коренных жителей холодного магдаленского периода[14].

Однажды вечером в конце мая озеро нежилось в лучах заходящего солнца, на севере возвышался силуэт гор, чудесные воды, купающиеся в сияющих сумерках, заполняли собой весь западный горизонт. Казалось, жизнь лениво застыла в отблесках света, завершавшего земной день, и человек тех незапамятных времен, стоя на мысу возле своей деревни, мог ощутить девственность окружающего простора, близость тайны и сил, дремлющих в его мозгу, как дремлют они в природе.

В нескончаемых лесных зарослях, на голых бескрайних равнинах обитали вольные звери – медведи и зубры, кабаны и огромные олени, волки и лисицы, которые еще не боялись человека; в реках плескались выдры, медведь охранял непроходимые перевалы, орел, устремляясь к добыче, камнем падал на край пропасти, бесчисленные птицы гнездились на хрупких ветвях в кронах деревьев, рептилии крутили блестящими тонкими хвостами, а яростно жужжащие рои насекомых словно пытались потеснить человека.

Стоял жаркий день, обитатели деревни наслаждались прохладой, сидя возле хижин: чинили оружие, мастерили мебель, готовили запас муки на следующий день – мололи зерно между двумя каменными жерновами, где верхний круг ставится на нижний. Днем никому не дозволялось бездельничать, работа была общим законом.

По вечерам люди проводили время в неторопливых беседах, играли в азартные игры или совершали колдовские обряды. Глашатай выкрикивал на улице имена дозорных, которые должны были заступить на охрану мостов.

На многочисленные сваи из вязов или елей клали огромный настил, сплетенный из тонких веток. В зависимости от ранга и состояния обитателей жилище могло быть просторным или тесным. Дверь закрывалась поперечным брусом, а окно часто завешивали тонкой тканью, сплетенной из липовых волокон. В домах было много мелкой деревянной мебели, привезенных сюда морских ракушек, полированных агатов, украшений из кости, но прежде всего – прекрасное оружие, глиняная кухонная утварь, декоративные вазы, жернова для помола зерна, ткацкие станки, на которых пряли лен или мочало; очаг в форме воронки был сложен из четырех камней-стенок, а пятый лежал в основании. Это был маленький привычный мир: разнообразные предметы, возвещавшие о скромных повседневных радостях, место, оживленное неизменным трудом, муравьиная привязанность к своему дому-муравейнику, где копятся результаты приложения сил, к деревне, защищающей от общего врага, к амулетам, наделяющим удачей, спасающим от болезни и смерти.

Солнце опустилось совсем низко, сумерки растворились в воде, гигантская птица распахнула крылья, заслонив зарево горизонта. Повсюду танцевали языки пламени на фоне далеких гор, мысы были еле видны на бледных водах. Эйримах, светловолосая рабыня, и Роб-Ин-Кельг, сын Роб-Сена, созерцали эти удивительные пейзажи, даже не сознавая, какая красота открывается перед ними. Роб-Ин-Кельгу скоро исполнялось семнадцать лет; он был воинственным, как его отец, самый могучий гигант на Ре-Алге, и тоже гордился своим телом, устрашающими бицепсами. В нем уже чувствовалась мощь Роб-Сена, но кроткое юношеское лицо было лишено отцовского тщеславия.

Еще совсем мальчиком он был очарован светлыми волосами Эйримах и ее необычным характером. Она не отличалась такой же сноровкой, как ее сверстницы, и не обладала их усердием, казалось, она жила в совершенно в ином мире. Он же, как и его предки – ремесленники и земледельцы, – воспитанные на культе удачи и законах собственности, везде искал практическую пользу и возможность завоевания.

Эйримах была из тех, кто одарен тягой к свободе, творческим духом, пусть менее совершенными, но разнообразными дарованиями, которые могли бы раскрыться в будущем. Если Ин-Кельг завидовал способности Эйримах страстно мечтать, то она, напротив, восхищалась его быстротой и уверенностью в себе.

Они сидели на краю настила, свесив ноги над водой, но их грезы так же разнились, как различалось бы их потомство, женись он на брюнетке из деревни на озере, а она – на светловолосом юноше из горных племен.

Война и ее ужасы, ночные пейзажи и засады, нападения, раны, добыча, всесильное оружие, удача, дарующая победу, стада на горных пастбищах, рабы, выращивающие пшеницу или ячмень, – об этом мечтал Ин-Кельг. Подвижная и гибкая Эйримах любовалась красотой озера, россыпью деревень, деревьями на берегу, зубчатыми изгибами гор, вьющимися волосами Ин-Кельга, его карими глазами и губами. Проникая в суть вещей и проникаясь ими, она грезила о веселых и доблестных приключениях, не особо стараясь свести воедино разрозненные мысли.

Ин-Кельг воплощал заботы ясного дня – пение петуха, сбор обильного урожая, стрижку тонкорунных овец. Эйримах – скорее сырой июньский рассвет в лесу, пелену тумана, нежный свет, ветвящиеся, простирающиеся до бесконечности деревья, вольных и причудливых животных.

Они молча сидели у воды, в воздухе разливались нежные весенние ароматы, и Ин-Кельг заговорил:

– Я поразил стрелой ворона на самой высокой ветке дуба, а великий Вид-Хорг промахнулся!

Эйримах смотрела на своего друга в полном восхищении, омраченном печалью.

– Ты станешь сильнее своего отца, – сказала она, – искуснее Сланг-Эгха и быстрее худого Берг-Гота. И тогда ты будешь презирать свою подругу и найдешь себе жену в другом месте.

Ин-Кельг смотрел на нее, как юный господин; но хотя она и была рабыней, в ней день ото дня росла гордость. Хрупкая, как березка, Эйримах славилась неукротимостью взрослого волка, и вождь, у которого она с раннего детства была в плену, однажды едва не убил ее, потому что она отказалась ему подчиняться. Она не только была задумчивее, чем ее сверстницы, но и лицо у нее сохраняло детское выражение невинности, хотя казалось аристократичным по сравнению с остальными девушками благодаря белизне кожи, тонкости черт и нежно-голубому цвету глаз.

Она была в рабстве с девяти лет, ее любовь к Ин-Кельгу вспыхнула ближе к юности – тревожная, готовая к порывам страсти, похожим на апрельские ветры в лесах. Она мечтала о жертве, о том, чтобы принести в дар любви свою кипучую, горячую кровь. А он больше всего любил хвастаться своими подвигами, когда она нежно глядела на него.

Они снова замолчали, вечерний туман уже затопил далекие поселения, у подножия деревьев сгустились тени, а сквозь ветви пробивались проблески света, и тогда позади них появился человек с тяжелой челюстью и шишковатым лбом, кустистая бровь полностью закрывала один его глаз, придавая ему сходство с пиратом. Он стоял и смотрел на них, а за ним наблюдал коренастый гигант с широким безмятежным лицом. Человек, похожий на пирата, был Вер-Скаг, хозяин Эйримах; гигант – Роб-Сен, отец Ин-Кельга.

Ночь становилась все темнее; казалось, огромная красная луна, появившаяся из-за зубчатых пиков, привела с собой каких-то чудовищ. Эйримах, не в силах сдержать свои чувства, накрыла ладонью руку юноши:

– Неужели рабыня Эйримах никогда не сможет стать твоей женой?

– Если мой отец купит тебя у Вер-Скага, – сказал Ин-Кельг, – или если ты убежишь, а я разыщу тебя!

Эйримах давно мечтала об этом, негодуя, что она – рабыня, которую он по закону не может взять в жены. Но Ин-Кельг добавил:

– Когда я стану взрослым мужчиной, я не захочу другой жены, кроме тебя.

Она задрожала, подняла на него глаза, но тут подскочил Вер-Скаг и грубо схватил ее. Ин-Кельг попытался помешать ему, но подошедший следом Роб-Сен остановил сына. Тогда Вер-Скаг двинулся домой, подталкивая перед собой Эйримах; Роб-Сен и Ин-Кельг смотрели на озеро, сидя бок о бок, юноша был мрачен – еще немного, и Вер-Скаг поднимет руку на его подругу.

Понимая, что сын влюблен в белокурую пленницу, Роб-Сен попрекнул его этим чувством. Ин-Кельг стал горячо защищать Эйримах за ее смелость, искусство читать сны, за которое ее так ценил верховный жрец Ви-Кинг. А Роб-Сен, слушая возражения юноши, испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, он не хотел, чтобы тот вступал в брак с недостойной его девушкой, а с другой – намеревался женить сына именно на дочери племени горцев и заключить с ними союз, ибо он давно добивался этого единства, но, по правде сказать, мечтал об этом только он один, ведь их племена испытывали лютую ненависть друг к другу.

Три десятка лет назад Роб-Сен последовал за старым Теб-Ста, своим дядей по материнской линии, чтобы, как принято у его сородичей, построить новую деревню. Теперь, после смерти Теб-Ста, Роб-Сен считался первым среди ее основателей, уступая в уважении только жрецам. Он любил деревню, озеро, родной остров и все свое племя так непомерно, как мог любить только такой исполин; сам он был лучшим из лучших среди соплеменников, одним из тех, кого природа создает в то время, когда народ приближается к опасным переменам, когда будущее совершенно непредсказуемо, а прошлое отмечено славными подвигами.

Ин-Кельг молча любовался отцом, благоговея перед его победоносной мощью и красотой, ясная ночь наполняла их обоих боевым духом, а жизнь, затихая в природе, еще бурлила в деревне.

Ватаги ребятишек носились по настилам, догоняя друг друга или прячась в хижинах. В медленно наступавшем вечере в этих маленьких телах бешено колотились детские сердечки, зоркие глаза, как у диких зверенышей, рыщущих в зарослях, всматривались в сумерки, затем раздавались крики, подражание яростной погоне, побег и схватка, почти как у взрослых, и тогда и беглец, и охотник оказывались в воде и должны были нырять под сваи; возникали ужасные драки, и зубы молодых волчат яростно впивались в чужую плоть, а свирепость противников в пылу борьбы внушала настоящий страх. Присоединялись братья и друзья, и побоища разрастались. Разбившись на два лагеря, мальчишки кусали и царапали друг друга, пока не вмешивались женщины, оттаскивая их за волосы, раздавая звонкие пощечины. Замолчав, то ли по привычке к послушанию, то ли примирившись, ребятишки тайком сбивались в группы, где не было пощады слабым, строили ловушки, разверзавшиеся под ногами жертвы, – зло взращивало в них свое черное семя, горькую жажду мучить и подвергать страданиям других, как это присуще кошкам или обезьянам. Позже в них просыпалось сострадание, их юные души открывались для высших побуждений, и тогда какой-то полуголый поэт, привносивший в их сообщество примитивную магию слова, приобщал их к древним легендам, вызывая страхи и радость, чередуя Час Зверя и Час Человека.

И тут, замирая от ужаса, они видели, как мир распахивает границы – от хижин с островерхими, словно грани кристалла, кровлями, к зарослям ветвей, где ступали их еще детские ноги, к лунным теням, куполу неба, к лучам, мерцающим в бесконечности мироздания, – все это облекало скелет правил законов племени живой и сильной плотью и пробуждало в них тягу к утраченному искусству.

Глава вторая

Бегство

Мосты были подняты, сонная деревня затихла, дети лежали в кроватках, женщины заканчивали печь лепешки на раскаленных камнях, несколько мужчин еще молились перед идолами, когда над водой раздался крик дозорного, расходясь звучными кругами до соседних деревень.

Все в панике выскочили из хижин, даже женщины и маленькие дети; но только мужчины, коренастые и быстрые, вооруженные копьем, топором или луком, с громогласными криками, полные гнева и страха, бросились к мостам.

На берегу, довольно далеко, почти вне досягаемости стрел, украдкой продвигался отряд из полутора десятка человек. Сначала они не реагировали на крики озерчан, но, когда до них долетела пущенная из деревни стрела, они подошли к воде, и их возгласы раздавались так же гулко, как эхо в горных пещерах.

Вожди тут же властно запретили озерчанам стрелять из луков, и несколько минут толпа, привыкшая побеждать страх яростью, бурлила, обуреваемая чувствами; сотни низкорослых мужчин с глазами, полными коварства и жестокости, будили в себе воинственный раж – так рабочие пчелы выражают свою ненависть к чужому улью. Однако теперь луна осветила людей, собравшихся на берегу. Они были очень высокими, с длинным торсом, непропорционально короткими ногами, и били себя свободной рукой в широкую, гулкую как барабан грудь, как бы бросая вызов и оскорбляя противника. На них были накидки из шкур серны, горного козла и медведя, длинные светлые волосы спадали до плеч; невыразимым благородством веяло от их осанки: ощущалось величие их родных гор.

Увидев их, толпа озерчан разъярилась еще сильнее: то была ярость победителя к красоте побежденных. Стремительные и свирепые, озерчане и не думали раскаиваться, практикуя колдовские обряды, жаждали чудовищных разрушений, испуская визгливые вопли, и, чувствуя, что их больше и они лучше вооружены, чем противники, стремились броситься в бой, не заботясь о последствиях. Но их вожди так не считали. Они помнили о древних войнах, о храбрости горцев, к тому же некоторые опасались за собственные жизни.

Они велели соплеменникам замолчать. Когда шестеро из толпы принялись роптать, их жестоко избили. И снова воцарилась ночь, ибо люди с гор тоже умолкли. По обычаю на один из мостов вышел жрец и поднял руку в лунном свете.

Для переговоров использовали несколько слов, заимствованных озерчанами у побежденных горцев. Суровые, почти печальные горцы выказывали свои мирные намерения, но готовы были подтвердить свое бесстрашие. Они презирали оскорбления и не могли поверить, что на них нападут. Жрец ответил, что озерные люди самые сильные, что могут собрать армию и двинуться в атаку на кочевников-горцев. Тогда на берегу выступил вперед один из самых высоких воинов, завернутый в шкуру, и гневно заявил, что озерным людям не пристало рисковать жизнью, карабкаясь на вершины, и что за жизнь каждого горца ответят тысячью жизней противника.

Вождь Вер-Скаг, мрачный и грубый, жаждущий кровавой бойни, оттолкнул спутников и взмахнул топором, блестящим, как волна в лунном свете, выкрикивая оскорбительные и воинственные слова. Жрец остановил его и напомнил, что на воде стоят пять десятков деревень, а еще более двух сотен расположены на низменности… Всякий раз, когда люди гор спускались вниз, они терпели поражение. Но по какому праву побежденные смеют теперь говорить, как победители? Должно быть, горцев тяготило ощущение полного бессилья, потому что они стояли молча, сплотившись, с молчаливым вызовом подойдя ближе к берегу. Жрец продолжал, напомнив им, что по договору горцы не имеют права ступать на территорию озерчан во время посева пшеницы и вывода стад на пастбища.

В одобрение слов жреца понеслись негодующие крики толпы, над головами взметнулись гладкие топоры, ночь ощетинилась наконечниками стрел и остриями копий. Рев усилился, когда к озеру подошел огромный горец, распахнув на груди шкуру. Но все жрецы гневно воздели руки, и разъяренная толпа затихла и прислушалась.

В тишине раздался зычный голос светловолосого вождя, он подтвердил, что горцы явились сюда с миром. Из-за спустившейся с гор лавины им пришлось идти в обход, по низине.

После этих слов озерные вожди начали выкрикивать оскорбления. Уверовав в свое богатство и мощь, они готовы были поддаться закипающему в крови соблазну резни и грабежа. Они с восторгом и вожделением вспоминали дни былой славы и боевые трофеи. Но когда горцы назвали своих союзников – обитателей озерных деревень запада, ярость сменилась ненавистью и страхом.

Великими западными озерами, их берегами и соседними плоскогорьями владел новый победоносный народ, пришедший туда через перевалы. Старые племена круглоголовых, долгое время жившие обособленно в окружении гор и державшие в плену местных жителей, уступили господство новым людям, владевшим хитроумными ремеслами, с крепкой воинской дисциплиной и могучими мускулами.

Но все хитроумие и осторожность озерного племени воплотились в жреце Роб-Сене: он пригласил горцев подойти ближе к деревне. Сначала те колебались, потом с простодушием, свойственным их широким натурам, согласились и двинулись по мостикам, которые дозорные опускали перед ними.

Толпа молчала, как женщина в болезненные дни, когда ее тяготит переполняющая ее кровь; но, когда жрецы и вожди стали примирительно о чем-то переговариваться, те, кто молчал, подали голос – так река, сдерживаемая берегами, вырывается в широкое русло и тащит за собой камни.

Разбуженные дети шумно играли, собаки неистово лаяли.

Ин-Кельг нашел Эйримах, взял ее за руку и стал рассказывать о своих терзаниях. Приятно пораженная волнением юноши, ревнивой мольбой, звучащей в его голосе, она с задором смотрела на него в лунном свете своими прекрасными глазами, и было видно, что они смеются.

Вер-Скаг, раздосадованный мирным исходом стычки с людьми гор, отошел от группы вождей, узрел эту идиллию, и его охватила ярость обманутого соперника. Когда белокурая девушка убежала в дом, Вер-Скаг подошел к Ин-Кельгу и презрительно усмехнулся:

– Сегодня же ночью Эйримах…

– Остерегайся, – сказал ему юноша, – если ты только посмеешь прикоснуться к Эйримах…

– Я не боюсь ни тебя, ни твоего отца.

Однако он ушел, то ли опасаясь гнева Ин-Кельга, то ли потому, что предвкушать и оттягивать месть намного приятнее, то ли посчитал, что еще не подошло время.

Примирение вождей с горцами состоялось. Толпа беспорядочно разошлась, бросая свирепые взгляды на чужаков, уходящих по берегу.

Вер-Скаг зарычал, как сорвавшийся с цепи пес. Его зрачки расширились и, казалось, полностью скрыли белки маленьких круглых черных глаз, полных слепого гнева, такого же тяжелого, как его могучая челюсть, такого же разящего, как удар его ноги, такого же сильного, как ребро его ладони. Он остался стоять у своей двери, и самые свирепые соплеменники, заметив его усмешку, проходя мимо, приветствовали его. Он видел, как в тени исчезают последние силуэты, слышал обрывки ссор, топот человеческого стада, разбредавшегося на отдых, а потом, дрожа от гнева, вошел в дом.

Небольшое окошко, открытое сквознякам ради прохлады, пропускало лунный свет. Он освещал ноги Эйримах и обрисовывал нечто вроде ореола вокруг ее красивого лица. Чтобы избежать побоев или нравоучений хозяина, она прибегла к примитивной уловке – притворилась спящей.

Он стоял над ней, полный порочных желаний, – так речные воды захлестывают берега во время прилива.

Это была темная страсть, где сливались мрак и вожделение – такое смешение случается в торфяных болотах, когда меж изъеденных кислотой растений булькают пузырьки газа, когда светящиеся огоньки мерцают на вязких останках низших существ, когда темная ряска не дает подняться волне, а на скользкой глине кишат головастики и саламандры.

Эйримах почувствовала, что кто-то заслоняет ей свет, затем она ощутила совсем рядом жаркое, тяжелое дыхание. Она открыла глаза.

Вер-Скаг стоял перед ней на коленях, его лицо было перекошено чудовищной гримасой. Эйримах прочитала в нем ту скрытую опасность, которая может и привлечь, и испугать женщину. Она вскочила и бросилась за дверь. Там ее схватили, втащили обратно в хижину, повалили на землю.

Она отбивалась, кричала, кусала и царапала насильника, и тогда из комнаты появилась коренастая фигура: жена Вер-Скага!

Через мгновение она уже кричала от ярости, так беснуется крот, обнаружив в своей норе незваного гостя. Она кидалась на вождя, хищными зубами впивалась ему в шею, царапала лицо, обрушивала на него страшные проклятия.

Он выпрямился, с дикой ненавистью занес над ней кулак, но не решался ударить, чувствуя, что в ней больше, чем в нем силы, жестокости и решимости.

Эйримах забилась в угол, а супруги продолжали свой поединок. Затем, когда ревность женщины утихла, вождь ушел в другую часть дома, но перед этим объявил Эйримах, что она будет принадлежать ему, а не Ин-Кельгу, что это его право господина, и он им воспользуется. Вскоре он заснул как убитый, тем особым животным сном, присущим грубым натурам.

В холодном свете луны девушка погрузилась в раздумья. Ей была свойственна особая тонкость и способность размышлять, иначе говоря – сила завоевывать и управлять мирами способом более надежным, чем грубая мощь. Эйримах казалось, что она может одолеть Вер-Скага – так рассудительное насекомое неожиданно гибнет под камнем, под который старательно делает подкоп.

Если Вер-Скаг прибегнет к жестокости, она погибнет, но одновременно с этим в ней говорил вековой человеческий опыт, когда качество побеждает количество, а хитрость – силу.

Она решила бежать, но Вер-Скаг запер дверь и окно, и если она попытается открыть их, он проснется от шума, и тогда ее постигнет страшная участь. Теперь, когда она увидела волнение Ин-Кельга, хрупкое целомудренное чувство ярким цветком расцвело в ее душе. Она дрожала от любви и страха, пытаясь выбраться из дома.

Она поползла к двери, мимо комнаты, где спал вождь; он, должно быть, услышал, повернулся во сне и пробормотал что-то угрожающее. Она, испугавшись, вернулась назад. Прошло несколько тревожных минут, затем ей в голову пришла светлая мысль: ей показалось, что в стене хижины, в дальнем углу, есть отверстие; и она решила проверить догадку.

Не торопясь, она действительно нашла там щель, немного расширила ее, проскользнула в нее стройным телом и выбралась наружу. Но все равно, какой бы ловкой она ни была, существовала опасность, что ее увидят, когда она будет идти по деревне. Она также не могла добраться незамеченной до мостов. Поэтому она решила достичь широкой части острова, расположенной напротив берега, и, чтобы попасть туда, не рискуя быть пойманной, подползла к ближайшей плетеной изгороди и соскользнула в воду.

Она находилась под настилом, на котором стояло жилище, а сваи напоминали пещерные сталактиты. Сырость, плесень, темнота, снующие рядом крысы – ничто не могло поколебать ее решимости.

Где-то луна отбрасывала всего один луч, где-то рассыпала их тонкими пучками. Вода в озере была теплой.

Плыть было практически невозможно. Девушка пробиралась вперед, осторожно цепляясь за сваи. Она чувствовала прикосновения мягких, отвратительных слизких водорослей, расползшихся по дереву, испуганные летучие мыши вылетели через небольшие отверстия в настиле, вспугнутые рыбы булькали в воде и, оказываясь на свету, шевелили бледно-красной чешуей.

Там, где сваи, облепленные раковинами, стояли особенно часто, Эйримах заколебалась: теперь она видела только равномерные просветы, где проложили свои опасные и запутанные галереи водяные животные. Ее рука, внезапно расчерченная полосками света, казалась изумительной красоты змеей, вокруг плескались тяжелые кружева вод, обвивая бахромой ее девичью грудь, обхватывая холодными объятиями стройные ноги, ее талию, которая так нравилась Ин-Кельгу.

Наконец она добралась до нижней части улицы, где начиналась более широкая галерея, освещенная в глубине крошечным голубым прямоугольником.

Там она уже поплыла, бесшумно рассекая волны сильными руками и ногами. Вода, казалось, поднималась к озаренному луной прямоугольнику, который все расширялся с каждым взмахом ее рук. Глухой жалобный звук, похожий на стон, доносился из переплетения свай с плеском волны.

Неожиданно Эйримах услышала, как по настилу прямо над ее головой прогремели шаги. Она испугалась, что это Вер-Скаг, и прижалась к ближайшей свае, выжидая.

Озеро было ярко озарено – луна, должно быть, уже стояла в зените, но ее свет едва проникал в галерею через далекий проем, хотя сквозь щели в настиле просачивались серебряные полосы, которые подвижная вода тут же дробила на мелкие штрихи. Поднялся ветерок и зашелестел среди свай.

Сердце девушки билось в груди, как волны в океане. Ее побуждал к спасению природный инстинкт целомудрия. Она боялась одного: быть пойманной и взятой силой, но живой она бы не далась – скорее отпустила бы руки и утонула.

Грохот шагов смолк: в конце галереи на воду упала тень, там кто-то стоял. Эйримах, спрятавшись за сваями, услышала плеск весел, а затем увидела лодку. Она подумала, что, вероятно, это торговец направляется в соседнюю деревню, и возобновила бесшумное движение, достигнув проема, ведущего в озеро.

Лодка, освещенная лунным светом, была уже далеко. Вода шумно плескалась, волны набегали из открытого моря, медленно разбиваясь. Эйримах огляделась и поняла, что находится напротив тех мостков, куда ночью не ставят дозорных. На волнах билось много привязанных лодок. Сперва она подумала взять одну из них и доплыть до берега, но Вер-Скаг мог проснуться; он наверняка увидит эту лодку и догонит ее.

Тогда она решила добираться вплавь и отпустила сваю, с грустью покидая деревянный остров, где прошло ее детство, и с еще большей грустью оставляя Ин-Кельга. Она поплыла, решив, что выйдет на берег подальше от деревни. Усталость сковывала ей руки, а вода теперь стала намного холоднее. Ей приходилось плыть против течения, почти все время под водой, мокрые волосы прилипали к лицу, цеплялись за плечи и руки. Лунный лик скрылся в глубинах озера. Она старалась следовать за светом. Светилась только изломанная лунная дорожка, остальное озеро было темным, как жидкое олово, а берега казались светлыми, как волосы Эйримах.

Измученная, чувствуя опасность, она плыла быстрее, ее хрупкое тело скользило в воде, а голову все тяжелее было держать на поверхности. На щеках появился легкий лихорадочный румянец, берег казался ужасно далеким. Ей хотелось положить голову на воду и уснуть, руки уже немели, грудь вздымалась с трудом: она сумела продержаться еще пять минут, затем перестала грести и хлебнула воды. Боролась еще минуту, стараясь двигаться к берегу, потом ушла под воду, исчезла, только волосы, как длинные водоросли, разметались на поверхности озера.

Однако уже под водой воля к жизни вернула ей силы, она напряглась, легла на спину и вдруг почти без усилий поплыла. И среди шума ветра уловила раздавшийся в воздухе зов:

– Эйримах!

Она узнала голос Вер-Скага, хриплый как собачий лай, а затем прозвучал другой голос, молодой, чистый как родник, он тоже выкрикнул ее имя. Она обрадовалась, узнав Ин-Кельга, но теперь боялась за него. К ней вернулась былая энергия. Она быстро поплыла, преодолев расстояние, отделявшее ее от земли, спряталась в складке берега и взглянула туда, где, повернувшись к ней спиной, стояли двое мужчин.

Вскоре ночную тишину потревожили звуки перебранки. У нее стучали зубы, когда она увидела поднятые кулаки, разгоравшуюся драку, и тут появился третий человек, коренастый, огромный. Она узнала отца Ин-Кельга, услышала, как гигант угрожает Вер-Скагу. Страх исчез, и с чисто женским коварством она радостно следила за происходящим. Не прошло и двух минут, как гигант набросился на противника, и Вер-Скаг полетел в озеро. Затем победитель властно повел сына назад в деревню.

Эйримах стояла и вглядывалась в ночь, пытаясь узнать, что станет с Вер-Скагом. Вскоре на поверхности появилась черная голова, человек плыл к сваям. Эйримах уже ненавидела его не так сильно, как раньше. К ней медленно возвращались воспоминания о ее жизни в доме вождя. Она была даже рада, что он не утонул.

Чтобы остаться незамеченной, она проползла в густой траве и добралась до деревьев. Под их покровом ей уже не было так холодно. И хотя дома Эйримах поужинала, от пережитых испытаний проснулся ужасный голод, зато теперь ей вовсе не хотелось спать. Поэтому она решила идти вперед, пока не найдет какую-нибудь скалу, где птицы откладывают яйца. Она отжала мокрую тунику и, обсохнув и немного передохнув, отправилась в путь.

Луна шла на убыль, стала крупнее и не такой бледной, от земли веяло грустной прохладой, неспешная ночь уверенно перетекала в утро.

В течение дня девушка преодолевала длинные подъемы и короткие спуски, затем остановилась, заметив отверстие на самой вершине скалы, где рос чертополох и свисали спутанные пряди дикого винограда. Скала была крутой и голой, взобраться туда было почти невозможно, но Эйримах не сомневалась, что найдет там яйца, а может быть, поймает какую-то птицу. Она сумела вскарабкаться на вершину и взглянула вниз. Ее желудок бунтовал. Жизнь, полная приключений, требовала награды за усилия, новой подпитки. Но тщетно она искала место, где можно было бы найти что-то съестное. Повсюду простирались травянистые поля, хорошо охраняемые пастбища озерчан, куда уже пригнали стада.

День шел на убыль. В ее расширенных от голода глазах наступавшая ночь походила на галлюцинацию: необъятные просторы, затянутые пеленой тьмы, свайные жилища на огромном озере.

Она наклонилась, лоза мягко упала к ее ногам. Поколебавшись немного, Эйримах решилась и повисла, зацепившись за скалу, но вдруг испугалась, что упадет, почувствовав пустоту под ногами.

Она долго висела, затем, не выдержав, сдалась – пальцы разжались, и она покатилась вниз по склону. К счастью, площадка, где находилась дыра, немного выступала вперед. Ее спасло то, что она инстинктивно, изо всех сил ухватилась за лозу, и та сперва замедлила, а затем остановила падение. Подтянувшись немного, она дотянулась до отверстия в скале и забилась в него.

Ее смелость была вознаграждена – рука нащупала теплые перья. Одна птица, яростно сопротивляясь, вырвалась и вылетела в дыру, за ней вторая. Эйримах было обидно, что она упустила добычу, но она утешилась, обнаружив небольшую кладку, по-видимому, совсем свежих яиц. Она тут же полакомилась ими, а потом, довольная, свернулась калачиком в своей маленькой нише и заснула.

Проснулась Эйримах на рассвете. Сперва она лежала неподвижно, оцепенев от холода, и разглядывала открывшийся пейзаж. Луна теперь казалась крошечным круглым облачком, готовым вот-вот исчезнуть. Далеко за деревьями в нежно-голубоватой дымке занимался день, образуя на озере белое пространство, а все остальное покрывали чернота и туман. По плато пробежал ветерок, и все ожило: высокие растения стали извиваться как змеи, по низким прошла легкая рябь.

Высунув голову из норы, Эйримах осмотрела скалу. Она была очень высокой и отвесной. Отверстие выходило на совершенно гладкий камень, и уцепиться было не за что. Возвращаться назад тем же путем казалось невозможным. Она уже пришла в полное отчаяние от мысли, что либо умрет от голода в этой дыре, либо переломает себе кости при падении, как вдруг обнаружила очень узкий карниз возле самого отверстия. В ста локтях от нее этот карниз выходил на боковой склон скалы, открывая достаточно безопасный путь к спасению.

Из дыры было видно, что склон не отвесный. Она двинулась по карнизу, цепляясь изо всех сил за неровности камня, судорожно хватаясь за все впадины, и ей казалось, что она вот-вот рухнет. И все же Эйримах смогла добраться до спуска; она гордилась собой и одновременно радовалась восходящему солнцу, освещавшему гору и озеро. Горизонт расширился: теперь были видны полтора десятка деревень, до которых можно было добраться часа за два. Остальное терялось в тумане. Она заметила непривычное движение лодок между озерными и прибрежными деревнями. Там, где река вытекала из озера и где стоял главный город, лодок скопилось не меньше, чем во времена войны.

Зная крутой нрав Ин-Кельга, Эйримах волновалась за него, но все же надеялась, что оживление на воде – всего лишь размолвка между соседями, не поделившими участки для ловли рыбы. Ведь озерчане – народ миролюбивый, во время драки даже подростки не хватаются за оружие. Но, спустившись к лугам, она увидела, что ночью стада отогнали обратно к озеру, так что поблизости было пустынно, если не считать нескольких старых лошадей, больных коров да упрямых коз, сбежавших от пастухов. Тогда ей стало грустно. Она не могла оторвать глаз от далекого острова и лодок. Они были окутаны тонкой дымкой и медленно двигались наподобие вереницы уток. Она долго смотрела на них. Наконец вверх, сливаясь с небом, поднялся голубоватый дым; Эйримах поняла, что это сигнал к войне. Она заплакала. Но ее страх перед Вер-Скагом не уменьшился – вернуться назад она все равно боялась.

Когда она хорошенько выплакалась, то почувствовала, что проголодалась. В несколько проворных прыжков Эйримах поймала козу с раздутым выменем и вдоволь напилась молока. Насытившись и успокоившись, она улыбнулась солнцу и горам. В ней бурлила юная пьянящая кровь, и она ликовала. Напоминая резвую козочку, которой нипочем любая опасность, она шла по горным проходам, ступала по мелким, отколовшимся от скалы камешкам, без боязни прокладывала путь, не опасаясь отвесных склонов, пропастей, крутых подъемов, расселин и головокружительных спусков. В ней пробудились душа гор с их суровой и непростой жизнью, тень сырых ущелий, сухой ветер плоскогорий, гордость камней, которые долбит и обтачивает время, и они медленно умирают, с каждым днем рассыпаясь в песок.

Вскоре она достигла нейтральной зоны, отделявшей горцев от озерчан. Смутные, но волнующие воспоминания о тяжелом детстве не оставляли ее. Радость свободы, вольной жизни вызвала у нее головокружение. Прыжками мимо проносились горные козлы или серны и исчезали среди скал, иногда останавливался какой-то прекрасный грациозный зверь и долго смотрел на хрупкую девушку, а потом так же внезапно исчезал.

Гора накалилась от полуденного зноя. Эйримах, пристроившись у скалы, где листва деревьев отбрасывала длинную тень, проспала два часа. Проснувшись, ощутила благоговение перед мирозданием, ее чувства были глубокими и благоговейными, но такими же запутанными, как заросли кустарника на пути.

Она пересекла плато. Повсюду, где была плодородная земля, росли рожь, ячмень и пшеница. Кизил, дикие вишни, дикие сливы были разбросаны по полям. Уже культивированные сорта груши и яблони росли в первозданных садах. Именно там находили пропитание жители деревень Ре-Алга: дубовые рощи со сладкими желудями, орешник, сосны, миндальные и тисовые деревья, земляника, малина, ежевика, чей перебродивший сок вызывал опьянение.

На лугах вместе с местными зубрами, овцами и козами щипали траву азиатские быки. В то время поголовье зубров и туров, ушедших в леса, начало уменьшаться из-за соседства человека, дикий кабан сдался, превратившись в домашнюю свинью, лев, леопард, felis spelaea[15] бежали от преследовавших их ловких охотников и добрались до Индии или Сибири, а мамонт, северный олень, лось жили среди северных буков.

Эйримах шла до самого вечера, то и дело сбиваясь с пути на дороги, которые никуда не вели. Подобно муравью с его безграничным терпением, ее измученное юное тело находило какую-то необъяснимую радость в вечном усилии: в лабиринте гор, на обманчивых тропинках, в пересохших руслах потоков, которые внезапно преграждали гигантские ступени водопада.

После полудня небо покрылось низкими облаками, и они лишили долину всей ее красоты. Эйримах находилась на большой высоте, где обитали только медведи и серны. Влажный теплый ветер нежно обдувал ее лицо.

Солнце спряталось за облаками и обрисовало силуэт призрачных огненных гор. Девушка прекратила восхождение. Она устроилась на довольно высоком выступе скалы, единственно подходящем для ночлега, и, не дождавшись конца дня, погрузилась в сон.

Высокая луна бродила среди облаков, когда Эйримах разбудил какой-то шорох. Она прислушалась.

Над высокими долинами плыл зычный звук рога, словно голос из ее далекого детства. Дрожащая скала отзывалась гулким эхом пропастей, звук отражался от каменных стен ущелий. Вскоре ночь наполнилась мрачной музыкой. От вершины к вершине по всему огромному пространству разносилась тревога. Появились отблески света, высоко полыхающие костры. Эйримах вспомнила военное время, волнение женщин, бахвальство юношей, спокойную стойкость стариков, ликование, теснящее грудь, боевые кличи и полную тревог, но яркую героическую жизнь.

В давние времена, едва солнце растопило снег, в эти места хлынул мощный поток, напором растревожив камни и разметав гигантские глыбы. Ныне он пересох, но проложенный им путь был еще заметен среди гигантского хаоса, среди выступов скал и отполированной гальки. Луна временами освещала оголившееся безводное дно.

Девушка слегка дрожала – ночь уже уносила с собой дневное тепло. Она потянулась, пошевелилась, чтобы размяться, и вдруг в ужасе опустилась на камень.

Возникли трое мужчин в звериных шкурах, вооруженных копьями, и один из них, взобравшись на пригорок, протрубил в рог. Они не заметили Эйримах и ушли прочь, продолжая разговор; двое шли вместе, а третий поодаль, то и дело останавливаясь, и трубил в рог.

Эта встреча встревожила ее: сперва она испугалась, потом ощутила давно забытое приятное чувство, и она поняла смысл тех немногих слов, которые произнесли эти светловолосые мужчины.

Там, в рабстве, среди смуглых озерчан, считалось позорным быть светловолосой и голубоглазой, и над ней все смеялись. Всякий раз, когда она видела в низинах горцев высокого роста, ее сердце билось от волнения. Она восхищалась их горделивой осанкой, их могучим и свирепым обликом, она была счастлива, что в ее жилах течет кровь героического народа. Если бы не Ин-Кельг, она давно бы сбежала из плена, хотя горцы не привечали беглецов, стараясь избегать поводов к войне.

Однако природная осторожность не позволила ей крикнуть и привлечь внимание мужчин. Сперва она хотела бы обратиться к женщинам своего племени. И в ее смятенном сознании всплывали слова на забытом языке. Она повторяла их с мольбой – нежно и с ужасом. Теперь она окончательно проснулась.

Несколько тяжелых облаков набежали на луну. Эйримах хотела было слезть с камня и продолжить путь в поисках какого-то селения, но тут возле русла ручья показалась и стала медленно двигаться чья-то грузная фигура. В лунном свете к ней приближался медведь. Он шел несколько минут, стоя на задних лапах, словно играя, а затем, помотав головой, опустился на все четыре конечности. Казалось, его забавляли луна и камни, которые он расшвыривал в разные стороны, а сам катался по земле, подставив живот лунному свету.

Девушка, оцепенев от страха, не двигалась, не спуская глаз с резвящегося зверя. Но неожиданно медведь усомнился, что он здесь один, стал принюхиваться и почувствовал запах человека. Две минуты – и он уже понял, где прячется Эйримах, и стал карабкаться на скалу. Сначала у него ничего не вышло, и он сорвался, но со второй попытки сумел уцепиться когтями за выступ.

Громкие крики девушки и мелкие камешки, которые она бросала ему в морду, ненадолго остановили неуклюжего зверя, но вот уже он вздыбил свою грозную холку. В эту минуту его по носу ударил камень, и кто-то снизу закричал на языке горцев:

– Иди-ка сюда! Сюда!

Медведь с рычанием поспешил вниз, а затем внимательно осмотрел своего противника. Он уже встречался с человеком и не доверял ему не только потому, что боязнь человека передавалась у животных из поколения в поколение, но и потому, что однажды был ранен в схватке. Поэтому он неторопливо пошел прочь, изредка оглядываясь. А свирепый горец, потрясая копьем, возмущенный этим отступлением, швырял в зверя камнями, надменно выкрикивая при этом: «Сюда, сюда!»

Оскорбленный медведь остановился, а человек продолжал бросать в него камни, словно провоцируя его:

– Иди-ка сюда, сюда!

Зверь подошел. Непонятно, что подтолкнуло его на этот шаг, возможно, желание показаться смелым и страшным. Сохраняя небольшую дистанцию, он встал на задние лапы и, приближаясь, теперь походил на человека исполинского роста. Тогда непонятная досада охватила и охотника, и зверя; у человека возник страх перед молчаливым противником, у зверя – ужас, смешанный с инстинктивным предчувствием, что его род будет уничтожен неодолимой силой двуногих. Вокруг – покрытые инеем камни, дождь, бурлящие потоки, ямы, острые выступы, расщелины. В нескольких местах открывался вид на долины с дубовыми рощами на пологих склонах. Преисполненная несказанной благодарности, Эйримах тут же прониклась нежными чувствами к высокому светловолосому брату, бросившему вызов чудовищу. Она ощущала в нем склонность к героизму, присущую ей самой, то особое благородство, которым не могли похвастаться низкорослые озерчане.

– Сюда, сюда!

Эти слова, слетавшие с его губ, немного походили на заученную браваду или бахвальство, почерпнутые из охотничьих рассказов, или на ненависть к недавним похитителям скота – медведю и волку, а может быть, они звучали как отголосок соперничества, еще не угасшего в примитивной душе горца.

Медведь растопырил лапы, выпустил когти и разинул пасть. Обнажились страшные клыки, казалось, медведь разразился свирепым хохотом. Юноша дважды метнул копье и оба раза промахнулся.

Эйримах оцепенела от ужаса, ее мышцы так напряглись, что она не могла пошевельнуться. Ей почудилось, что все вокруг замерло, она с трудом различала медведя на фоне окружающих скал, а горные провалы и пики казались пастью гигантского чудовища, ощетинившегося кровожадными клыками. И все же огромное копье, пущенное в третий раз, пронзило горло зверя: в этом поединке победил человек. Эйримах, испытав облегчение, приходила в себя, а медведь мучительно боролся со впившимся копьем из ясеневого дерева. Все же ему удалось вырвать из глотки застрявшее острие; он навалился на человека, сжав его в страшных объятиях; удар палицей, которую юноша сжимал в руке, заставил его отшатнуться.

Теперь шансы горца уменьшились: копье было лучшим, даже, пожалуй, единственным оружием в охоте на медведя. Однако человек не признал поражения и, рискуя жизнью, снова закричал, подняв свой нешлифованный топор, вытесанный из альпийского камня:

– А ну, иди-ка сюда!

Но зверь не двигался. Из пасти на шкуру капала кровь, но рана, видимо, была не глубокой и не опасной. Страшная ярость, смешанная со страхом, светилась в глазах хищника, горец начал выкрикивать угрозы, и медведь ретировался.

Эйримах слезла с камня и подошла к горцу. Когда зверь скрылся из виду, они оба опустились на землю и долго молчали, тяжело дыша.

В брешь между скалами в долину сочился влажный свет, и казалось, что повсюду – на подлеске, на кедровых рощах, на уступах скал – лежит легкий снег. Молодые люди смотрели на это зрелище, постепенно приходя в себя, но еще не решаясь заговорить.

Эйримах с восторгом смотрела на своего юного великолепного спасителя; он же, видя, насколько она миловидна, был поражен тем, что она явно принадлежит к его племени, но при этом носит тунику из мочала – липового полотна. В нем проснулось робкое желание, которое усиливали завершившийся поединок и одиночество. Он улыбнулся светловолосой девушке, нежно наклонился к ней. Она тоже улыбнулась, полная благодарности и доверия. Тогда он приблизился и поцеловал ее нежные губы. Она с негодованием сопротивлялась, но он прижимал ее все крепче, держа как маленькую птичку в своих сильных руках, шептал ласковые слова со сладострастной и полной решимости улыбкой. В ее душе смешались паника, страх, вызванный печалью и ощущением собственной слабости.

Но в глубине ее сердца верх одержал Ин-Кельг. Его образ словно вселил в нее приток силы и принес освобождение: она прыжком отскочила в сторону, затем, видя, что ее никто не преследует, стала ждать, что скажет незнакомец. Но он молчал, и она начала умолять его о пощаде, сбивчиво рассказывала о том, как попала в плен, о своем желании встретиться с женщинами его племени. Он не двигался, слушая ее с глубоким изумлением, и ответил именно так, как она надеялась, ибо эта светлокожая целомудренная девушка пленила его не только телом. Она поняла это по дрожи в его голосе и перестала бояться. Теперь они шли бок о бок. Звуки рога все еще разносились над горой. Он объяснил, что объявлена война против озерчан. Она рассказала о своем бегстве, о надежде быть принятой горными племенами.

Через час они подошли к хижинам на плато, защищенном скалами. Там горел большой костер, который поддерживали женщины и дети. Тогда молодой горец громко крикнул:

– Дитхев! Хогиоэ!

Появились две молодые женщины и удивились, увидев незнакомку в тунике из липового полотна. Юноша сказал Эйримах, что Дитхев и Хогиоэ – его сестры, а его самого зовут Тхолрог. Хогиоэ взяла Эйримах за руку и повела в хижину.

Беглянка была поражена бедностью жилища, освещенного и луной, и сосновой головешкой, которую Дитхев положила на землю перед дверью. Ничего похожего на привычный мирок озерных деревень – ни мебели, ни керамики, ни перегородок между комнатами, ни шкафов – только помещение круглой формы, большие неотесанные камни вместо сидений, земляной пол. Правда, стены были украшены шкурами, рогами горного козла и оружием.

Эйримах была немного разочарована. Хогиоэ и Дитхев, высокие, хорошо воспитанные девушки, явно не обладали проницательностью, стремительностью, уверенными и изящными манерами, присущими темноволосым озерным женщинам. Они были скорее грузными и медлительными, об их доброте трудно было судить по далекому от изысканности приему: они поставили перед Эйримах множество незатейливых и обильных блюд, почти все – мясные, приправленные кедровыми орешками.

Она ела и пила чистую воду из альпийских источников и постепенно приободрялась. Потом кинулась в объятия Хогиоэ и Дитхев и вдруг, когда они ответили ей лаской, почувствовала силу своего народа – так суровая история соседствует с песней; она рыдала, вспоминая о том, как попала в плен, бежала, о том, как потеряла Ин-Кельга, горевала о своей мечте… Теперь к этим воспоминаниям прибавились странствия, горы и просветы между ними, безмятежность небес, сон ветра и страх перед опасностью. Две высокие сильные девушки обнимали ее, по-женски позволяя ей выплакаться, им тоже было грустно, у них дрожали губы.

Вошел Тхолрог. Печаль девушки встревожила его. Нельзя позволять гостье плакать, это проклятие для дома, если под его крышей чужестранец проливает слезы. Но вот в обрамлении светлых волос показалось ясное, словно прозрачное лицо Эйримах, по нему блуждала еще робкая улыбка. Хогиоэ сказала Тхолрогу, что на сердце у их гостьи тяжело, но она рада такому теплому приему. Он не мог разобраться в собственных чувствах: с одной стороны, он неудержимо желал эту непорочную девушку, а с другой – в нем вызревал драгоценный цветок возвышенной любви. Обуреваемый волнением, он подвел ее к костру, где мужчины и женщины внимали словам могучего старца. Хогиоэ и Дитхев посадили девушку между собой. Тхолрог сел напротив сестер, испытывая смятение при виде Эйримах. Старик, который произносил речь, тоже долго вглядывался в нее. Это был отец Тхолрога, славившийся умением читать по лицам. В мерцающем свете, в пелене дыма, эта бледная и изящная девушка внезапно поразила его, он молча любовался ею; как и многие патриархи, в отличие от обычных людей, он был наделен даром смотреть в будущее. Он повернул к сыну массивную голову, увенчанную гривой волос, и произнес:

– Ее сердце заговорило!

Тхолрог побледнел, он мечтал завоевать Эйримах, убив соперника, мечтал потрясти ее своими подвигами. Она приветливо улыбнулась величественному старцу, с которым ее разделяло полвека, и тот ответил улыбкой на порыв гордой девушки. Взволнованный присутствием юной слушательницы, он снова обратился к соплеменникам, сгрудившимся вокруг костра, и Эйримах, оказавшись вдалеке от суетливых и напыщенных озерчан, стала внимательно и восхищенно слушать трагическую историю, от которой содрогнулись бы горы.

Глава третья

Резня

Мокрый до нитки, полный горького негодования от схватки с Роб-Сеном, Вер-Скаг сидел на настиле. Ночь, луна над озером, очарование природы, далекий профиль голубоватых гор, бросающих огромные тени, – все это вызывало в нем необъяснимую дрожь, усиливало его желание мстить, заставить человеческое существо кричать от боли. Очень скоро он сумел воплотить в жизнь идею, которая возникла у него при виде горцев. Перерезать им глотки значило отомстить за кражу двух коров, в которой он их обвинял. Развязав войну, он хотел навредить Роб-Сену, ведь тот представлял партию мира. Ну и, наконец, среди всеобщего смятения отравленная стрела могла бы невзначай поразить гиганта.

Он встал, вглядываясь в темноту ночи, и, казалось, проверял, насколько осуществимы его свирепые намерения. Он хотел было отказаться от них в силу обычаев, из страха перед колдунами или возможной неудачи, но вскоре в его массивной голове, как светлячок в траве, забрезжила хитрая уловка, и на свирепом лице заиграла горделивая и глупая улыбка.

Он медленно пошел по деревне, стучась в двери домов. Вскоре он собрал около двух десятков односельчан и объяснил им, что горцы пришли сюда как лазутчики, шпионить за ними, что если позволить им вот так, небольшими группами, спускаться с гор, то ничто не помешает им однажды ночью захватить деревню и убить беззащитных воинов. Ведь они уже и так стреляли по деревне. Неужели такое оскорбление можно оставить безнаказанным? Враг только станет наглее, прояви они подобную мягкотелость.

Все соглашались с ним, ибо принадлежали к партии свирепых, чтивших законы предков. Все бросились искать сторонников. Когда их собралось около полусотни, они с воинственными криками разбежались по деревне. Люди высыпали из домов. Громкими кличами, притворным гневом, красноречием, сеющим недоверие и страх, Вер-Скаг и его люди разожгли в толпе самые темные инстинкты, подогревая в ней безумие – то ли подлинное, то ли мнимое. Женщины тут же начали истерически визжать, требуя крови горцев, упрекая мужчин в том, что те потакают врагам. Роб-Сен и некоторые вожди его партии тщетно пытались остановить их, но их с угрозами оттеснили, а Вер-Скаг, встав во главе самых ожесточенных, занес свой гладкий топор над головой Ин-Кельга. Его остановил возмущенный ропот озерчан, не одобрявших убийство соплеменника, ибо они держались друг друга, как муравьи из одного муравейника; тогда он повлек за собой всю толпу к мостам.

Кровавое безумие охватило людскую массу, даже те, кого прежде считали спокойными, тоже влились в толпу, яростно размахивая оружием – топором, тесаком из альпийского камня, ясеневым луком, стрелами с кремневыми наконечниками.

Но Роб-Сен и его люди тоже бросились к мостам, никого туда не подпуская. Они выстроились в несколько рядов – выставили вперед безоружных слуг, за ними стояли свободные люди из партий, потом вожди, и над ними возвышался Роб-Сен – самый могучий из всех. Толпа требовала прохода, не решаясь тронуть вождей; тогда Вер-Скаг ударил одного из слуг кулаком, и все завыли, как собаки на луну, угрозы зазвучали все громче, круг ненависти сжимался все теснее.

Роб-Сен, вооруженный копьем и топором, внезапно вышел вперед к толпе. Все попятились. Вождь сообщил о своем решении предотвратить жестокую и бесполезную войну, в любом случае высокие плато и ущелья, где жили светловолосые люди, непригодны для озерчан. Гигант, чья могучая сила способна остановить распри, добавил мудрые слова о необходимости мира с горным народом, дабы обезопасить себя от захватчиков с великих западных озер. Он и его сторонники уже давно проповедовали эту мысль: заключить союз с народами центральных озер и с горными племенами. Он говорил властно и спокойно. Толпа, восхищенная его энергией, пораженная его благоразумием, осознавшая превосходство его мудрости и мужества, затихла, как затихает стадо оленей, когда ревет главный самец. Ропот восторга и сожаления сменил возмущенные крики и яростные требования, когда юный Ин-Кельг с пылающим взором, символ красоты своего племени, встал плечом к плечу с отцом. Но Вер-Скаг и те, кто жаждал кровопролития, поняли, что проиграют, если и дальше позволят говорить гиганту, и один из них, известный своим красноречием, перебил его, долго обвиняя чужаков в том, что они пришли с намерением поджечь деревню. Его гнев, притворное негодование, искусное разжигание старых ссор, яростное выражение лица вновь возбудили в толпе негодование и жажду крови. И вот уже Вер-Скаг и десять его приспешников стали наступать на Роб-Сена, подняв топоры, когда вмешался жрец Ви-Кинг.

Он стоял в угасающем свете луны, и, казалось, в нем одном воплотились все старинные фанатичные суеверия. Непонятные другим мечтания, надменность человека, верящего в оккультные силы, жестокость, присущая тем, кто избалован слишком мягким климатом, нетерпимость и склонность к скоропалительным выводам – все это проступало в его улыбке, в его темных, тусклых глазах, которые не выражали ни печали, ни радости, было отпечатано на его тяжелом нахмуренном лбу, читалось в его руках жреца, воздетых, как для молитвы, в его стремлении продемонстрировать свое благородство. Он говорил, словно представлял закон, род, глас общества. «Гений оживил толпу». Он заявил, что все до единого горцы должны быть истреблены, чтобы никто из них не вернулся домой и не принес весть об убийстве остальных.

Роб-Сен по-прежнему возражал, но к Ви-Кингу присоединились еще два жреца, и воодушевленная толпа стала рычать и улюлюкать, возмущаясь неожиданно возникшим препятствием. Наконец другие вожди отошли в сторону. Один Ин-Кельг удерживал восставших. И хотя все подростки любят опасные приключения, этот не переставал выкрикивать оскорбления собравшимся. Но отец заставил его замолчать, и оба хмурились: вождь – возмущаясь неминуемой отныне схваткой с западными озерчанами, юноша – испытывая ярость из-за предстоящих бессмысленных убийств, а также от страха за Эйримах, которую мог настигнуть Вер-Скаг.

Но пока воины, женщины и дети в беспорядке бежали к берегу, Вер-Скаг выслал вперед самых искусных разведчиков, самых быстрых бегунов; а затем, поскольку толпа была шумной и неорганизованной, призвал ее к молчанию, дабы застать врага врасплох. Тогда они бросились бежать, задыхаясь и сохраняя на лицах ту же застывшую ухмылку; и дети, оказавшиеся, как и остальные, заложниками этой драмы, затихли и молча бежали в нежном свете луны навстречу неведомому ужасу.

Так они двигались в течение часа и достигли рощицы вязов и дубов. Там, сгрудившись вокруг Вер-Скага и подпитавшись его ненавистью, они стали еще более неуправляемыми и неистовыми; потрясая оружием и чувствуя его тяжесть в своих руках, они становились все смелее. Вскоре вернулись разведчики Сланг-Эгх и Берг-Гот. Еще издали они размахивали руками, что означало победу, а когда подбежали к вождям, то сообщили, что горцы встали лагерем недалеко отсюда под деревьями, разожгли там костры и все спят, кроме одного дозорного.

В безмолвной ярости все согласно закивали; женщины и дети вытащили кремневые ножи, чтобы подвергнуть врага ужасным мучениям, и стали делиться советами, как сподручнее убивать, как продлить агонию; эти черные обычаи вошли в кровь и плоть народа вместе с палящим солнцем, с жертвоприношениями идолам и, как ядовитые растения, взросли на почве, удобренной человеческой ненавистью. Сланг-Эгх и Берг-Гот разделили толпу пополам, каждый повел свой отряд, но Хан-Ут, самый меткий лучник, уже достиг лагеря горцев. Когда толпа была близко, дозорный лагеря забеспокоился и, отойдя на некоторое расстояние от костра и спящих вокруг соплеменников, стал вглядываться в ночную мглу. Он удивленно поднял руку, и в этот момент стрела Хан-Ута пронзила его грудь, поразив прямо в сердце. Он только успел издать глухой стон.

Оба отряда озерчан заняли выгодные позиции выше лагеря горцев, и все, у кого были наготове лук и стрелы, только ждали команды, в то время как женщины и дети выстроились позади них, а те, кто был вооружен копьями и топорами, развернулись, чтобы перегородить путь врагу. Стоны дозорного разбудили его товарищей; но те, кто успел подняться во весь рост, были повержены стрелами, остальные атакованы копьями, даже не успев взяться за оружие. И все-таки во время нападения четверо озерчан погибли, а трое горцев бросились бежать, преследуемые врагами, жаждущими поразить их насмерть.

Десятерых связанных пленников воинственная и орущая толпа доставила в деревню. В течение нескольких часов их предсмертные крики разносились над озером, среди воя собак, дикого ликования женщин, неистовых плясок, а когда рассвело, возле окровавленных тел еще сидели последние группы палачей, возбужденные общим кровожадным безумием, полные грязного любопытства, ведь боль – это темная бездна, к которой человек обращался во все времена.

Рассвет распустил свои хрупкие лучи над миром, и даже самые жестокосердные ощутили усталость. Толпа, молчаливая, как утихший ребенок, вдруг с ужасом увидела, что жрецы молились, обратившись лицом на восток, к стране предков. Все упали на колени, сожалея о бессмысленных убийствах, совершенных во имя любви к родине; война, развязанная в результате их общей ярости, теперь от ночной усталости тяготила их. С бледными лицами и потухшими глазами, они с опаской поглядывали друг на друга, чувствуя досаду и страх за содеянное преступление, уже не столь уверенные в своих сообщниках и совсем не уверенные в себе.

Ви-Кинг читал молитву на появление утренней звезды, свет которой уже заливал горы. Для жертвоприношения привели коня. Это был лихой скакун, свирепо взиравший на всех своими расширенными зрачками. Он продемонстрировал толпе воинственный профиль, роскошную блестящую гриву, слегка припухлую губу, нервно обнажившую зубы, ноздри некогда морского зверя, горделивую поступь и аллюры. Он заржал, повернувшись к берегу, к лугам, аромат которых доносил ветер, и это ржание походило на смех измученного человека и было печальным, как рыдание. Когда копье Ви-Кинга вонзилось ему в грудь и благородное животное упало, по деревне пронесся тревожный гул; убийство лошади после свирепых ночных зверств пронзило озерчан ужасом, и, тусклые, с тяжелым сердцем, они разошлись по домам.

Первая трапеза и несколько стаканов крепкого перебродившего сока ежевики и малины укрепили их дух. Вожди собрались в хижине Вид-Хорга, старейшего из них, но отказывались совещаться, пока не придет Роб-Сен. После некоторого колебания тот все же пришел. Он сел, всем своим видом выражая молчаливое неодобрение. Вид-Хорг рассказал об убийстве горцев и о том, что война теперь неизбежна, поскольку троим удалось сбежать. Он сказал, что эта война будет губительной, так как пшеница уже посеяна, а корма почти нет. Но теперь нельзя даже надеяться, что они смогут удержать плато. Враг опустошит поля, и нужно немедленно пригнать в деревню скот, чтобы его не украли.

Вожди помрачнели, услышав, какие их ждут потери; им было очень горько, и они не знали, что на это ответить. И тогда поднялся Вер-Скаг. При виде его Роб-Сен впал в неистовство. Воспользовавшись своим правом старейшего, он оборвал грубияна и высказал остальным свое возмущение. Сейчас не время проявлять коварство по отношению к грозному врагу, когда на западные озера совсем недавно вторгся вооруженный до зубов новый народ. Вер-Скаг станет позором озерных племен. По его вине они могут потерять озеро Ре-Алг, их могут легко оттеснить к горам и вместо изобилия, обретенного в мирные времена, им придется жить, как ныне живут прежние обитатели западных озер, обосновавшиеся теперь на высоких плоскогорьях, осаждаемых горцами; их могут взять в рабство, и тогда им придется пасти хозяйский скот, надрываться на каменоломнях и изготавливать оружие и керамику для победителя. А ведь с помощью горцев можно было бы защищать проходы в скалах, и враг никогда не смог бы достичь Ре-Алга. Он, Роб-Сен, тысячу раз говорил об этом. Неужели так трудно понять его мысль? Зачем же тогда слушать грубияна, разум которого столь же замутнен, как вода в горных потоках после ливня? Зачем поддаваться гневу, подобно бешеным пчелам, которые убивают себя, жаля своих врагов?

Вер-Скаг сжал кулаки. Его одолевал страх, но со свойственным ему упрямством он решил защищаться. Он заявил, что Роб-Сен – трус, что он, как женщина, боится войны. Разве озерчане не побеждали сотни раз горный народ? Чего же им бояться сегодня? Разве их топоры потеряли твердость, а руки – силу?

– Но появились же новые народы! – закричали его сторонники.

Вер-Скаг пожал плечами. Новые народы никогда не осмелятся дойти до Ре-Алга. И к тому же зачем им защищать это жалкое горное племя? Нет, война будет идти только между Ре-Алгом и вершинами. Будут захвачены высокие плоскогорья, которые летом служат отличными пастбищами.

Многие вожди одобрительно закивали, но Роб-Сен стал упрекать их, говоря, что они действуют крайне неразумно. Очень скоро все они соберутся на Большой совет в городе. Нельзя относиться с легкомыслием к борьбе с новыми народами, пусть вспомнят тот день, когда немногие уцелевшие озерчане с запада пришли сообщить о поражении. Это произошло только из-за их доверчивости: вместо того чтобы сплотиться и выступить единым фронтом против врага, каждая деревня сражалась поодиночке, и в результате их всех разбил враг, вооруженный несокрушимыми копьями и топорами. Когда-нибудь Вер-Скаг еще ответит за свои слова, а те, кто прислушался к речам глупца, станут не лучше, чем он, – грабителями, которые думают только о наживе и не видят, что хозяин уже занес дубину над их головой.

На полчаса воцарилась тишина, и Роб-Сен, хорошо знающий своих соплеменников, понял, что ими овладело глубокое сомнение. Этот могучий гигант, уверенный в каждом своем поступке, был наделен спокойным нравом. Были среди озерчан люди много проницательнее и красноречивее, чем он, более искусно владевшие луком и копьем; но пусть он выпускал мало стрел, зато ни одна не пролетала мимо цели, и, оставаясь невозмутимым в разгар битвы, он никогда не наносил напрасных ударов. Так же он и мыслил – глубоко, здраво и ясно. За время этого получасового молчания он подготовил обращение к Большому совету. Сторонники Роб-Сена считали, что ему присущ твердый взгляд на вещи и разумная сила, и были готовы вверить ему свою судьбу, в то время как приспешники Вид-Хорга и Вер-Скага читали лишь смятение и неуверенность в растерянных взглядах своих вождей.

Из толпы перед домом доносился тревожный шепот. Солнце уже изливало теплые лучи на озерчан, в чьей памяти всплывали древние легенды. Сколько подобных часов уже пережило это племя? И разве не желание заново испытать знакомые эмоции, вновь пережить уже некогда пережитое толкает народы на погибель? Этим круглоголовым людям с их способностью к быстрым выводам суждено было слиться с другими, наделенными более гибким и быстрым умом. Их боевой дух медленно угасал при контакте с европейцами. Возможно, они предчувствовали свое окончательное поражение, и возможно, это предчувствие отбило у них охоту дальше развивать свой ум, но побуждало к энергичным действиям, к увеличению рода; и если они не смогут передать наследникам плоды своей цивилизации, то, по крайней мере, от нее все же что-то уцелеет, и еще долго в веках среди стройных людей с изящными чертами и лаконичными мыслями, присущими северянам, будут в изобилии встречаться потомки озерчан, крепких телом и духом.

Общее внимание привлекла лодка, приплывшая с острова, где заседал Большой совет. И тут же к Вид-Хоргу вошел какой-то человек и заговорил с Роб-Сеном. Вождь объявил, что его сын Ин-Кельг возвращается с острова с важной новостью. Вер-Скаг пришел в ярость и стал возмущаться, что посланником от озерчан отправили мальчишку, его личного врага, который наверняка оклеветал его. Тогда, воспользовавшись этим предлогом, те, кто ночью обагрил руки кровью горцев, выступили против Роб-Сена, который стоял в окружении своих сторонников. Вид-Хорг спросил, почему Роб-Сен послал на переговоры вспыльчивого мальчишку.

Тот ответил, что Ин-Кельг мудрее многих взрослых и никогда не преступит пределы своих полномочий. Обе стороны мгновение оценивающе оглядывали друг друга, но никто не осмеливался испробовать на себе железные кулаки Роб-Сена. Даже Вер-Скаг отшатнулся, как и остальные. Роб-Сен смотрел на него с гневом и презрением, и оба вполголоса осыпали друг друга оскорблениями, когда вошел Ин-Кельг. Отец приказал ему говорить кратко. Ин-Кельг поднял руку и сказал, что в ожидании войны его дядья, Роб-Фер и Роб-Сет, вожди главного города, а также Вид-Энд, Кор-Тинг и жрец Мана-Лит решили созвать вождей всех селений Ре-Алга и что Ви-Кинг должен подать сигнал. И вот вышли вожди, и все деревенские – мужчины, женщины, дети и резвившиеся собаки – проводили их до настила, на котором не было никаких построек. Посередине возвышалась мачта. И когда толпа закричала, требуя новостей, Роб-Сен вдруг поднял руку. Над островом развевался большой квадрат серого полотна.

– Большой совет! – прошептали в толпе.

И всех обуял страх, сродни религиозному.

Ви-Кинг привязал к ремню большой кусок холста, подобный тому, что реял над островом, и тоже водрузил его на мачту. Все головы разом повернулись в сторону близлежащих деревень, и раздался гул: над тремя деревнями уже развевались знамена Большого совета.

Лодки вышли на озеро. В них стояли вооруженные вожди, они везли подношения духам.

Толпа, собравшаяся у края настилов, бросала в воду оружие и керамику – жертвоприношение водным божествам; это были вазы изящной формы, ножи, красивые топоры, но очень часто люди хитрили и выкидывали старый хлам. Все пришли в восторг от парада лодок, приветствуя вождей, чьи имена прославились в былых сражениях. Вожди, приплывшие из дальних деревень, усталые после четырех-пяти часов пути, гордо выпрямлялись, когда их лодки скользили мимо толпы, – били себя в грудь, выкрикивали свои имена. Люди распевали военные гимны, а дети и собаки приходили во все большее возбуждение.

Сказительницы, рассевшись то тут, то там, исполняли сочиненные на ходу песни: одни, поддавшись общей радости, воспевали победоносную войну, славу и добычу, другие, вдохновленные иным, более свойственным природе человека чувством, оплакивали смерть воинов, страдания женщин, вынужденных скитаться после пожарищ и грабежей. Напуганные собаки жалобно завыли под монотонное песнопение, надежда сменялась ужасом, и толпа приходила во все большее неистовство, доходя до такого состояния, когда человек уже не помнит себя и готов сбиться в гигантскую стаю, жаждущую обрести полноправного вожака.

Вскоре лодки достигли острова. Вожди приветствовали друг друга, рассаживались среди родственников из дальних деревень, и среди бела дня началась встреча свирепых самцов, кичившихся своей силой и ценивших ее в других. Они обменивались яростными хищными взглядами: так ведут себя медведи на равнинах или воинственные табуны лошадей или антилоп. Наступила тишина – это жрец Мана-Лит поднял идола, осеняя им четыре стороны горизонта.

Это был коренастый старец. Его круглые глаза пылали фанатизмом, жаждой власти и вожделением, он требовал жертвоприношений. И тогда вскочили другие вожди – они были взлохмачены и возбуждены, словно от избытка алкоголя. Они пообещали, что каждая деревня отдаст на заклание девушку, козу, быка и коня. Мана-Лит удалился. Между двумя вождями, перепившими перебродившего малинового сока, вспыхнула ссора, они кинулись друг на друга с кулаками, схватились за топоры. Их разняли, ревущая толпа заглушила их голоса. И тогда заговорил Роб-Сен, один из старейших вождей.

Герой своего народа, лучший среди лучших, он горестно предчувствовал удел озерчан. Он повторил то, о чем уже говорил на рассвете, – о горцах и страшных племенах-захватчиках. Он обвинил Вер-Скага в разжигании войны. Он вопрошал, позволительно ли одному человеку принуждать остальных браться за оружие. Он желал, чтобы погиб только тот, кто выступает против общего блага. Затем он заговорил о самой войне. Он хотел, чтобы серьезная, важная, решающая война внушила новым народам ужас перед любой агрессией. Люди будут посланы к центральным озерам, вплоть до великого озера Тен-Илл на севере. Везде будут просить о союзе, будут собирать воинов. С завтрашнего дня нужно занять горные проходы, расставить засады, захватить позиции на высоте.

Встал Вер-Скаг и с ним пятеро его приспешников. Перебив Роб-Сена, он стал утверждать, что бороться предстоит только с горцами Ре-Алга. Зачем посылать людей к центральным озерам? Жителей Ре-Алга будет вполне достаточно, а если Роб-Сен боится, то он, Вер-Скаг, возьмет на себя победоносное завершение этой схватки.

Большинство, испуганное грандиозным планом Роб-Сена, стало трусливо роптать: они верили бездумным словам, надежде без будущего, боялись затяжной войны и жаждали легкой добычи. Роб-Сен осознавал все эти помыслы и страшно грустил – он предвидел упадок своего племени, поверившего лживым обещаниям Вер-Скага. И тогда великан разгневался. Он поднялся, подозвал своих сторонников, выказал им свой гнев; он клеймил слепоту вождей, которые вели себя наивнее малых детей; и он ринулся прямо на Вер-Скага. Из сотни глоток вырвался ропот, словно над лесом пронеслась буря. Разъяренный Вер-Скаг ждал своего соперника, а Роб-Сен, спокойно глядя на него, был подобен скале, усмиряющей напор водопада; одним ударом кулака он уложил противника, затем, повернувшись к его сторонникам, поднял топор, и все отступили.

– Я буду вести эту войну сам, – сказал Роб-Сен.

Друзья поддержали его, остальные потрясенно молчали. Но когда Вер-Скага уносили, поднялись те, кто расправился с горцами и боялся отдать власть Роб-Сену. Они подошли, коварно пряча оружие, но Роб-Сен рассек топором лоб первому из них. И все в изумлении поняли, что перед ними предстал настоящий вождь.

И тогда Роб-Сен повел эту войну.

Часть вторая

Глава первая

Гора

После возвращения в свое племя спасшихся от резни несмолкаемо звучал рог и огромные костры озаряли по ночам небосвод.

Гора решительно приняла вызов; пять сотен молодых воинов уже грабили территории соседей: угоняли с пастбищ стада и уносили запасы корма. Но при этом они уклонялись от любого серьезного боя, стараясь преследовать врага и, застав его врасплох, истреблять отдельные отряды и проводить разведку, дабы узнать замысел противника.

Кивасар, Хсилбог, Тавр, Лутгав, Доух возглавляли собрания вождей.

Самый большой страх внушал Хсилбог – он превосходил всех отвагой и необычайным чутьем, к тому же славился умением быстро принимать решения и избегать ловушек. Взор его ледяных глаз, которых не мог обмануть даже призрачный сумрак, меняющий очертания предметов, яростное выражение его подвижного лица, упрямо сжатые губы выдавали блестящего предводителя. Его речь была зажигательной и красочной; все в нем казалось веским, прочным и неоспоримым. Его слабость состояла лишь в том, что, побеждая, он не мог вовремя остановиться, и не потому, что упрямо жаждал невозможного или был лишен дальновидности – просто он стремился выйти за те неведомые пределы, что препятствуют дальнейшему успеху; есть люди, способные вовремя сдержаться, но те, кто обладает военным гением, зачастую лишены этого свойства.

Флегматичный Кивасар был не таким умелым воином и не всегда мог предусмотреть засаду или предсказать маневр врага, но он точно ощущал границы, которые нельзя нарушать. Его воля была такой же твердой, как его выпуклый лоб, но главное – в нем не было стремления к насилию и от него нельзя было ждать непредсказуемых действий. В последней войне он не потерпел ни одного сокрушительного поражения, хотя неприятель значительно превосходил числом. Он сумел сохранить выгодные позиции, просчитать маневры, и, таким образом, ни одна непредвиденная ситуация не стала для него гибельной.

Хсилбог не только одерживал непредсказуемые победы и завоевывал нежданные трофеи, у него случались и более скромные достижения и даже изредка – поражения. Горцы признавали, что мир, который заключил Кивасар, не был таким унизительным, каким мог бы быть, будь предводителем в той войне Хсилбог или кто-то другой, – результаты оказались бы куда плачевнее.

На собрании вождей, несмотря на все уловки и красноречие Хсилбога, Кивасар был избран на великое правление. Хсилбог с негодованием покинул собрание и блестяще отомстил сопернику. Он выдвинулся ночью во главе трех сотен воинов, неожиданно напал на озерчан, захватил скот и пленных. Молодой вождь Тхолрог, который служил под началом Хсилбога, тоже совершил смелый налет, доплыл прямо до свай и увез на плоту дочь Роб-Сена, Эй-Мор. На рассвете Хсилбог вернулся в горы, потеряв не больше полдюжины воинов, и посмеялся над медлительностью Кивасара.

Но Кивасару через своих лазутчиков и через Тавра, самого прозорливого из вождей, удалось раскрыть коварный план Роб-Сена, замысленный против горцев и их западных союзников, – предводитель озерчан намеревался неожиданно захватить плато Иорджолк или форсировать горные проходы Ойдахма, тем самым парализовав возможное продвижение горцев, и отрезать их от союзников. Озерчанам еще никогда не удавалось достичь таких далеких земель, но Кивасар знал, что они намереваются собрать все свои силы и сплотиться в единый грозный союз. Более того, со времен последней великой войны население озерчан заметно возросло, тогда как число горцев оставалось неизменным.

Эти новости, преданные огласке, укрепили авторитет Кивасара. Его приказам подчинялись в интересах высшей безопасности, ибо все понимали, что если Иорджолк или Ойдахм будут потеряны, то под угрозой окажется жизнь всего племени.

Армия горцев насчитывала две тысячи воинов. Восемьсот, под началом Хсилбога, были призваны защищать плато Иорджолк и ведущие к нему перевалы. Двенадцать сотен остались под командованием Кивасара охранять горные проходы Ойдахма, от которых зависело большинство поселений. Кивасар взял под защиту детей, стариков-инвалидов, матерей. Хсилбог же отобрал лишь небольшое число молодых женщин и девушек, чтобы поднимать боевой дух воинов в решающие часы битвы.

Сообщение между двумя армиями осуществлялось через небольшие Боргские ущелья.

Однако численность войска Роб-Сена росла день ото дня. Он получал помощь из дальних районов, с равнин, лежащих за озерами и горами. Несмотря на горечь от похищения дочери, он не потерял силу воли. Он решился начать великую войну и, слегка поразмыслив, планировал захватить молниеносной атакой плато Дап-Ивр – Иорджолк на языке горцев. Для этого прежде всего необходимо было обеспечить безопасность тех, кто под командованием Кивасара защищал проходы Мой-Дханг – Ойдахм, на языке врага. Роб-Сен выдвинул против Кивасара две тысячи человек. Отряд занял первые предгорья, которые обороняли авангарды горцев. Кивасар узнал об этом заранее и выдвинул вперед основную часть своих людей, при этом надежно прикрывая почти неприступные боковые фланги – и двухтысячное войско Роб-Сена было вынуждено остановиться у входа в Мой-Дханг. Их поджидали восемьсот горцев, укрепившихся на крутых склонах над тремя узкими проходами. Между горцами и озерчанами пролегал овраг, где росли редкие каштановые деревья, перемежающийся небольшими пастбищами, – но, окажись там нападавшие, на них мог бы обрушиться страшный град камней.

Наступили сумерки. Затрубили огромные рога, зазвучала странная дикая музыка, словно бросая мрачный вызов, страшащий как приближение тьмы. Роб-Сен, отнюдь не склонный атаковать эти ужасные укрепления, довольствовался тем, что продемонстрировал присутствие своих людей, медленно марширующих по плато, и с наступлением ночи приказал разжечь побольше костров в лагере. Когда он пришел к заключению, что противники уверовали в многочисленность его армии и в необходимость срочно ретироваться от надежно защищенного входа в Мой-Дханг, он торжественно улегся на медвежью шкуру и его перенесли к той части горы, которая вела к плато Дап-Ивр. Во время пути он отдыхал, даже предавался сну, и когда к середине ночи он добрался до аванпостов Хсилбога, то чувствовал себя бодрым и телом, и духом. Там его уже поджидали три тысячи воинов, которые за день до этого заняли несколько позиций. С наступлением сумерек войску был отдан сигнал «отбой», но Роб-Сен отдал приказ немедленно трогаться с места.

Лунный свет очень ярко освещал окрестности. Дозорные на первых постах Хсилбога увидели приближающуюся армию Роб-Сена. Дождавшись, пока враг окажется на расстоянии полета стрелы и копья, не выходя из укрытий, они обрушились на него. Роб-Сен ускорил марш своего авангарда, и горцы отступили. Час спустя пришел черед Хсилбога узнать о приближении большой вражеской армии. У вождя горцев было в распоряжении восемьсот человек. Он колебался: то ли немедленно начинать контратаку, что было возможно при лунном свете, то ли принимать все необходимые меры, чтобы сделать Иорджолк неприступным. Несмотря на огромный для его агрессивной натуры соблазн немедленно начать сражение, продолжив столь победоносно начатую кампанию, он все же вспомнил о поражениях в последней войне и предпочел действовать как осажденный, защищаясь от противника, идущего на штурм. Он разделил армию на две части, оставив в своем распоряжении пять сотен человек, и послал трех не отличавшихся особыми талантами вождей с сотней воинов у каждого охранять самые опасные проходы к трем плато Иорджолка. Затем, сочтя свое войско практически неуязвимым, он стал подумывать о возможности контрнаступления, что казалось ему особенно заманчивым, учитывая его доскональное знание местности.

Прежде всего, желая получить приблизительное представление о количестве своих противников, он послал на разведку лучших лазутчиков. К их чести и благодаря различным аванпостам, которые один за другим отступали перед армией Роб-Сена, примерно к трем часам ночи ему уже стало известно, что войско неприятеля насчитывает от двух до трех тысяч бойцов.

В тот момент они преодолели первые, не слишком сложные препятствия и остановились; их предводитель подготовил окончательный план: он собирался пойти на риск и, если судьбе будет угодно, мощным ударом взять Дап-Ивр. Для этого Роб-Сен счел необходимым атаковать противника на всех позициях и послать основную часть войска туда, где они сумеют одолеть горцев.

Армия Роб-Сена расположилась лагерем на склоне долины, где, подобно трем радиусам дуги окружности, открывались проходы на плато.

Вождь долго колебался, прежде чем построить колонны для наступления. После допроса пленных озерчан, ранее участвовавших в войне, и способных легко передвигаться в горах лазутчиков, с которыми племена постоянно поддерживали связь, он наконец решил послать пятьсот человек к Мертвой реке, еще пятьсот – через горный проход Йор-Ам, а четыреста – по третьей дороге. Себе он оставил половину войска, пятнадцать сотен человек.

Приняв решение, Роб-Сен счел нужным подкрепить доверие своих людей великим жертвоприношением богу-воину Ре-Алгу и послал за жрецами. Жрецы, облаченные в черные туники, двинулись вдоль скалистого выступа, шириной в двадцать локтей, возвышаясь над шеренгами бойцов. На их наголо остриженных головах были заметны шрамы. В правой руке каждый держал острый нож, выточенный из агата, в левой – деревянную дубину. Их было пятеро, каждого из них сопровождали помощники.

Луна ярко освещала мрачную процессию на горном карнизе. Вокруг – зловещие скалы, огромные ели, особняком стояло несколько одиноких дубов и буковая роща. Вдали громоздились гигантские силуэты гор, похожих на таинственные облака, а в небе застыла луна и затухающая россыпь звезд. Воины озерной армии, три тысячи лиц, созерцали это волшебное, мистическое и наводящее ужас зрелище, собравшись на огромном склоне в гудении голосов.

Главный жрец, стоя на карнизе скалы, наклонился и выкрикнул:

– Те-Лаад сотворил землю, а Хо-Тан сотворил воды, и поставили Хам-До стеречь землю и воды… И родились у Хам-До дети, населившие землю и воды, и среди них – племена Ре-Алга, им велено истребить врагов Хам-До, которые обитают на горе, и тех, кто населяет западные озера. Хам-До требует великой жертвы и не оставит без покровительства своих чад!

Затем, согласно обычаю озерчан во времена войн, Роб-Сен ответил жрецам от имени своего войска:

– Дети Хам-До принесут в жертву пять белых жеребцов и пять черных быков.

– Хам-До требует принести ему в жертву людей!

– Каких людей требует Хам-До?

– Хам-До требует пятерых пленников с гор… Он хочет видеть, как трепещут их сердца в разверстой груди.

В глубине души Роб-Сен ненавидел жрецов, познав на себе их коварство и тиранию, но все-таки верил в их могущество. Человеческие жертвоприношения были ему отвратительны. Он несколько мгновений колебался, пребывая во власти противоречивых чувств: в нем боролись вера, сомнения и политический расчет. Но, взглянув на толпу, решился. От этой массы людей, озаренной лунным светом, исходило и решительное одобрение, и неистовая и сладострастная жестокость – вся ненависть озерных жителей к жителям гор вкупе с непримиримым инстинктом истребления. А слепая вера, обет старого всесильного жреца, обещание победы только умножали и обостряли это стадное чувство. Раздались одобрительные крики.

Роб-Сен сдался, воздев руки к старому жрецу:

– Хам-До получит сердца пленников с гор.

По приказу вождя пленников привели и поставили на карниз.

Толпа свистела и выкрикивала оскорбления; горцы смело отвечали, обвиняя озерчан в трусости и предвещая им грядущие поражения.

С пленников сорвали звериные шкуры. На фоне темных скал выделялись их бледные связанные тела. С нарочитой медлительностью жрецы вспарывали им грудные клетки, и воины увидели, как льется кровь, и насладились предсмертными стонами. Алые потоки обагрили серебристые камни.

Задыхаясь в неистовстве, озерчане славили жертвоприношение, пьянящая радость разлилась по их лицам; упоение убийством мгновенно охватило толпу.

Раны становились все шире, открывая взорам прежде скрытые от них человеческие органы; жертвы стонали все тише. Внезапно, ритмичным и быстрым движением, жрецы вырвали сердца, подняли их, еще живые, пульсирующие, прямо к луне, и собравшиеся завыли в диком исступлении и плотоядном восторге.

– Хам-До доволен своими сыновьями, – воскликнул наконец главный жрец, – он отдаст им вражеские жизни!

Приближался рассвет. Изумительное сияние разлилось на востоке, между горными пиками. Роб-Сен, невозмутимо наблюдавший за жертвоприношением, выстроил колонны для начала атаки. Он не отпускал Ин-Кельга от себя, хотя тот был преисполнен возмущения и ненависти, увидев, как жестоко расправились с соплеменниками Эйримах. В горах послышался трубный звук рогов. Через два часа борьба уже шла повсюду; колонны озерчан, оттеснив несколько слабых авангардов горцев, последовательно овладевали самыми неприступными ущельями.

Глава вторая

Горное ущелье

На тысячу шагов простирались недоступные берега Мертвой реки высотой в сто локтей, гладкие, как слоновая кость. Вход в ущелье оставался в тени, там жили полчища летучих мышей и в изобилии водились ночные звери. Изредка оттуда доносились печальные стенания. Кое-где нависали скалы, точно мамонты, задремавшие над пропастью. Только вечернее солнце осторожно заплывало сюда в редкий час, чуть освещая пурпурными лучами трепетанье крыльев летучих мышей, снующих в воздухе, как в безмятежной воде.

На западе, петляя, можно было выйти к Мертвой реке, на востоке ее русло заканчивалось уклоном в сорок пять градусов, который вел на небольшое неровное плато – вначале опасное и трудное для прохода, соединявшееся справа с лагерем Хсилбога узкими горными тропами; слева возвышались огромные скалы и ледники, ограничивая обзор отвесными стенами.

Тхолрог, сын Талауна, командовал сотней воинов, которые должны были удержать этот проход.

Когда на рассвете молодой вождь достиг берегов Мертвой реки, сердце его преисполнилось гордости и силы. На мгновение он замер, ощутив огромную ответственность, убежденность в том, что он ее достоин, и радость от дарованной ему власти.

Затем он повернулся к своим воинам и к группе из полутора десятков женщин, которых он привел, чтобы поддержать бойцов в тяжелую минуту.

В отряды авангарда Тхолрога брали только молодых женщин из числа самых выносливых. В лагере Хсилбога, снабжать который было много труднее, находилось гораздо меньше женщин, чем в лагере Кивасара вблизи деревень.

Тхолрог долго наблюдал за собравшимися женщинами. Рядом с его сестрами Дитхев и Хогиоэ стояли стройная Эйримах и озерная пленница Эй-Мор, дочь Роб-Сена. Они грациозно и гармонично дополняли друг друга, хотя внешне являли полную противоположность.

Тхолрог с вожделением смотрел на белокурую девушку, но как-то незаметно для него чувства обращались и к другой чудесной незнакомке – ведь в красоте каждой из них таилось нечто загадочное.

Он тряхнул головой, вдохнул терпкий запах, доносившийся с гор, и тревожное дыхание бездны. Он понял, что надо действовать, и эти мысли полностью завладели им. Он отдал приказ принести и сосредоточить камни на высоких берегах Мертвой реки и на одном из краев небольшого плато. Горцы принялись за дело. Груды валунов распределили по руслу Мертвой реки. Крепость была готова дать отпор врагу, но неожиданно Тхолрога охватила тревога: «Придут ли они?»

Ведь теперь, когда его шансы как военачальника возросли, когда он верил, что сможет отразить любую атаку, ему казалось, что одержать победу на глазах у Эйримах – слишком нереальная удача.

Он в нетерпении думал об этом, всматриваясь в темноту Мертвой реки, прислушивался к тому, что происходит на западе.

– Асберл! Тахмен!

Подошли два воина, прекрасные разведчики. Он отправил их на задание. Прошел час, затем из тени раздалось эхо быстрых шагов. Появились Асберл и Тахмен:

– Люди озера идут сюда, – сообщил Асберл.

Тахмен добавил:

– Их очень много… Первые ряды уже в пятистах локтях от Мертвой реки.

Тогда наступила тишина. В глубине души росла тревога, ощущение неуверенности в победе, в прочности своих позиций.

Их племя часто терпело поражение из-за числа, тактики или превосходства вооружения противника, но все же оно отличалось достоинством – из мрачных легенд, рассказанных старейшинами, они узнавали о превратностях и коварстве судьбы. Они знали, что горы могут обрушиться, что крик ребенка может вызвать сход лавины, что течение реки может остановиться, а ледник – переместиться. А теперь прямо на них надвигалась смерть! Скоро многие исчезнут, как угасают тени на горе. Многие великие и храбрые станут холодными, как бледные вершины, неподвижными, как лед.

Тхолрог велит всем спрятаться за камнями и не издавать ни звука. Он расставляет их, отдает приказы; женщины уходят на триста локтей назад в теплую пещеру в скале.

Только пейзаж остался неизменным – трепет растений, незаметная жизнь скал, где все течет так медленно, что камни кажутся вечными; суета мелких животных, полет ястребов, далекий гул горных потоков и родников, насекомые, которые пасутся на своих крохотных пастбищах или убивают друг друга в углублении каменной глыбы…

Послышались тихие шаги, потом они стали громче. По дну огромного ущелья-пропасти шли люди, останавливались в нерешительности; сперва десять человек, потом двадцать, потом сто, они осторожно продвигались вперед.

Первые остановились, испугавшись темноты, тишины и возможной засады. Отовсюду взлетали потревоженные ночные птицы и летучие мыши. Шепотом прозвучал приказ, дюжина воинов двинулась вперед на разведку.

Легкий авангард начал подниматься по склону, но очень медленно, заглядывая в каждую расщелину, осматривая каждый валун. Послышался властный голос; люди стали карабкаться быстрее, к ним побежали еще примерно три десятка человек. Виднелись их раскрашенные красной краской лица, зоркие глаза, курчавые волосы, пики, дубинки, луки. Они остановились, чтобы подождать остальных, и о чем-то обеспокоенно переговаривались. Один из них, изогнувшись, казалось, что-то увидел и приставил ладонь козырьком ко лбу.

– Приготовить несколько камней справа и слева, – прошептал Тхолрог.

Его приказ передали вполголоса.

Поскольку горцы предвидели, что впереди пойдут разведчики, они заранее отошли от входа на плато, и первые озерные воины смогли безбоязненно подойти к этой точке.

Тут они подозрительно огляделись, но никого не увидели. Один из них что-то сказал, и Тхолрог понял смысл его слов:

– Здесь никого нет!

Но другой испуганно попятился, открыл рот, блеснув белоснежными зубами, глаза его расширились.

– Смерть им! – крикнул Тхолрог.

И безмолвный пейзаж вдруг ожил. Падали глыбы, неслись крики ужаса. Горцы выскочили из засады и начали метать копья. Затем раздались воинственные кличи.

На склоне скалы два десятка светловолосых горцев бросились на отступавших темноволосых воинов. Короткая схватка, сплетение тел – рвется людская плоть, трещат кости. Двое озерчан вместо того, чтобы спасаться, спускаясь по склону, обезумев, выскочили на плато. Они бежали, в панике размахивая топорами.

Один из них кинулся было вперед, но остановился с перекошенным от ужаса лицом и разразился безумным, жутким смехом. Тхолрог набросился на него и сбил с ног; другой укрылся за камнями, глаза его были полны сумасшедшего страха; широкое лицо молило о пощаде. Но пришла смерть – страшный удар топора, и его мозг разлетелся на куски в лужах крови.

Сброшенные вниз валуны давили и плющили озерчан – оставалось только кровавое месиво и обломки костей; все, кто еще находился за пределами смертоносного прохода, в панике бросились назад. На склоне осталось только пять или шесть круглоголовых: оборона неприятеля была остановлена численным преимуществом горцев, их яростной и стремительной атакой.

В этой мешанине конечностей и голов еще очень недолго мелькали темные глаза, белые зубы и кудрявые волосы; затем стали появляться куски человеческих тел, зияющие черепа, сломанные шеи – останки погибших озерных воинов, безжалостно убитых, разорванных на части, расчлененных противниками, которые в этом слишком коротком бою дали выход воинственному гневу, выплеснутому в беспорядочной резне.

В живых остался только пленник Тхолрога, на склоне лежало семь трупов, еще дюжина – в горном проходе. Жизнью заплатил только один-единственный горец.

Эта быстрая и внушительная победа вдохновила воинов. Торжествующие возгласы эхом разнеслись среди скал. Тхолрог испытывал радость от победы в непредсказуемой ситуации, от уверенности, что все завершено, и с гордостью смотрел, как из пещеры выбежали женщины и кинулись к нему.

Сидя в укрытии, они слышали звуки сражения. Две или три вышли наружу, готовые присоединиться к мужчинам – либо воевать бок о бок, либо подбадривать. Но, вслушиваясь в отзвуки боя и призывы к атаке, они поняли, что горцы берут верх. Теперь они с восторженными криками бросились вперед, навстречу Тхолрогу.

– Они бежали, – сказал он со спокойным достоинством победителя.

Он стал рассказывать им о битве. Пока он говорил, Эйримах с ужасом думала, был ли Ин-Кельг среди нападавших? Дочь Роб-Сена, не знавшая языка гор, в страхе наблюдала за жестами молодого вождя.

Он пытался встретиться глазами с Эйримах. Его голос стал мягче, взгляд искал восхищения в прекрасных больших и нежных женских глазах, обрамленных густыми ресницами.

Эйримах отвела взгляд, ее щеки пылали, грудь вздымалась. Молодой вождь с грустью наблюдал ее отчужденность, ему было горько оттого, что прекрасная, как далекая снежная вершина, Эйримах предназначена не ему.

Вместо этого он встретился с темными бездонными глазами Эй-Мор, с ее внезапно застывшим взглядом. И хотя он был пленен Эйримах, все же испытывал необычайное томление, какое-то особое наслаждение, глядя на Эй-Мор, ее благородную осанку, гармоничные движения, копну густых волос, ее гладкую матовую кожу, полную неги грацию, даже сейчас, когда ей было страшно и тоскливо.

Когда Тхолрог закончил рассказ, он уже не чувствовал себя триумфатором, как прежде: Эйримах выглядела скорее озабоченной, чем восхищенной. Хогиоэ попросила показать ей место битвы на Мертвой реке, и брат согласился. Они пошли все вместе, ибо привычная им жизнь варваров не учила их испытывать особый ужас при виде крови. Эйримах пересказывала дочери Роб-Сена ход сражения, и обе они шли среди трупов, испытывая одинаковый страх увидеть среди них любимого человека.

Снова наступила тишина. Горцы, возбужденные победой, добиться которой им помогла обрушившаяся на врага каменная лавина, сваливали валуны в груды на плато. Эйримах смотрела на убитых, но не могла опознать никого из них: ей казалось, что те, у кого еще сохранилось подобие человеческих лиц, были не из деревни Роб-Сена, а из дальнего племени; остальные были изуродованы до неузнаваемости. Нет, Ин-Кельга среди них не было, и сердце девушки уже билось не так учащенно. Дочь Роб-Сена, заметив пленника, незаметно показала на него Эйримах:

– Он не из наших!

– Ты права, – ответила Эйримах, – не вздумай вступать с ним в разговор…

Дочь озерного племени понимала это и без совета подруги: ее собственный народ, более свирепый, чем горцы, показал ей, каким опасностям могут подвергаться пленники.

Как и Эйримах, она почувствовала, что ее тревога рассеивается.

Женщины не уходили, а Тхолрог, стоя на скале, призывал своих воинов к грядущим битвам. Его голос звучал громко и властно, жесты были полны решимости; он стоял, гордо выпрямившись и расправив плечи. Дочь Роб-Сена смотрела на него с огромным изумлением; в ее душе росла приязнь к чужестранцу. Презрение, которое проповедовали жители Ре-Алга к горцам, исчезло, его вытеснило восхищение победой светловолосых мужчин и их красотой.

Когда Тхолрог закончил, поднялся шум, зазвучали рога, их звуки скорбно разносило по горам эхо, воинственный дух взыграл в сердцах воинов вместе с яростным стремлением противостоять другим народам. Тхолрог не удержался и сказал Эйримах:

– Тем, кто живет в низинах, никогда не пройти по ущелью.

Она опустила голову и отвела глаза. И все же она уже полюбила, как брата, того, кто спас ее во время отчаянного бегства. Но таинственный дар судьба уготовила иному человеку. Тхолрог почувствовал, как им овладевает гнев: кто она такая, эта пленница водяных ничтожеств, как она смеет презирать сына Талауна?

– Все погибнут там, – с ненавистью произнес он.

Но его успокоила томная сладость во взгляде дочери Роб-Сена. Он испытывал к ней явную благосклонность, желание защитить ее.

Пока он стоял в нерешительности, вдали раздался трубный зов.

– Наши братья тоже сражаются, – заключил он.

И взор его обратился к теням Мертвой реки, невольно высматривая там врага. Подул освежающий ветерок. Под тусклыми, бледными облаками парил орел. Повсюду валялись устрашающие трупы озерчан, некоторые словно спали.

Тахмен и Асберл, проворные, как горные козлы, и осторожные, как хорьки, вновь отправились вниз на разведку, ловко и бесшумно скользя среди камней.

Тхолрог подошел к озерному пленнику и спросил, обращаясь к нему на его языке:

– Ты хочешь жить?

У пленника было бледное лицо, крошечные, как у насекомого, глазки, огромная буйволиная голова, разинутый рот с крупными зубами, узкий лоб с поперечной впадиной от виска до виска, раздутые ноздри муравьиного льва. Сперва он не ответил, объятый ужасом.

– Ты хочешь жить? – повторил Тхолрог.

– Да, – ответил тот, слегка расслабившись.

– Тогда расскажи нам, сколько ваших было возле горного прохода, сколько их возле других проходов и что они там делают?

Пленный колебался, в нем чувствовались страх и ненависть к чужакам, опасение, что даже если он выдаст своих, его все равно убьют. И все-таки он произнес:

– Там на горе всюду наши воины…

Рядом с ним встал горец с дубиной.

И Тхолрог сказал:

– Если ты не хочешь рассказать нам все и мы увидим ложь в твоем взгляде, эта дубина раздробит тебе череп! Тхолрог умеет читать по глазам!

Озерный воин посмотрел в голубые глаза Тхолрога: его испугала их проницательность и успокоила их открытость. И тогда внезапно он затараторил без остановки, готовый пожертвовать чем угодно, только бы сохранить жизнь:

– Я не могу сосчитать, сколько там всего наших воинов… Несколько племен… Роб-Сен ведет тех, кто идет через ущелья… Другие идут через горные проходы… а тех, которые должны напасть на тебя, – пять раз по сто… Это все, что может знать простой воин, если он не вождь.

Он замолчал, ожидая своей участи; в его бегающих глазках что-то блеснуло.

– Прикончить его? – спросил воин.

– Да, да! – выкрикнули несколько человек.

Они держали наготове топоры и ножи в сладостном предвкушении мучений пленника. Лица кровожадно оскалились.

– Люди Горы не кусают трусливо, как озерные гадюки, – сказал Тхолрог. – Тхолрог пообещал ему жизнь. Пленник заговорил и произнес нужные слова.

Горцы заколебались, а потом громко прозвучал голос вождя:

– Тхолрог, сын Талауна, дарует тебе жизнь!

Несмотря на узы, пленник поклонился до земли:

– Тхолрог могуч! Я его раб!

Дочь Роб-Сена была поражена милосердием вождя. Эйримах смотрела на него с нежностью, испытывая смятение от того, что горцы благороднее сердцем, чем ее соплеменники.

В этот момент среди нависающих скал поднялись в воздух вороны. Их спугнули вернувшиеся Тахмен и Асберл:

– Враги! Их гораздо больше, чем прежде!

– И погибнет их больше, чем прежде! – гордо ответил Тхолрог.

Тогда свирепый седовласый красавец-великан Ирквар, чья мощь закалилась в жестокой борьбе со снежными вершинами и ледниками, протрубил боевой клич – жалобную песнь рога. Вскоре его зов подхватили раскаты грома и рев быков, долетая до ослепительной горной вершины.

– Дитхев, Хогиоэ, – приказал Тхолрог, – уведите пленного и не возвращайтесь, пока я вас не позову.

Послышались шаги. Возле устья Мертвой реки показались очертания коренастых фигур. Их становилось все больше; они двигались вдоль скалы, прячась за выступами, что делало их почти неуязвимыми. Прозвучали приказы. Появились новые силуэты – теперь все вокруг кишело медведеподобными фигурами; они рвались вперед, рассчитывая захватить массой и скоростью неприступную позицию горцев, которую нельзя было взять хитростью.

– Смерть им! – крикнул Тхолрог.

Во все стороны полетели камни, огромные глыбы вперемежку с булыжниками.

Несмотря на хитроумную тактику озерчан, это был сокрушительный разгром. Как только первые осаждающие достигли склона, камнепад усилился: им навстречу летели тяжелые глыбы, сметая с ног целые шеренги.

Громкое и печальное эхо басовито вторило ударам камня, крикам умирающих, грохоту атаки, смешению земли и плоти. Но ничто не остановило первый напор озерных воинов. Они перешагивали через трупы раздавленных и шли, закрываясь огромными щитами из кожи и дерева. Беспорядочно рассеявшись по склону, они отказались от всякой тактики и пытались продвигаться вперед, несмотря на камнепад. Они карабкались, не разбирая дороги, преодолевая препятствия.

Тхолрог с тревогой наблюдал за ними; в его душу закрался непреодолимый страх осажденного перед осаждающими. И он видел вдалеке другие колонны, которые устремились вверх, отталкивая немногочисленных отступающих, подбадривая авангард яростными криками.

Примерно с середины и до четверти склона скалы нависали так низко, что камни, летящие сбоку, уже не представляли опасности. Что касается фронтальной позиции, их эффективность снижалась за счет возвышения возле стены и каменных глыб посреди горы трупов. Поэтому атакующие бросились туда, и вскоре собралось более сотни человек, в исступлении жаждущих штурма, в то время как постоянно прибывало подкрепление.

К тому же уже почти не осталось запаса камней.

Тхолрог велел метать стрелы и копья.

Теперь к каменным снарядам добавились и стрелы; охваченные яростью озерчане, с трудом продвигаясь вперед, не могли ответить тем же. Мгновенно к ним подбежали другие: более двухсот человек заполнили защищенное пространство. Им оставалось преодолеть последнюю четверть склона, расстояние в пятьдесят локтей по ровной, открытой земле, по которой с огромной скоростью на них катились глыбы. Наступавшие заколебались, в ужасе глядя на склон. А горцы, занявшие выгодные позиции, все еще метали в них копья, стрелы, а то и камни.

По приказу вождей, по настоянию арьергарда озерчане со свирепыми криками наконец покинули убежище, как дикие звери, которым уже нечего терять. В ответ прозвучал боевой клич горцев; слепая и смертоносная сила овладевала душами.

Глава третья

Победа

Тхолрог собрал шестьдесят человек.

Воины с обеих сторон знали, что настал решающий час. Тхолрог и его люди бросились к долине, а остальные продолжали обрушивать лавину камней: это была чудовищная бойня. Длинные пропаханные камнями борозды, полные крови и человеческих останков, перерезали путь отряду нападавших, в их рядах внезапно образовались бреши. Неожиданно они лицом к лицу столкнулись с горцами.

Великан Ирквар нанес первый удар: исполинская фигура и огромная скорость, с которой взлетала и опускалась его дубина, воодушевляли горцев и вселяли страх в озерчан. Страшный напор заставил их отступить: на плато выбежали сотни воинов, образовалась мешанина из живых и мертвых, а потом налетела яростная стая с безумными лицами, налитыми кровью глазами, хрипло и исступленно крича.

Атака была неотразима, горцы из авангарда дрогнули. Тогда в ожесточенном бою столкнулись воины в тканой одежде и воины в звериных шкурах; высокие сильные белокурые и люди со смуглой кожей яростно скрестили дубины и копья, молоты и колья.

Озерчане имели преимущество. Боевой азарт, страшные усилия тех, кто пытался оттеснить их, некоторая сумятица среди горцев, уставших перекатывать неподъемные глыбы, ускоряли их продвижение. От ловких, прямых и стремительных ударов коротких копий пал десяток осажденных горцев, в то время как мощные дубины и колья сразили лишь нескольких озерчан.

При этом камни стали падать реже и не так метко; новые отряды, достигшие склона и безопасной части ущелья, устремились на штурм. Вскоре в атаке участвовало более трехсот человек против менее сотни оборонявшихся. Только узость горного прохода сдерживала дикий натиск этого полчища. Видя отступление своих людей, Тхолрог зычно крикнул:

– Всем в бой!

Прибежали те, кто бросал камни.

Возглавив два десятка воинов, Тхолрог, размахивая дубиной, бросился через фланги на озерчан.

Его отряд рассек захватчиков надвое, оттеснив тридцать круглоголовых в овраг. Они сгрудились там, а Ирквар вместе со своими друзьями ринулся к горному проходу на помощь вождю.

От ударов великана, от убойной силы его дубины, от огненного и смертоносного напора Тхолрога озерные воины на мгновение оцепенели. Этого времени хватило, чтобы окружить тех, кто вырвался вперед на плато, и расправиться с ними.

Теперь, когда плато было свободно, усилия всех горцев сосредоточились на входе в ущелье. Их тревога уходила по мере того, как угасала моральная сила нападавших. На стремительные удары копий теперь уже неистово отвечали колья, каменное и деревянное оружие. Огромный топор Ирквара был в центре сражения: ничто не могло противостоять его ударам, сокрушающим головы и копья. Рывок Тхолрога, перебросившего сюда новых воинов, окончательно расчистил проход – и с обеих сторон последовало негласное перемирие: одни колебались, желая возобновить атаку, другие – стремясь выйти из своих укрытий и перейти в наступление.

Тхолрог воспользовался этим, чтобы передислоцировать своих людей. Из восьмидесяти оставшихся горцев он послал за десятком во главе с Иркваром, а сам отошел со своими влево:

– Приготовить копья!

Туча копий обрушилась на форт, но из-за нависающих скал озерчанам было трудно отвечать. Более того, их вождь понял необходимость наступления; он грозно приказал им перестать метать копья и переходить к штурму. Толкая друг друга, наступая на трупы, обрекая на смерть или на яростную атаку тех, кто шел в авангарде, общими усилиями они вновь овладели проходом и снова захватили плато.

Однако горцы не растерялись. Воспользовавшись преимуществом боковой атаки, выбивая прибывающих оттуда, они преградили путь горой трупов и раненых, замедлив массовое продвижение. И продолжалась борьба – лихорадочная и медленная, стремительная и сдержанная одновременно.

Уверенный в храбрости и упорстве соплеменников, воспрявших духом после первой неожиданности, Тхолрог вместе с Иркваром и его спутниками бросился к прибрежным скалам Мертвой реки.

Они подошли к колонне из базальта, которая возвышалась над местностью, а затем через просветы и щели в изломах скал вождь указал Ирквару на врагов.

– Вот там, чуть ниже, они не смогут защититься… Одна глыба способна одним махом раздавить полсотни озерчан и вселить ужас в остальных. Нужно расшатать камень.

Ирквар удрученно пожал плечами:

– Это невозможно.

– Это возможно, я его осмотрел. Его можно опрокинуть. Раньше, пока они были в укрытии, это было бесполезно. Теперь это принесет нам победу. Ирквар, нужно обрушить эту глыбу на их головы!

Ирквар и Тхолрог, напрягая все силы, слегка раскачали камень и толкнули его немного наискосок в направлении оврага:

– Ты прав, сын Талауна! Мы все сообща сумеем опрокинуть его, но на это потребуется немало усилий!

– Отлично! – ответил Тхолрог. – Ну а я присоединюсь к нашим воинам!

Сражение на плато продолжалось. Несмотря на блестящую оборону, полчище озерных воинов, преодолев заграждение из трупов, оттеснило горцев, как прилив оттесняет реку в устье. Это был решающий момент. Непредвиденный маневр, устрашающий прорыв могли окончательно помочь им захватить позицию. Горцев здесь оставалось не больше пяти десятков: сорок из них лежали мертвыми или искалеченными. Из пятисот круглоголовых уцелело более двух сотен: столько же было разбито у Мертвой реки и почти сотня погибла во время штурма. Но двести двадцать человек, из которых сто пятьдесят находились на той же высоте, что и защитники, были силой более значительной, чем пять сотен, потерявших способность к сопротивлению в горном проходе.

Видя, что прибывают все новые бойцы, полные пыла и боевого задора, Тхолрог понял, что поражение – лишь вопрос времени. В этой рукопашной схватке, где только узость входа мешала оттеснить горцев, были невозможны ни маневры, ни хитроумная тактика, ни военная хитрость. Здесь действенной была бы только лобовая атака; озерчане точно чувствовали численное соотношение двух войск; весь бой мог быть лишь одним сплошным рывком, головокружительным вихрем, когда сражаются только дубинами и стрелами, оставляя после себя раздробленные черепа и пробитые грудные клетки.

Тхолрог бросился вперед и, как бык, ринулся туда, где озерная армия была слабее всего и двигалась медленно; нанося удары и щитом, и гранитным булыжником, он сумел оттеснить левый фланг врага и вселить решимость в своих людей:

– Смелее! – кричал он. – Ирквар сокрушит их!

Эти загадочные слова, частичное отступление левого фланга озерчан воодушевили светловолосых и вселили в них новый заряд бодрости. Тогда бой зашел в тупик, скорость наступления более слабой стороны нейтрализовала продвижение другой. Они сблизились, все удары стали достигать цели, удваивая число жертв. Тхолрог и его воины выстроились клином, продвигаясь среди врагов: но эта стремительная атака сократила число горцев на плато до четырех десятков, и хотя она была весьма смертоносной для озерчан, соотношение осажденных и осаждающих еще сильнее уменьшилось.

Преимущество горцев сохранялось недолго; вскоре круглоголовые вновь перешли в наступление, и их продвижение ускорилось.

«Если каменная глыба сейчас не упадет, нам конец», – подумал Тхолрог.

Руки горцев теряли силу вместе с их мужеством, мало-помалу отчаяние проникало в души воинов: темноволосые снова собирались оттеснить племена светловолосых горцев. Их охватило горькое чувство безысходности. Даже продолжая яростно сражаться, Тхолрог и его сподвижники не могли избавиться от мрачного ощущения, что они обречены.

Когда горцы, теснимые с флангов, вновь отошли назад, молодой вождь еще немного помедлил, не желая призывать женщин, Ирквара и его десять бойцов и тем самым не отказываться от последней надежды: «Когда нас вынудят отойти назад еще на пять локтей, я позову женщин, потом Ирквара… Мы умрем все вместе!»

Не успел он это подумать, как отступление ускорилось. Он увидел начало сокрушительного поражения, и тогда гневно и громко призвал женщин.

Они пришли – высокие, светловолосые, с бледными и тонкими лицами, с прелестными глазами цвета незабудок или горных васильков – Хогиоэ, Дитхев, прекрасные воительницы, и прежде всего дивная Клавеи, вдохновленная храбростью своего рода. Она крикнула:

– Сыновья Великих Воинов, дети Высокогорья, не лучше ли вам умереть, чем вновь предстать побежденными перед стариками или стать рабами трусов?

Тогда все женщины с громкими криками, а самые молодые – впереди остальных, бросились пополнять ряды мужчин. Вся мощь племени заключена в древности рода, Любви, Доме, Потомстве. Они принесли пятнадцать пар энергичных рук, свежий пыл и вернули боевой дух побежденным.

И вновь горцы сумели остановить озерчан. Клавеи, Дитхев, Хогиоэ легко и грациозно носились среди воинов, направляя копье или удар дубины!

Эйримах, прибежавшая на зов вместе со всеми, пребывала в нерешительности. Она в смятении искала среди озерчан знакомые лица, но не находила их. В ее душе поочередно сменялись страх и незнакомый пыл. Когда она убедилась в том, что здесь нет племени Ин-Кельга, ее страх уменьшился, а в душе зазвучали загадочные голоса, призывая умереть вместе со своим народом. И Тхолрог увидел ее, воспламенился, и его удары обрели страшную силу.

Но недолгим был проблеск победы, то озарение, которое женщины привнесли на красное от резни поле боя. Некоторые из них упали, пронзенные копьем и стрелами; снова последовало неизбежное отступление, отряд озерчан разделил горцев пополам.

Это был конец, поражение. Тхолрог позвал Ирквара, тот не отозвался, Тхолрог позвал его снова.

И вдруг Эйримах почувствовала головокружение смерти. В ней заговорил голос крови, отозвался во всем ее существе, призвал к действию и ее, крошечную песчинку, подхваченную ветром катастроф.

Тхолрог в третий раз воззвал к Ирквару.

Раздался грохот лавины, прерванный ревом рогов, потом зазвучали крики ужаса и агонии, и тогда появился великан. Он со своим отрядом набросился на озерчан, как зубры на зебу[16].

От громогласных кличей рога, воплей агонии, стремительного натиска Ирквара озерчане растерялись.

На них уже надвигался красавец-великан, предвестник смерти с железными и неутомимыми мышцами. Все меркло перед его поразительной отвагой. Он один воплощал в себе гору и страшный ураган, в нем соединялись твердость порфира и глубина бездны. Видя его беспримерный подвиг, слыша крики отчаяния, доносившиеся с берегов Мертвой реки, чувствуя колебания темноволосых, горцы – и женщины, и мужчины – словно получили новый заряд энергии, почувствовали, как крепнет их сила.

Тхолрогу удалось собрать дюжину бойцов, запустить их вперед подобно приливной волне, – и пришла победа, смертельный ужас одних и твердая вера других. Моральные силы сместились: паническое суеверие, безумный страх покинули горцев и вселились в озерных воинов – им казалось, что после появления женщин, после падения каменной глыбы, после вмешательства Ирквара последуют новые ужасающие неожиданности. И эта агрессивная масса, так грозно поднявшаяся еще недавно, теперь отступила, отхлынула, прибавив своим бегством силы осажденным.

Озерчане беспорядочно бросились вниз по склону, катились, теряя одного за другим, сбивая с ног слабых и затаптывая раненых. Обезумевшие от ужаса, взывая о пощаде, они умирали, истекая кровью, или прощались с жизнью под сокрушительными ударами дубин. Сотни озерных бойцов в страхе бежали без оглядки, преследуемые Иркваром, под протяжные звуки рога; они разбегались по тропам, терялись в неизвестности.

Тхолрог созерцал свою победу с вершины плато. Его сердце полнилось гордостью и печалью. Всего за несколько часов – ведь еще было утро – повсюду воцарились беспредельная смерть и ужасные страдания. На берегу Мертвой реки – свирепое жертвоприношение: тела, головы, конечности, непрерывный поток горячей крови, приторный и тошнотворный запах живой плоти.

Там нашли свой конец отвратительные создания, чудовищное племя, которое на протяжении двадцати поколений побеждало, преследовало и изгоняло своих собратьев. Но на плоскогорье, вперемешку, в лужах багровой, уже почерневшей крови, среди круглоголовых, темноволосых, коренастых мужчин в туниках покоились светловолосые и бледнолицые воины с гор, одетые в шкуры диких зверей. И что еще страшнее, – здесь лежали десять трупов молодых женщин, и очарование их лиц оставалось неизменным даже в смерти!

Тхолрог наклонился к тем, которых любил, к навеки смолкшим устам, к застывшим глазам, которые не видели отраженного в них неба, и в его немудреном сознании вспыхнуло безумное сожаление. Но он также думал о том, что это блестящая победа, что четыре сотни озерчан заплатили за смерть семидесяти горцев и что даже такой ценой они не смогли противостоять племенам светловолосых. Хсилбог будет счастлив: они достойно отстояли перевал; враги больше не посмеют форсировать его. Они уйдут и унесут далеко-далеко навеки вселившийся в них страх кровавой резни.

Тхолрог также думал о том, что при таком малом количестве воинов они не смогут продолжать погоню. Его рог подал сигнал к отбою. Постепенно все вернулись – вождь насчитал двадцать пять воинов. Хсилбог не сможет отказать в подкреплении, когда посланник Тхолрога расскажет ему о триумфальной победе над озерчанами!

Хогиоэ, Дитхев, другие женщины помогают раненым. Но их совсем немного. Отравленные наконечники копий озерчан разили наповал.

Эйримах неподвижно стояла у базальтовой скалы. Ею владели отвращение и ужас, но она испытывала грустное удовлетворение от того, что сражалась за свой народ. Тхолрог подошел к ней, глядя на нее с трепетом восхищения:

– Ты храбрая, Эйримах. В тебе пробудилась кровь горцев.

Но она опустила свои прекрасные ресницы и отвела взгляд, став совсем далекой:

– Я не научилась сражаться, – сказала она уклончиво.

И они печально замерли друг перед другом среди жалобных стонов раненых и умирающих.

Тхолрог ждал подкрепления от Хсилбога.

Он грезил, унесясь куда-то далеко от поля смерти, где светловолосые воины лишили жизни так много озерчан, где последние раненые горцы умирали от яда или глубоких ран, он смотрел, как снуют взад и вперед воины и женщины.

Когда мимо проходила Эйримах, его душа трепетала – он ощущал ту невыразимую благодать любви, которая заставляет насекомых идти на смерть, а огромных хищников – рвать друг друга на части.

И среди смерти, крови и мук ожидания он не мог не восторгаться девичьей грацией – прекрасными развевающимися белокурыми волосами, вызывавшими восторг во все времена, восхитительным изгибом шеи, пламенем ее взгляда и пленительными движениями.

Испытывая неизмеримое блаженство, молодой вождь смотрел на нее: ее тело и светлая кожа представлялись ему воплощением самой жизни. Он хотел снова заговорить с ней:

– Эйримах… Что ты больше любишь, горы или озера?

Она обратила к нему грустный взгляд, затем снова отвела глаза – и молодой дикарь затрепетал, но никакие слова не смогли бы выразить охватившее его ощущение гармонии и красоты, всеподавляющей страсти. Эйримах холодно ответила:

– Я бежала от озер!

– Разве твое сердце не с теми, кто живет в горах?

– Я бежала от людей озер!

Ее загадочный ответ и ее поведение потрясли Тхолрога; он замолчал, и она ушла. Он был так взволнован, что его била дрожь – смутный гнев примешивался к его чувствам к беглянке.

Он взял себя в руки и отошел – и снова оказался рядом с Эйримах. Она была не одна, рядом стояли Хогиоэ и дочь Роб-Сена.

Тхолрог мрачно взглянул на девушек и вдруг заметил, что Эй-Мор наблюдает за ним взглядом, исполненным тайны, ностальгии и очарования. И гнев исчез из души Тхолрога.

Солнце быстро поднималось. Ближе к середине дня Тхолрог увидел возвращающихся бегом разведчиков в сопровождении Жреца Сокровенных Вещей, странного приверженца странной религии горцев; на нем была накидка из медвежьей шкуры длиннее, чем у остальных, а в качестве головного убора он носил волчью голову. Жрец сказал:

– Иорджолк взят. Хсилбог возвращается к Кивасару, ну а тебя непременно будут преследовать. Вот что говорит Хсилбог: «Поскольку две легкие дороги для тебя отрезаны, иди по тропе ледников, иди к Кивасару или в страну ариев».

Затем Жрец Сокровенных Вещей объяснил, что Хсилбог захватил лагерь Роб-Сена с хранилищем запасов озерчан и все там разрушил, но он слишком поздно вернулся на плато Иорджолк и не смог помешать Роб-Сену взять его. Таким образом, одна из сильных горных позиций оказалась в руках озерчан.

Разгневанный Тхолрог собрал людей и немедленно начал отступление. Через несколько сот локтей дорога привела их к широкой пропасти, через которую была перекинута огромная ель. Чтобы помешать врагу двигаться дальше, этот мост следовало уничтожить, перебравшись через пропасть.

Ель еще не была разрублена, когда вдали показались озерчане. Умножив свои усилия, горцы напрягли все силы. Озерчане были уже совсем рядом, когда дерево с оглушительным шумом рухнуло в пропасть.

– Ну что ж, пусть водяные твари теперь нас догонят! – с усмешкой воскликнул Ирквар.

И тут Эй-Мор и Эйримах узнали среди преследователей Ин-Кельга. Дочь Роб-Сена протянула руки к брату и закричала, обращаясь к нему.

Потрясенная Эйримах, побледнев как полотно, застыла на месте, стараясь через пропасть встретиться взглядом с молодым озерчанином. И Тхолрог увидел это – страшная тревога и темное отчаяние сжали его сердце. В этот момент Ин-Кельг воскликнул:

– Наши проводники выведут нас на твой след!

– Вы умрете, как только найдете наш след! – крикнул Тхолрог.

Он в ужасе смотрел на Эйримах – девушка опустила глаза, но в них не было смирения, а только оскорбленная гордость любви. Тахмен, однако, усмехнулся:

– Неужели у тебя в проводниках горные козлы?

И горцы удалились с презрительным смехом.

А Тхолрог мучился от терзавшей его ревности.

Они шли в удивительной тишине. Узкая дорога, зажатая между отвесными скалами, была неровной. Она медленно поднималась, перемежаясь рытвинами и другими препятствиями, казалось сохранившимися здесь с незапамятных времен, – незатянувшаяся рана в твердой плоти гранита. На ней росло только немного лишайников и мха. Изредка по ней ползали или порхали вокруг какие-то почти прозрачные насекомые. Вокруг царила безжалостная и мертвая природа – окаменевшая, бесплодная, суровая, с навеки запечатленными следами далеких первобытных эпох, свидетельств зарождения жизни.

И все же под зубчатой каймой скал, высоко над головами, как драгоценный камень, искрилось солнце; в крохотных убежищах, незаметно, но настойчиво пробивая себе дорогу, текла терпеливая, трудолюбивая, хитроумная жизнь: белая пихта, выросшая над пропастью, колокольчики, укрывшиеся в зарослях низкой травы, черника, затерявшаяся в расщелине, неутомимая ежевика, красноватые кустики, лакированные листья рододендрона, жалкие чахлые незабудки, восхитительные цветки-камнеломки.

Робко появился горный козел, огромным прыжком преодолевший пустоту и чудесным образом приземлившийся, – сила его мышц вступает в противоречие с требованиями равновесия. Изящное животное на мгновение застыло, словно в смутной грусти, опустив широкие рога, откровенно наслаждаясь властью над пропастью, и возвестило стаду о присутствии людей, скрытых гранитной скалой. Огромный гриф, желтый ягнятник со светлым воротником, начал полет на расстояние десять локтей, парил в поисках серны, своей изящной добычи. Изредка мимо проносились коршуны, вороны, орлы, а бедные зяблики разлетелись кто куда.

Примерно через час путь отряду преградила скала высотой в шестьдесят локтей. Она казалась непреодолимой, но при ближайшем рассмотрении в ней обнаружились идущие уступами расщелины, похожие на лестницу, куда горцы сумели прикрепить веревки, что значительно облегчило подъем. Трудным он оказался лишь для раненого Гательна, завернутого в шкуру зубра, – его била лихорадка, и он почти ни на что не реагировал.

Здесь ущелье заканчивалось и открывался чудовищный амфитеатр, ощетинившийся пиками и острыми скалами. Долина постепенно переходила в ограниченное фронтальной мореной[17] веерообразное устье ледника. Потоки воды серебрили ее, заполняя расщелины. Справа от моренных отложений открывался проход на краю пропасти.

Неприветливая долина была усеяна глыбами, принесенными сюда ледником. Среди суровой вечности камня одинокие пихты, казалось, вбирали в себя свет солнца, пагоды их ветвей завершались узким мечеобразным острием. Дочери суровой земли словно вторили ее мрачной гармонии. Жесткий ствол, твердые игольчатые листья источали горький и успокоительный запах, терпкий смоляной бальзам. Даже ветер говорил здесь на языке камня.

Между вершинами вспыхивали странные, загадочные отблески; кажется, где-то в глубине дремлет пруд; пелена снега освещала затененные уголки. А скалы возвышались, как древние существа, пожираемые морозом, жарой и никому не подвластной водой. В длинных скалистых проходах ветер выпевал высокие и нежные ноты; дальше, в просвете видны были заснеженные горы, словно раскинувшиеся на высотах покровы из льда, молчаливое великолепие ледников и ущелий.

Жрец Сокровенных Вещей вышел вперед перед спутниками и изрек:

– Ледяные великаны принесли сюда эти камни… Мы должны попросить их разрешить нам следовать дальше, ибо они умеют наказывать тех, кто их забыл.

Он взял копье, отрезал наконечник и метнул копье в долину, издавая странные заклинания. Он застыл, свирепо глядя вокруг, скрестив руки на груди. Спутники со страхом смотрели на него, ожидая увидеть появление загадочных великанов.

Но появилось лишь стадо грациозных серн и оленей. Они вспрыгивали на недоступные откосы, исчезали в пропасти, перелетали с одного выступа на другой, скакали по узким каменным тропам.

Маленький невесомый олененок, дитя бурь, зачатый в период зимних ветров, сопровождал свою стройную мать, а вдали, на небольшом карнизе, поросшем колокольчиками, стояла солидная матрона с двумя оленятами-близнецами. Она повернула свою красивую голову в сторону людей.

Жрец Сокровенных Вещей скрестил на груди два копья и достал из маленького мешочка десять засохших листьев. Он разбросал их во все стороны, а затем издал десятикратный клич. Потом, вынув спрятанный на груди кусок горного хрусталя, поймал им луч солнечного света, и возникла чудесная радуга. Тогда он произнес еще одно таинственное заклинание, прислушиваясь к голосу ветра:

– Мы сможем пройти, – возвестил он.

И горцы пересекли долину.

За исключением деревьев, благоуханных трав и редких насекомых, долина походила на пустыню. Но кто-то невидимый наблюдал за проходом людей.

Сурок, сидя на задних лапках, как маленький медвежонок, перестал грызть корень, который держал в передних. Свистом он предупредил собратьев, гулявших неподалеку. Все вернулись в норы, молча застыли и, напрягаясь изо всех сил, старались почувствовать приближение опасности.

Светлый заяц убежал. Рысь острым, тревожным взглядом издали следила за людьми. Одинокий старый медведь с подслеповатыми глазами, но острым нюхом, укрывшись за валунами, вдыхал многочисленные чужие запахи, долетавшие до его владений.

И другие звери и букашки, напрягая незаметное скопище глаз, лап и ушей, с волнением следили за теми, кто проходил мимо, не замечая насыщенной и тайной жизни трудолюбивой долины.

Вскоре отряд достиг ледника, куда уже дотянулись убийственные лучи солнца. Оттуда доносился гул, сбивчивые голоса, смешение стихий, столкновение подземных сил, а слева раздавался хрупкий и изящный звон, похожий на волшебную хрустальную музыку.

– Великаны работают! – объявил Жрец Сокровенных Вещей.

И действительно, ледник работал. Он завершал великий труд метеоров. Разрушая горы, дробя камни, выводя наружу источники и потоки, он перенаправлял, копал, рыл, шлифовал, делал плодородными земли долин. Его лед раскалывался или крошился, капли воды уносили обломки; когда-то в незапамятные времена именно ледник принес шаткие глыбы из долины, от которой теперь был отделен.

Поверхность таяла, лед оставался только в лежащих в тени впадинах, моренные отложения надвигались, самые крупные валуны были похожи на зеленые; цветущие острова – на оазисы, поросшие выносливыми травами и растениями, другие напоминали тяжелые темные рифы.

Отверстия, скважины были прорыты солнцем. Самая плотная вода постоянно опускалась на дно, а на поверхности ее сменяла вода холоднее и легче. Некоторые скважины достигали самого дна, проходя под ледником.

И шум этих волн шелестел, стонал и пел.

Справа, где вода текла бурным потоком, открылась большая ледниковая пещера. Под снежными мостами, между величественными колоннами, в дивном голубом сиянии вода перекатывала обломки, билась радужными волнами. То тут, то там солнечный луч зажигал россыпь драгоценных камней, вспыхивал иглами, устремлял во мрак световой шлейф, словно пучок раскаленных добела копий.

Это был храм застывшего света, храм сапфиров, лазуритовых колонн, хрустальных капителей – то тут, то там искрились рубины, аметисты, аквамарины, изумруды, топазы, карбункулы.

Повсюду, как поющие цикады, прорывались крошечные роднички, тысячи извилистых родничков, пробуждающихся на солнце и затихающих по ночам, нежные пожиратели камней, несущие жизнь в маленькие долины.

Взобравшись на гребень ледниковых отложений, Тахмен и Ирквар объяснили, что ледник – это лишь ответвление ледяного моря. Теперь достаточно преодолеть несколько сот локтей по боковой морене, затем пройти две тысячи локтей по карнизу, спуститься на лед, снова подняться на скалу, пересечь часть большого ледника и можно будет остановиться и перевести дух у пещеры Мох.

Беглецы отважились выйти на лед. Солнце не достигало морены, по которой они шли, снег был твердым. Иногда им приходилось пересекать лабиринты, где громоздились удивительно красивые и печальные ледяные иглы. Расщелины попадались редко, и обойти их было несложно.

Ирквар шел первым, стараясь предугадать скрытые опасности, коварство невидимых простым глазом пропастей, в руках он держал конец длинной прочной веревки, за которую ухватились те, кто шел за ним следом.

Открылась бездна головокружительной глубины. Она тянулась далеко и соединялась с другими, не менее опасными расщелинами. Поскольку обойти их было невозможно, Ирквар решил пройти по насту на поверхности затвердевшего снега и ступил на него. Последовала жуткая, гнетущая тишина. Но гигант медленными шагами благополучно преодолел опасный участок, а затем, уцепившись за веревку, натянутую от одного края до другого, как перила, по импровизированному мосту прошли и женщины.

Только дочь Роб-Сена не смогла скрыть своего страха, но сумела его преодолеть. Эйримах выглядела совершенно невозмутимой. Труднее всего было переправить Гательна, лежащего на шкуре зубра. И все-таки им это удалось, хрупкий мост над пропастью даже не пошатнулся под тяжестью путников.

Без всяких происшествий они добрались до скалы, обозначенной Иркваром. За уступом начинались узкие проходы. Двигаться можно было лишь гуськом. Бездна манила вкрадчивым голосом, головокружение поглощало разум, так водоворот затягивает в себя лодку. Из глубин тьмы пустота, казалось, требовала жертву.

Дочь Роб-Сена отводила глаза от бездны; вся дрожа, она смотрела вперед, на гранитную стену. Шли молча. Слышен был только звук падавших в пропасть обломков, гулкий стук камней и редкие стоны Гательна.

Уже близился третий час пополудни, когда Гательн еле слышно попросил разрешения передохнуть. Он смотрел немигающим взглядом, губы его посерели. Все вышли на платформу: базальтовая стена, закрывавшая обзор, раскололась, образуя огромную расщелину. Теперь бездна была видна и справа, и слева. Но пропасть справа была лишь мрачной, узкой и очень темной. Слева открывалось дивное зрелище игры света и пространства.

Гательн хотел взглянуть на него. С грустью в душе он созерцал потухшим взором свою горную родину, весь этот край – покатый и возвышенный, испещренный впадинами и трещинами, устремленный вверх как стрела, бесплодный и обильный, бесцветный и зеленый, тусклый и серебристый. А сама гора, этот безмолвный мир, где, кажется, витает вечность, пожирая время – минуту за минутой, походила на изгрызенный скелет, чьи зазубрины и провалы свидетельствуют о разрушении.

И Гательн испытал печальное волнение. Дыхание смерти всколыхнуло его воспоминания. В страхе он оглянулся на свою жизнь.

Его жизнь, она была там! На этих огромных плато, в горных массивах и ущельях, на пиках и обрывах, на пастбищах, которые напоминали сине-зеленые драгоценные камни. Его жизнь протекала в этих пещерах и изломах скал. Она витала среди гранитных пиков, базальтовых флангов, куполов, порфировых колонн, пустых оврагов или бесплодных осыпей, в челюстях, пожиравших возвышенности, в кратерах, где покоятся извержения древних пожаров, среди пирамид и конусов, застывших как часовые вечности.

Его жизнь прошла в восхождении на серебристые ледники, на уступы, поросшие черными лесами, в восхитительных ущельях, где журчат прохладные потоки.

С безмерным ужасом, присущим простодушным натурам, Гательн чувствовал, что покидает все это, что больше не увидит растений, которые так часто открывали ему неизменный круговорот времен года. Огромный каштан, теснимый своей порослью; победившая дуб пихта, стоящая бок о бок с буком, увенчанным резной листвой; и лиственница из самых высокогорных лесов; темная и горделивая сосна, величественно противостоящая натиску бурь, медленно черпающая в холодном воздухе свои жизненные силы, когда соседняя пихта для нее – не более чем чахлый кустарник…

И когда затухающий взгляд Гательна пробегал по ярусам лесов, ему вспомнился мох, в котором тонешь, как в зеленом снегу, медоносная спирея, золотые заросли ракитника и восхитительно эфемерная горная роза, и трепетные колокольчики, гордый и жизнестойкий рододендрон, неугомонные лютики, умеющие взбираться по склонам и огибать препятствия.

И бедный дикарь дрожал, моля о том, чтобы его существование не закончилось и чтобы вечная поэзия – поэзия детей и зверей – воспевала пленительность природы. И его глаза – то тусклые, то блестящие – всматривались в окружающий пейзаж.

Но когда они сияли, когда кровь начинала чуть быстрее бежать в его жилах, он снова вспоминал былые, насыщенные событиями дни, как он сражался и бежал по свежей траве, минуя заросли кустарника, вдогонку за невинной девой, его будущей женой; ощущал любовь матери и мощь отца.

Когда его взор угас, а слабость охватила сердце, в его затухающем сознании промелькнули рассветы, полдни и сиреневые ночи.

– У Гательна нет сил! – пробормотал он.

Гательн захотел пить. Он попросил воды, ледяной воды, которая собирается на скалах. На такой высоте ее не было, но они смогли растопить несколько кусочков льда. Он жадно попил, а потом с горечью сказал:

– Я больше не увижу деревню!

Эйримах смотрела на него с жалостью; многих тронуло страдание молодого воина. Внезапно Жрец Сокровенных Вещей отстранил всех и вышел вперед:

– Смерть сильна, – воскликнул он, – но иногда ее можно отогнать.

Вооружившись топором и копьем, он стал приплясывать вокруг умирающего, что-то громко выкрикивая. Его топор кружился у него над головой, копье пронзало пустоту. Он о чем-то молил, угрожал, произносил загадочные ритмичные слоги, переходя к громким заклинаниям. Гательн терпеливо сносил этот грохот; в его глазах появилась надежда.

Какое-то время Жрец Сокровенных Вещей продолжал ворожить среди собравшихся в ожидании горцев. Наконец он остановился, провел топором по волосам Гательна, а затем пристально посмотрел в глаза раненому:

– Да, она слишком сильна! – сказал он.

Жрец Сокровенных Вещей достал из-за пазухи какое-то живое существо. Это была летучая мышь. Он положил ее на голову Гательна. Закрыв глаза, животное судорожно вцепилось ему в волосы, а Жрец Сокровенных Вещей воскликнул:

– Хватай смерть!

Затем он подбросил летучую мышь в воздух. Она взлетела и вернулась к хозяину: тот бережно спрятал ее обратно за пазуху.

– Пусть воины помогут мне! – сказал он, возобновив свои заклинания.

Те уже собрались было присоединиться к нему, когда Гательн приподнялся:

– Смотрите! – прошептал он в ужасе.

Все посмотрели в том направлении, куда он указывал. То было роковое предзнаменование!

На узком выступе скалы стоял хрупкий молодой олень. Вокруг него летал огромный альпийский гриф, то приближаясь, то удаляясь, шумно хлопая своими большими крыльями, которые легко держали его в воздухе. Робкое четвероногое, задыхаясь от страха, выставило рога, готовое обороняться против могучего врага.

А хищная птица, еще не решившись напасть на жертву, пугала ее взмахами крыльев и немигающим взглядом. После долгой погони, перепрыгивая с вершины на вершину, олень нашел это ненадежное убежище на краю пустоты. Теперь ему предстоял последний бой и неумелая защита. В перерывах, когда стервятник набирал высоту, олень искал выход: ощупывал скалу, поднимал голову, но не мог увидеть ничего доступного даже для его быстроногой породы. И если бы он попытался спуститься через незаметные расщелины, по которым вскарабкался наверх, то гриф сбросил бы его вниз одним взмахом крыла.

Гриф все упорнее возвращался и громко кричал, изматывая и приводя в ужас свою грациозную жертву.

– Гательн – это олень! – прошептал раненый. – Смерть приходит, как огромная птица.

И вдруг стервятник решился и с боевым кличем набросился на оленя, ударил его крылом и клювом и столкнул в пустоту. Горцы увидели, как олень рухнул в пропасть, а птица, сложив крылья, с убийственным криком бросилась за ним следом.

Тогда Гательн закрыл глаза и смирился. Подобно бедному оленю, он погружался в бездну. Его сердце уже не проснулось, не вспыхнул свет в его глазах. Все в нем сжалось и плавно и медленно угасало. У него еще хватило сил сказать:

– Гательн хорошо сражался!

– Гора этого не забудет! – ответил Тхолрог.

И Гательн ушел, чтобы присоединиться к тем, кто миллионы веков жил и исчезал на этой земле.

Его спутники смотрели, как он засыпает: так однажды заснут и они. Гательн лежал в углублении в скале, ожидая, когда до него доберутся падальщики, чтобы напитать их жизнью.

Глава четвертая

Буря

Они продолжали свой путь, хотя идти становилось все труднее и труднее. Приходилось обходить пропасти и скалы, карабкаться на головокружительные склоны. Они проходили через безмолвные ущелья под нависшими ледяными сводами, где один слабый крик может вызвать сход лавины. Они застывали над бездной на горных карнизах, таких узких, что едва можно было устоять: тогда натянутые кожаные веревки служили ограждением для женщин и воинов, еще не оправившихся от ран. Растительность стала более чахлой и редкой.

Лишь в просветах на горизонте время от времени мелькали низкорослые ели, сдавшиеся в упорной борьбе за выживание, или корявые лиственницы, скрюченные в стремлении выстоять, или горделивые и крепкие сосны. Иногда появлялся терновник и редкие травы.

Изредка пролетала какая-то крикливая птица или пробегали пугливые горные козлы.

Потом началась пустыня – белая и хрустальная – край зимнего холода. И дивная тишина – ощущение нависшей опасности, смешанное со странным наслаждением.

Вдали роились туманы, облака покрыли вершины; и ветер, и небо возвещали о скором снегопаде. Должно быть, он уже начался на вершинах.

Тхолрог стоял рядом с сестрами, не спуская глаз с Эйримах и Эй-Мор. Он защищал их в минуты опасности, ободрял с покровительственной суровостью. Эйримах была молчалива и замкнута, вся погружена в себя, что безмерно раздражало юношу. Эй-Мор выглядела испуганной, покорно слушалась, отвечала вежливо. Во время коротких привалов она с тревогой поднимала грустные глаза на своего завоевателя, и в них читались изумление и мольба.

В ее душе жили самые противоречивые чувства. И хотя в этом опасном восхождении среди врагов своего племени ее обуревали опасение, сожаление, усталость, но в то же время она предавалась радостным мечтам, смутному предчувствию чего-то прекрасного. Тхолрог ничуть не пугал ее.

Помимо воли она постоянно смотрела на него в те минуты, когда дорога становилась легче. Любовалась его светлой кожей, голубой прозрачностью его глаз.

Ощущение неизвестности, непредсказуемости, неизведанных приключений заставляло трепетать ее юную девичью душу.

Иногда Тхолрог говорил девушкам:

– Нам не придется делать привал до самого вечера! Нужно постараться уйти так далеко, чтобы ваши люди не смогли догнать нас ночью!

Девушки понимали, почему они должны бежать от преследования. Энергичная, при кажущейся вялости, и пусть не слишком ловкая, но, по крайней мере, стойкая дочь Роб-Сена смирилась с тем, что произошло. Она вдруг испытала необъяснимое волнение оттого, что вождь посчитал нужным объясниться с пленницей. Когда Тхолрог говорил, Эйримах отошла к Дитхев и Хогиоэ – она чувствовала, что ее тянет к Тхолрогу, и одновременно боялась его и восхищалась им.

Через два часа после смерти Гательна произошло непредвиденное. Беглецы внезапно оказались перед замерзшим водопадом.

На крутом склоне льды образовали фантасмагорический хаос из усеченных пирамид, скрученных игл, глыб из застывшего крошева, куда через равные промежутки времени с оглушительным треском обрушивались новые огромные льдины – громовой удар, грохот разверзающихся гигантских трещин и дробящихся смерзшихся пластов, великолепие, непостижимая красота бесчисленных граней и изгибов – все говорило об устрашающей непредсказуемости стихии.

Глядя на это грозное, им одним доступное зрелище, горцы любовались яростной борьбой природы. Один из них, несмотря на крики спутников, спустился ближе к водопаду, неожиданно поскользнулся и покатился вниз по наводящему ужас склону. Не успел он коснуться дна, не успел прозвучать его вопль, как его раздавила огромная глыба. Брызнула алая кровь, и его изуродованное тело нарушило красоту радужных отблесков, сияние голубоватых самоцветов.

Эта смерть еще больше омрачила их поход. Особенно горевала Эй-Мор: ей казалось, что им тоже суждено погибнуть в ледяных пустынях ущелий. Эйримах уже не испытывала былой безмятежности, и память теперь услужливо меняла ее воспоминания о страшном прошлом – сейчас оно даже казалось ей счастливым: теплые озера, прозрачные утра; вода, где в изобилии снуют прекрасные светлые рыбы, словно воспевает жизнь; рядом обтесывают камни, дробят зерно, трудятся на лугах или среди молодой зелени, вращают гончарный круг, прядут, ткут, сидят возле домов на краю настилов у озера…

Гроза надвигалась большими тучами на ледники и вершины. Хищные птицы укрылись в своих гнездах. Огромные грифы бросили охотиться на антилоп. Темнота ограничивала обзор.

Ирквар, Тхолрог, Тахмен пытались идти быстрее – они уже приближались к ледяному морю.

Сперва между двумя ровными рядами пик и откосов возник застывший свирепый поток, где, казалось, слилась воедино вся ярость вод. Словно во сне, ставшем явью, их взорам предстало стремительное течение, непостижимое буйство пены и волн – но оно было замершим: все грозило и мчалось, все вздымалось, знаменуя опасность и мощь, оставаясь неподвижным между высокими берегами, отвесными стенами из зыбучего серебра, гигантскими кружевными воротниками, сплетенными для шеи гигантов, валунами, изогнутыми над бездной, зыбкими мостами, перекинутыми через устрашающие ледяные преграды.

И тишина – такая волшебная, что все застыли в торжественном потрясении, не смея нарушить грозный покой пейзажа.

Некоторое время они могли идти вдоль этой ледяной реки, затем, когда она расширилась, им предстояло либо рискнуть и ступить на ее поверхность, полную подводных камней и скрытых ловушек, либо оставаться на неровной, узкой и негостеприимной наклонной платформе скалы.

В этот момент буря почти добралась до них.

Тхолрог и Ирквар держали совет с воинами. Покоритель вершин Ирквар, самый смелый из смельчаков, лучше всех знал обходные пути в горах и на ледниках, лучше других понимал, какие опасности таят бури, лавины и пропасти.

– Мы не можем оставаться здесь. Ночью мы замерзнем. Нужно успеть до ночи добраться до пещеры Мох. Мы с Тахменом будем прокладывать путь. Нам придется пройти две тысячи локтей по льду, затем мы выйдем на тропу в скалах.

Надо было уступить его доводам, войти в чудовищное море льда, где их ждали сплошные острые иглы, пики, дымка, замерзшие волны, застывшая пена, переход через расщелины и лабиринты; к тому же вот-вот должна была начаться буря.

Быстро спускались тучи: казалось, что небо пожирает землю. Со всех вершин завывали ветры, разлетаясь во все стороны и кромсая облака. Воцарялась тишина, затем следовал страшный порыв ветра, высвобождение дремлющих сил. Бледный зенит развернул всю палитру от серого до голубоватого. Небо опустилось еще ниже, и из него словно заструились тончайшие белые цветы, то рассыпанные порывистым яростным жестом, то собранные в заледеневшие букеты. Они застывали и распускались снова. Их неподвижное изящество, их сети, сплетенные из крошечных лепестков, охватывали весь горизонт.

И неожиданно, рывком, налетели ветры и снег. В зловещих сумерках Тхолрог и его спутники карабкались по склонам ледника, не находя укрытия. Все скалы были гладкими, отшлифованными ветрами. Расщелины множились, становились все коварнее и, припорошенные белой пеленой, грозили поглотить пришельцев. Ирквар и быстроногий Тахмен, чудесные проводники в бурю, один – пользуясь своим даром предчувствия и неизменно бодрым расположением духа, несмотря на пронизывающий холод, другой – легкостью передвижения, находили ловушки, перебрасывали веревочные мостики.

Там, где не было ледяных мостов, несколько раз приходилось вырубать ступени в стенках расщелин, спускаться в пропасть и подниматься наверх.

Тхолрог, замыкая шествие, оберегал женщин. Они держались смело, но миниатюрная дочь Роб-Сена устала, часто скользила и с трудом могла устоять на ногах. К Эйримах вернулась дремавшая в ней энергия предков-горцев. Она шла вперед, забыв о грусти и мечтаниях.

Смятение в природе нарастало. Бурные воздушные массы роились и сталкивались; сугробы походили на белых медведей; скалы казались неподвижными оленями, а огромный ледник – то пустынной равниной, то морем, где волны сменялись ослепительной пеной. И над всем этим – вой, звуки рога, таинственный свист и свирепые выкрики.

– Вперед! – громогласно подбадривал спутников Тхолрог. – Еще две тысячи локтей, и мы найдем, где спрятаться.

Вдруг среди слепящего вихря он увидел, как дочь Роб-Сена поскользнулась и покатилась к зияющей расщелине. Он бросился вперед, надеясь, что сможет ее удержать, но она продолжала скользить: все с ужасом думали, что все кончено.

Но на самом краю пропасти юноше удалось схватить ее. Одной рукой он вцепился в глыбу льда, другой держал темноволосую девушку. Сквозь порывы ветра он видел ее расширенные от ужаса глаза, страх на побледневшем лице и вдруг ощутил, как в нем поднимается теплая волна.

Он отчаянно держался, но рука скользила по льду. Теперь и он медленно, неудержимо стремился вниз. Ему казалось, что он погибнет, но все же он не отпускал руку девушки; их глаза встретились, в одних читалось мужество, в других – страдание. И вдруг Тхолрога коснулась чья-то рука, ноги стянула кожаная веревка: это пришли на помощь его соратники. Тхолрог был спасен, он обеими руками притянул к себе юную озерчанку.

Наконец он мог прижать ее к себе, ее гибкое юное тело, посмотреть в ее испуганные глаза. Ветер разметал ее волосы, и они коснулись лица Тхолрога. Он вздрогнул, осознав, что снежная буря таила новую для него и самую большую опасность.

Она, все еще задыхаясь, прильнула к нему, и никогда еще не была так напугана и потрясена: она пыталась понять, почему вождь врагов рисковал своей жизнью ради ее спасения. Вскоре он выпрямился, поставил спутницу на ноги, поддержав ее за талию; несмотря на завывания бури, он мог думать только о том, какая тонкая, хрупкая и восхитительная эта талия.

Дальнейшее продвижение становилось почти невозможным. И мужчины, и женщины то и дело проваливались в снег; некоторые падали и оставались погребенными в течение нескольких минут. Стоять у скал было крайне опасно: обвалы и небольшие лавины угрожали жизни.

Теперь вождем был не Тхолрог, а скорее Ирквар с его высоким ростом, исполинским величием – ему все было нипочем, даже ураган. Его зычный голос, громкие звуки его рога, легкость, с которой он поднимал Тахмена, когда тот валился на снег, вселяли силу в остальных. Он казался могучим властелином гор, неутомимый и теплокровный, словно созданный для мороза и порывистого ветра.

Даже Тахмен, такой стройный и легкий, в этом грохоте утратил свой дар предвидения и способность ориентироваться. Ирквар же, казалось, только удвоил силу мышц и разума, необычайное чутье, способность находить дорогу и прорицать. Он огибал расщелины, выводил спутников на легкопроходимые тропы, не так сильно занесенные снегом, ни на мгновение не теряя направления к пещере Мох. Склон становился все круче. Они дошли до границы ледников и теперь снова двигались между двумя берегами. Приходилось постоянно пробивать себе путь через скопившийся на уступах снег, теперь они шли в десять раз медленнее. Внезапно ветер ринулся прямо в ущелье, неся с собой пугающие груды снега.

– Держимся вместе… Возьмитесь за руки! – крикнул гигант.

Они сбились в кучу, прижались друг к другу; сошла лавина – огромная масса снега. Забившись в расщелину, люди не могли ничего сделать, оставалось только ждать милости стихий. В одно мгновение пронесся снежный поток, поглотив все и вся. Горцы оказались под завалами.

Там, где стояли три десятка энергичных молодых людей, осталась лишь блестящая поверхность, вздымаемая ветром, колеблемая вихрями бури. Могучая природа вокруг, торжествующий голос стихии, облака на вершинах, сверхъестественное столкновение сил.

И все же саван распахнулся. Появился неясный силуэт – из снега возник стройный, ловкий воин; почти сразу же за ним последовал Ирквар. Он спокойно огляделся, не теряя мужества:

– Лавина не глубокая!

И он уже разгребал сугробы, откуда показывались запорошенные снегом головы; звуки рога придавали отвагу тем, кто еще оставался под завалом. Благодаря совету держаться вместе, расчищать пришлось небольшую площадь: вскоре почти все погребенные вернулись на этот свет. Тхолрог обнял Ирквара в благодарность за спасение призраков, отвоеванных у бескрайних снегов:

– Деревни узна́ют про твою храбрость!

Ирквар крепко обнял его в ответ; он был растроган и взволнован; в его голубых глазах вспыхнуло чувство братской солидарности.

Но тут Дитхев коснулась плеча Тхолрога:

– Где Хогиоэ… и Эйримах?

Тхолрог вздрогнул. Он посмотрел в ту сторону, где, как ему казалось, в последний раз видел девушек. Снег там был выше и плотнее.

– Они там! – воскликнул он и бросился туда: он копал руками, а остальные ринулись ему на помощь.

– Пусто…

Родственные чувства, любовь, смертельные муки слились в его душе. Он продолжал разгребать снег и вдруг громко закричал от радости, притянув к себе чье-то тело… Хогиоэ! Девушка пришла в себя, открыла глаза:

– Эйримах там!

Ирквар и Тхолрог сумели сообща раскопать чужестранку и вытащили ее из снежной гробницы. Она была слаба, но в сознании. Ее тонкое лицо, прекрасные глаза в ореоле серебряного инея ресниц могли бы покорить любое сердце, но прежде всех – Тхолрога. А взгляд воина говорил: «Это я снова спас тебя!»

Эйримах не выдержала этого взгляда: она отвела свой, и Тхолрог почувствовал, насколько дальше от него эта его соплеменница, чем та другая, девушка с озер, насколько доверчивее и нежнее глядели него черные глаза Эй-Мор!

Нужно было продолжить тяжелый путь, снова продвигаться сквозь толщу снега. К счастью, лавина очистила вершину подъема. Они вышли на дорогу в скалах, такую же крутую, но менее опасную, и наконец увидели пещеру Мох, где им предстояло отдохнуть от долгих тягот и потери сил!

Глава пятая

Эйримах и Эй-Мор

На пещеру Мох опустилась ночь.

Тхолрог встал, ему было не по себе. Ветер перекатывал снег и камни, заставляя их говорить. Тхолрог подошел ко входу в пещеру, пробрался между камнями, отодвинул шкуры, закрывающие проем. Он стоял на возвышении, словно застыв в ледяном ночном свете. Казалось, что ветер несется на землю прямо с луны, прочно насаженной на западные вершины. И все откликается и взывает друг к другу при дуновениях этого ветра.

Тхолрог грезил. В его юном сердце кипела буря чувств. В нем говорил голос крови. В его мыслях – Эйримах, а также дочь Роб-Сена. Они подобны двум восхитительным воительницам; его душа – поле боя, на котором они сражаются. Кого выбрать? Белокурую или темноволосую?

Что советует Гора? Что говорят зубчатые скалы?

Налетел холодный ветер, и Тхолрог с наслаждением подставил ему лицо. Чем сильнее порывы, тем живее мысли, они смешиваются со всеми его видениями, со всеми отзвуками эха. Природа словно проникала в его душу в обличье двух юных дев.

Каким мягким и податливым было тело дочери Роб-Сена, когда она прижалась к нему в испуге! Каким теплым и нежным был ее взгляд, какой пугливой и таящей опасность ее улыбка. Когда он схватил ее за руку, пытаясь удержать от падения, когда она дрожала у него на груди, когда ее волосы касались его лица. В этом было что-то более глубокое, чем пропасть, более мощное, чем опасность и смерть.

Но Эйримах! Она избегает взгляда Тхолрога, даже когда ей страшно, даже когда ждет от него спасения. И в минуту опасности она старается держаться как можно дальше от него. Нет, она не испытывает к нему ненависти, но ее нежные руки не желают обвить шею Тхолрога, ее тело в ужасе бежит от него!

Тхолрог был возмущен. Ведь это он спас ее, когда она блуждала в горах! Разве не должна она стать его покорной и верной рабыней?

Гнев клокотал в его груди. Он хотел завладеть этой беглянкой, и он вправе владеть ею. Какая разница, откажется она или согласится, испугается или бросится к нему?

Затем внезапно он понял, что не хочет ее. Он отогнал ее от себя, почувствовал, как в нем растет ненависть, полная великодушной гордости. И ему показалось, что Эйримах отступает в сравнении с большими, неподвластными описанию глазами, мягкими волосами Эй-Мор, которые касались лица Тхолрога. Перед дочерью Роб-Сена он готов распахнуть душу. Она входит туда победительницей. Неясный голос сказал ему, что она не убежит, что, несмотря на ужас и племенную вражду, она может прийти, она может с готовностью подставить ему свои нежные, уступчивые губы.

Тхолрог смягчился; его гордость улеглась. И на кромке бледного льда, между темными силуэтами, ему кажется, что он видит темноволосую девушку, любуется ее загадочной грациозной походкой, столь же прекрасной и гармоничной, как апрельская песня, пришедшая к ним от праматерей.

Потом снова Эйримах, ее тонко очерченный подбородок, бледная кожа, горделивые движения… А сын Талауна оставался столь же нерешительным, как весенние дожди. Он продолжал грезить, ища совета у ветра и облаков, возле ледников, которые переходят в реки, расширяются в полноводные устья и завершаются в озерах, великих вместилищах земных вод.

И картины боя, бегства, пережитых опасностей сливаются с мечтами о любви, с великолепием ночи и скал, подточенных каплями воды, раздробленными и унесенными льдами, с этим крошевом, с поруганным величием, с бездонностью впадин и обрывов, с этой великолепной рушащейся громадой, именуемой Горой!

Ночью буря утихла; наступивший день был безоблачным и прекрасным. Горцы продолжали подниматься все выше. Миновало около трети дня, когда они подошли к ущелью, которое могло бы вывести их по доступным тропам прямо к селениям. Пока они отдыхали, Тахмен и Ирквар спустились вниз, чтобы изучить дорогу, но тут же вернулись:

– Озерчане идут по нашему следу, дорога перекрыта… Но у нас большое преимущество – мы первыми заметили их внизу, на расстоянии трех тысяч локтей в овраге. Учитывая обходные пути, мы опережаем их на полдня.

– Значит, мы пойдем к ариям, – ответил Тхолрог.

Несколько часов спустя подъем закончился. Затем им пришлось спускаться в полной тишине, причем сперва с огромным трудом, буквально ползком. Длинные ледяные колонны, покатые фронтоны могли рухнуть от слишком сильной вибрации. Высокие ледяные стены были пугающе великолепны: пылающие вершины, отблески солнца, переливающиеся в их гранях. Затем послышалось серебристо-нежное и кристально чистое журчание подземных вод.

Снова расщелины, пропасти, снега, лабиринты, сложенные из глыб. В конце концов горцы пересекли страшные теснины, где все грозило обвалом; оставили позади небольшой ледник с голубоватыми прожилками; затем гора стала приветливее: зажурчали родники, свежие ели и травы оживили небольшие долины; суровый лишайник разукрасил камни; лед и снег оставались только там, где лежала тень. Это была жизнь – порхание насекомых в прозрачном воздухе, живость птенцов, мельтешение мелких зверей.

Все без исключения путники испытали тихую радость. Они повернулись лицом к суровым горам, великолепию нетронутых ледников и почувствовали, как в них бурлит молодая кровь, они радовались прелести и яркости цветов, звонкому плеску ручьев и потоков. Пожалуй, один лишь Ирквар сожалел о том, что мороз и опасности, свирепость ветров, коварство лавин, порывистое дыхание вершин теперь остались позади.

Наконец, после долгих переходов, вечером они разбили бивак на границе равнины, в нескольких часах пути от страны ариев.

На следующее утро, пока его спутники охотились, Тхолрог пошел перед дорогой искупаться в небольшой речке. День выдался теплый, особенно после холода горных вершин. Выйдя из воды, он предался созерцанию ожившей и вечной поэзии природы, которая находилась в постоянном движении, проводила отбор, размножалась.

Он был взволнован. Легкое журчание ручья вторило его мыслям. В просвете листвы молодого тополя, вдалеке виднелись дубовые рощи и светлые оазисы берез, их пытались вытеснить буковые леса: повсюду на севере буки с их раскидистой убийственной тенью истребляют дубы и березы, атакуя старые лесные цитадели.

Тхолрог прикрыл глаза. На воина, еще возбужденного борьбой и опасностями, в предвкушении часа любви накатывало томление.

Он лежал на мягкой траве пастбища, колосья злаков нежно касались его лица, он открыл глаза посмотреть, что это – луч солнца или насекомое. Мелкие листья дрожали, длинные стволы тополей гнулись, как тонкие стебли камыша. И Тхолрог предался размышлениям о девушках.

Они были рядом, в нескольких локтях от него, за каштановыми деревьями. И обе остались живы! И обе были его пленницами. Их тела были мягче мха, глаза глубже, чем мерцание звезд в озере.

Он встал и пошел к шалашу женщин. И тут на него нахлынула робость, не позволяя сделать последний шаг. Стоя на крепком корне каштанового дерева, он видел, как совсем близко от него ходят сестры и их подруги.

Он вздрогнул, сердце замерло, как ручей перед запрудой: мимо по опушке шла Эйримах. Думая о чем-то своем, она прикрепляла к волосам цветок. И вот она появилась прямо перед Тхолрогом. Легкость ее походки, очертания лица, тайна задумчивых глаз, вся ее молодость проникли в душу того, кто смотрел на нее: так высохшая земля вбирает в себя дождевую влагу.

На миг он замер, наслаждаясь ее восхитительным присутствием. Затем в мгновенном порыве бросился к ней:

– Эйримах!

Она остановилась, было видно, что она испугана. Взгляд мужчины был недвусмысленным и властным. Она ничего не сказала, но в ее с виду покорном взгляде проскальзывало возмущение.

– Когда ты бежала в горы, разве не я отыскал тебя и спас от голода и диких зверей?

– Да, это ты, Тхолрог, – дрожащим голосом ответила она.

– Я спас тебя от снежной лавины… Разве не я твой хозяин?

– Ты мой хозяин!

Она произнесла это искренне: следуя их несложным обычаям, ей хотелось бы подчиниться его приказу, уступить его повелительным словам, которые он произносил таким властным тоном; но она испытывала к нему те же чувства, что к Хогиоэ и Дитхев. Тайный трепет от соприкосновения рук и взглядов ей хотелось сохранить для другого, для темноволосого и черноглазого Ин-Кельга.

Тхолрог сказал:

– Эйримах! Ты будешь женой своего господина!

Она стала бледнее озерных кувшинок. В этом странном поединке она была и покорной рабыней, и гордой девой; в ней таились склонность уступать силе и желание сохранить счастье выбора. Тхолрог попеременно казался ей то вождем, чьи приказы надо выполнять, то врагом, вонзившим меч ей в сердце. Но бедная дикарка не могла выразить это словами.

– Иди сюда! – отрывисто приказал он.

Она не двинулась с места. Он резко взял ее за руку и потащил за собой. Она почувствовала в нем непобедимую силу, и слезы брызнули вновь.

– К чему лить слезы? – грубо крикнул он. – Разве Тхолрог недостаточно храбр для тебя, рабыня трусливых озерчан?

Она не знала, что ответить, да и в самом деле, доводы Тхолрога казались убедительными: он был храбр, силен и одерживал победы. С горькой покорностью, не умея отказать властному молодому господину, она последовала за ним. Но теперь ее слезы текли рекой, и Тхолрог остановился.

Его охватило странное чувство. Борьба шла уже не с Эйримах, а с тем образом, который жил в ее душе. Тхолрогу нужна была не столько победа от обладания девушкой, сколько поражение соперника. Как сын гордого народа он желал либо вытеснить его образ из сердца Эйримах и завоевать ее чувства, либо физически устранить ее избранника. В то же время он испытывал отвращение, усталость и даже ненависть.

Он резко схватил Эйримах за руку и, гордо глядя на нее, повелительно произнес:

– Ты не любишь своего господина, рабыня водяных тварей! Ступай отсюда, их племя растлило твое сердце. Племя тех, кого я сокрушил на Мертвой реке.

В Эйримах сперва зародилось смутное раскаяние, затем робкое стремление, почти желание полюбить человека своего рода. Но чем отчетливее становилось это желание, тем восхитительнее казались ей сумерки Ре-Алга, чудесные прогулки по настилам над озером, кудрявый юноша, ждущий ее у воды.

Тхолрог заметил мечтательное выражение в глазах девушки и понял, что они смотрят куда-то мимо него, и тогда гордое презрение смешалось с огромным сожалением о поражении в ее сердце и взоре.

– Прочь! Ты всего лишь рабыня и должна беспрекословно служить господину, не поднимая на него глаз!

Эйримах ушла, но он по-прежнему испытывал ярость и возбуждение. Он жаждал битв и опасностей и со скукой смотрел на огромные столетние каштаны, свежие травы и дубравы, вступившие в схватку с буковыми рощами. Пустота ничем не занятого дня, целый день отдыха удручали его. Он расположился в тени, за ним последовал рой насекомых. Тхолрог ленивым жестом отогнал их в сторону, вдохнул терпкий запах растений, запах их любовных союзов.

Цветы терновника и гнилостный запах, поднимавшийся от прудов, белое цветение диких фруктовых деревьев, аромат тимьяна, водяной пар над горным ручьем – все это отзывалось в душе Тхолрога.

Сам того не заметив, он оказался на опушке, за кустами малины, возле шалаша женщин. Большое белое облако отбрасывало теплую тень.

Вдруг он почувствовал такое же волнение, как в ту минуту, когда мимо проходила Эйримах. На мягкую траву упала тень – томная и изящная. Это была дочь Роб-Сена в льняной тунике, украшенной свежими цветами. Она воплощала красоту иноземцев, пленительное очарование женщин вражеского племени. Все в ней говорило о чужой крови, о тех, кто вытеснил в горы род светловолосых, об их свирепой воле, желавшей смерти соплеменникам Тхолрога, а те, в свою очередь, на протяжении веков мечтали об уничтожении сородичей Эй-Мор.

Но здесь, когда она попала в заточение, вся его ненависть сменилась очарованностью. Она была невинной девой и несла радость первого обладания ею, но воплощала то, что им было ненавистно, – во имя тайны красоты она должна была смешаться с его народом, привнести кровь тех, кого они опасались.

Медленными шагами Тхолрог вышел из-за куста и встретился взглядом с девушкой. Она была поражена его появлением, слегка вздрогнула, но не так, как прежде Эйримах. К ее замешательству, конечно, примешивалась толика страха, но он заметил в ней и любопытство – изумление, восхищение его силой.

Ее взгляд, столь загадочный для юноши-горца, такой нежный и коварный, непонятным образом заставил улетучиться весь гнев Тхолрога. Он заговорил на языке озерчан:

– Дочь Роб-Сена… ты скучаешь по большим озерам?

– Я скучаю по большим озерам…

– До прихода ночи мы увидим новые озера. Ты сможешь их полюбить?

– Я бы хотела снова увидеть озера моего племени, а не племени врагов.

– Ты не увидишь больше озер своей страны. Ты ведь рабыня Тхолрога?

Она смотрела на него в упор широко раскрытыми глазами. Печаль боролась с неясными, запутанными, нескончаемыми мыслями. Тхолрогу нравилось погружаться в ее глаза, словно в бездонную воду. Он вдруг почувствовал глубокую нежность, какую испытывают к детям, ее сменили головокружение и почти что страх.

Воинственный дух боролся в нем с мягкой и восхитительной истомой, и он сказал почти сурово:

– Тхолрог никогда не вернет обратно дочь Роб-Сена!

Черные глаза за бахромой ресниц выражали укоризненное сожаление. Затем в них блеснула нежная насмешливость, почти вызов:

– Тхолрог вернет обратно дочь Роб-Сена, чтобы спасти пленников-горцев.

– Пленников-горцев не будет. Мы и наши друзья арии захватим ваши озера.

Она склонила голову, словно под тяжестью ярма, вспоминая кровавую резню у Мертвой реки. Страшная грусть нахлынула на нее при мысли, что Тхолрог может сражаться с Роб-Сеном или Ин-Кельгом, – и все же она колебалась – она не могла ненавидеть своего господина.

– Вы сильны, – сказала она. – Но Роб-Сен тоже силен, а наши воины стоят на защите десяти озер!

– Мы возьмем все десять озер!

На этот раз она посмотрела на него сердясь, в ее темных глазах вспыхнул протест:

– Никому не ведома воля богов!

Тхолрог почувствовал, что пьянеет от красоты этих гневных глаз. Он не мог от них оторваться.

– Час твоих сородичей пробил…

– Боги еще не произнесли свое слово…

И он прочел в ее взгляде мольбу слабого к сильному. Тхолрог с проницательностью диких натур разгадал ее чувства. В нем взыграло великодушие, смешанное с надменностью:

– Твои люди – жалкие трусы… Они убили гостей!

– Роб-Сен не хотел. Роб-Сен хотел спасти ваш народ…

– Почему же тогда он не выдал нам убийц?

– Он не мог… Вер-Скаг специально возбуждал ярость в людях. И жрец это одобрил. Роб-Сен долго говорил, стараясь защитить горцев.

Она отвечала энергично, без всякой бравады. И за ее словами, как за завесой тумана, Тхолрог видел Роб-Сена, вещавшего от имени горного народа, и видел сына Роб-Сена, сподвигнувшего Эйримах на бунт, – мальчика с дерзким взглядом. Он хотел бы расправиться с ним, он мысленно бросал ему вызов. Потом он подумал, что в его жилах течет та же кровь, что и в его пленнице. Это успокоило его, и он положил руку на плечо дочери Роб-Сена:

– Если Роб-Сен станет нашим пленником, я выступлю в его защиту.

Она покачала головой. Ее лицо дышало дочерней гордостью. Она прошептала:

– Роб-Сен никогда не будет пленником…

– Значит, боги заговорили? – язвительно спросил он.

– Боги не говорили, но Роб-Сен никогда не станет пленником. Он знает, как лишить себя жизни.

И вдруг она не выдержала. Из груди вырвалось слабое рыдание. Она запрокинула голову назад, как певчая птичка. Тхолрог растрогался. Любовь пробудила в нем нежность и желание защитить ее. Он почувствовал привязанность, возникающую у сильных животных к существу, которое жмется к ним в поисках опоры. Он вдруг ощутил ее грусть – грусть потерянного гнезда.

– Ты боишься Тхолрога? – спросил он.

Нежность господина заставила ее вздрогнуть. В ней внезапно словно открылся целый волнующий мир. Мир, где жило будущее, простор, надежда…

– Нет, – сказала она, – Тхолрог вытащил меня из пропасти.

Необычайная радость охватила юношу. Он снял руку с плеча пленницы:

– Ты снова увидишь свои озера, – сказал он, – если дорога будет открыта для нас обоих… Но Тхолрог не хочет, чтобы их увидела ты одна.

Она догадалась, что он желает ее. В ее улыбке, в темноте ее глаз промелькнуло прежнее лукавство. Но гордая дочь вождя испытала ужас от мысли, что ее ждет отвратительное рабство, что она станет всего лишь униженной женщиной, подвластной главной жене. Она одновременно чувствовала в душе мятеж, страх перед чужаком и влечение к нему. И, напустив на себя холодность и отчуждение, она произнесла:

– Боги позаботятся о будущем!

Оставаясь задумчивой и отстраненной, она в таинственном жесте воздела руки к солнцу. Ее поведение насторожило Тхолрога, они стали будто отдаляться друг от друга, все слова отступали, как пейзаж в сумерках. Но даже эта разобщенность по-своему очаровывала юношу. Она казалась ему необходимым препятствием, привалом, передышкой перед чем-то бесконечно притягательным, но опасным.

Робея, он подыскивал нужные слова, но приход Дитхев вывел его из замешательства. Он вернулся к реке. И как в ту ночь, когда он переступил порог пещеры Мох, Тхолрог мысленно увидел соперничавших в его душе Эйримах и дочь Роб-Сена.

Но образ Эйримах померк рядом с юной озерчанкой. Очарование ее струящихся волос и нежной кожи, глубина ее взгляда не действовали на юношу так сильно, как красота черных ресниц, загадочность глаз и алых губ Эй-Мор.

Он лег в траву и лежал там в странном опьянении.

Время шло. Тхолрог решил наконец проверить готовность к продолжению похода. Теперь ждали только возвращения охотников.

Неожиданно охотники показались вдали – они беспорядочно бежали к лагерю. Впереди, быстро, как олень, мчался Тахмен. Встревоженный Тхолрог кинулся ему навстречу.

– Озерчане меньше чем в пяти тысячах локтей отсюда. Их много, и они вооружены до зубов!

– Хорошо, – ответил Тхолрог.

Полный тревоги, он отдал приказ уходить. В нем клокотали гнев и сожаление о напрасно затраченных усилиях. После часа ходьбы он поднялся на холм и увидел на горизонте наступающих озерчан, их было около сотни. Несмотря на расстояние, ему показалось, что по походке и одежде он узнал среди них Роб-Ин-Кельга, брата Эй-Мор.

И горцы обратились в бегство, следуя труднопроходимыми горными тропами, где вряд ли смогут пройти враги, непривычные к такому ландшафту.

Часть третья

Глава первая

Великое озеро ариев

Наступило утро. Молодое и нежное утро, как было уже тысячи веков и как будет еще тысячи. Пробуждается Великое озеро ариев. Мир таит в себе свежесть и неизведанность и дарует их и зверю, и человеку.

Звери любят, работают, борются и спасаются бегством. Плавники гребут, личинка ползет рядом с рептилией и червями, ноги ступают, сгибаются и прыгают. Все это – проявление радости, ужаса, любви и гнева.

Один уютно устроился в своем логове или гнезде, другой стремительно прячется под листьями или на скалах, третий затаился в ожидании врага.

И человек тоже пробудился на Великом озере ариев. Он будет работать, сражаться, любить и охотиться. Воля к жизни будоражит его сердце. Это молодое и гордое племя; вода, земля, небосвод – для него бесконечные сокровища! Будущее, полное сил и блаженства, распахнуто перед ним.

Великое озеро – какая прекрасная родина, до чего обширны равнины и таинственны леса, как хитроумна и полна обещаний вселенная, до чего могуч небосвод в зимние ночи, как полон неги в летние.

Арии уже воплотили в жизнь многие мечтания человека: с земель Азии, с плоскогорий Гималаев кочевники принесли с собой всевозможные освоенные ими сложные понятия. Их разум скоро породит цивилизацию; им ведомы все породы животных, знакомы полезные растения, отобраны цветы, начертано несколько иероглифов.

Небо еще близко, но они уже раздвинули его границы: они классифицировали звезды. Боги живут в дыхании ветров; необозримые воды окружают землю.

Им знакомы ремесла и искусство, хитроумные и наивные размышления о природе вещей, чудесное представление об идеале, смутное уважение ко всему живому, и из всего этого родится самая снисходительная религия, которую суждено познать человеку.

Земля, Ветры, Сумерки, Воды, Растения и их метаморфозы, Звери и Насекомые, Земля, таящая в себе все, что из нее произрастает, Звезда, которая всегда движется на запад, Ясность и Тьма, Смерть и Жизнь, Орудия, Оружие, одомашненные животные, Яйцо, ключ к тайнам – обо всем этом уже размышляли и рассуждали избранные из избранных.

Тщательно усвоенный опыт мудрецов научил их тому, о чем изредка будут забывать их более цивилизованные преемники. Им ведомы удивительные, сокровенные тайны жизни, но они не выстроены в систему и о некоторых из них забудут, когда Мудрость двинется в Города и покинет природу.

Наступило утро. Уснули ночные дозорные на берегах и по углам настилов на сваях. Их сменяют новые. Вдали, на холмах, виднеются военные лагеря: арии поджидают противников с высоких озер, темноволосых врагов, которых они называют улоа.

Их бойцы готовы к отпору на всей территории. Горизонт просматривается, послы отправились вниз по течению, чтобы предупредить племена сородичей. Три тысячи человек могут собраться по первому сигналу. Это война: арии готовы участвовать в ней ради себя и ради своих светловолосых друзей с гор.

Несмотря на тревогу по поводу многочисленной армии улоа, о которой заявили посланцы Кивасара, арии не стали менять свой уклад жизни.

А утром жрецы воспели Сумрачных Богов, затем вышедшего из гор Великого Светлого Бога, гигантское Яйцо Мира.

Тжандринар, самый проницательный из ариев с Великих озер, предавался размышлениям во время молитв. Он знает, что не только люди молятся солнцу. Он знает, что у птиц есть свои божества, что олени почитают Свет и что существует зверь, которого видели предки, – он-то и научил людей поклоняться высокому.

Взошло солнце. Сначала появилось пылающее красное яйцо, но поцелуй небесной тверди раскалил его еще сильнее. Тжандринар знает, что солнце видит каждую травинку, каждое семя, и сам он широко открывает глаза, чтобы впустить в себя его божественные ласки.

Арии закончили первую трапезу – пшеничную лепешку, рыбу, сливки из молока коз или коров. Это отрадный момент. В тесных хижинах живут семьи – им радостно пребывать в надежном убежище, им ведомы нежность ласк и сила отцовской привязанности.

Тжандринар позавтракал вместе со своей семьей. Его дочери и сыновья счастливы, сам он обладает серьезностью и мягкостью, присущими его великому роду. Он тоже счастлив. Его сила защищает, но не подавляет. При меньших затратах труда он добивается гораздо более удивительных результатов, чем другие. Его недостаток в том, что он готов непрерывно созерцать растения, животных, земли и воды. Проницательный как на войне, так и в мирной жизни, он мог бы стать верховным вождем, если бы не тратил свои дни, пытаясь постичь тайны мироздания, поэтому он всего лишь вождь племени.

Священным утром он созерцает озеро. Вода испаряется. Медленно поднимается туман. Повсюду видны острова на сваях, жилища мужчин, крыши, крытые тростником и травой, соломой и камышом.

Чувства Тжандринара были живыми и беспорядочными, как мироощущения ребенка. Они наивные и сложные, в них перемежаются яркие видения и расплывчатые заключения. Его мысль то развивается логически, то уступает место несбыточным мечтаниям или невероятным гипотезам. Жизнь, которая другим кажется естественной, вызывает у него удивление. Впрочем, его удивляет любое ее проявление. Вопрос «Почему?», не находя ответа, непрерывно крутится в его мозгу…

Но трудовой день начался. Женщины ткут бледный лен, чудесную прочную ткань, созданную искусным чередованием нитей. Мужчины вырезают луки и дубины, полируют и точат бронзовые топоры. Другие плетут рыболовную сеть, мастерят наконечники копий, дробят отшлифованными камнями ячмень и пшеницу.

Тем временем девушки доят молоко перед выгоном стад. Вскоре коровы, быки, козы, черные свиньи, овцы разбредаются по обширным пастбищам, где собаки научены управлять стадом. Поскольку сейчас не пахотный сезон, плуги, выточенные из деревьев с острыми ветками, лениво простаивают на берегу озера.

Покинув остров и выйдя на плодородные равнины, Тжандринар задумался о труде человека. Группа людей, забивавших сваи в дно озера, удивила его своей недюжинной энергией.

Он остановился, чтобы посмотреть, как его собратья ныряют и всплывают наверх, опускаются на дно, копают его лопатами.

– Человек силен! – подумал он.

Он пошел расспросить дозорных, послал эмиссаров на холмы, распорядился насчет пастбищ. Всходило солнце. В теплом утреннем свете сотни взрослых и детей плавали, гоняясь друг за другом с легкостью, доступной амфибиям.

Вдалеке около полусотни молодых людей плавали наперегонки. Словно живая флотилия, они рассекали голубые воды, ныряли и выныривали на водной глади. Вокруг них кружились щуки, быстро опускались на дно гадюки, пловцы резво устремлялись в разные стороны, а самые быстрые опережали остальных.

В других местах рыбаки забрасывали сети, матери нянчили младенцев, отряд охотников отправлялся за мясом оленя, вепря и кабана. Рыбаки ловили гарпунами щук в прозрачной воде.

Через какое-то время Тжандринар подошел к другому, необычному лагерю. Худые люди с лицами цвета меди сгрудились вокруг отверстий, откуда вырывалось пламя. Это были иммохи.

Их длинные иссиня-черные волосы вились кольцами, а испуганное и одновременно мудрое, присущее кочевникам, выражение глаз придавало их взгляду проницательность и отстраненность. Во всем их облике таилось нечто загадочное, в них чувствовались знание особых, неведомых ремесел и древность рода. Руки у них были маленькими, жесты быстрыми, губы упрямо сжатыми.

Их легенды неизменно рассказывали о пещерах, о глубоководных селениях, о неизвестной жизни, о животных, богах и людях, обитающих во вселенной, где нет ни солнца, ни звезд.

Тжандринар и кователи бронзы дружески приветствовали друг друга. Как обычно, вождь ариев с восхищением созерцал союз огня и металла.

Тайна овладения металлом была давно известна разумному племени ариев, но они не пытались посягать на ремесло своих союзников – как по молчаливому согласию, так и по разумной необходимости.

Иммохи добывали медь и олово в далеких азиатских регионах, и регулярно их сородичи доставляли караванами руду на огромные расстояния. Лишить их металла означало навеки с ними рассориться. И те враги, кого подвергал проклятию изобретательный и смелый народ иммохов, в то время удивительно сплоченный, несмотря на территориальную разбросанность – от Гималаев до Альп, от Индийского океана до Средиземноморья, – могли испытать много бед.

Сами не слишком воинственные, иммохи поручали другим мстить за себя, снабжая их оружием, обучая древним секретам, пусть и невыполнимым, но пригодным для устрашения врагов.

Тогда еще немногочисленные арии из Европы пользовались расположением иммохов. Эта дружба поддерживалась глубоким уважением воинственного и земледельческого народа к народу мастеровых. Ну а неподвластные цивилизации иммохи, которым пусть и было уготовано не такое блестящее будущее, очень дорожили своей монополией на металлы и рассматривали ее как действенное и священное превосходство над другими племенами; признание ариями их ремесленного первенства очень льстило иммохам.

Тжандринар недолго постоял там, а затем двинулся дальше – в леса и на пастбища. Он погрузился в раздумья о Работе, Любви, Войне. Постепенно местность становилась суровой, леса перемежались с пастбищами, там текла река. И господствовали здесь уже не люди, а животные.

Тжандринар собирался посетить наблюдательный пост своего племени, который находился в половине дня пути.

Глава вторая

Тжандринар в отсутствие людей

Когда Тжандринар оказался в полном безлюдье, он стал двигаться бесшумно, как земляной червь. Он еще больше напрягал свой острый глаз и тонкий слух, чтобы подмечать все происходящее вокруг. Все, чему он научился сам, все, что узнал от отца и деда, всплывало в его цепкой памяти, одновременно воскрешая недавние события.

В животном мире он находил все то существенное, что есть у людей и других существ, которых он считал божественными.

На равнинах и в лесах бурлила жизнь. Повсюду росли могучие деревья и изящные цветы, травы и корнеплоды, бродили звери, неподвластные человеку. На полянах и лугах паслись огромные зубры. Их могучие стада не встречали соперников, и в те месяцы, когда эти травоядные пребывали в мрачном настроении, все живое боялось попадаться им на глаза. Тжандринар восхищался их мощью, мечтал увидеть зверей еще огромней – тех, кого видели отцы.

Лошади, напуганные появлением спустившегося с гор медведя, теперь спасались галопом от гигантских волков. Слышались громкие, дребезжащие голоса старых оленей, хрюканье диких свиней, блеяние козлорогих овец. Лани прыгали вместе со своими детенышами, множество цапель обитало на берегу пресных прудов, водяные курочки плескались в своих гнездах в камышах, водяные пастушки сновали среди трав, сверкало оперенье зимородка.

Бросались за добычей бесчисленные дикие голуби, искали пропитание гуси и утки, лебеди и степенные аисты. Стаи воронья слетались на крики грифов и стервятников; шныряли сороки, индюки дрались с петухами и курами, сбежавшими от людей и снова одичавшими; на лугах кричал изумительной красоты фазан.

Не менее плодовитое население в изобилии населяло реки: гольяны, лини, марены, лососи, бычки, страшные зубастые щуки и колюшки. Многие еще охраняли свои молодые семьи. Колюшка – достойный восхищения отец, который без устали печется о потомстве: не так давно он свил гнездо и в блестящем брачном наряде поджидал самок, чтобы они откладывали икру в его хитроумное убежище. Затем целый месяц он следит за личинками и мальками, защищая их от больших прожорливых рыб, а потом неустанно трудится, чтобы прокормить семью, окружив ее невероятной заботой. Рыб-отцов можно сравнить только с отцами пернатых.

Во всем пейзаже еще витала радость появления птенцов, подлинная поэзия рождения новой жизни: разбивались раковины или же хрупкие клювы только стучались в двери, прокладывая себе путь. Повсюду матери прислушивались к звуку «тук-тук» молодых пленников, осторожно помогая им приоткрыть скорлупу.

Повсюду самцы приносили корм в семьи или, сидя на низкой ветке и покачиваясь на ветру, участвовали в процессе высиживания птенцов. Это были священные муки, оживленное ликование. Мокрые новорожденные обсыхали в тени, разевая вытянутые клювики, чтобы получить корм из клюва матери; изящные лапки, живые глаза – все двигалось, и в воздушном океане сто тысяч крошечных живых челноков тащили в маленькие шаткие домики зернышки, плоды, личинки, червячков и букашек.

Более того, почти все художники уже завершили свои произведения: пеночка-швея уже давно соорудила гнездо-шалашик; индюк вырыл себе дыру; воробьи установили плетеные шары-гнезда; золотистый снегирь закончил изысканное жилище чашеобразной формы; иволга обустроила свое висячее гнездо; цапля построила свое в форме перевернутого конуса.

В мире крошечных существ самка паука-тарантула таскала за собой сумку с потомством; паук-волк учил своих отпрысков охотиться; муравьи-няни переносили бело-прозрачные яйца в специальную камеру в муравейнике; свирепые осы набрасывались на живую добычу, оглушали ее, выстилали гнездо запасом свежих жертв, которыми будут питаться их молодые личинки, когда проснутся в своих камерах – там они найдут пауков или гусениц, пчел или жуков-златок. А насекомые-паразиты подкладывали личинки в чужие гнезда, и те жили там за счет других или даже пожирали новорожденных, которые вылуплялись одновременно с ними.

Но с поэмой любви всегда бушует яростное противоборство. Все эти чудеса жизни, чье изящество и сила растут так медленно, ценой таких трудов, проб и ошибок, или возникают как результат наследственности, все эти сокровища жизни: птицы и птенцы, личинки и блестящие жуки, мелкие и крупные млекопитающие, все это божественное накопление форм и органов, весь этот бесценный труд может быть мгновенно уничтожен укусом зубов, ударом когтей; и тогда живая плоть, ставшая безжизненной, попадает в пасть, рот или в хобот, а затем погружается во мрак желудка.

Эта война так тесно связана с любовью, что в природе между ними почти нет различий: против непомерной плодовитости, убивая и регулируя саму себя, выступает непомерная прожорливость; против филигранной работы – извечные удары дубины, жестокие и примитивные убийства.

Каждая огромная территория или крошечный клочок земли таят в себе засаду, скрывают оружие, ярость и ужас жизни. Все угасает, удушает и отравляет себя, жалит и пожирает. Два крота встречаются на пересечении подземных тоннелей и развязывают страшную битву, в которой победитель пожирает побежденного.

Куница беспощадно убивает и с кровожадным героизмом защищается от врагов в десять раз сильнее ее; хорек высасывает мозг кролика и поедает свою добычу живьем.

Ласточка прекращает бойню только в сумерках. Щука и ее соперник, окунь, истребляют все живое в реке; едва у курицы начинает кровоточить рана, остальные сородичи забивают и съедают ее, пока она еще бьется в конвульсиях.

Ястреб прилетает к гнездовьям цапель; взъерошенные петухи бросаются в ожесточенный бой; личинка ихневмонида или паразитической осы пробуждается в их живом гнезде-гусенице, которую затем с легкостью поглощает изнутри; жужелица убивает жуков-скарабеев; оса завоевывает всех и вся, истребляет пауков, пчел и гусениц; а маленькая колюшка стремительно нападает на рыб в двадцать раз больше себя. Волк то и дело воюет с лошадью, оленем и ланью и выпивает благородную кровь травоядных.

Продолжая путь, Тжандринар стал свидетелем сцен великой любви и великой вражды. После десяти часов ходьбы, отдыхая от дневного зноя, он наблюдал зрелище, дарованное ему природой. Он был на опушке леса. Неподалеку за саванной, перемежающейся деревьями и болотами, текла река.

Тжандринар наслаждался тенью ясеня. C высокой ветки за ним наблюдала сорока. Огромный паук, закончив плести желто-красную паутину, следил за движением жужжащей толпы двукрылых насекомых. В старом поваленном дереве копошились всевозможные личинки.

У реки собрались бобры: возводили плотину.

Старое дерево уже лежало поперек потока; мастера трудились всей командой. Одни перегрызали маленькие деревья или большие ветки, превращали их в палки равной длины и затупляли их. Другие закрепляли сваи для запруды в реке, третьи ныряли, четвертые прикрепляли эти куски к старому дереву или искали землю и разрыхляли ее лапами и сильными хвостами, заделывали илом промежутки между сваями.

Так в уединении трудилась маленькая колония – и Тжандринар издали опознал предшественников озерчан, наставников тех, кто ныне строил деревни на воде.

Его отвлек слабый крик о помощи; в нескольких шагах от себя он увидел гадюку, поймавшую бедного птенца воробья. Птичка билась в агонии. Увидев приближавшегося человека, гадюка свернула с дороги, собираясь ускользнуть под куст, но вдруг рядом появилось маленькое четвероногое существо с добродушной мордочкой, покрытое колючками, – еж. Увидев его, змея отпустила свою добычу, зашипела, потом снова схватила птенчика и уползла.

Но еж быстро настиг ее и ударил лапой; пресмыкающееся приняло бой, подняло свою узкую голову с тусклыми глазами и оскалило зубы. Еж безбоязненно обнюхал ядовитую пасть. Эта пасть трижды яростно укусила маленького четвероногого в морду. Но он не унимался, нападал на врага и получал новые укусы.

И вдруг гадюка попалась, ее голова оказалась расплющенной зубами ежа; и в одно мгновение он сожрал почти половину побежденной твари. Затем, облизнув неуязвимые для яда губы, спокойно унес оставшуюся часть рептилии, которая с ужасающей жизненной силой еще билась в конвульсиях, извивалась, сворачивалась в кольца.

Тжандринар хотел продолжить путь, но тут до него донеслось истошное ржание, и из-за холма выскочила огромная дикая лошадь рыже-чалой масти. Благородно выгибая шею, она стремительно мчалась гигантскими прыжками, грива вздыбилась, в глазах стоял ужас. За ней в том же темпе гналась стая рослых, возбужденных, неутомимых волков. И все же лошадь вырвалась вперед, и поскольку она была скорее испугана, чем устала, то могла сохранять преимущество и даже увеличивать его.

Охотники и добыча, двигаясь параллельно реке, молниеносно пронеслись в сотне шагов от человека. Чтобы продолжить гонку, им предстояло миновать ясеневую рощицу, и, по мере того как они к ней приближались, волки рассредоточились и разбежались по сторонам.

Но тут разыгралась новая трагедия: появились новые действующие лица – дюжина волков, заранее притаившихся в лесу. Растерянная лошадь метнулась назад и, движимая непередаваемым ужасом и жаждой жизни, поскакала еще быстрее, ноги уносили огромное тело так же быстро, как крылья несут ястреба или ласточку.

Но волчья стая окружила ее со всех сторон. Лошадь ударами копыт сбивала волков с ног, но тут же вперед вырывались другие: она заметалась и оказалась в окружении рычащих зверей. В отчаянии она все же пыталась бороться, бешено лягаясь. Старый волк прыгнул ей на спину, другой свирепо впился в шею. Она пошатнулась, на мгновение вырвалась от них, жалобно заржала.

Тогда хищники все вместе набросились на нее, начали рвать на части живот, бока, грудь, и благородное животное подчинилось неотвратимым законам природы.

Тжандринар видел, как жертва еще приподнялась два или три раза, как из нее вывалились внутренности и их растащили волки, как зияло распоротое горло, как поедалась плоть и сдиралась шкура, как обнажались кости, как животное еще раз испустило болезненный стон, постепенно исчезая, кусок за куском, в кровавых пастях волков, в могилах их чрева.

Эта схватка, вопли агонии, торжествующий вой привлекли зрителей. Отовсюду сбегались встревоженные звери. Изумленный зубр, пробудившись от тяжелой дремы, бросился, не раздумывая, в яростную атаку. Гигантский зверь вихрем пронесся сквозь стадо хищников. На его пути, к несчастью, оказался волк. Зубр неожиданно налетел на него. Волк был силен, опытен и ловок. Но мощные рога без труда подняли его и подбросили высоко в воздух. И тогда остальные хищники бросились наутек, подальше от неумолимых рогов царя лесов и саванн.

Тогда Тжандринар снова пустился в путь.

Он покинул лес, пересек холмы. Наконец он достиг дозорного поста ариев, недалеко от большого болота. Там его ждали два десятка человек, и самый старый из них сказал Тжандринару:

– Отец, в болоте укрылось несколько горцев, на которых напали улоа… Наших союзников очень мало. Воинов улоа больше сотни.

– Мы должны объединить ближние посты и попытаться спасти горцев, – ответил Тжандринар.

Горцы обратились в бегство. Сначала они оторвались на пять тысяч локтей. Но это преимущество сокращалось из-за женщин, хотя все они шли достаточно быстро. Эй-Мор ускорила шаг, несмотря на приближение соплеменников, Эйримах – несмотря на собственное смятение. Девушки бежали вместе с остальными горцами: дочь Роб-Сена испытывала чувство гордости и восхищения Тхолрогом. Благодарность, любовь к своему племени, а также неуверенность в собственной судьбе боролись в Эйримах с ее чувствами к Ин-Кельгу.

Озерчане постоянно нагоняли их. Сначала они показывались только изредка, на подъеме или спуске. Теперь на равнине, где возвышались редкие холмы, некоторые из них попадали в поле зрения постоянно.

Их крики звучали угрожающе; они потрясали копьями или большими луками. Горцы шли молча, стараясь идти по прямой, их по-прежнему вел Тахмен, который освоил редкое и трудное умение – не петлять, когда движешься по плато или по равнине.

Земля стала мокрой, появились небольшие лужи, и продвижение замедлилось. Иногда приходилось идти, проваливаясь в грязь или ступая по сгнившим остаткам растений. И казалось, этому не будет конца: луж и гнили становилось только больше.

Тхолрог искал какую-нибудь обходную дорогу: справа и слева пейзаж был совершенно одинаковым, даже еще более болотистым. В любом случае надо было идти дальше, хотя это становилось практически невозможным. Вокруг раскинулась настоящая топь, перемежаемая островками, где водились цапли – некоторые неподвижно, словно грезя, замерли на своих высоких ходулях, как умеют только они одни, другие охотились. Квакали лягушки. В камышах разбегались во все стороны мелкие рептилии, суетились водяные курочки.

Пока горцы колебались, куда идти, крики усилились. Обернувшись, Тхолрог увидел, что озерчане подошли к ним уже на две тысячи локтей. Он ответил на их угрозы, протяжно протрубив в рог, и стал искать возможность либо отойти, либо занять боевую позицию. Видя, что противник совсем близко, горцы старались ускорить шаг. Но их остановила коварная стоячая вода, полная водорослей, волокнистых растений и камыша, готовая задушить в своих объятиях. Один из тех, кто шел впереди, чуть не захлебнулся. Пришлось повернуть и перемещаться вдоль болота. Озерчане уже находились не дальше, чем в тысяче локтей от них: Эйримах и Эй-Мор узнали своих, и среди них Роб-Ин-Кельга.

Но и те продвигались не так быстро – их войско было довольно многочисленным, поэтому они не всегда могли воспользоваться самым коротким путем и были вынуждены разбиваться на группы, теряя время на ожидание друг друга или на попытки идти синхронно. Тем не менее исход преследования не вызывал сомнений: люди Тхолрога могли либо идти вдоль болота, либо повернуть назад, но любой вариант приводил к столкновению с врагом. Поэтому они надеялись найти проход через само болото. Все с тревогой вглядывались в зловещий пейзаж.

– Сюда! – вдруг крикнул один из воинов.

Он шел по узкой тропинке, уходящей далеко по воде. Тхолрог, Ирквар и Тахмен ощупали ее и обнаружили, что хотя сверху земля была рыхлой на ощупь, но глубже – достаточно твердой. Медлить было невозможно, озерчане подошли почти на расстоянии стрелы. Тхолрог ступил на небольшую насыпь. В самых широких местах одновременно могли пройти по три-четыре человека, но часто приходилось идти гуськом.

Несмотря на эти трудности, относительная твердость почвы давала беглецам некоторое преимущество. Озерчане заметили это и начали стрелять, но стрелы пролетали мимо и погружались в тину. Горцы шли все быстрее, правда, с опаской, так как не знали, что их ждет впереди. Груды сгнивших водорослей и растений заслоняли им обзор, а на тропинку уже ступили первые озерчане.

Тростник и камыши расступились. Тахмен подал предупредительный знак: дорога подходила к концу. Впереди показалось нечто вроде треугольного полуострова – скалистого, обрывистого, поросшего редкими дряхлыми ивами. Тхолрог мрачно осматривался по сторонам. Это был конец: бегство здесь заканчивалось, бой был неизбежен.

Полуостров, однако, был пригоден для обороны. Здесь можно было укрыться благодаря слегка возвышенным берегам и зарослям. К тому же узкий подступ позволял идти рядом только двоим: враг неизбежно потеряет значительную часть своего численного преимущества. Если бы у горцев было достаточно луков, стрел и копий, вынудить их отступить было бы практически невозможно.

Но увы, у них в наличии была всего дюжина луков, около трех десятков стрел и несколько копий. Даже если предположить, что лишь одна треть выстрелов попадет в цель, этого было бы довольно, чтобы уничтожить дюжину врагов. Оставались валявшиеся на земле камни и первые попавшиеся ветки, из которых наспех можно было бы сделать стрелы – правда, заострить их времени уже не оставалось.

Озерчане же были вооружены до зубов и метательными орудиями, и боеприпасами. Несмотря на эти неравноценные условия, Тхолрог не отчаивался.

Пока формировалась оборона, несколько озерчан решили бросить вызов горцам. Над печальным пейзажем, над тяжелыми, скорбными водами зазвучали звуки рога. Взлетели испуганные утки, на мысах заволновались цапли…

Огромная черная туча с бледным ореолом по краю, ярко светясь и мерцая, медленно закрывала солнце, укутывая болото тенью. Прежде чем ступить на узкую тропинку, озерчане держали совет.

Лучшие стрелки-горцы вооружились луками; луки Ирквара и Тхолрога были самыми большими и дальнобойными. Кто-то обтесывал попавшиеся под руку камни; другие выстругивали грубые стрелы из веток.

Эй-Мор и Эйримах с тревогой ждали, их пугала мрачная перспектива: что впереди – победа Тхолрога или Ин-Кельга? По мере приближения битвы Эй-Мор чувствовала, как в ней растет огромное беспокойство за Тхолрога, и в то же время ее радовала мысль о том, что она вновь увидит брата и окажется среди своего народа. Она не до конца осознавала свои теплые чувства к чужеземцу, но, даже не пытаясь в них разобраться, понимала, с какой радостью она разделила бы жизнь с Тхолрогом, будь он ее соплеменником.

Что касается Эйримах, то ее любовь к Ин-Кельгу оставалась неизменной, но она испытывала все большее отвращение к озерным жителям. Она ненавидела, презирала их, гордилась тем, что по рождению принадлежала к горному народу. Ее раздирали эти противоречивые чувства, она не могла внятно выразить свое желание, вернее, подспудно хотела бы, чтобы озерчане потерпели поражение, чтобы один только Ин-Кельг уцелел в этой битве и чтобы ему позволили жить среди горцев.

Сын Талауна тоже был взволнован, размышляя о возможном исходе боя, и среди прочих горестей поражения его мучила мысль о потере девушек. В этот мрачный миг в нем еще боролись чувства к обеим, но насколько дочь Роб-Сена теперь казалась ему притягательнее, чем изящная пленница Вер-Скага.

– Они наступают! – крикнул один из воинов.

Тхолрог и Ирквар с луками в руках следили за осторожным продвижением противника. Густые заросли, скрывающие убежище, мешали озерчанам разглядеть горцев, в то время как сами они были как на ладони. Наконец один из озерчан натянул тетиву дальнобойного лука и выпустил стрелу. Она упала в воду в нескольких локтях от укрытия.

Тхолрог в ответ тоже натянул тетиву. Стрела вылетела со свистом и вонзилась прямо в горло одного из озерчан: тот упал. Его соратники отступили на безопасное расстояние. Над водой зазвучал рыдающий голос рога.

– У них нет таких мощных луков, как у Тхолрога, – кричали горцы.

Потом вышел вперед еще один озерный воин, – правда, он подошел не так близко, как первый. Эй-Мор и Эйримах вздрогнули от ужаса, узнав в нем Ин-Кельга. Он крикнул зычным голосом:

– Если вы вернете нам дочь Роб-Сена и Эйримах, мы отпустим вас без боя.

Однако Ирквар уже целился в юношу.

– Он еще слишком далеко, – произнес он с сожалением.

Тхолрог, потрясенный тем, что его спутники могут согласиться на условия Ин-Кельга, молчал. Он ощутил огромную благодарность, когда услышал, как Тахмен произнес: «Можем ли мы верить словам озерчан?»

Горцы, воодушевленные первым успехом своего вождя, ответили презрительными возгласами, а Тхолрог, выйдя на один шаг из убежища, ответил:

– Судьба Эй-Мор решится после окончания войны! А что касается дочери гор, то мы ее никогда не выдадим!

– Вот и хорошо! – вскричал сын Роб-Сена.

Он согнул свой лук, не такой большой, как у Тхолрога. Горцы засмеялись, Ин-Кельг выстрелил, и, к всеобщему изумлению, его стрела достигла укрытия и пролетела совсем рядом с головой Ирквара. Мгновенно молодой озерчанин пустил еще одну стрелу, она попала в горло Тхолрогу, и тот гневно закричал. Вне себя от ярости он бросился вперед, сделал несколько прыжков и натянул лук: стрела вонзилась в плечо сына Роб-Сена. Несколько стрел упало рядом с горцем. Затем раздались яростные крики. В этих диких душах кипели воинственная ярость и ненависть к другому племени. Опасаясь, что наконечник отравлен, Хогиоэ стала высасывать рану брата: хотя с виду рана внушала опасения, но оказалась не слишком глубокой.

Эй-Мор и Эйримах были в ужасе; у них дрожали руки, их колотил озноб: свершилось самое страшное! Жизнь казалась им мрачнее темного болота, где больше не светило солнце, где дрожали лихорадочные тени.

От водной гнили и разлагавшихся растений поднимался тяжелый газ – запах грозы и смерти; время от времени завывал ветер, принося с каждым порывом булькающую, давящую сырость.

Тогда медленными шагами из рядов озерчан вышел гигант. Высокий, как Ирквар, только шире в плечах, с непропорционально маленьким лицом, раскрашенным красной краской, на котором застыло хищное выражение, с полуголым торсом, тяжело дыша, эдакий монстр, с виду совершенно безразличный к происходящему, но созданный для стремительного, как у тигра, рывка, для демонстрации быстрой и свирепой силы. Он заговорил, осыпая оскорблениями соперника. Он говорил о неизменной победе озерчан, о вечном поражении горцев:

– Кто из вас осмелится взглянуть мне в лицо?

Тхолрог, Ирквар, Вамбен с вызовом ответили ему:

– Пусть лучше твои сородичи осмелятся дойти до края болота!

Гигант повернулся к своим спутникам. Сперва те отказывались, потому что озерчане избегали поединков – они были из рода муравьев и привыкли действовать скопом, а не поодиночке. Но когда гигант стал настаивать, они уступили, испугавшись его устрашающей мощи.

Тхолрог хотел принять вызов, но его товарищи, и особенно Ирквар, остановили его:

– Ты ранен, я пойду вместо тебя.

Ирквар сумел убедить его и, вооружившись деревянной дубиной и каменным топором, выступил навстречу озерчанину, который поджидал его в великолепной боевой позе, держа в каждой руке по топору. И тот и другой являли собой редкий, удивительный тип людей, рожденных для борьбы с природой и себе подобными.

В обоих чувствовался огромный боевой опыт – в мощной мускулатуре, готовой к немедленной реакции, в ладной фигуре, в гордой посадке крепкой головы. Но озерчанин был скорее приземистым и квадратным, а горец стройным и словно устремленным вверх. Особенно это было заметно в форме головы – у горца она была вытянутой, высокий лоб без выпуклых лобных костей, сильно выступающий затылок; у его соперника – круглая голова, низкий широкий лоб, нависающие лобные бугры, плоский затылок. У Ирквара была гладкая кожа, чистый румянец, свидетельствующий о здоровой крови, открытые и ясные глаза, блестящие от гнева, светлая мягкая борода. Густо поросшее темной растительностью лицо озерчанина, короткое и приплюснутое, с плотно сжатыми и выступающими челюстями, со свирепыми желтыми глазами, прикрытыми тяжелыми веками, со скошенным массивным подбородком выражало упрямство и свирепую отвагу больших плотоядных хищников.

Полузакрыв глаза, слегка сгорбившись, он наблюдал за противником. По мере приближения Ирквар становился все оживленнее, в его голубых глазах вспыхнул воинственный гнев, жилы на шее налились кровью и запульсировали. Он подошел к озерчанину на расстояние пяти шагов:

– Человек Озера, я пришел.

Тот не понял его и замахнулся обоими топорами. Ирквар поднял свою дубину. И они стояли неподвижно, пристально глядя друг на друга, стараясь застать противника врасплох. Ирквар первым проявил нетерпение и бросился вперед. Огромная дубина взметнулась в воздух и нанесла удар, но не достигла цели. Озерчанин успел отскочить. Он напрягся, от него исходила огромная сила, он был готов в любой момент яростно обрушиться на противника. Ирквар, обладая бойцовским инстинктом, увидел эту грозную позу и собрался, готовый принять удар…

Это был прыжок льва. Всё – и сам прыжок, и размах рук, и два топора – было подчинено одной цели. Зоркий взгляд Ирквара следил за малейшим движением противника: его дубина сдержала замах топора, его собственный топор взлетел для ответного удара; все произошло мгновенно, как при сходе лавин. Дубина вылетела из рук озерчанина и упала в болото вместе с одним из топоров. Топор Ирквара нанес ответный, слегка запоздалый удар – горец пошатнулся, а темноволосый гигант смог уклониться от удара.

Оба, полные взаимной уважительной ненависти, остались невредимы, но теперь, соизмерив силы, вынуждены были перейти к обороне.

Дальше, прибегая к ложным маневрам, они угрожающе замахивались топорами, стремясь начать атаку. При одном выпаде Ирквара озерчанин издал дикий вопль, надеясь ошеломить противника, парировал удар сзади и бросился вперед. Светловолосый гигант отступил и нанес удар, и, оторвав часть левого уха озерчанина, задел его плечо. Ирквар получил ответный удар ниже бедра и, хотя успел его парировать, все же был ранен.

Разъярившись, они начали драться с новой силой. Их грозные топоры несколько раз встретились и треснули. И снова озерчанин, издав страшный вопль, кинулся в наступление. Ирквар остановил его встречным ударом; и топоры, бешено сцепившись, разлетелись на куски. Каждый остался с обломком рукоятки в руках.

По молчаливому согласию, глядя друг другу в глаза, они отбросили останки топоров и теперь оба были безоружны: им не терпелось помериться силами в рукопашной. Теперь каждый мог еще лучше разглядеть мощную мускулатуру соперника и усомниться в победе. От их неподвижных рук, огромных плеч исходила живая, молодая, бьющая через край сила. Оба гордо выпятили великолепную, без единого изъяна, могучую грудь – квадратную у озерчанина, скругленную у горца. Их тела казались поэмой величия человека, достойного одержать победу над огромными хищниками и гигантскими травоядными.

Ирквар возобновил бой. Его кулак обрушился на противника, заставив того пошатнуться. Но и сам он тут же получил ответный удар чудовищной силы, и, отказавшись от дальнейших хитрых маневров, они в дикой ярости набросились друг на друга, перейдя к рукопашному бою.

Два тела сцепились в схватке, послышались глухие удары, треск костей – неудачные попытки взять верх. На узкой тропе бой к тому же осложнялся близостью болота, куда каждый старался столкнуть противника. Озерчанин, налетев на пень, споткнулся, у него подогнулось колено. Ирквар, не давая ему выпрямиться, попытался резко повернуть его и распластать на земле. Но тот, встав на одно колено, быстро схватил горца поперек туловища и приподнял его. Тогда Ирквар сжал руками голову противника, пытаясь свернуть ему шею, и выгнулся для броска. Оглушенный озерчанин в ответ резко повернулся, и оба покатились по склону, один за другим, но Ирквар оказался немного ниже.

Они остановились, лежа поперек дороги и сцепившись, напрягая все силы, чтобы сдержать друг друга. Внезапно Ирквар, осознав невыгодность своего положения, перекатился и бросился на соперника сверху, и теперь озерчанин оказался наполовину поверженным. Задыхаясь, он ослабил хватку и ударил Ирквара по лицу. Ирквар нанес ответный удар.

Оба мгновенно вскочили на ноги и, как и прежде, смотрели друг на друга не только с ненавистью, но и с восхищением, полностью осознавая равенство сил! Их души объял воинственный восторг, равносильный любви. В них возникло ощущение забытого таинственного величия, зыбкой и торжественной красоты, как странное отражение бесконечно далеких времен, когда их предки сражались с могучими силами древних лесов, с огромными хищниками.

Но в озерном великане это вызывало лишь более яростное желание расправиться с врагом, растерзать, растоптать его труп, тогда как в Иркваре проснулось неизъяснимое сожаление, в нем зарождалось братское чувство к достойному противнику…

Они сжали кулаки, как и в начале схватки: озерчанин собрался, напрягся для страшного, почти звериного прыжка, но благодаря быстрой реакции Ирквар смог блестяще защититься.

Смуглый воин метнулся вперед, два пудовых кулака пытались поразить цель. Ирквар успел отклониться в сторону – сильный удар чуть было не размозжил ему висок. Но поскольку нападавшего по инерции отбросило в сторону, горец бросился на него с фланга. Он колотил его коленями и кулаками, а потом отшвырнул в болото. Яростные крики озерчан, рев рогов горцев возвестили об этом триумфе. Пораженный своей победой Ирквар искал взглядом противника: но тот исчез и несколько мгновений еще оставался невидимым, потом вновь появился на поверхности в двадцати локтях от тропы и вылез из болота, весь покрытый черной тиной, вода текла с него ручьями.

Сразу же, в ярости от унизительного проигрыша, он собрался возобновить бой. Но, нарушив обычай, его соратники вышли на тропу, некоторые из них держали наготове луки. Ирквар успел лишь поспешно ретироваться. Он крикнул озерчанам:

– Трусливые водяные твари! Мерзкие черви!

Горцы подхватили и тоже стали выкрикивать оскорбления. У входа в убежище они размахивали оружием и триумфально приветствовали своего героя:

– Ирквар победил огромного озерного медведя!

Однако озерчане так и не продвинулись на расстояние полета стрелы. В ответ на оскорбления они стали поносить горцев. Их исполин, еще весь в иле и водорослях, бросил новый вызов, и Ин-Кельг, несмотря на рану, тоже поддержал его, выкрикивая ругательства. Тхолрог кричал в ответ:

– Озерчане – жалкие трусы! Их слово, что пустое кваканье лягушек!

– Мы уничтожим ваши деревни… Мы заберем ваших воинов в рабство! Никто не устоит перед Роб-Сеном! – гордо заявил Ин-Кельг.

– Кивасар захватит озера… Наши западные собратья уничтожат армию Роб-Сена! – крикнул Тхолрог.

Снова раздался заунывный звук рога. А на болоте становилось все темнее. Большое облако теперь походило на огромное воронье крыло. В зловещей топи стонали камыши и тростник. Ветер то затихал, то дул с новой силой. Великий и грустный день, торжество стихий.

Ин-Кельг, великан озер и все враги удалились на чавкающий грязью берег болота, скрытый завесой ив. Только их дозорные разбили лагерь и, похожие на застывших аистов, наблюдали за лагунами. И эта тишина, полная коварных ловушек, встревожила горцев.

Глава третья

Тжандринар

Шло время. Несколько раз падали тяжелые дождевые капли, но дождь так и не начался. Порывы сильного ветра несли по небу огромную грозовую тучу. Широкие молнии освещали горизонт. Где-то вдалеке слышался глухой, тягучий рокот грома. Таинственно скользили по темной воде светящиеся тени. Горцы с тревогой наблюдали за своими врагами. У входа в ивняк показался Ин-Кельг, затем отряд озерчан. С первого взгляда горцы угадали тактику врага. Круглоголовые соединили свои небольшие щиты, соорудив с помощью переплетенных ветвей нечто наподобие большого общего укрытия, за которым можно было спрятаться. От вертикально пущенных стрел их теперь защищали либо щиты, обтянутые кожей, либо ветки.

Тхолрог и его спутники испытывали даже не опасение за исход сражения, а ужасную горечь, смутную ненависть к несправедливой судьбе.

Пока они размышляли, Ин-Кельг вышел вперед на тропу:

– Люди гор… Не хотите ли вы спасти свои жизни, вернув нам Эй-Мор и Эйримах?

Тхолрог бросил на женщин отчаянный взгляд, полный нежности и страха. Эй-Мор, встретив этот взгляд, смело повернулась к вождю, ее лицо тоже выражало нежность. Он снова почувствовал, что в его сердце дочь Роб-Сена победила Эйримах.

– Что мы должны ответить?

Но тут раздался зычный голос Жреца Сокровенных Вещей:

– Они не сдержат своего слова… И как только мы отдадим им женщин, наши жизни подвергнутся угрозе. Я отвечу!

И он закричал с надменным видом, на мешанине языков озерчан и горцев:

– Люди с гор не отдадут пленниц, и дочь Роб-Сена умрет вместе с нами… Она умрет на ваших глазах, если вы нападете на нас!

Тхолрог не отрывал глаз от пленницы. Но ни в ее темных глазах, ни в смуглом лице не увидел ни тени протеста против сказанного Жрецом Сокровенных Вещей. У него, молодого вождя, напротив, вырвался жест ужаса и беспокойства, она заметила, и у нее на губах заиграла легкая девичья улыбка, нежная и озорная.

– Неужели люди гор отказываются вернуть Эйримах? – выкрикнул Ин-Кельг.

– Они отказываются верить слову лживых зверей!

Тишина. Ожидание. Казалось, что опустилась ночь, настолько сгустилось и низко нависло над болотом темное облако. Озерчане выдвинули вперед свое укрытие из щитов и веток.

Внезапно Жрец Сокровенных Вещей начал издавать дикие вопли, произносить заунывные заклинания, бросая в небо камни. Засверкали молнии, гром гремел совсем близко.

– Я сдерживал грозу, – кричал Жрец Сокровенных Вещей, – но теперь пусть она грянет!

Неистовым жестом он, казалось, схватил и притянул к себе огромное облако. Затем поднял руку – он держал жабу, которую, должно быть, нашел где-то неподалеку, и бросил ее в воду.

Все смотрели на него с восхищением. Да он и сам, без сомнения, отчасти веря в свое могущество, крикнул озерным жителям:

– Я насылаю бурю! Озерные люди раскаются!

Начался дождь. Горцы закричали от восторга.

Озерчане, однако, продолжали наступать, пока не оказались в пределах досягаемости стрел, в том месте, где расширялась скалистая тропа. Там они укрепили свое защитное сооружение высотой в пять локтей на кольях, вырезанных из ивы. Внизу они обложили его звериными шкурами и тканью, чтобы закрыть все бреши для попадания противников.

Когда это было сделано, из ветвей ясеня соорудили нечто вроде примитивной платформы, и самые искусные из лучников, взобравшись на нее, возвышались над укрытием горцев, сами оставаясь под прикрытием. Через щели они могли вести наблюдение, выбирать жертву, целиться и мгновенно стрелять, почти не обнаруживая себя. Другие воины, не такие меткие стрелки, защищали, прикрывая их.

В этих условиях отступление горцев все равно не могло бы спасти их всех. Дюжина из них, пригнувшись или лежа, все равно рисковала жизнью при малейшем движении. Двое горцев испытали это на себе. Один высунул голову из-за выступа, другой хотел переместиться на более удобную позицию. Их заметил чей-то зоркий глаз, и сразу же просвистели три стрелы. Один из них рухнул с пробитым виском, другой судорожно пытался вытащить из руки застрявший наконечник.

Озерчане встретили этот успех ликующими криками. Промокшие до костей из-за проливного дождя, с утра голодные, к тому же вынужденные теперь, из-за угрозы смерти, сидеть не шевелясь, горцы испытывали стыд и смятение.

– Неужели мы умрем, как загнанные волки? – воскликнул Ирквар.

Положение горцев становилось невыносимым. Самые смелые ярились больше остальных. А труп их товарища, убитого стрелой в висок, еще больше усугублял отчаяние.

Гроза усилилась. Дождь струился гулкими каскадами, горизонт тонул в пелене, природа бушевала. Болото клокотало, словно туда обрушилась лавина камней. А яркие вспышки молний освещали окрестности, будто огромное бледное, выглянувшее на миг солнце.

Жрец Сокровенных Вещей возвестил, соревнуясь с грохотом грозы:

– Озерные люди раскаются!

В ответ на его браваду мелькнула стрела. Смерть настигла еще одного воина. Тогда охваченный бешенством Жрец Сокровенных Вещей схватил Эй-Мор, поднял ее и понес к убежищу озерчан, прикрывшись ею, как щитом:

– Дочь Роб-Сена умрет!

Тхолрог, побледнев, крикнул ему:

– Замолчи!

– Дочь Роб-Сена умрет! – повторил тот. – Если озерчане не уйдут дальше полета стрелы!

– Если вы посмеете тронуть дочь Роб-Сена, вы все погибнете! – воскликнул зычный голос. – Если вы вернете дочь Роб-Сена, вы будете свободны. Пусть Йор-Ам поразит нас и всех наших собратьев, если мы лжем…

Горцы переглянулись. Тхолрог с ужасом увидел нерешительность на их лицах – клятва озерчан внушала доверие. Жрец Сокровенных Вещей прошептал:

– Чего ты хочешь, сын Талауна?

Тхолрог был в смятении – он не мог жертвовать жизнью товарищей ради желания сохранить Эй-Мор. И он принял внезапное решение:

– Слово горцев крепче, чем слово озерчан… Какие гарантии дает нам вождь озерных людей?

– Если люди гор обещают нам вернуть Эй-Мор, мы отойдем на тысячу локтей… Мы оставим вам наш щит-убежище, за которым вы будете неприступны, а вместе с ним и провизию на два дня. Когда Эй-Мор присоединится к нам, мы покинем эти земли!

Горцы стали удивленно переговариваться, им понравилось это предложение.

– Дадут ли люди озера нам время, чтобы провести совет?

– Даем время, за которое человек может пройти три тысячи шагов!

– Согласны!

И Тхолрог сказал своим спутникам:

– Пусть говорят те, кто хочет!

– Нужно вернуть дочь Роб-Сена!

– А если озерчане все равно не уйдут?

– У нас будет их укрытие, провизия, время найти дорогу…

– А что, если они нападут на нас ночью с плотов?

– А разве мы сами не сможем построить плот до вечера и пройти там, где глубокая вода? – вскричал Жрец Сокровенных Вещей.

– Хорошо, – сказал Тхолрог, – давайте поразмыслим об этом в тишине… И если вы решите вернуть дочь Роб-Сена, я отвечу озерчанам.

В его душе царил такой же мрак, как на великом болоте. Он не мог оторвать глаз от Эй-Мор, и девушка была очень грустной: она разрывалась между чувствами, толкавшими ее к светловолосому вождю, и воспоминаниями, которые призывали вернуться назад, к озерчанам.

Приближалось время решения. Сердце Тхолрога колотилось от волнения; он растерянно всматривался в горизонт, закрытый дождем, но уже свободный от молний. В его жизни не было минут страшнее – теперь он с изумлением осознавал силу, нежность, сладость и незыблемость уз Любви:

– Пусть она уходит!

Вдруг ему показалось, что где-то далеко среди порывов ветра, в плывущем тумане, слышен шум. Он шел откуда-то сзади, где свободно текли воды.

– Слышите?

– Да, слышим, – ответил Тахмен.

Шум возобновился, многоголосый гул и шум ветра. Горцы не знали, что и думать. Они в ужасе вглядывались в болото. Тахмену и Тхолрогу, славившимся среди горцев особой зоркостью, показалось, что они видят вдали какой-то движущийся остров.

– Это враги?

– Мы в стране ариев, – прошептал Тахмен, указывая на пятно вдалеке. – Это люди.

В туманной мгле их разглядели Тхолрог, затем Ирквар и остальные. Волнение охватило осажденных, они чувствовали одновременно боль и надежду.

Раздался голос озерного вождя:

– Готовы ли люди гор дать нам ответ?

Что делать? Что сказать? Их терзала страшная неопределенность. Голос продолжал:

– Настало время отвечать!

Дождь немного утих; горизонт раздвинулся, и на фоне бледного неба Тахмен увидел огромный плот с шестью десятками воинов. Плот медленно приближался. На краю стоял человек, сжимая в руке меч. Постепенно стали видны бронзовые топоры, двухконечные щиты и длинные копья ариев.

Озерчане с яростью наблюдали за приближением плота и погрузились в раздумья. Теперь случай обернулся против них. Они еще острее ощутили, что оказались вдали от родных мест, в незнакомом краю, где их могут подстерегать сотни ловушек. Эти новые воины могли обойти их с тыла, дать возможность горцам вырваться вперед. И, кроме негодующего Ин-Кельга, разгневанного пережитыми злоключениями, все остальные боялись оставаться так далеко от дома и в полной неизвестности:

– Давайте внезапно нападем на них! – предложил Ин-Кельг.

– Внезапно не получится! – ответил вождь. – Дорога здесь узкая, больше трех человек одновременно пройти не смогут. За это время появятся люди с запада… Горцы скорее убьют Эй-Мор, чем отдадут ее. Ты хочешь ее смерти, Ин-Кельг?

Ин-Кельг склонил голову, услышав эти страшные слова.

Плот приближался. Почти все арии стояли на нем в полный рост, готовые к бою, под прикрытием длинных щитов. В посвежевшем воздухе, под редкими каплями дождя, где сквозь бледное и прозрачное облако, как сквозь большой лепесток кувшинки, пробивался божественный свет, была хорошо видна фигура человека, стоявшего впереди на плоту.

Тахмен и Тхолрог уже могли разглядеть благородную красоту его лица.

Ирквар приветствовал его, раздались радостные крики, и арий протянул руки в знак единения.

Именно в этот момент озерчане решили отступать. Было видно, как они разбирают свое укрытие и поспешно ретируются. Ирквару даже удалось поразить одного из них стрелой, но они не ответили, а лишь ускорили шаг, сосредоточив все силы на безопасном отступлении.

И плот приблизился под восторженное ликование горцев. Их наивные, молодые и сильные души восхищались союзниками, их необычной красотой и героической силой.

Человек, стоявший впереди, спрыгнул на берег. Тхолрог и Ирквар вышли ему навстречу и с трудом произнесли несколько слов на языке ариев. Тжандринар обнял за плечи двух горцев и сказал на их языке:

– Арии рады видеть тебя на своих землях!

– Отец… – ответил Тхолрог, – ваши сыновья-горцы готовы отдать свои жизни, спасенные вами!

Арии благожелательно смотрели на высоких горцев, признавая их силу и мощь. И между сыновьями тех, кто происходил с Земли Семи Рек, сыновьями великолепного и мудрого народа ариев, и побежденными сыновьями древней четвертичной Европы возникла радость дружбы, как предчувствие великолепных судеб, которые выпадут в будущих тысячелетиях на долю их соединившихся потомков.

Глава четвертая

Слияние народов

Миновала почти треть ночи. Тхолрог спал в хижине на великом озере ариев – он и его соратники расположились на оконечности острова-деревни, совсем близко от берега. Луна, сияя на восхитительном небе, освещала озеро.

Тхолрога разбудил какой-то неясный шум. Он проснулся и увидел перед хижиной черный силуэт, словно сотканный из лунного света. Он уже собрался встать и схватить копье, как вдруг узнал Эй-Мор. Тогда он пошел на хитрость: закрыл глаза и притворился спящим – сердце его бешено колотилось.

Девушка подошла, тихо наклонилась над ним. Стараясь оставаться в тени, она вглядывалась в лицо Тхолрога. Эй-Мор выглядела обеспокоенной, затем у нее на губах мелькнула легкая улыбка. Она стояла и слушала, наблюдая. Тхолрог видел изгиб ее шеи, освещенный холодным сиянием луны, ее внимательные глаза, и ему казалось, что над ним склонилась юная богиня.

Она выпрямилась и ушла.

Будто во сне он слушал, как удаляются ее легкие шаги. Потом вскочил и увидел, что она уже далеко, на островке, и тогда он окликнул ее.

Она остановилась, но обернулась не сразу. Он подошел к ней.

– Зачем ты приходила?

– Ты ранен… Я хотела взглянуть…

– Зачем ты хотела взглянуть?

Она не отвечала. На островок ворвался свежий ветер и растрепал ей волосы: они почти касались щеки Тхолрога.

– Зачем ты хотела взглянуть?

– Я хотела взглянуть, не опасна ли твоя рана!

– Нет, не опасна… А ты бы хотела, чтобы она была опасной?

И, произнося эти слова, он чувствовал, как угасает его радость. Высказанное подозрение казалось ему вполне оправданным. Зная, что ее соплеменники совсем рядом, дочь Роб-Сена вполне могла желать смерти вождю их врагов, который заявил, что хочет держать ее в плену вечно.

Эта мысль могла показаться ему правдоподобной еще и потому, что его слегка лихорадило от раны. Эй-Мор ответила:

– Нет, я бы не хотела, чтобы твоя рана была опасной.

Он, гордо выпрямившись, сказал суровым голосом:

– Если бы моя рана была опасной… Если бы я умер, то тебя бы обменяли. Ты была бы свободна. Ты об этом мечтала, дочь Роб-Сена?

– Я не мечтала об этом!

– Тогда почему ты дрожишь?

Она замолчала. Подозрения Тхолрога усиливались. Его охватила ревность, он представлял себе, как Эй-Мор возвращается в лагерь Роб-Сена, счастливая, что опять оказалась среди своих, и это мучило его. Он поправил на плечах накидку из шкуры зубра и недовольно спросил:

– Как тебе удалось сбежать от Дитхев?

Она испуганно отшатнулась.

– Почему ты сердишься? Я умею исцелять раны… Разве не ты спас меня в горах?

Ее чистый голос, ночь, таинственная неподвижность лунного света начали смягчать гнев юного вождя.

– Ты хотела исцелить меня?

– Да, а что, если бы твоя рана оказалась опасной?

– Дочь Роб-Сена, ты говоришь правду?

Она кивнула.

Они стояли недалеко от хижины. На воде царило необычайное великолепие: спящие кувшинки, широкие распластавшиеся на глади озера листья; слышалось кваканье далеких лягушек, похожее на мирное блеяние овец. Тхолрог почувствовал, что его подозрения исчезли, как и явились, – быстро, как рябь на воде. Очаровательная незнакомка, казалось, сулила ему глубокие, неизбывные радости.

– Эй-Мор, – вскричал он, – разве смерть Тхолрога не обрадует тебя?

– Я не желаю смерти Тхолрогу.

– Но ты стала бы свободной!

– Я не стану свободной…

– Тебя обменяют на пленников… Неужели Тхолрог не обменяет тебя?

Она отвернулась, встревоженная. Посмотрела на озеро. Чудесные тени мерцали на воде. Небо и берега, казавшиеся еще огромнее и торжественнее, дрожали от легкого дыхания, словно их привязали к земле мягкими, непослушными веревками.

Временами поднимался медленный бриз. Вода вдалеке вздымалась, от луны на озере змеилась дорожка из серебра и сапфиров. От воды шел свежий и слегка тревожный запах, вызывая томительное беспокойство.

Незаметно для себя Тхолрог и девушка приблизились к краю настила. Наклонившись к воде, они могли видеть в ней другие деревни, словно плывущие по озеру. Крыши домов походили на одинокие растения, на груды пней, на огромные расколотые бревна. Лодки были пришвартованы к пирсам на островках; на берегах менялись дозорные – все озеро было готово к войне.

Однако слышались тревожные ночные звуки: вот плюхнулась в воду лягушка, затрепетала пойманная рыба, по мысу, затаившись, пробежала крыса, зашевелилась встревоженная водяная курочка. Со слабым криком, прижимая к груди детеныша, пролетела летучая мышь, спасаясь от какой-то опасности. В дивном лунном свете показалась колония бобров, священных для ариев животных, – их селение, как и у людей, строится на сваях. Вдалеке раздался рев медведя, затем волчий вой. Не смолкала чарующая музыка волн.

Тхолрог чувствовал небольшую лихорадку, но она была ему только на пользу, словно обостряя его чувства. Пока Эй-Мор молчала, перед его мысленным взором возник образ Эйримах: но теперь этот образ не волновал его. В борьбе двух чувств дочь Роб-Сена брала верх; но он хотел добиться расположения своей пленницы иначе, не по закону силы.

Она набралась смелости и произнесла, ощущая свою недавнюю власть над ним:

– Если Тхолрог не хочет меня обменять, что он хочет со мной сделать?

– То, что делают с молодыми и красивыми пленницами!

Он намеренно выбрал тон победителя, холодный и суровый. В ней заговорила гордость дочери вождя, уготованной для союзов, где женщины сохраняют привилегии и достоинство, и она задрожала от негодования и боли:

– Ты можешь хотеть этого. И тогда дочь Роб-Сена не захочет, чтобы ее обменивали.

Тхолрог вздрогнул. Этот ответ, подобно искре, поджигающей лес, заставил его желать невозможного:

– Так ты ненавидишь Тхолрога?

– Эй-Мор может быть только первой женой вождя. Никто не должен быть выше нее!

– А если другая не будет выше тебя?

Эй-Мор побледнела. Суровая нежность преобразила ее лицо. Тхолрог, плененный умоляющими глазами, руками, распахнутыми для объятий, ответил:

– У горцев бывает только одна женщина. Хочешь ли ты стать женой Тхолрога?

Взгляд Эй-Мор выражал радость, любовь, искренность:

– Я бы хотела стать женой Тхолрога!

– Даже если бы ты была свободна?

– Да…

– Даже если бы ты была дома, на своих озерах… рядом с Роб-Сеном?

– Даже если бы я была рядом с моим отцом!

Неизведанное, неслыханное счастье овладело Тхолрогом. В легком головокружении от лихорадки он прильнул к Эй-Мор:

– Ты будешь женой Тхолрога!

Он прижал к себе это бархатистое тело, эти волосы, прикосновение которых так часто всплывало в его памяти. Он почувствовал головокружение, слабость, но еще сильнее – счастье.

Они замерли, обнявшись. Бескрайнее очарование озера отразилось в их душах. Луна и бледные звезды существовали только для них, как и небосвод и его отражение в воде, тополя, ивы, даже прерывистое кваканье лягушек.

Он вздрогнул.

– Возвращайся! – сказала она ему.

– Эй-Мор, счастлива ли ты рядом с Тхолрогом?

– Очень счастлива. Но ты должен дать покой ране. Завтра я соберу для тебя травы.

Он увидел, как удаляется Эй-Мор, и, слегка дрожа, в смятении ощутил великолепие жизни и необъятность будущего…

Глава пятая

Великая битва

Одержав победу над авангардом ариев, Роб-Сен разбил лагерь на берегу Великого озера. Всю ночь огонь костров его армии отражался в воде, и всю ночь озеро освещалось кострами ариев и жаровнями иммохийцев, которые отчаянно ковали оружие. Рассвет разгорался неохотно: ему предстояло осветить одну из решающих битв человечества. В зависимости от победы или поражения Роб-Сена развитие человечества выпало бы либо на долю улоа, либо ариев. На землях ариев, от Азии до западных морей, жили разбросанные на огромной территории племена. Улоа оставались самыми многочисленными: они по-прежнему общались друг с другом на большей части Европы. Известие о великой победе над огромным войском ариев могло привести к всеобщему подъему, задержать вторжение доселе непокоренных племен.

Процветающие и энергичные улоа за одно или два столетия смогли бы достаточно плотно заселить Европу, стать основным населением и подавить остальных, если не оружием, то хотя бы численностью. Если бы Роб-Сен потерпел поражение, то, напротив, это дало бы новый импульс для продвижения ариев и передышку для древнего, ведущего свой род с четвертичного периода племени высоких светловолосых людей, которые были оттеснены на север и в несколько горных районов.

Позиция Роб-Сена была самой выгодной: он разбил лагерь выше по течению. С фланга его защищали холмы. Впереди местность была усеяна скалами. Он все еще обладал моральным перевесом из-за победы над авангардом и превосходством в численности – двенадцать тысяч человек против семи тысяч ариев. Его армия делилась на две части: восемь тысяч человек, которыми командовал он сам, и четыре тысячи, из которых два могущественных племени, несмотря на возражения Роб-Сена, передали командование старому вождю по имени Ан-Кар.

Арии укрылись в буковом лесу, который образовывал нечто вроде полуострова между крошечными ручьями и озерами. Противники с любопытством наблюдали друг за другом. Было видно, как улоа прогуливаются между тополями, вязами, буками на берегу прудов. Одетые в основном в тканую одежду, они были вооружены стрелами с треугольным наконечником, гарпунами, камнями, топорами, дубинами и копьями. У них были маленькие круглые щиты. Их лица были раскрашены боевым узором, обычно кроваво-красным, удачно скрывающим раны.

Арии были вооружены бронзовым оружием и рогатинами, луками, копьями с наконечниками из бронзы или очень твердого камня. Их одежда была из кожи и льна. Щиты имели длинную и заостренную форму. Командовал ими Визарми, а под его началом на двух флангах – Курамас и Рова.

Ан-Кар начал атаку против Курамаса. Она была отбита. Арии продвинулись в расположение противника.

Затем Рова атаковал Роб-Сена и захватил холм. Роб-Сен послал подкрепление и отбил холм. Визарми приказал Рове снова занять его, и завязалась великая битва. Она была ужасной. Трижды холм переходил из рук в руки и в результате остался за Роб-Сеном.

Тем временем Курамас перешел в наступление на армию Ан-Кара. Возглавив две тысячи воинов, он отбросил улоа и нанес им большие потери. Ан-Кар бросил на оборону все свои силы. Все смешалось, воины с обеих сторон сражались с одинаковым пылом, воодушевлявшим оба племени. Но Курамасу удалось переправиться через реку. Его лучники нанесли огромный урон противнику, а сам он стремительно атаковал его с другого берега. Воины Ан-Кара были отрезаны, – половина из них была прижата к болоту, другая осталась в низине, где Курамас полностью взял верх. Ан-Кар в ярости вынужден был обратиться за помощью к Роб-Сену.

В этот момент Роб-Сен, в третий раз овладев холмом, предпринял нападение на Рову. Он послал одну за другой четыре колонны по тысяче человек каждая, не сумев вытеснить ариев. Но когда в бой вступила пятая колонна, арии все же отошли.

Визарми внимательно наблюдал за битвой. Он воплощал молчаливое величие народа ариев, его удивительную глубину. С ним рядом был Тжандринар, к чьим советам он неизменно прислушивался. Он послал тысячу воинов на спасение Ровы.

Роб-Сен с гневом принял посланцев Ан-Кара, но все же дал ему двенадцать сотен воинов. Этот день стал торжественным и великим. Казалось, весь этот уголок земли был пропитан людским гневом. Смертью, храбростью и тактикой народы соизмеряли свое настоящее со своим будущим.

Здесь свершилось яростное желание природы.

Исход битвы между Роб-Сеном и Ровой долгое время не мог определиться; благодаря превосходству оружия и боевому духу три тысячи ариев стойко держались против пяти тысяч улоа.

Но по прибытии подкрепления Курамас потерял часть своего преимущества перед Ан-Каром и сообщил об этом верховному вождю.

Визарми, имея в резерве всего две тысячи воинов и опасаясь неожиданностей со стороны Роб-Сена, заколебался:

– Что нам делать, Тжандринар?

– Полагаю, нам следует послать три сотни человек, а если их будет недостаточно – еще двести вместе с горцами Тхолрога.

– Разве горцы храбрее ариев?

– Нет, отец, но я попросил их с утра не трубить в рог… Ведь если улоа неожиданно услышат их, они решат, что нам пришла помощь с гор!

– Тжандринар по-прежнему велик и мудр!

И Визарми послал подкрепление.

Однако Роб-Сен нетерпеливо ждал сопротивления врагов. У него в резерве оставалось еще почти две тысячи человек, и он пустил в ход половину из них. Рова защищался изо всех сил, но все же начал отступать. А Курамас, напротив, несмотря на помощь, так и не смог атаковать Ан-Кара.

Так продолжалось долгое время – шли медленные и безрезультатные бои. Визарми хладнокровно следил за развитием событий, но в глубине души оставался мрачным. Наконец он дал новое подкрепление Рове, другое – Курамасу, и теперь у него оставалась всего тысяча человек.

Когда пришло подкрепление, бой закипел, словно в топку подбросили свежих дров. Грохот сражения, казалось, достигал небес. Рова удержал Роб-Сена. Курамас снова начал сокрушать Ан-Кара. Вдруг в грохоте смерти заревели рога. Это трубили горцы. На вершине появился Тхолрог со своими соплеменниками и арии, закутанные в звериные шкуры. Неподалеку появился Ирквар. В долине раздавались звуки других рогов. Тогда воины Ан-Кара встревожились.

Но они все-таки продолжали сражаться, и их тревога не была похожа на страх. Но когда арии начали стремительно наступать, они взволновались не на шутку. Две тысячи человек были загнаны в болота и молили сохранить им жизнь. Шесть сотен были убиты в овраге. Курамас одержал победу.

Визарми стало легче на душе. Он верил в будущее своего народа. Он отдал Рове весь свой резерв; Роб-Сену пришлось исчерпать и свой. В течение часа между четырьмя тысячами ариев и более чем шестью тысячами улоа решалась судьба сражения. Исход оставался неясным, каждый удерживал свои позиции. Но Курамас, одержав победу, пришел на помощь Рове. Роб-Сен был вынужден медленно отступить в лагерь, потеряв четверть войска. Благодаря беглецам из лагеря Ан-Кара, которые укрылись у него и включились в битву, он не позволил ариям продвинуться дальше и отбил их атаки. В сумерках битва была прервана.

Арии одержали победу, уничтожив две тысячи врагов и столько же взяв в плен. Но и Роб-Сен не был побежден. Он остался с армией в восемь тысяч человек против шести тысяч ариев, рассчитывая на следующий день возобновить битву.

Но судьба решила иначе. Ночью к Роб-Сену прибыли гонцы с вестью, что Кивасар вновь захватил плато Дап-Ивр – Иорджолк на языке горцев – и угрожает озеру Ре-Алг.

Тогда, собрав совет, Роб-Сен проклял глупость Ан-Кара, трусость защитников Дап-Ивра и велел предложить перемирие, пока сила его позиции позволяла получить от противника какие-то выгоды. Никто не осмелился поднять против него голос, и Роб-Сен выступил в роли верховного вождя.

Глава шестая

Мир

Мир был заключен. Улоа не потеряли ни пяди своей земли, но этот мир оказался выгоден для свободы горного народа, и он также увеличил влияние ариев. Роб-Сен возглавил свое племя и положил начало династии. Ин-Кельг и Эйримах соединились, молодой озерчанин победоносно отвоевал девушку.

Всходила луна. Великое озеро ариев раскинулось в бесконечном великолепии. Очарование и нежность окутывали его горизонты, говорящие на языке великой тайны; над ним витали прозрачная тишина и та красота прозрачных вод, что покоряла любые сердца.

В свою последнюю ночь на озере Эй-Мор и Тхолрог сидели на берегу, любуясь окружающим пейзажем. Они молчали. Молодые люди уже объяснились, ответив друг другу чудесным созвучием, их сердца – нежные и бесхитростные – бились заодно. Они вобрали в себя это озеро, серебряные лунные дорожки, беспокойный животный мир, мимолетные шорохи, а также дорогу в горах, ураган, лавину, страшное болото: все это называлось для них Любовью.

И долго-долго длилось их молчание, и нежность становилась для них все слаще. Но в конце концов Тхолрог крепче прижал к себе юную озерчанку и медленно повел ее в тенистый чертог, чтобы свершилось великое – вечная тайна, побеждающая Смерть.

Хелгвор с Синей Реки

Роман суровых веков

Глава первая

Всепожирающая гора

Женщины, столпившиеся у входа в пещеру, не могли оторвать взгляда от взметнувшихся ввысь языков красного пламени, которые, казалось, достигали самого неба, нависшего над долиной подобно своду огромной пещеры.

Старейшина Урм изрек:

– Наши отцы видели, как на землю пролился небесный огонь, – он сжигал камни, истреблял людей как саранчу.

Урм был таким же древним, как седые вóроны: тзохи считали, что родился он вместе с первыми звездами, реками и лесами. Остальные старцы молча взирали на него запавшими глазами.

Красный огонь сейчас навевал особый страх – сильные мужчины племени где-то вдалеке охотились на гигантских травоядных. Из глубин горы доносился глухой рокот.

Урм обращался к духам, живущим в камне: никому не ведомо, когда они пожелают вырваться оттуда.

– Тзохи обагрят гору горячей кровью, – вещал старец. – Трепещущие сердца будут вырваны из груди, дабы насытить Сокрытые жизни.

Он воздел в мольбе бледные, иссохшие руки, дрожавшие, как тростник на ветру. Пламя поблекло. Стоны женщин неслись от одной пещеры к другой; рев горы стихал.

– С восходом солнца тзохи принесут жертву, – продолжал старец и прошептал: – Тзохи – потомки Красного Вепря, спустившегося с Большой Скалы в тот день, когда на землю пролились потоки огня. Тзохи – сыновья Красного Вепря и Большой Скалы.

Их племя пришло с востока. Они умели ковать металл и возделывать землю, пока племена с запада еще обтесывали камень. В пещерах размещалось две сотни воинов и столько же женщин, способных к деторождению, три сотни детей, горстка стариков – этот народ соблюдал Закон, предписывающий убивать слабых и не ведать греха.

– Завтра должны погибнуть три женщины и один воин! Они будут избраны Испытанием камнями, – тихо произнес Урм.

Эта новость, пришедшая от верхней пещеры к самой нижней, успокоила женщин. Гора все поняла: теперь слышался лишь далекий гул кипения, пламя кратера было почти неразличимо.

Женщины и старики возвращались в сумрак гор. Урм остался наедине с Глаавой, дочерью Воокры, принадлежавшей воину Вэму Рыси. Ведь по обычаю дети являются собственностью брата матери.

Глаава стала считаться взрослой только одно время года назад. Она не унаследовала ни массивной головы, ни бровей вразлет, свойственных племени тзохов: от кого-то из далеких предков ей досталась необычно светлая кожа, глаза с янтарно-желтыми крапинками и пышная шевелюра, которая росла день ото дня, тогда как у ее сородичей волосы оставались короткими и вились мелкими крутыми завитками.

Урм узнавал в ней черты племени Зеленых Озер, чьих девушек тзохи когда-то взяли в плен. В те далекие времена из-за страшного неурожая погибло много женщин, ведь кормить надлежало в первую очередь воинов. Когда женщины слабели от голода, их убивали ударом по голове, а их плоть шла в пищу живым.

Глаава думала об Испытании камнями, она ненавидела Сокрытые жизни, но все же была уверена, что не погибнет: ведь она была высокой, мускулистой и гибкой, сильнее и проворнее всех женщин из трех кланов, она могла бы сдвинуть с места самый большой камень.

Но ее сестра Амхао, которую она любила больше всех на свете, наверняка будет умерщвлена. И дикая ярость вскипела в груди Глаавы. Вождь племени Кзахм, сын Черного Вепря, был ей отвратителен грубостью и свирепостью, а еще потому, что, вернувшись с большой охоты, он сломает ей два зуба и сделает своей женой.

Его бычья голова, исходивший от него звериный смрад и безумные глаза вызывали у нее омерзение. Она не могла допустить, чтобы Амхао погибла, и ради ее спасения была готова бороться с Кзахмом, Урмом и Сокрытыми жизнями.

– Звезды сейчас холодные, – пробормотал Урм. – Почему ты не идешь в пещеру?

Когда-то он был вождем племени Большой Скалы, и люди по-прежнему повиновались ему, несмотря на его немощное тело, – ведь он один знал все легенды и помнил все тайны. Более того, по силе он превосходил стариков моложе – взбирался на вершины, мог без устали ходить полдня. Стали поговаривать, что он бессмертен…

Глаава не любила его. Он постоянно требовал жертвоприношений и с радостью и торжеством наблюдал, как проливается кровь…

– Я сейчас вернусь в пещеру, – ответила она.

– Иди!.. Урм должен остаться один, чтобы произнести Великое Слово.

Она отправилась на поиски Амхао. И хотя ее сестра знала, какая участь ей уготована, она заснула, рядом с ней спал ее ребенок. Если бы он был младше, ее бы пощадили, но ему уже исполнилось больше шести времен года.

Сон Амхао был неглубоким и чутким. Она тут же проснулась и села в темноте, когда Глаава взяла ее за руку.

– Вставай, – прошептала Глаава, – и возьми с собой малыша.

Хотя Амхао была старше и в детстве присматривала за сестрой, она беспрекословно подчинилась приказу Глаавы и вскочила на ноги. Мрак был полон людского дыхания. Тела мешали девушкам продвигаться вперед.

В глубине пещеры они сумели проскользнуть в узкую неровную расщелину и оказались возле почти пересохшего ручья, протекавшего внутри гранитных стен.

– Куда мы идем? – спросила Амхао.

– Туда, где ты не умрешь, – ответила дочь Воокры.

Гул на склонах гор усиливался; красное зарево взметнулось до самых звезд.

– Сокрытые жизни отомстят нам! – стенала Амхао. Она дрожала, как былинка на ветру, страх сжимал ей горло.

Чувствуя, как ее охватывает невыразимый ужас, Глаава высоко подняла голову – чутье подсказывало ей, что она должна восстать и перестать верить безжалостной легенде.

– Если Амхао останется в пещере, ее ждет верная смерть! Как иначе могут поступить Сокрытые жизни?

Маленькой сильной ладонью она сжала руку сестры. Красное пламя охватило вершину, вода стекала красной кровью, гора походила на огромного льва. Тогда дочь Воокры охватил бурный гнев: она отважилась бросить вызов стихии, Сокрытым жизням и Кланам.

– Сокрытые жизни слепы! – воскликнула она. – Они бьют наугад, без разбора, точно так же, как падают с горы камни…

Она вела за собой Амхао, душа которой была подобна душе ребенка… Ручей превратился в реку, а над Черной рекой взошла щербатая луна. Глаава шла быстро и уверенно, она выбрала свой путь. Ропот гор больше не был слышен, но красное свечение усиливало яркость луны.

У них за спиной заунывно выли шакалы, из куста выскочил пятнистый зверь. Узнав леопарда, Глаава остановилась и, чтобы отогнать его, издала пронзительный вопль.

Припав к земле как рептилия, зверь незаметно продвигался вперед, не спуская с девушек глаз, горящих во тьме гигантскими светляками. Поодаль, между черных тополей, журчала река.

Воины, вооруженные луками, дубинами или бронзовыми ножами, не боятся леопарда, и он не осмеливается нападать на них, но в стране тзохов легко распознает женщин и детей.

– Я сломаю тебе кости и проткну грудь! – крикнула Глаава, подражая охотникам.

Она подняла с земли круглый камень и потрясла им в воздухе. Этот жест остановил зверя.

– Иди к реке, Амхао! – скомандовала дочь Воокры. – Возьми ребенка. Я буду сражаться с ним одна.

Амхао повиновалась, Глаава отступала следом за ней. Каждый раз, когда леопард подходил слишком близко, девушка останавливалась и делала угрожающий жест. Но зверь уже пришел в возбуждение: он был голоден и жадно принюхивался к запаху двуногих существ, которыми собирался полакомиться. Зная, что животные не могут выдержать человеческий взгляд, Глаава смотрела ему прямо в глаза. Юркие и незаметные шакалы следили за поединком…

Внезапно леопард сменил тактику: он стал прыжками крутиться вокруг беглянок и оказался перед Амхао. Та похолодела от ужаса и застыла на месте, решив, что зверя направляют Сокрытые жизни. Он почуял ее страх и мгновенно ринулся на нее…

Но Глаава его опередила.

Брошенный камень угодил зверю по носу. Он закричал от боли и ярости и отступил к реке… Тявкали удивленные шакалы; то тут, то там мелькали бока с медным отливом и заостренные уши. Они были трусливыми, слабыми, но старались нагнать страху.

– Леопард вернется, – предрекла Амхао.

Глаава схватила еще один камень и, замахнувшись, отогнала трех шакалов, чьи глаза поблескивали во тьме.

Да, Амхао не ошиблась: леопард, оправившись от боли, вернулся… Он снова был здесь, а за ним тянулись звери помельче в надежде на легкую добычу.

– Глаава выбьет зубы леопарду! – крикнула девушка.

В недрах земли раздался глухой рокот, похожий на гром; река сделалась багряной; гора покачнулась, и равнина начала вздыматься, словно грудь великана.

Глаава и Амхао рухнули на траву; земля разверзлась и поглотила леопарда; в ужасе выли шакалы; высоко в небе над деревьями метались птицы.

В двойном сиянии луны и красного пламени Глаава зорким глазом видела, как трескаются скалы и рушатся пещеры…

– Сокрытые жизни! – прошептала Амхао.

– Они убили наше племя! – ответила Глаава. – А ты жива!

Глава вторая

Хелгвор с Синей реки

Хелгвор, сын Хтраа, направлялся к верховью реки, его сопровождали две собаки, волк и ребенок. Медвежья шкура покрывала плечи мужчины, шкура шакала – плечи ребенка.

От Хтраа и других предков Хелгвор унаследовал высокий рост, глаза с рыжинкой и светлые волосы. Ловкостью он не уступал маралам, силой мог сравниться с Хейгоуном, самым могучим из воинов на Красном полуострове.

На протяжении двадцати поколений это племя занималось разведением и дрессировкой собак. Однажды на охоте Хелгвор подобрал молодого волка: зверь, который по-прежнему смотрел исподлобья, теперь жил с собаками, глядевшими прямо и открыто в глаза человеку. Теперь, став таким же послушным и преданным, волк служил человеку и преследовал травоядных.

Стояла осень: воины Синей Реки отправились пытать счастье на чужбине; племя охраняли пятеро воинов, два десятка собак и несколько стариков, еще способных метать копье. С ними было более шести десятков женщин – молодых и постарше, но еще в силе.

Ежедневно двое воинов с собаками шли на разведку, ибо самое страшное – это опасность, исходящая от людей.

Хелгвор отправился на юг: люди Большой Скалы с квадратными головами жили в двух лунах пути отсюда. Сам он никогда их не видел, но Гмар и Штраа утверждали, что их племя когда-то сражалось у Синей Реки и Зеленых Озер. Их топоры и ножи, более смертоносные, чем каменные топоры и деревянные дубины, были выкованы в огне.

Хелгвор, а вместе с ним собаки, волк и ребенок, взобрались на скалу у реки. Оттуда он наблюдал за ходом жизни. Он не знал, что жизнь возникла очень давно или хотя бы что она восходит к тому времени, когда самого его еще не было на свете.

Ему все было внове, как и его собственная юность; каждое утро мир рождался заново: трава, дерево, чашечка и венчик цветка, но вода и облака были вечны. В саванне неизменно паслись лошади и маралы, среди тростников виднелись бегемоты и несчетное число носорогов и грозных кабанов, пронзительно свистели олени, гигантские лоси трясли ветвистыми рогами, и даже изредка показывались мамонты, похожие на огромные развесистые смоковницы.

Лани всегда будут жить среди деревьев, вороны – собираться в черные стаи; голуби, аисты, утки, журавли, ласточки будут вечно бороздить небесные просторы…

Мир, где нет ни грифов, ни орлов, ни пещерных львов, ни рыжих или черных леопардов, ни цапель, спящих на мысу, ни полчищ насекомых, ни водных животных, показался бы Хелгвору бессмысленным.

Его зоркий взгляд неизменно следовал за странными силуэтами: они перемещались среди неподвижных растений; у них были зубы, когти, копыта, рога, жала – грозное оружие, неотъемлемая часть тел, тогда как копье, дубину, нефритовый топор, лук и стрелы Хелгвор носил при себе и мог положить на камень.

Рядом с ним неотлучно находились две собаки и волк, остро чувствующие малейшие изменения вокруг, – они тоже служили человеку орудием, живым оружием, которое усиливает его власть над миром, и пока недоступное ни тзохам, ни людям Зеленых Озер.

Ловкий неутомимый ребенок, маленькое существо с сердцем воина, прячется в траве, в узких расщелинах, даже среди ветвей, которые не могут выдержать вес Хелгвора, между буграми и холмиками, и ему уже ведома человеческая хитрость.

Собаки рычат, волк настороженно привстал: пришли мамонты. Их огромные коричнево-красные тела движутся вперед, словно ожившие скалы. Кажется, они явились из глубины веков, их хоботы напоминают подвижных рептилий, ноги тяжелые, как деревья.

Все в них кажется странным. Лишь они из всех живых существ могут работать носом как гигантской рукой, их бивни весят в сто раз больше, чем дубина человека. Тысячи лет они жили обособленно и мирно и видели, как исчезают большие кошки и огромные пещерные медведи. Да и сами они скоро перестанут появляться в саванне и в лесу: здесь одни из последних представителей рода. Им подобных уже не найти в стране людей Большой Скалы, и они редко доходят теперь до Зеленых Озер! Но Синяя Река по-прежнему утоляет их жажду – стада мамонтов еще достаточно многочисленны, поэтому Хелгвор думает, что они будут жить вечно.

Он любит их; они воплощают для него главное – мощь. И, стоя на скале, он провозглашает:

– Мамонт сильнее льва, тигра и носорога!..

Волк прислушивается и принюхивается; собаки замолкают: все трое знают, что они бессильны перед этими живыми глыбами.

Хелгвор с восторгом наблюдает, как мамонты утоляют жажду. Он мечтает приручить их как собак, ведь он лучше всех Людей Реки умеет превращать вольных зверей в существ, полностью подвластных человеку. Если бы его племя охраняли мамонты, оно стало бы непобедимым, а люди Большой Скалы не посмели бы даже близко подойти к Красному полуострову.

И вдруг Хелгвор вздрогнул. Там, вдали, взметнулся вверх и скрылся за холмом неуловимый и грозный голубоватый столб дыма.

В тихое утро на сырой равнине это значило лишь одно, и недоброе: там были люди.

Для Хелгвора это было ударом. Сначала он встревожился, потом появилась слабая надежда: а что, если вернулись охотники? Но возможно ли это? Ведь воины покинули свои кланы десять дней назад, а большая охота длится половину лунного месяца. А что, если им попались огромные табуны лошадей? Но уже давно в окрестностях Красного полуострова лошадей видели редко. Теперь, зимой, их держали в загоне в устье реки под охраной собак. Там они паслись, питаясь сухой травой; остальную траву, собранную женщинами в конце лета, держали про запас. Если же охота была неудачной, племя ело конское мясо. Хелгвор хотел бы одомашнить их, но, держась непонятных традиций, старейшины противились этому.

Лошади вскоре привыкли жить в загоне – далеко от входа в лагерь, где мужчины возвели заборы и построили хижины.

– Хьолг, прячься! – приказал воин своему маленькому спутнику, и сам распластался на земле.

Ребенок прижался к скале; Хелгвор продолжал наблюдать за угрожающей фумаролой[18]. Ждал он долго. Дым сперва сгустился, потом поредел. Но по обе стороны холма росли кусты, за которыми можно было легко укрыться.

Хелгвор хорошо знал эту местность и понимал, что даже Хьолг не смог бы прокрасться сюда незамеченным. Повсюду тянулась открытая степь, спрятаться можно было только на берегу, но река и вверх, и вниз по течению протекала довольно далеко от холма.

– А вдруг они заметили Хелгвора? – спрашивал он себя.

А вдруг они следили из-за кустов, когда он стоял на камне? Тогда они наверняка не покажутся ему на глаза!

Внезапно он вскрикнул: в кустах слева мелькнул вертикальный силуэт, и зорким глазом Хелгвор уловил, что эта кубическая голова на приземистом теле не принадлежит сыну Синей Реки. Он напрягся, поняв, что и ему самому, и его племени грозит страшная опасность.

– Хьолг видит человека?

– Хьолг видит, – ответил ребенок с ястребиным взором.

Расстояние было слишком велико: собаки и волк ничего не учуяли и не шелохнулись.

Хелгвор внимательно огляделся. Отступая, они должны добраться до берега реки. Мужчина и ребенок будут скрыты скалой от посторонних глаз, пока они не окажутся в десяти шагах от черных тополей. Там полоса низкой травы в двадцать шагов шириной становилась опасной…

Однако им нужно как можно быстрее добраться до Красного полуострова.

Хелгвор натянул на макушку свою медвежью шкуру, а Хьолг – шкуру шакала, накинутую ему на плечи.

– Хелгвор и Хьолг идут к реке! – сказал юноша.

Они спустились со скалы в противоположном от холма направлении, затем легли в траву и поползли; собаки и волк молча следовали за ними.

Приблизившись к опасной зоне и проверив, что шкуры закрывают им голову, они встали на четвереньки и поползли, подражая движениям медведя и шакала: с их сноровкой и на таком расстоянии люди с кубическими головами могут не отличить их от животных… К тому же они преодолели этот участок так быстро, что враги заметили бы их только в том случае, если уже и раньше смотрели именно в этом направлении.

Под прикрытием кустарников и высокой травы они наблюдали, что творится на холме. Теперь там стояли трое мужчин. Один из них жестикулировал, но разобрать значение его жестов было невозможно, и похоже, никто не смотрел в сторону укрытия, где прятались Хелгвор и Хьолг…

– Быстрее, – прошептал Хелгвор.

Он двинулся вперед большими шагами, оставаясь невидимым, потому что теперь берег возвышался на двадцать локтей над водой.

Хелгвор или Хьолг регулярно оборачивались и у излучины реки взобрались на берег, чтобы осмотреться. Холма больше видно не было, и люди тоже не появились.

– Люди Большой Скалы нас не заметили! – заключил воин.

Они шли треть дня, проверяя время от времени, что никто не идет по их следу… Красный полуостров был рядом. Хелгвор думал, как его защитить. С тремя воинами, женщинами и собаками можно было отразить немногочисленных врагов, да и напали бы они только в том случае, если бы чувствовали, что намного сильнее.

Скромные размеры холма и появление лишь одного воина заставляли предположить, что это всего-навсего небольшая группа охотников. К тому же вход на полуостров, шириной около двадцати шагов, был защищен грудой каменных глыб: Хелгвор прикинул, что для атаки нужно более двух десятков человек.

Хьолг прервал его размышления. Он бежал, с трудом переводя дыхание:

– Они идут к реке.

Хелгвор взобрался на берег. Там осторожно продвигался отряд: мужчины держались на некотором расстоянии друг от друга. Все они были плотного телосложения с массивными головами. Ему показалось, что он узнал среди них человека с холма. Он насчитал семь силуэтов… Если хочешь избежать встречи с ними, нужно торопиться, но ребенок, хоть и проворный, не поспевал за взрослым.

Воин сказал:

– Хелгвор побежит! Хьолг умеет быть невидимым, как крот… Он пойдет на большом расстоянии.

Ребенок ничего не боялся. Если нужно, он смело входил в реку: плавал и нырял как выдра. А на другом берегу реки в скалах и в лесу – бесчисленное множество укрытий.

– Хьолга никто не увидит! – ответил он.

Хелгвор пустился бежать. Он мчался почти со скоростью антилопы. Сейчас он приближался к тому месту, где река поворачивала под прямым углом и начинался полуостров.

Сначала до него донесся невнятный шорох, потом хрипы, яростный шум, долгие стоны, страшные крики…

Хелгвор остановился. Предчувствие катастрофы наполнило его ужасом.

Красный полуостров был захвачен. Тзохи неистовствовали – раскалывали черепа, протыкали животы, ломали конечности. Старики, женщины и один-единственный уцелевший воин пытались спастись, убегая от воющей орды. То и дело опускались дубины, в чью-то грудь вонзалось копье. Когда жертва падала на землю, тзохи приканчивали ее, размозжив голову или вырвав из груди еще бившееся сердце…

Последний воин продолжал сражаться, изнемогая от ран. Он шел на верную смерть. Весь залитый кровью, с затуманенным взором, еле держась на ногах, он невнятно выкрикивал проклятия, предсказывая месть оугмаров. Он с трудом поднял свой топор и ударил наугад. Десять дубин обрушились на него; воин покатился по траве, и копья разорвали на куски его бившееся в конвульсиях тело.

И тогда, обуреваемый слепой яростью, присущей его племени, Хелгвор прокричал:

– Оугмары уничтожат тзохов!

Пораженные, захватчики стали озираться, напрасно глядя по сторонам: Хелгвор, волк и собаки оставались невидимыми…

Теперь казалось, что Хелгвор и Хьолг уже стали недосягаемыми. Оугмар продвигался под прикрытием, а волки и собаки рычали. Но неожиданно из-за скалы появились два тзоха – каменная глыба и ветер приглушили их шаги. Это было труднопроходимое место в диких зарослях, погруженное во тьму: свет заслоняли низко нависшие валуны.

Хелгвор и противники замерли, глядя друг на друга. Это был страшный миг: жизнь победителю, смерть проигравшему.

Человек с Синей Реки подал сигнал волку и собакам. Хитрые звери незаметно проскользнули в траве и показались, только когда окружили тзохов.

Хелгвор выпустил одну за другой две стрелы. Первая пронзила лоб тзоха, вторая вонзилась ему в глаз, и когда он завыл от боли, сзади на него бросился волк.

Огромными прыжками, высоко подняв топор, Хелгвор сорвался с места.

Второй тзох пошел в атаку, пока первый боролся с волком и собаками.

Копье оцарапало плечо Хелгвора, и противники оказались лицом к лицу.

Тзох был приземистый, с мощными плечами и мускулистыми руками. Он крикнул:

– Тзохи увели ваших женщин и убили ваших детей! Они перебьют всех ваших воинов, и не останется больше оугмаров на земле.

Хелгвор не понял смысла его слов, но, зная, что они оскорбительны, ответил:

– Оугмары уничтожат поганый род тзохов!

Его топор взметнулся в воздух, тзох взмахнул дубиной.

Оба они – проворные, зоркие и ловкие – сперва сумели остаться невредимыми. Прыгая, как леопарды, они наносили удары, уклоняясь от ударов противника. Опасаясь появления новых врагов, Хелгвор решил побыстрее закончить поединок. Он занес топор, позволил опуститься тяжелой дубине, почти задевшей его, но успел слегка отпрыгнуть в сторону и раскроил топором голову противника. Поверженный враг рухнул навзничь, корчась в агонии на траве, где победители – волк и собаки – разорвали его на куски.

Хьолг, который внес свой вклад в победу, путаясь у тзоха под ногами, бросился навстречу Хелгвору, а тот воскликнул:

– Так погибнут все тзохи, племя шакалов и мерзких гиен.

Но тзохи не видели эту битву и узнали о судьбе двух соплеменников гораздо позже.

Хелгвора найти им так и не удалось, поэтому они завершили начатое. Отогнав в сторону взрослых женщин, они принялись методично уничтожать последних стариков и детей.

Иногда, когда старики или женщины падали перед ними на колени, воины издевательски смеялись и продлевали пытку. Наконец бойня прекратилась. Вождь упал ниц, потом воздел руки к небу и крикнул:

– Сокрытые жизни, тзохи напоили вас кровью… Вы отведете воинов и пленных женщин в страну Большой Скалы.

Еще какое-то время тзохи обыскивали Красный полуостров.

Иногда они находили дрожащего старика или испуганного ребенка и убивали их дубиной или копьем.

Глава третья

В сторону страны скал

Горнило солнца раскалилось докрасна, когда Хелгвор вернулся на Красный полуостров. Собаки и волк обнюхивали трупы; черные птицы с хриплыми криками кружили над землей; коварные шакалы сбегались на запах крови. Оугмары, как и тзохи, не практиковали погребения и не соблюдали похоронных обрядов. Но они знали, что оугмары – это дети Гигантского Орла и Синей Реки. Гигантский Орел вылупился из яйца, плывущего по реке, и тогда река затопила лес и скалы; Орел был больше тигра… И каждый оугмар почитал жизнь Орла.

Старики также знали, что, отправляясь на охоту, нужно бросить копье в сторону облаков и произнести слова, дошедшие до них от предков.

– Сыновья Реки и Орла убьют тзохов!

Хелгвор не стал отгонять воронов, гиен и шакалов, они очищали леса и саванны от трупов. Время от времени он поглядывал на лежащие на земле тела. Его мать умерла десять лет назад, у него не было сестер, отец и братья сейчас охотились вместе с другими воинами.

А вот Хьолг вернулся раньше времени и стал свидетелем похищения своей матери и расправы над дедом. Взрослая ненависть наполняла его сердце…

Медленно чернея, капала кровь; синими лентами вываливались внутренности, в разверстых черепах виднелась мякоть мозга.

Какое-то время ему казалось, что тзохи вырезали всех, кроме пленниц. Но неожиданно появился старик с окровавленной грудью, следом за ним девушка, укрывшаяся в хижине… Затем дети… И постепенно из убежищ вышли другие женщины или старики.

Воин сказал:

– Хелгвор пойдет по следу тзохов. Он оставит на пути пепел и обожженные в костре камни. Иногда будет втыкать в землю ветки. Тогда воины, вернувшись, смогут найти его.

Старики, истекая кровью, недвижимо слушали, но ему ответил женский голос:

– Мальгв передаст воинам слова Хелгвора!

Сумерки соткали в облаках призрачную вселенную, более яркую, изменчивую и обширную, чем реальная. От реки медленно поднимался пар; вороны, грифы, шакалы, гиены проживали самые изобильные и сладостные часы.

Хелгвор кликнул собак и волка, которые уже лакомились человеческой плотью. Он покидал полуостров, когда прибежал Хьолг, который нашел среди мертвых своих младших братьев и завыл по-звериному.

Сын Хтраа сказал ему:

– Хьолг недостаточно проворен. Если тзохи увидят его – схватят и убьют. Хьолг будет ждать воинов.

Сказав это, Хелгвор подбросил копье прямо в небо, произнес священные слова и исчез, а следом за ним двинулись две собаки и волк. Вернулись другие спасенные от смерти псы, которые уже соперничали с шакалами и гиенами в дележе добычи.

На саванну опускалась прохладная тьма, одна за другой появлялись то ярко, то тускло блестевшие звезды, и земля сулила ту ночную свежесть, которую она дарует бренным созданиям и у них же отнимает.

Хелгвор без труда нашел след похитителей, ибо волк и собаки безошибочно – лучше, чем глаз различает формы, – узнавали запахи живых существ.

Теперь тзохи, ведя за собой невольниц, двигались медленно и, направляясь вверх по течению, не могли плыть по реке, поэтому особенно не спешили.

Спасаясь от преследования и окружения, оугмар полагался на свое чутье, на нюх трех помощников и на быстроту собственных ног. Но сейчас он только старался не выдать своего присутствия.

В глубине заката рассеялся последний пепел сумерек: остались только черный воздух и сонм дрожащих звезд. Люди Скалы были так близко, что, прижав ухо к земле, Хелгвор различал их движения и голоса. В тишине неподвижно застыли собаки и волк.

Для надежности Хелгвор притаился с подветренной стороны в углублении холма и наблюдал пять горящих костров: в мерцании пламени мелькали тени воинов и женщин или их алые силуэты.

Он заскрежетал зубами от ярости, когда узнал самую молодую из женщин.

– Тзохи – шакалы! Люди Реки переломают им кости и заберут своих женщин! – повторял он низким, глубоким голосом.

Он попытался сосчитать врагов: их было почти вдвое больше, чем всех воинов-оугмаров. Женщины смирились со своей участью, большинство из них уже подчинилось победителям. Хелгвор ощутил страшную ревность: он ревновал всех женщин, но не удивлялся их покорности: они дрожали от ужаса и пытались сохранить себе жизнь.

Он долго вглядывался в жесты тзохов, вбирал в себя их запахи; больше всех внимание привлекал вождь – вся ненависть воина была направлена на эту поджарую фигуру, на огромное багровое, будто в свежей крови лицо. В темноте Хелгвор воздевал дубину, вскидывал копье; неистовство пережитого боя заставляло его сжимать кулаки, а сердце все еще учащенно билось.

В конце концов он укрылся в ложбине, развел огонь, зажарил сайгака и поделился мясом с животными. Потом он заснул, но его обоняние и слух чутко ловили малейший шорох от животных или людей, прикованных к земле… Волк и собаки, его помощники, были рядом. Было бы трудно застигнуть его врасплох…

Прошло десять дней и ночей, а Хелгвор все еще шел по пятам тзохов. Благодаря своей хитрости, чутью, предусмотрительности и тому, что у врагов не было собак, он пока ничем не выдал своего присутствия: ночью отходил подальше от лагеря, днем подкрадывался ближе.

Продвижение тзохов замедлялось присутствием женщин и перевозкой каноэ, которые почти всегда становятся обузой для воинов, идущих вверх по течению. Там, где река расширялась и становилась похожей на озеро, тзохи пересаживались в лодки, и тогда Хелгвор боялся потерять их след, но потом течение ускорялось и тзохи опять шли пешком по саванне.

Утром одиннадцатого дня пути люди Большой Скалы разделились на две группы: большинство продолжило идти вперед, другие рассеялись по равнине, словно собираясь брать в загон стадо; Хелгвор узнал их предводителя, того, кто появился возле холма в день резни, а потом с опозданием добрался до Красного полуострова.

Собаки и волк, в глазах которых светляками блестели яркие огоньки, ощетинились и, тяжело дыша, послушно не издавали ни звука. Таясь и следуя столько дней по следам тзохов, они понимали, что перед ними – грозный враг.

Никем не замеченный Хелгвор, уже не боясь потерять след, отстал от тзохов, добрался до цепи скал, образующих и на берегу зубчатую стену, и спрятался там. Его отступление было безопасным: невидимый в высокой траве, он сумел бы добраться до рощи смоковниц.

Привал длился долго; река расстилалась огромным полотном, выше по течению виднелись острова, из-за них вынырнула пирога.

Хелгвор с изумлением увидел, что ею управляют женщины. Они держались ближе к правому берегу и отчаянно гребли. Вскоре показалась другая пирога с воинами, она набирала ход и стремилась прижать лодку беглянок к берегу. Женщины повернули направо, а из-за острова выплыла третья пирога.

Тогда Хелгвора охватила страсть, знакомая каждому охотнику. И пока он полз, задыхаясь, среди скал возникла чья-то тень; он оглянулся и узнал Хьолга.

Глава четвертая

Беглянки

Луна достигла размеров солнца, затем съежилась, исчезла, потом вытянула свои тонкие рожки и снова стала расти, восходя каждый вечер над водой и пустошью. Глаава и Амхао двигались вниз по реке.

Амхао умела находить съедобные растения и плоды, разжигала и поддерживала огонь искуснее, чем Глаава; зато у той был более чуткий нюх на зверей. В детстве она научилась метать обтесанные камни и копье, у нее была твердая рука, зоркий и меткий глаз. Каждый вечер она приносила к костру свежее мясо.

Бо́льшую часть дня женщины плыли на каноэ, избегая встреч с медведями, львами и леопардами. Вечером они находили скальный навес или пещеру и разводили костер, отпугивая плотоядных. Нередко устраивали стоянку на острове посреди реки. Если на нем водилось много дичи, они задерживались на два-три дня и тогда остерегались огромных гидрозавров…

Девушки смастерили несколько копий, две дубины, два дротика, и пусть не столь искусно, как делали оружие воины, ими можно было пользоваться. Глаава их только начерно обтесывала, а более терпеливая Амхао оттачивала с неутомимой тщательностью.

Так с каждым днем они становились все больше готовы к борьбе: энергия и смелость Глаавы вселяли мужество в старшую сестру, которая послушно упражнялась в метании стрел и камней.

Они почти не боялись пантер, леопардов или гиен, но, заслышав хриплый вой тигра или прерывистое рычание серого медведя, опустошающих степи и леса, чувствовали беспомощность. В те времена, когда они вместе с сородичами искали убежище в пещерах, их защищали сильные воины: племя храбро сражалось с хищниками. Эти воспоминания все чаще посещали их с приходом сумерек, когда их окружали тени: вокруг костра двигались неясные фигуры, и даже звезды, казалось, несли с собой угрозу. Амхао вздохнула, подумав о Цаухме, своем наставнике, от которого она родила ребенка:

– Цаухм силен! – прошептала она.

Этот стон, проникший прямо в душу, пробудил в Глааве отвагу и гнев.

– Амхао забыла, что ей было суждено умереть! – недовольно произнесла она. – Ее кровь уже давно бы засохла на камнях! Тзохи хуже, чем тигры и львы!

Однажды вечером у реки остановился голодный медведь. Еще накануне травоядные учуяли его тяжелый запах: напрасно он прятался среди скал, залегал в кустарнике, скрывался в высокой траве: сайгак, благородный олень, антилопа, муфлон, бородатый козел различали его запах среди листвы, трав, земли и аромата цветов.

Он был голоден и от этого становился все злее, его темная, хмурая, свирепая натура бесновалась от хитрости и ловкости добычи. Возникнув перед пламенем костра, он разверз пасть в рычании, потряс лапами, и стало слышно, как скрежещут огромные когти. Свирепые глаза горели вожделением при виде двух женщин и ребенка. Казалось, что шкура, тяжелыми складками спускаясь на грудь, велика ему; каждое движение обнаруживало его могучую силу; грозная стать выдавала привычку побеждать.

Он то прохаживался возле костра, то вставал и покачивался, ярясь и озираясь. Женщины и ребенок скрылись под навесом скалы, костер целиком заполнял проем каменной арки, и хотя хищник мог бы преодолеть его одним прыжком, сердце его почему-то билось тревожно, вселяя сомнение. Когда он приблизился к пещере, ему пришлось прикрыть веки от языков пламени, и страшный жар грозил обжечь ноздри.

Глаава поддерживала огонь, кидая в костер сухие ветки. Каждый раз, когда чудовище наступало, она отгоняла его горящим факелом. Тогда зверь рычал, ошеломленный нападением, обнажая острые клыки.

Одни звезды расцветали на небе, другие погружались во тьму, но упрямый медведь не отступал, и женщины с ужасом наблюдали, как тает груда смолистых веток, с таким трудом собранных в сумерках. Они старались расходовать их как можно экономнее, но огонь неизбежно должен был угаснуть прежде, чем Красная звезда достигнет горизонта. И тогда хищник раздробит зубами их истекающие кровью тела.

Время от времени Глаава потрясала копьем, но остерегалась метать его, понимая, что ей не поразить хищника в сердце, а рана лишь вызовет у него слепую ярость.

Хворост кончился; угасли последние огоньки костра, багровые угли потемнели, и зубы Амхао стучали от ужаса.

Глаава готовилась к решающей битве. Колоссальная фигура продвигалась вперед во мраке… Уже какое-то время справа от скал раздавались вой и вопли. Шум нарастал. Из темноты показалось какое-то крупное животное – оно скакало, прихрамывая, и медведь распознал в нем лошадь. Раны на ноге замедляли ее бег, и не успела она преодолеть и ста локтей, как откуда ни возьмись появились два больших волка, потом трое других, потом свора шакалов. С радостным рыком медведь бросился вперед. Лошадь в диком страхе остановилась: пятеро волков преграждали ей дорогу на восток, а скалы и медведь на давали отступить на запад.

Она взвилась на дыбы и кинулась к югу, за ней вперевалку, тяжелыми и стремительными шагами спешил медведь, за ним мчались разъяренные, не терявшие надежды волки; лошадь, окропляя след кровью, бежала все медленнее; ее раненая нога еле двигалась. А хищные звери вокруг стремились уничтожить эту испуганную жизнь…

Вскоре медведь подобрался к добыче так близко, что волки завыли от разочарования, а несчастное травоядное видело перед собой лишь оскаленные клыки, готовые растерзать. Еще недавно вокруг был простор, пьянящая саванна, где лошадь так долго спасалась от хищников благодаря чутью и быстрым ногам. Теперь это пространство между голодными зверями и застывшей отяжелевшей лошадью сокращалось; раздался предсмертный стон: медведь перегрыз ей горло; кровь брызнула, обагряя рыжую шерсть; самый смелый из волков напал сзади.

Темные глаза жертвы сделались странно задумчивы, образ просторов померк, и медведь, рыча, чтобы не подпускать страждущих, стал пожирать умирающую лошадь, упиваясь кровью: покидавшая ее жизнь словно волной переливалась в тело победителя. Вокруг волки, собаки, шакалы и гиена ждали, пока самый сильный оставит объедки их ненасытным гло́ткам.

Эта свирепая ночь заставила женщин быть еще осторожнее. Когда становилось небезопасно, они переворачивали каноэ вверх дном и прятались под ним. Это укрытие приводило в замешательство неповоротливые умы зверей. Между землей и краями каноэ оставались зазоры, и, высунув наружу дротик, удавалось кольнуть вынюхивающую морду или копающую лапу: раненные тайным невидимым врагом, звери в испуге отступали. Глаава и Амхао старались не задевать крупных хищников, чтобы не разозлить их.

Чаще всего на них пытались напасть волки, гиены, шакалы. Однажды появился тигр, несколько раз – лев; но долго не задерживались, то ли сомневаясь, то ли потому, что их влекла другая добыча. Часто беглянкам удавалось спастись от набегов зверей в зарослях среди колючек.

Чем дальше они уходили от племени, тем дольше отдыхали на привалах. Они делали колья на манер тзохов и окружали частоколом свое убежище. На островах они были почти в безопасности; иногда проскальзывали в расщелины скал, недоступные для крупных хищников, а если находили пустую пещеру, вход в которую было легко перегородить, то проводили там по несколько дней.

Целый лунный месяц прошел после их бегства, и женщины решили, что ушли достаточно далеко и могут позволить себе долгий отдых. Им нужна была плодородная, богатая добычей земля, убежище, защищенное от хищных зверей и метеоритов, и близость к реке. Они потратили на поиски несколько дней. Однажды утром они заметили трещину в гранитной скале на высоте четырех локтей – достаточно широкую, чтобы туда мог пролезть мужчина, большой волк или леопард. Скала была совершенно гладкой, поэтому большинство бескрылых зверей, даже пантера, не смогли бы добраться до трещины.

Глаава забралась на плечи сестры. Прежде чем пролезть внутрь, она осмотрелась, принюхалась, но ощутила только запах рукокрылых. Затем, согнувшись всем телом, она двинулась вперед. От свода сочился слабый свет, трещина расширялась в глубине и превращалась в пещеру, где одновременно могли укрыться несколько человек. Свет проникал через вертикальную расселину, которая протянулась до самой вершины скалы.

Глаава подожгла несколько сухих веток, огонь занялся, и она увидела, что свод возвышается на пять или шесть локтей: вполне пригодное убежище. Дочь Большой Скалы вылезла из пещеры и сказала сестре:

– Амхао и Глаава делают большой привал! Вход в пещеру высоко, волкам туда не допрыгнуть. Лев, тигр и медведь не пролезут. А от пантеры мы защитимся кольями и камнями.

Половину лунного месяца они жили в полной безопасности, словно под защитой воинов. Выходили из пещеры только днем, внимательно оглядевшись вокруг. Большие кошачьи спали. Сестрам не попадались следы ни медведя, ни человека.

В изобилии были флора и фауна. Когда женщины разжигали костер под расщелиной у входа в пещеру, дым не проникал внутрь. Ловкость и сноровка сестер росли с каждым днем; особенно остро чувствовала опасность Глаава, не уступая острым нюхом даже шакалам. Прижав ухо к земле, она могла услышать самые слабые звуки; острым глазом даже вдали различала кого угодно. Каждый день ее ловушки становились хитроумнее, как и оружие, которое мастерила Амхао. Глаава дерзко и уверенно орудовала острыми копьями, узловатой дубиной и гарпуном, и ее смелость воодушевляла Амхао. У них было в избытке мяса животных земных и водных, каштанов, буковых и разных других орехов, кореньев и грибов. Трава, сухие листья и шкуры убаюкивали их по вечерам. Амхао готовила одежду к зиме, и покой не омрачался ничем, кроме той особой тревоги, которая знакома только женщинами, даже если им ничто не угрожает.

Она скучала по Цаухму, из-за которого ей по обычаю сломали два зуба: он был грубым, но не свирепым, проявлял нежданную нежность и даже порой делился с ней смутными догадками о происхождении племени…

Эти воспоминания заставляли ее грустить; ностальгия по стране Большой Скалы воскрешала другие сцены. Пусть женщины в племени жили впроголодь, им перепадали лишь объедки после трапезы мужчин, все равно Амхао с тревожным сожалением вспоминала большие костры, на которых жарились сайгаки, антилопы, туры, горные бараны, дрофы или утки, вспоминала нескончаемую болтовню женщин и даже ту непосильную работу, которую приходилось выполнять после большой охоты.

Глаава о прежней жизни думала меньше. Перед ней приоткрылось будущее. Еще не созревший инстинкт продолжения рода увлекал ее к новой земле, пыл нескончаемых открытий гасил память о Большой Скале. И все же иногда она радовалась возвращению в прошлое, представляла родные пещеры. Длилось это недолго. Ненависть к старому Урму, ужас перед жертвоприношениями, страх, что ее зубы сломают для Кзахма, воняющего шакалом, наполняли ее гневом.

Как-то утром Глаава осматривала пирогу, спрятанную в зарослях, в ста локтях от реки. Вместе с Амхао они заделали трещины, смастерили новые весла и теперь могли бы добраться на ней до островов или на другой берег.

Это была длинная лодка, которая легко преодолевала течение, и Глаава как-то по-особому полюбила ее. Наверное, из-за того, что быстроходная пирога спасала беглянок от преследования и усталости, защищала от опасности и служила единственным убежищем, Глаава воспринимала ее как живое существо. И почти каждый день приходила проверить, цела ли пирога.

На выходе из зарослей Глаава остановилась убедиться в том, что поблизости не прячутся хищники. Она принюхалась, осмотрелась вокруг и прижалась ухом к стволу ясеня. Дерево дрожало от приближающихся шагов: она сразу поняла, что это не обычные звери или птицы. Шаги были тяжелыми, – видимо, шло двуногое существо, несущее тяжелый груз. Глаава сперва решила, что это Амхао с ребенком. Потом встревожилась: как могла Амхао оказаться у реки? Разве она не должна дожидаться возвращения сестры с охоты?

Глаава бесшумно выскользнула из зарослей. Лес кончался слева, там, где послышались шаги. Вдруг показалась Амхао: она шла поодаль от лесной опушки, откуда можно было незаметно наблюдать за саванной. Амхао заметила сестру, только когда подошла к ней вплотную.

– Почему Амхао не в пещере?

– Амхао искала Глааву.

Они посмотрели друг на друга. Кровь отлила от лица Амхао, губы побледнели – девушка явно была в страшном смятении.

– Амхао видела тзохов! – сказала она.

– Тзохов! – в ужасе повторила Глаава.

Амхао показала пять пальцев правой руки и указательный палец левой.

– Амхао узнала их?

– Там был Камр, сын Гиены, Уаро… Тохр…

– Они видели Амхао?

– Они были далеко и шли к скале… Но там было болото, и они скрылись в лесу. Тогда Амхао спустилась, обошла вокруг скалы и пошла через кусты.

– Амхао спрятала хворост?

– Да.

Глаава покачала головой и посмотрела вдаль.

– Мы должны плыть на остров и спрятаться там.

Вслед за Амхао она вернулась к пироге.

Они перенесли лодку на опушку. Трава была высокой, берег пустынным, а скала невидимой: только те, кто шел вдоль реки или находился на другом берегу, могли заметить женщин.

Они сели в каноэ, но отплыть от берега им не удавалось. Течение медленно сносило лодку, хотя женщины гребли изо всех сил.

Глаава пыталась понять, задержались ли тзохи возле скалы. Но и тогда они вряд ли заподозрили бы, что расселина ведет в обитаемую пещеру. Но зачем им укрытие утром? Пытаясь угадать, что они здесь делают, Глаава сомневалась, что соплеменники все еще пытаются поймать беглянок или что охота завела их так далеко. И вряд ли тзохи думают сюда переселяться, ибо живут они только на скалистых землях.

Воспоминания выскакивали одно за другим, словно кузнечики из травы: не была ли праматерь Глаавы и Амхао чужеземкой? Увидев, что пещеры разрушены и большинство женщин мертвы, тзохи, должно быть, захотели взять в плен женщин Зеленых Озер или Синей Реки.

Каноэ продолжало скользить по водной глади, и река стала настолько широкой, что уже не было видно противоположного берега. Затем показался остров – узкий, протяженный и густо поросший растительностью. Вздымались стволы вековых тополей и платанов; из тростника поднимались ивы со стволами толще бегемотов; вокруг трепещущих осин вились гигантские насекомые, в зарослях множилась коварная и вредоносная жизнь.

Отплывая от берега, Глаава долго осматривала равнину: ни одного двуногого видно не было. Женщины, налегая на весла, добрались до острова и причалили в бухте на безлесном мысу. Быстро высадились и притаились в кустах.

Ничто не выдавало присутствия других людей: лишь отвратительная морда бегемота, чешуя крокодила, панцирь черепахи, полет цапли или появление на берегу оленя, носорога, антилопы привлекали внимание женщин…

Внезапно Глаава вздрогнула: в поле зрения появились вертикальные силуэты! Поначалу неясные, они становились четче по мере продвижения, и беглянки узнавали людей из своего племени, среди которых Глаава первым разглядела Кзахма с его огромной, как у быка, головой.

– С ними женщины! – воскликнула Амхао.

Женщины следовали за первой группой воинов. Они принадлежали другому роду, их лица были не такими смуглыми, как у тзохов, а светлыми или рыжими волосами цвета осенних листьев они были похожи на Глааву.

– Они пришли с Зеленых Озер или Синей Реки, – сказала дочь Воокры, – и займут место тех, кого убила гора.

Темная ревность зашевелилась в Амхао, а Глаава, побывав в похожем положении, жалела пленниц, особенно тех, кто попадет в подчинение воняющему шакалом вождю.

Амхао побледнела как мел: среди мужчин, идущих впереди, она опять увидела Уаро, Тохра, других воинов и содрогнулась.

Вождь что-то сказал, и все остановились. Время от времени они смотрели на реку, задерживая взгляд на острове. В конце концов Кзахм, сын Черного Вепря, отдал приказ, и вперед вышли воины, несущие пироги. Две лодки были спущены на воду и направились к острову.

– Тзохи идут по нашим следам!

– Нет!.. Они хотят осмотреть остров и, возможно, разбить лагерь…

– Нужно бежать!

В Амхао проснулась душа рабыни, и, вздрогнув, она вспомнила законы Большой Скалы и месть Сокрытых жизней. Глаава заколебалась. Остров был достаточно большим, чтобы найти много глубоких укрытий, но тзохи обладали устрашающе острым нюхом, а беглянки могли легко выдать себя. И еще прежде это сделает каноэ в бухте.

– Амхао и Глаава убегут! – сказала она.

Бухта на оконечности острова была пока что скрыта от взора воинов. Глаава, а вслед за ней старшая сестра поползли к каноэ, быстро отчалили и поплыли вдоль берега, под раскидистыми белыми ивами. Если бы тзохи высадились в южной части острова, они бы увидели, как беглянки садятся в лодку. Но те остановились ближе к середине, где остров значительно расширялся, а дорогу вглубь преграждала густая, враждебная растительность.

Женщины достигли северной оконечности, тут река опять расширялась – необъятная водная гладь, кишащая алчными жизнями. Здесь лодка уже попадала в поле зрения тзохов, и, перестав грести, женщины думали о своих безжалостных соплеменниках, о страшных, неизведанных муках, о пламени, в котором будут биться в конвульсиях их тела.

Глаава скользила между трепещущих растений, где обитали холоднокровные чудища, – чешуя, надкрылья, всепожирающие пасти, коварные присоски и ядовитые зубы, черепахи, змеи, земноводные, многоножки-мириаподы, гигантские пауки, изумрудные жужелицы, склизкие черви, стаи москитов. Молодой, почти розовый бегемот разбегается и погружается в тину, крокодил высовывает из воды чешуйчатую пасть, тяжело переваливается жаба, а на верхушках деревьев блестят лазурно-рубиновые птицы. Она слушает, наблюдает сквозь лианы за каноэ, которые еще приближаются к острову, слышит голоса тех, кто уже высадился на берег. Но в саванне арьергард тзохов так и не появился. Если женщины повернут к другому берегу, то еще какое-то время будут невидимы.

– Амхао и Глаава должны бежать дальше! – говорит Глаава спутнице.

Они снова плывут по огромной реке, налево, где в десяти тысячах локтей от них русло делает поворот: если доберутся незамеченными, будут спасены. Они гребут изо всех сил, с каждым взмахом весел продвигаясь по просторам реки, и остров пока не обнаруживает присутствия человека в самой опасной точке, откуда открывается обзор. Поворот! Каноэ коснулось левого берега: еще тысяча локтей, пятьсот локтей, и вот их уже скрывает листва склонившихся ветвей. Потом, обессиленные, они вздыхают и глядят друг на друга с нежностью, рожденной из общего прошлого в страшные часы бегства…

Камр, сын Гиены, достигнув противоположной стороны острова, внимательно оглядывал водную гладь. Его тренированный глаз распознал страшную морду бегемота под плывучими ветвями, а вдали – продолговатый предмет, дрейфующий вдоль левого берега. Вскоре он разглядел пирогу и в ней две плохо различимые фигуры: еще не подозревая, что это женщины, он поднял тревогу.

Подбежало несколько человек, в том числе Кзахм Черный Вепрь, и они увидели, как лодка исчезла за поворотом реки. Как всегда, опасаясь западни, Кзахм приказал пуститься в погоню, запретив, однако, продолжать ее более четверти дня, и сразу же повернуть назад, если появятся другие каноэ или люди на берегу. Дюжина искусных воинов и умелых гребцов заполнила две пироги: Кзахм не сомневался, что они догонят таинственную лодку и если удастся, доставят неизвестных живыми.

Лодки уплыли, а вождь пребывал в беспокойстве: кто это – воины с Синей Реки или Зеленых Озер или просто случайные странники? В нем поднялась смутная тревога, но он постарался подавить ее: разве не он командовал сотней воинов, в то время как у племени Синей Реки было от силы шесть десятков мужчин?

Люди Зеленых Озер охотились небольшими группами на очень далеких территориях: собрать войско они могли бы только на случай войны. Но вот уже на протяжении двух поколений между людьми Большой Скалы и людьми Зеленых Озер не случалось ни одной войны. Поскольку вождь должен быть и очень храбрым, и очень осторожным, Черный Вепрь послал разведчиков обследовать оба берега реки.

Лодка Глаавы и Амхао продолжала спускаться по реке. Женщины очень устали и перестали грести, а течение здесь было медленным. Все выглядело спокойно. Ни на водных просторах, ни по берегам не видно было следов двуногих чудовищ. Но беглянки не чувствовали себя в безопасности: образ тзохов – неодолимая реальность – преследовал их. Ни Черный Вепрь, ни его воины не пощадят их, милости нельзя даже ждать от человека, с которым Амхао обессмертила их род, – если ее не предадут огню, дабы умилостивить гнев Сокрытых жизней, мужчина забьет ее дубиной или заколет копьем.

И все-таки, чем больше проходило времени, тем сильнее становилась надежда, несмотря на тревогу: они снова взялись за весла, и расстояние от острова начало увеличиваться.

Глаава испустила приглушенный крик, Амхао жалобно застонала; надежда угасла, отчаяние накрыло их, как тень черных тополей: у излучины реки показалась пирога.

Женщины поняли, что они столь же ничтожны, как жужжащие на берегу букашки, – и потрясенная Амхао выпустила из рук весла. Она сдалась и была готова уступить злосчастной судьбе, признав силу тзохов и Сокрытых жизней.

– Мы не сможем от них убежать! – застонала она. – Амхао должна умереть.

На мгновение Глаава склонила голову, чувствуя, как отказывают силы, но в ней еще не угасла энергия, в ней жили дерзость и упрямство бороться до конца, прежде чем уступить людям или обстоятельствам.

– Амхао и Глаава умрут, только если их поймают! – пробормотала она. – Но они не дадутся в руки…

– Смотри! – крикнула Амхао.

Теперь показалась вторая лодка.

– Разве мы не убежали от Урма, леопарда и медведя?

Она посмотрела на Амхао с нежной решимостью, и Амхао, пересилив себя, взялась за весла.

Это была тяжелая и неравная борьба; пироги преследователей, более быстрые и умело управляемые мускулистыми руками, сокращали расстояние: с каждым движением Глаава видела, как уменьшаются их шансы. В конце концов тзохи разглядели беглянок: поднялся яростный, оскорбительный и мстительный рокот.

– Тзохи узнали нас! – простонала Амхао.

Но теперь они получили передышку: берега сузились, течение стало быстрее, и их каноэ вновь вырвалось вперед. Но ненадолго – до тех пор, пока тзохи тоже не достигнут зоны ускорения.

Показались три разновеликих острова. Пирога женщин проскользнула между первым островом и левым берегом: в узком протоке вода неслась стремительно, и у Глаавы возникло ощущение победы, но затем река расширилась, левый берег стал ниже, в воде появились заросли камышей, водоросли и лотосы. Пришлось переместиться к правому берегу.

Возле островов пока никто не показался, но если Глаава сохраняла энергию, то силы Амхао на глазах истощались. Вновь показались пироги тзохов. Одна из них гналась за лодкой женщин, вторая двинулась вдоль левого берега, насколько позволяли заросли, чтобы отрезать им путь. Она плыла быстрее, чем первая, и благодаря этому маневру шла по диагонали, наперерез беглянкам.

Тогда Глаава повернула к правому берегу. Но обе они уже очень устали, Амхао совсем выбилась из сил. Надежд на спасение не оставалось: скоро все закончится. Стойко преодолев долгий путь, все испытания и опасности, теперь они вернулись в исходную точку и подвергнутся еще более страшным пыткам.

Тзохи знали, как совершать самоубийство; Глаава сказала спутнице:

– Амхао и Глаава еще могут добраться до берега, и там, если Амхао пожелает, обе они погибнут.

Амхао бросила долгий, полный тоски взгляд на берег реки, затем на своего ребенка, а Глаава продолжила:

– Если мы бросимся в реку, тзохи вытащат нас и пронзят копьями, а на суше наши руки нас защитят.

Глубинный инстинкт побуждал ее упорствовать, но если они проиграют, то лишь мгновенная смерть спасет от мучений.

Скалистый, поросший рыжеватым кустарником, изрезанный расщелинами берег круто поднимался над водой. Высаживаясь, Глаава опустила голову и заплакала. Любовь к жизни вспыхнула в девушке вместе с обрывочными воспоминаниями, затерянными в глубинах сознания, сладость, нежная, как утро в саванне, дивные истории трав, лесов, зверей страшных или свирепых, жутких или прекрасных… Лишь утром перед ними открылся простор, Глаава и Амхао вкусили радость свободного дыхания и опьянение движением.

Лодка ударилась о берег.

В трехстах локтях от них возникло первое каноэ тзохов; второе шло наперерез. Амхао тихо застонала и крепко прижала к себе ребенка. Она тоже любила жизнь, но иначе, чем сестра, – медленнее, инертнее, почти мечтательно, и все же невыразимо любила.

– Амхао выходит первой.

Покорно, со слезами в глазах, Амхао спрыгнула на берег. Глаава схватила топор и копья, в ней говорили и страх смерти, и боевой задор.

Она закричала:

– Тзохи – подлые трусливые твари!

В ответ понеслась брань, и один из воинов крикнул:

– Сокрытые жизни ждут дочерей Воокры на растерзание.

Понимая, что настали их последние минуты, Глаава мягко спросила сестру:

– Амхао готова?

Молодая женщина ответила дрожащим голосом:

– Амхао готова.

Первая лодка была уже в ста локтях от них. И вдруг загремел голос; над водой пронеслась стрела и вонзилась в горло тзоха; завыл волк, залаяли собаки.

Охваченные ужасом, люди Большой Скалы бросили весла, но вторая стрела поразила другого гребца в плечо, и снова раздался голос, громкий, как рев оленя.

Тзохи – храбрые воины, но законы лесов и саванн призывают быть осторожными: обе лодки отплыли подальше от невидимого врага.

Дрожа от страха и надежды, женщины озирались. Между скал высунулась голова – молодое лицо, растрепанные волосы – человек не был похож на воинов-тзохов.

Вдруг они увидели мальчика: он проскользнул сквозь трещины в гранитной скале и указал на вершину. Слова его были на незнакомом языке, но жесты красноречивы: там спрятались друзья.

Так же знаками он показал, что пирога должна двигаться дальше, вниз по течению; но, отчаянно жестикулируя, не смог объяснить почему.

При виде ребенка тзохи, казалось, хотели вернуться на берег, но передумали, услышав два громких крика, один – глубокий низкий, другой – высоким голосом.

– Дочери Воокры должны повиноваться! – сказала Глаава. – Мужчины, которые скрываются в скалах, – наши друзья!

Она не была полностью в этом уверена, но душой воина чувствовала, что надо выбрать сторону, и поэтому опять взялась за весла.

Каноэ пошло вниз по течению, а за ним, на расстоянии двух стрел, неслись каноэ тзохов.

Мальчик исчез, и не было никаких признаков присутствия других людей, кроме беглянок и тзохов, которые то и дело выкрикивали угрозы невидимому врагу. Воин, раненный в горло, лежал на дне каноэ, другой, со стрелой в плече, не мог унять кровь, хлеставшую из раны…

Страсть к жизни, яростная надежда прибавили сил Глааве и Амхао, и они отчаянно гребли вдоль обрывистого берега – он теперь превратился в высокий утес, изрезанный пещерами, где гнездились орлы, ночные хищные птицы и рукокрылые. Глааве открылось черное ущелье, где вода неслась со скоростью смерча, и зычный, нетерпеливый голос призвал двух женщин.

Тогда они увидели юношу, двух собак, волка и ребенка, которые мчались к ним вниз по склону. Амхао в испуге бросила весла, но Глааву это не взволновало. Ростом человек превосходил Кзахма и Черного Вепря, но был не таким коренастым и более подвижным. Молодое лицо, овальной формы голова, глаза цвета речной воды с отблесками нефрита.

Юноша быстро подал какие-то знаки и угрожающим жестом указал на тзохов; Глаава без колебаний причалила к берегу. В мгновение ока юноша, животные и ребенок разместились в их пироге. И тогда незнакомец сказал:

– Тзохи забрали у оугмаров их женщин! Хелгвор приведет воинов, и они уничтожат грабителей.

Он уже взялся за весла вместо Амхао – верное чутье подсказало ему, что она слабее и нерешительнее спутницы, и направил лодку навстречу несущимся в бездну водам.

Глааву оставили сомнения: воин с менее смуглым, чем у тзохов, лицом был похож на нее саму: почти такая же светлая кожа, быстрые ноги и руки, и нравился ей больше, чем мужчины ее племени. Она была полна решимости повиноваться и во всем помогать ему.

Течение подхватило каноэ и бросило его в пролив, где оно понеслось со скоростью конного всадника. Сначала преследователи не поняли маневра, но, приблизившись, увидели во тьме летящую вниз лодку беглянок и догадались, что незнакомца, который бежал с Глаавой и Амхао, сопровождали только ребенок и звери…

– Тзохи будут преследовать каноэ! – объявил широкоплечий воин.

Остальные, глядя на двух раненых, заколебались, и один спросил:

– Не спрятались ли среди камней другие воины?

Мужчины во второй пироге, шедшей вплотную за первой, услышали эти слова. Один из них, Камр, сын Гиены, усмехнулся:

– Если бы там были другие воины, Амхао и Глаава не обратились бы в бегство! Отступит ли дюжина тзохов перед одним мужчиной и двумя женщинами?

– Двое наших воинов ранены, и Кзахм приказал соблюдать осторожность.

Сын Гиены презрительно рассмеялся. По силе он не уступал Черному Вепрю и пытался исподтишка добиться главенства в племени.

– Разве Кзахм приказал нам быть трусами? Пусть двое воинов идут за Камром по берегу. Если там не окажется мужчин, тзохи будут преследовать Глааву и Амхао.

Его голос прозвучал повелительно, как у вождя, и тогда он почувствовал себя главным. Его каноэ причалило к берегу, куда он быстро высадился вместе с двумя спутниками. Они не обнаружили присутствия людей ни среди скал, ни в саванне, и большинство тзохов уже не сомневалось: если бы воины прятались в засаде, в них бы уже летели дротики и стрелы.

– Тзохи будут догонять каноэ!

Но рулевой первой пироги ослушался приказа:

– Кзахм разгневается и накажет Камра.

– Кзахм не станет карать шестерых воинов, преследующих одного врага. Мужчины Красного клана – не его рабы.

Воины во второй пироге принадлежали клану, известному неукротимой отвагой и духом бунтарства: Кзахм не посмел бы наказать их.

– Только женщины тратят время на пустую болтовню, – высокомерно заявил он. – Прекратите молоть языками; воины хотят сражаться!

Он яростно налег на весла и направил каноэ в бурный поток. Течение было настолько стремительным, что стало опасно увеличивать скорость; шестеро воинов старались держаться поодаль от скалистых берегов. Ритмичные бурные волны обрушивались на каноэ, но тзохи, привыкшие к сплавам по реке и ее коварству, не теряли самообладания. Тщетно пытался Камр обнаружить беглянок: Хелгвор вырвался далеко вперед.

Однако упорный воин не сдавался: на берегу все было спокойно, несмотря на то что враг, спрятавшись в скалах у воды, мог бы легко обстрелять пирогу дротиками и стрелами. Но Камр был уверен, что его ждет поединок только с одним бойцом.

Утесы постепенно спускались, превращаясь в непрерывную линию низких скал, затем почти ушли под воду, и река вновь раздалась вширь и стала огромной. Теперь они плыли по спокойной воде; на правом берегу виделась саванна, где недавно прошли похитители-тзохи, на левом – девственный лес. На глубокой воде, посреди реки, пирога была надежно защищена от любых неожиданностей, и Камр, торжествуя, вдыхал полной грудью воздух просторов, по-прежнему стараясь разглядеть присутствие беглецов. Но гладь гигантской реки оставалась пустынной.

Глава пятая

Хелгвор и женщины

Пока пирога лавировала между утесами, Хелгвор и Глаава были озабочены только тем, чтобы удержаться на плаву. Женщины кое-как заделали течь, но их лодка была не слишком надежной и менее устойчивой, чем каноэ преследователей. Временами бурное течение грозило перевернуть суденышко, и тогда гребцы пускали в ход все свое мастерство, чтобы удержать равновесие. И Глаава, и Хелгвор выросли у реки и прекрасно чувствовали себя на воде.

Управляя лодкой, они внимательно осматривались: позади не было видно ни единого каноэ, берег тоже казался безлюдным.

Постепенно берега разошлись, левый все удалялся и наконец полностью исчез из виду. Огромная река опять стала похожа на озеро.

Вряд ли тзохи высадились на суше; тогда им пришлось бы нести на руках каноэ, без него погоня невозможна – и это замедлило бы их движение. Но если враги решили плыть по широкому рукаву реки, то почему они так сильно отстали? Возможно, они отказались от попытки настичь беглецов или не могли решить, как быть дальше.

Теперь Хелгвор внимательнее разглядывал женщин: смуглое, как у всех тзохов, лицо Амхао, ее крупные лошадиные зубы, черные вороньи глаза: такая внешность претила людям Синей Реки. Зато Глаава необъяснимо походила на женщин оугмаров: удлиненное лицо, большие светлые глаза, львиная грива и гибкий торс.

Глядя на нее, воин почувствовал, что в груди его разливается сладостный пыл, как в те прекрасные утра, когда он бродил среди пробуждающейся природы.

И Глааве его большое, гибкое кошачье тело и свежее, как у ребенка, лицо нравились гораздо больше, чем массивные фигуры и смуглые лица тзохов.

Он попытался объяснить ей, перемежая слова и жесты, что тзохи похитили женщин племени оугмаров. Она понимала его, отдельные слова она слышала от праматери Зеленых Озер, чей язык походил на язык людей Синей Реки, ведь оба эти племени вели свой род от одного предка, и многие слова, особенно самые простые, звучали одинаково.

Она, в свою очередь, попыталась рассказать об их попытке спастись, о том, как тряслись горы и ей грозила смерть, об их бегстве в ночи.

Он понимал ее хуже, чем она его, и все же чувствовал, что их союз скреплен. По крайней мере, теперь он знал имена этих женщин, повторял их, сопровождая жестами; и они тоже знали его имя.

Он сказал:

– Глаава и Амхао станут женщинами оугмаров. Хелгвор спасет их.

Река продолжала нести пирогу, враг не появлялся. Однако Хелгвор стремился увеличить расстояние, и Глаава помогала ему с энергией, достойной восхищения.

Он спрашивал себя, не лучше ли сейчас высадиться на левом берегу и затеряться в лесу? Но каноэ, спасительное прибежище на воде, замедлит их продвижение по суше – его придется нести на руках.

Поэтому, раз им не грозила опасность, Хелгвор решил плыть и снова начал грести в тишине, воображая самые мрачные варианты развития событий. Каноэ понеслось вперед, преодолев еще тысячу локтей. Собаки, волк и Хьолг устроились на корме; Амхао, опасаясь, что звери могут напугать ее ребенка, перебралась с ним на нос. Хьолг, бдительный как настоящий воин, продолжал внимательно смотреть по сторонам. В ту минуту, когда они достигли изгиба реки, он издал возглас и, глядя вверх по течению, предупредил:

– Тзохи вернулись.

Хелгвор и Глаава, осторожно направляя лодку через водоворот, увидели вдалеке каноэ. Если бы мальчик не предупредил их, они могли бы принять вражескую лодку за огромную ящерицу или ствол дерева, плывущий по воде, но теперь они различали неясные силуэты, скорее всего, людей, и Хелгвор повторил, глядя на Глааву:

– Это тзохи!

Правда, каноэ беглецов, плывущее вдоль неровного изрезанного берега, должно было оставаться невидимым или едва заметным противнику.

Хелгвор подплыл еще ближе к берегу, чтобы преследователям было труднее разглядеть лодку среди растительности. Прежде чем скрыться за поворотом реки, он в последний раз обернулся. В поле зрения по-прежнему была только одна пирога тзохов: отстала вторая или вовсе отказалась от погони? Он пытался понять, хотя уже принял решение: в десяти тысячах локтей начинался кустарник, где в случае чего можно было устроить засаду. В лесу волк мог застигнуть тзохов врасплох; две менее крупные собаки могли бы испугать врага. Глаава, казалось, была готова к бою, а Хелгвор управлялся с луком лучше, чем самый искусный из оугмаров; ударом своей дубины он мог поразить человека насмерть.

Наконец каноэ обогнуло мыс, и, хотя Глаава продолжала энергично грести, в ней стали заметны признаки усталости – ведь она боролась за жизнь с самого утра. Хелгвор забрал у нее весла и отдал одно Хьолгу, а второе Амхао.

Им оставалось еще пять тысяч локтей до кустарника, когда вдали показались преследователи и расстояние между ними стало сокращаться. Мало того что другое каноэ было лучше построено, но еще и Хелгвор, которому помогали женщина и ребенок, не мог соревноваться с полудюжиной мускулистых гребцов. Он только мечтал добраться до зарослей кустарника. Чтобы успеть вовремя, достаточно было идти со скоростью вполовину меньшей, чем каноэ тзохов. Дистанция в две тысячи локтей, которую ему удавалось сохранять, надежно защищала их. Он был по-прежнему полон сил, его мастерство компенсировало неуклюжесть Амхао и слабость мальчика, но Амхао уставала и преимущество тзохов росло: если Глаава не сядет на весла, они не смогут вовремя добраться до зарослей.

– Глаава храбра как воин! – воскликнул Хелгвор с горящими от восхищения глазами.

Она поняла не его слова, а восторженный взгляд, и ее сердце наполнилось скрытым ликованием.

Дистанция между двумя каноэ сокращалась не быстро, и Хелгвор все же надеялся доплыть до кустарника раньше, чем возникнет настоящая угроза. В то же время он обратил внимание, что второе судно тзохов так и не появилось на горизонте.

Последние минуты были самыми мучительными: несмотря на всю свою отвагу, Глаава явно выбивалась из сил, и Хелгвор, напрягая все мускулы, с бешеной энергией пытался перебороть судьбу.

Наконец он издал торжествующий крик.

Кустарник был совсем рядом, а тзохи, отстав от них на триста локтей, не могли видеть, как пирога Хелгвора и Глаавы скользнула под нависшие ветви плакучей ивы в притоке реки. Это была небольшая река с двумя устьями. Хелгвор медленно повел лодку вверх по течению. Перед дельтой на левом берегу разлилось болото, поросшее высокими камышами.

Повернувшись к девушке, он сказал:

– Если у Глаавы нет сил, пусть Глаава больше не гребет.

Каноэ прошло болото и достигло бухточки, защищенной гигантскими ивами и огромными черными тополями. Хелгвор направил каноэ в гущу камышей и схватил свое оружие.

Все было спокойно – тзохи, должно быть, миновали приток, но стоило опасаться, что на обратном пути, не найдя их, они задумаются, где искать каноэ беглецов – в одном из двух притоков или в болоте. Но найти лодку в камышах смогут лишь случайно.

Юная Глаава с восхищением наблюдала за этим маневром, и ей хотелось смеяться, несмотря на грозящую опасность. Хелгвор уже вел спутниц через кустарник. Когда заросли становились слишком густыми, он уходил в сторону, иногда прокладывая дорогу топором. Вскоре стали попадаться высокие деревья, в тени которых не росли другие растения-паразиты, а затем беглецы увидели поляну, где лежали груды каменных глыб.

– Хелгвор, Хьолг, Глаава и Амхао останутся здесь.

Сын Хтраа выбрал место, защищенное валунами, где можно было укрыться от вражеских стрел. Затем он что-то приказал собакам и волку. Они знали слова человека, повелевающие им молчать, искать или сражаться: на сей раз он приказал им смотреть и молчать. Их прекрасное чутье улавливало все изменения вокруг; обоняние собак было не хуже волчьего, хотя волки отличаются более острым слухом.

Хелгвор расставил их по трем проходам между камнями и проверил оружие. У него были дубина, топор, лук, два копья и пять стрел. Вооружение женщин включало дубину, четыре копья, два топора и рогатину; у Хьолга был детский лук и дротик… Волк мог внушить врагу ужас; собаки, хотя и среднего размера, без колебаний бросались в бой.

Беглецы наспех перекусили вяленым мясом, затем Хелгвор и Хьолг собрали сучья и сухую траву и попытались сделать убежище еще более недоступным. Колючими ветвями они перекрывали выходы, оставляя лишь узкие щели, через которые могли проскользнуть животные: если какой-нибудь тзох попытается проникнуть внутрь, его легко оглушить дубиной. Несколько щелей между глыбами позволяли Хелгвору, Глааве, Амхао и Хьолгу наблюдать за тем, что происходит снаружи.

Несколько раз Хелгвор собирался двигаться дальше и уходить от погони, но Амхао была слишком утомлена; даже Глаава тщетно боролась с усталостью. Если бы тзохи заметили их, то настигли бы – и пришлось бы сражаться в невыгодной позиции. Защищенное каменной стеной укрытие хотя бы позволяло дать жесткий отпор. И женщины здесь могли восстановить силы для борьбы.

В глубине леса сгущались тени от крон деревьев, а солнце, опускаясь за вершины гор, становилось все больше. Глаава, Амхао и Хелгвор были молоды, и в них росла надежда: тзохи сбились со следа!

Самый быстроногий воин не успел бы пройти и десяти тысяч шагов, как небо затянулось тучами. Убежище казалось безопасным: беглецы могут провести там ночь.

Время от времени Хелгвор и Глаава обменивались жестами или словами. От повторений уже возникали очертания понятного обоим языка. Глаава была восприимчивее, чем оугмар: из глубин ее памяти все чаще всплывали слова, которые бормотал старейший Зеленых Озер, и благодаря воспоминаниям она лучше понимала то, что произносил Хелгвор.

Амхао не принимала участия в этой подготовке к дальнейшим беседам. Пассивная, ко всему безучастная, изможденная, занятая своим ребенком, она реагировала, только воспринимая энергию других. Ее малыш очаровал Хьолга, и его доброе лицо расплывалось в улыбке. Таким образом между ними рождался неосознанный навык общения, и ощущение непохожести постепенно исчезало даже у Амхао, которая, в отличие от сестры, чувствовала себя чужой этому опытному кочевнику.

За час до наступления сумерек собаки заволновались, а волк начал рыскать вокруг каменной ограды. Хотя Хелгвор, Глаава и Хьолг изо всех сил прислушивались, они различали только легкий шорох листвы или бесшумные движения зверей. Но собаки и волк не могли ошибаться: к ним приближался враг – то ли человек, то ли зверь. Глаза волка сверкнули, а собаки не отрываясь смотрели на хозяина.

Хелгвор тихонько присвистнул.

Это был приказ молчать. Без приказа оугмара его животные не лаяли и не выли, ни почуяв добычу, ни в опасности. Однако их возбуждение усиливалось; волк крался все осторожнее, собаки проскальзывали в узкие, оставленные для них щели, и возвращались, поджав уши.

– Это тигр, лев, медведь… или тзох! – заключил Хелгвор, осматривая свой лук, а Глаава крепко сжала дубину, решив оставить стрелы воину.

Хелгвор и Хьолг, прижав уши к земле, различили тихие шаги, которые нельзя было спутать с приближением какого-то зверя:

– Тзохи уже близко!

Амхао все поняла и задрожала от страха, а Хьолг рассмеялся, ибо не сомневался в непобедимости Хелгвора. Хотя Глаава была не слишком уверена в своих силах, мысль о том, что она будет сражаться бок о бок с человеком, который спас им жизнь, вселяла в нее мужество.

Шаги стихли; кочевник догадался, что враг прячется на краю поляны и внимательно наблюдает за каменной оградой. Те, кто скрывался за ней, были столь же невидимы, как и те, кто следил за ними снаружи; с обеих сторон царила полная тишина, однако чувствовалась одинаковая настороженность, сродни кошачьей.

Ближайшее дерево находилось на расстоянии полета стрелы, а вокруг их убежища росли только трава, папоротник, несколько редких невысоких кустов, за которыми не мог бы притаиться человек. Какое-то время тишина была настолько глубокой, что Хелгвору стало казаться, будто он ошибся, но поведение собак и волка не позволяло усомниться в близкой опасности. Они по-прежнему были страшно возбуждены – напряглись и смотрели на хозяина расширенными зрачками. С тех пор как оугмар распознал присутствие человека, он больше не разрешал животным выходить за ограду, и, привыкшие к засадам, они терпеливо ждали, хотя их ярость не утихала. Четверо беглецов замерли, каждый возле своей амбразуры, и Амхао была так же сосредоточена, как и остальные. В конце концов Хьолг, стоявший на западной стороне, подошел и осторожно коснулся плеча воина:

– Тзох на дереве!

Хелгвор медленно повернулся, взял лук: тзох взбирался на ясень, наполовину скрытый ветвями платана. Добравшись до середины ствола, он смог бы увидеть, что творится внутри ограждения. С такого расстояния ни одна стрела тзохов не смогла бы поразить скрывавшихся там беглецов, но у великих оугмаров были дальнобойные луки, а лук Хелгвора был самым мощным.

Пристально наблюдая за тзохом, взбирающимся на дерево, Хелгвор ждал, пока в просвете листвы покажется левое плечо и часть туловища, затем, умело рассчитав точку, где появится враг, он натянул тетиву, прицелился и выпустил стрелу. Он метил в грудь, но расстояние было слишком велико; стрела пронзила руку. С диким воплем тзох скатился по стволу и рухнул на землю, а его сообщники, поняв, что их разоблачили, в бешенстве завопили. Оугмар зычно издал боевой клич, а поскольку теперь больше не требовалось соблюдать молчание, Глаава и Хьолг тоже закричали, собаки вторили им лаем, а волк завыл голодным воем.

– Тзохи – трусливые стервятники! Их ждет погибель от топора, копья или дротика.

Вождь людей Большой Скалы усмехнулся:

– Тзохи забрали женщин у мужчин Синей Реки. Мужчины Синей Реки глупы, как овцы и слизни.

Крики утихли, возмущение улеглось, и снова повисла тяжелая, тревожная тишина. Хелгвор гадал, присоединились ли воины из второго каноэ к своим товарищам: судя по голосам, их было всего пятеро или шестеро, но многие могли просто молчать.

Красное пламя солнца, казалось, пожирало лес на западной стороне, а затем облака, яркие, как цветы, и пылающие, как огонь, словно создали новую вселенную – превосходящую по величине леса, озера, саванны и реки. Эта бесконечная жизнь умирала с каждым движением листьев; пепел сумерек обращал все в кровожадную ночь.

То был час, когда пугливые звери знают, что из нор выходят хищники. Угрожающе зазвучал хор свирепых голосов: зарычал лев, завыли волки, вопли шакалов вторили погребальному смеху гиен.

Когда свет угас и осталось лишь тусклое свечение звезд, любая часть поляны казалась зловещей. Чувства людей и зверей внутри гранитной ограды обострились, приспосабливаясь к мраку, а для тзохов убежище оугмара и женщин выглядело сплошной бесформенной массой. Все погрузилось в безмолвие, во всепоглощающую тишину, таящую западни. Хищники бродили с опаской, а тзохи размышляли о том, как им захватить врасплох великого кочевника. Они просчитали расстояние и знали, откуда лучше бросать дротики и острые камни, но такая атака бесполезна, пока осажденные под прикрытием каменных глыб.

Камр, самый плечистый из воинов, сказал:

– Тзохи должны наступать. Что толку ждать? Наверняка всю ночь напролет человек Реки и его звери будут готовы к бою. А Кзахм уже ждет нас на острове.

– Но как наступать? – спросил воин с лицом, покрытым шрамами.

– Ночь темная. Тзохи будут ползти в траве, а когда Камр подаст сигнал, мы все вместе вскочим на ноги.

– Допустим, – сказал воин. – Но у человека Реки есть непобедимый лук.

– Человек Реки не сможет прицелиться в безлунную ночь! Неужели пятеро тзохов испугались одного оугмара?

– Вэм не испугался, – с гордостью ответил воин со шрамами.

И пятеро мужчин поползли. Половину пути до извилистой стены укрытия папоротники и высокая трава скрывали приближение нападавших, но их учуяли собаки и волк. Хелгвор знал, что тзохи продвигаются вперед, он приложил ухо к земле и камням, но шорохи и звуки бродивших неподалеку зверей мешали.

С помощью кремня и марказита он запалил сухую траву в ложбине и, схватив две смолистые ветки, поджег их, затаившись за глыбой. Отблески огня вспыхнули возле каменной ограды и осветили поляну.

Хелгвор сказал:

– Когда тзохи покажутся в траве, Хьолг поднимет факелы, чтобы Хелгвор увидел врагов.

Возбужденные собаки просовывали острые морды в щели, волк рычал. Почти одновременно Хьолг, Хелгвор и Глаава заметили рябь в низкой траве.

Хьолг взял два факела и, взобравшись на камень внутри ограды, осветил поляну. Колыхание травы и папоротника выдало присутствие тзохов. Хелгвор натянул тетиву, стрела пронзила плечо одного из тзохов, за ней быстро последовала вторая, которая попала в ключицу. Мужчина с криком выронил из рук дубину, но у Хелгвора осталось всего две стрелы.

Тзохи, обнаруженные благодаря свету факелов и выстрелу великого кочевника, прижались к земле и пропали из виду.

Факелы давали слабый свет, но его было достаточно, чтобы пресечь любую неожиданность: врагу пришлось бы либо держать осаду, либо атаковать укрытие живой силой.

Не желая отступать, уже чувствуя свою вину в том, что двое его людей ранены, охваченный яростью и лютой ненавистью к Кзахму, оскорблений, а возможно, и наказания от которого он боялся, Камр решился на страшный риск.

– Тзохи пойдут в атаку и уничтожат человека Реки, – сказал он.

– Но два тзоха уже ранены здесь, еще двое лежат в каноэ Хоуа, – ответил человек со шрамами.

– Неужели тзохи разучились мстить за себя? – ухмыльнулся Камр. – Неужели они дрожат, как аисты перед орлом? Если человек Реки не умрет здесь вместе с женщинами, которые предали свой клан, то тзохи вернутся домой, как последние трусы, а женщины оугмара будут смеяться им в лицо! Человек Реки один, без подмоги… Я прикончу его ударом дубины!

Воины знали, что Камр, такой же неукротимый, как Черный Вепрь, ходил с топором на леопарда, а однажды в день большой охоты единолично убил льва.

– Пока Камр будет сражаться с человеком Реки, воины расправятся с женщинами и животными.

Он издал боевой клич, и четверо воинов разом выскочили из низкой травы. Просвистела стрела и ушла в землю, вторая задела левую руку одного из воинов, но не лишила его силы. Тзохи дошли до каменной стены и энергично взобрались на нее, подсаживая друг друга.

Хелгвор держал в руках копье, Глаава тоже приготовилась к бою. Воины почти одновременно появились на краю каменной стены.

Хьолг спешно погасил факелы; догоравшая сухая трава теперь давала лишь слабые отблески, и казалось, что в фиолетовой дымке человеческие фигуры расплываются, словно пар.

Хелгвор размахивал дубиной, Глаава орудовала копьем, а Хьолг метал камни. Один из нападавших пал под ударами оугмара, второму Глаава пронзила плечо, но он все равно спрыгнул со стены в укрытие, за ним Камр и еще один воин. Собаки вскочили; Глаава отчаянно сражалась; Хьолг помогал волку, который вцепился в шею врагу. Амхао сперва испугалась, а потом бросилась на помощь.

Камр и Хелгвор стояли лицом к лицу. Это были могучие военные машины, равные по росту, энергии и упорству, но несхожие по комплекции. Камр, с квадратной головой, с выпяченной, как у зверей, грудной клеткой, представлял племя тзохов, выходцев с вулканических земель, а Хелгвор, с его удлиненным лицом, плоской грудью и длинными ногами, был типичным представителем людей, живших у Синей Реки и Зеленых Озер… В обоих жила ненависть предков, которую подпитывали мрачные легенды, память праотцев и врожденные инстинкты.

Внутри укрытия, там, где было свободное пространство, два огромных воина топтались друг перед другом. Камр изрыгал оскорбления Хелгвору и его предкам; Хелгвор клялся, что оугмары отомстят. В левой руке каждый держал копье.

В темноте Хелгвор был виден четче, чем Камр, чье лицо сливалось с мраком ночи:

– Тзохи забрали твоих женщин! Они будут жить в наших пещерах… Они будут вынашивать новое поколение тзохов… Оугмары так же трепещут перед тзохами, как волки – перед львами.

Смысл этих слов был непонятен Хелгвору, но он догадался, что это оскорбления, и ответил:

– Тзохи, что трусливее гиен, не смеют смотреть в лицо воинам-оугмарам. Мы свернем им шеи и поразим прямо в сердце!

Камр метнул копье, но Хелгвор переломил его ударом дубины, тогда Камр с огромной силой опустил свою. Две дубины скрестились с такой мощью, что оугмар зашатался.

Испустив протяжный вопль, тзох попытался завершить атаку, но сын Хтраа бросил в него дротик, и Камр отскочил назад. Невидимый в темноте дротик ударил его в левое плечо, но только поранил кожу.

Мгновение они стояли лицом к лицу. Каждый стремился поразить противника первым. В темноте волк, собаки, Глаава, Хьолг и Амхао сражались с остальными тзохами.

Камр возобновил атаку, и вновь дубины сшиблись с такой силой, что выпали у обоих из рук.

– Человек Реки умрет! – прорычал Камр.

Он вскочил на ноги, обхватив Хелгвора руками. Из всех тзохов Камр был самым ловким в рукопашной схватке, когда тела сплетаются в огромный ком. Тут ему уступил бы даже сам Черный Вепрь, непобедимый в бою с дубиной или топором. Он схватил оугмара поперек тела, напряг медвежьи мускулы и с победным ревом поднял противника в воздух. Хелгвор вцепился Камру в горло, и оба они покатились по земле. Схватив Хелгвора поперек туловища и не отпуская его, Камр сперва брал верх в поединке. Но постепенно его дыхание становилось прерывистым, он начал хватать ртом воздух; нервы его сдали, и оугмар сумел столкнуть навалившегося на него противника, тот захрипел: хрящи его шеи были разорваны.

После короткой агонии огромное тело распласталось на земле.

Тогда Хелгвор провозгласил:

– Так умрут все тзохи, похитители женщин!

Он нашел свою дубину и ринулся на помощь Глааве и Амхао.

Амхао лежала на земле, сраженная бронзовым топором и копьем; Глаава и волк убили нападавшего, но девушка, истекая кровью, пала в бою с тзохом, который затем уложил на месте Хьолга. Оугмар прыгнул на него, как леопард… Это даже нельзя было назвать боем. Дважды падало оружие, наземь рухнул последний враг, и великий кочевник провозгласил под звездами свою победу.

Глава шестая

Боль и смерть

Хелгвор снова разжег огонь. В отблесках багрового пламени он увидел, что лицо, руки и грудь Глаавы все в крови; раненая Амхао казалась мертвой; Хьолг, оглушенный ударом дубины, начал приходить в себя. Одна из собак билась в агонии, другая зализывала раны, а волк вцепился зубами в копье, застрявшее у него между ребрами.

И тогда глубокая печаль омрачила гордость Хелгвора. Он один защитил их всех, без него погибли бы женщины, ребенок и животные, но ведь и его самого спасло их мужество.

Хелгвор вышел из укрытия, чтобы собрать листья и горькие растения, которые оугмары использовали для исцеления ран. Вернувшись, он увидел, что припухлость у Хьолга на темени, куда пришелся удар дубины, не кровоточит; взгляд мальчика оживился. При вспышках пламени и колебаниях теней он разглядел волка, трупы тзохов, безжизненно лежащую на земле Амхао, возможно уже мертвую. Вся алая от крови, Глаава смотрела на сестру неподвижным взором.

Измельчив травы и листья, Хелгвор стал накладывать их на раны – он видел, как это делали те, кто владел древними секретами врачевания. Затем, чтобы не привлекать хищников, он оттащил подальше от каменной изгороди труп собаки и тела тзохов, сняв с них одежды. Он отнес туда и мертвеца, брошенного на поляне, но человека, которого ранил в руку, так и не нашел.

Он почувствовал себя страшно усталым и безучастно смотрел на безжизненную Амхао, на почти потерявшую сознание Глааву и на оживавшего Хьолга. Волк и собака были готовы к новому бою.

– Хелгвор будет стоять на страже до середины ночи, – пробормотал он. – А потом наступит черед Хьолга…

Присев у костра, он вслушивался в тишину, а вокруг кипела незаметная, но ненасытная жизнь. То и дело слышались призывы, угрозы, крики, предвещающие любовное соитие или убийство, торжествующий клич и вопль агонии – рев оленя, лай шакала, вой волка, смех гиены, уханье филина, мяуканье пантеры.

Мелкие звери уже ползли к свежей, истекающей кровью добыче, которой не погнушались бы и хищники покрупнее.

Восходящая луна – половина медного диска, бледнеющего по краям, – залила поляну зыбким светом. Легкие дуновения ветра приносили умиротворяющие ароматы растений. Огромная летучая мышь раскачивалась на перепончатых крыльях; сова ринулась в гущу папоротника; явились две грязные гиены в бурых пятнах. Они растерянно оглядывались, выгнув спины, – им помог случай, поскольку тонким нюхом они не отличались.

Издавая жуткие звуки, похожие на смех, они тыкали носами еще совсем свежие трупы двуногих зверей, и зубами, такими же острыми, как у львов и тигров, вспарывали животы, чтобы добраться до мягких терпких внутренностей.

Отовсюду, чуя добычу, сбегались шакалы с блестящими и хитрыми глазами. Они двигались с опаской, грациозно и легко, навострив острые уши. Пожива была рядом и в изобилии, вечный голод возбуждал желания, но уже подоспели незваные гости – пятеро рычащих от жадности волков; скунс и дикий кот робко забились под папоротники, а на бесшумных крыльях с дерева спустилась огромная сова.

Услышав рев волков, гиены резко отпрянули от добычи, мрачные и озлобленные шакалы издали глухой вопль. Ненависть и голод ощетинивали их холки, разжигали яркий огонь в глазах, в красных разверзнутых пастях сверкали зубы; инстинкт жизни и смерти пробуждался и в пугливых шакалах, и в трусливых гиенах, и в осторожных волках.

Шакалы ощущали свою слабость – их было слишком мало, чтобы начинать битву; гиены знали, что могут раздробить кости волкам; волки в ярости оценивающе разглядывали добычу и, когда поняли, что им тоже что-то перепадет на этом пиру, издали дикий вой, изъявляя свои намерения, и завладели двумя трупами. Шакалы собрались вокруг тела, лежавшего в стороне от остальных, гиены, нацелившиеся на Камра, еще одного воина и собаку, поняли, что перемирие достигнуто, и продолжили терзать внутренности трупов.

И вот наконец треснули ветки – через кусты, сминая все на своем пути, пробирался кто-то огромный и свирепый, покрытый бурой шерстью, подвижный, но грузный, с плоской головой и огромными когтями. Он продвигался вперед, прервав пиршество. Все ощутили его силу и жестокий нрав. Увидев сборище хищников, он покачнулся на массивных лапах, сквозь густой мех блеснули маленькие глазки, а затем властным ревом он провозгласил свое могущество и волю. Перестав пожирать плоть, остальные звери завороженно смотрели на могучего незваного гостя. Даже те, кто никогда не встречался с ним, не отважились бы пренебречь угрозой.

Размерами он превышал тигра, уступая лишь мамонту и носорогу. Волки находились ближе, чем гиены, и он отогнал их. Протяжно воя, дрожа от гнева, возмущения и ярости, те отступили.

Медведь положил лапу на один из трупов, а волки, вернувшись, исподтишка утащили другой. Но, склонившись над добычей, огромный хищник этого не заметил: щека и плечо были уже съедены, но плоть была еще свежей и кровоточила; все было так, как если бы он сам расправился со своей жертвой. И тогда, успокоившись, он принялся за дело: вонзил клыки в бедро убитого и испытал сладость удовлетворения свирепого голода. Пока медведь поедал труп, в лесу появился новый хищник, чей грозный запах уже уловили волки и шакалы. Сперва показалась голова – небольшая, с двумя полосами оранжевой шерсти и желтыми глазами с сине-зелеными отблесками, мерцавшими, словно огромные звезды. Зверь зевнул, распахнув алую пасть, где кинжалами торчали клыки, и зарычал. Показалась широкая грудь, бока, испещренные темными полосами, лапы с острыми когтями, что могли бы сразить наповал лошадь. Все, кроме медведя, жившего в горах, поняли, кто перед ними, и оцепенели от ужаса.

Но не только серый медведь никогда не встречал тигра, тигр тоже на своем веку не встречал серого медведя. Только однажды ему на пути попался бурый медведь, но тот даже не осмелился взглянуть в сторону тигра, и достаточно было только показаться, чтобы бурый пустился наутек. Этот же с уверенностью победителя продолжал рвать на куски свою добычу. Ведь если все звери трепетали перед тигром ничуть не меньше, чем перед носорогом и мамонтом, то у серого медведя в горах не было достойных соперников.

Тигр зарычал во второй раз. И раз медведь был к нему ближе других, то был обязан уступить добычу. Его охватила та сокрушительная ярость, что буквально рвется из груди, и только тогда медведь догадался, что ему угрожают. Он оторвался от пиршества и повернул к тигру окровавленную морду. Его крошечные тусклые глазки терялись в густой шерсти и казались совсем жалкими в сравнении с огромными огненными зрачками врага. Но ростом медведь превосходил гигантскую кошку.

Поднявшись на толстые лапы, грузно переваливая массивное тело, хищник ответил на рев тигра утробным рычанием, и в его рычании, унаследованном от далеких гневливых предков, прозвучало такое бешенство, что согнулись папоротники. Но перед схваткой враги обнюхали друг друга, и оба поняли, насколько силен противник.

Все кошачьи осторожны: тигр отполз в сторону, чтобы напасть сбоку. Медведь не стал выжидать и ринулся вперед. Тигр выпустил когти, но не смог остановить огромную волосатую тушу, летевшую на него метеором. Зубы, когти и лапы сцепились, по шкурам полилась кровь.

Медведь повалил тигра, тот покатился по земле и сшиб медведя с ног, оба сплелись в огромный ком, откуда показывалась то морда, то когти, то раздавался хриплый рык. Тигру удалось вырваться; медведь попытался зацепить его снова, и они замерли друг перед другом, красные от потоков крови из многочисленных ран, полностью осознавая мощь противника. Возможно, они колебались, желая остановить поединок. Но боль, ненависть и жажда мести заставили их тела снова ринуться в бой.

Тигр рухнул, медведь вонзил зубы в его плоть, но и сам остался с прокушенной висящей лапой. Захрустели кости; тигр попытался прокусить врагу вторую лапу; медведь схватил его клыками за горло, продырявил насквозь и стал рвать на куски.

Когда гигантская кошка упала бездыханной, медведь, пошатываясь, поднялся, издал болезненный стон, но, обессилев от потери крови, рухнул на землю. Тогда зловеще и радостно завыли шакалы, волки и гиены, а из травы, кустов и соседнего леса потянулись слабосильные звери – пожиратели падали, следившие за поединком.

Все пришло в движение – зрачки, лапы, морды, вся скрытая, незатихающая жизнь, и вот уже грозный хищник, один лишь запах которого обращал в бегство, был обнюхан жадными ноздрями, искусан мелкими зубами и в свою очередь превратился в добычу.

Хелгвор угадывал сквозь кустарники и высокие папоротники появление гиен, волков, шакалов и мелких хищников. Ветерок одновременно доносил мирный аромат растений и зловонный запах зверей. Человек слышал рычание серого медведя и рев тигра, затем – долгая тишина, в которой вздохи перемежались тихим зовом или короткой жалобой.

Кто победил? Или оба ранены и отказались от борьбы? Хелгвор полагал, что кто-то из двоих остался возле стены и опасность будет угрожать им всю ночь и весь следующий день.

Случалось, его племя охотилось на больших кошек: как-то Хелгвор стрелой, топором и дубиной убил льва – но этого льва, с продырявленной грудью, растерзали за несколько часов. И если бы Хелгвор был в саванне один, его бы тоже сожрали дикие звери. Он все помнил. Чувствуя полное изнеможение, он боялся, что не сумеет достойно драться. Еще недолго волк рычал, а собака глубоко вдыхала воздух. Наконец они легли и заснули.

Глава седьмая

Наступление дня

Хелгвор еще спал, когда занялся день. Усевшись возле догоревшего костра, Хьолг задремал.

На деревьях и на земле царила радость. Всякий раз кажется, что ночь будет вечной, потому что вокруг рыщет смерть и слабые боятся оказаться во чреве сильного… И когда тьма побеждена, надежда не знает границ, птицы щебечут во все горло, славя спасительное солнце.

Хьолг осторожно коснулся руки Хелгвора. Тот рывком вскочил: как зверь, он всегда был настороже и уже держал в руках дубину.

– Глаза Хьолга устали видеть, а уши – слышать! – сказал ребенок.

– Хьолг может спать, – ответил воин.

Огромное солнце струило янтарный свет сквозь ветви деревьев: оно растопило туман, и ветерок разгонял его теперь по верхушкам деревьев. Бойня закончилась, от тзоха и тигра остались лишь кости, плоть исчезла, но медведь еще был жив и мог напасть в любую минуту.

Хелгвор вдыхал свежий, живительный воздух, его молодое тело ликовало от счастья, победа наполняла неиссякаемой силой. Взглянув на женщин и ребенка, он сперва решил, что Амхао мертва, но заметил, как ее грудь слегка вздымается и опускается. Глаава, ослабевшая от потери крови, дремала рядом.

Волк и собака, проснувшись от голода, обратили к Хелгвору доверчивые взоры: они получили свою порцию вяленого мяса, и, разведя костер, оугмар приготовил еду людям.

Волшебная энергия пищи усиливала радость жизни и тихую нежность в душе воина: эти женщины и дети, волк и собака, спасенные его отвагой и его руками, казались ему продолжением его самого.

Когда солнце разорвало дымку тумана, Хелгвор перелез через ограду и нашел скелет тзоха рядом с остовом тигра, который заканчивали обгладывать хищные звери; при виде воина серый медведь поднял голову, уже кишащую насекомыми. Глаза его заволокла пелена, зияющие раны гноились, его конец казался неизбежным.

Хелгвор остановился, чтобы посмотреть на него, и из пасти зверя, словно через силу, донесся угрожающий рык.

– Большой медведь теперь не будет охотиться! – сказал кочевник. – Он давно нагонял страх на лошадь, оленя, лося и даже зубра. Он убил тигра. Большой медведь почти так же силен, как мамонт… И большой медведь умрет!

В те времена мужчины уже любили обсуждать события, а оугмару особенно нравилось произносить слова вслух.

– Большой медведь умрет! – повторил охотник. – Его разорвут шакал, волк и гиена. Но его плоть полезна и человеку, у оугмара уже не хватает запасов, чтобы прокормить женщин и детей. Большой медведь отдаст ему свою плоть.

Мимо на расстоянии стрелы проскакала лань. Хелгвор неожиданно решил, что лучше оставить лань в живых, ведь она породит другую жизнь, и, вынув дротик, выбрал место, откуда мог поразить гиганта в самое сердце.

Дротик глубоко вошел в шкуру; медведь захрипел в агонии, но был так слаб, что даже не вздрогнул.

– Большой медведь страдал бы до заката! – продолжил сын Хтраа. – И может быть, волк и гиена сожрали бы его живьем.

Он закончил собирать на земле стрелы, брошенные вещи тзохов, пару дротиков и три бронзовых топора, затем вернулся к медведю, срезал две ляжки и несколько кусков мякоти. Шкура была красивой; возможно, он снял бы ее потом, если бы позволило время.

От жажды пересохло в горле, он поискал и нашел источник, напился и вернулся в укрытие. Было тихо; собака и волк снова заснули, но проснулась Глаава. Ее неглубокие раны больше не кровоточили, но, склонившись над Амхао, она в отчаянии причитала.

– Амхао не умрет! – сказал воин.

Глаава поняла его жест, и ее залитое кровью лицо озарилось улыбкой. Заметив, что руки почернели от запекшейся крови, она решила их помыть. К тому же ей хотелось пить, догадался Хелгвор и указал в сторону леса:

– Хелгвор нашел источник.

У них было три больших бурдюка из цельных шкур, один его собственный, два других он нашел у мертвых тзохов. Он жестом показал, что пойдет наполнить их водой, Глаава хотела отправиться с ним, но ее ноги еще плохо слушались.

– Хелгвор пойдет с Хьолгом.

Он взял с собой и животных.

Глаава утолила жажду, потом спряталась за большим камнем, вымыла руки, лицо и грудь. Тем временем Хелгвор поджарил мясо, и когда Глаава наелась, он с удовольствием стал разглядывать ее светлое лицо и глаза, в которых мерцали отблески рек.

– Почему она не похожа на тзохов? – спрашивал он себя.

Обернувшись к Амхао, он сравнивал ее крупную голову, тяжелое лицо и массивные челюсти с тонкими чертами младшей сестры. Непонятно почему, но они так же сильно разнились цветом кожи. У Амхао – цвета дубовой коры, тогда как у Глаавы – почти белая, как цветок катальпы[19]. Амхао была приземистой, сложением похожа на самку кабана; Глаава – гибкая, как молодая лань, высокая и подвижная…

– Амхао – дочь Скалы, а Глаава похожа на девушек Синей Реки и Зеленых Озер.

Гордый тем, что спас ее, и охваченный непостижимой нежностью, такой же эфемерной, как запах утра, он восхищался еще и тем, как она сражалась – с мужеством и мастерством истинного воина.

Тем временем Амхао проснулась от плача ребенка. Она узнала сестру, хотя еще не совсем пришла в себя.

– Амхао спасена! – повторяла Глаава. – Великий воин Реки уничтожил тех, кто хотел убить нас!

Молодая женщина слушала, но плохо понимала. Все кружилось и мелькало у нее в глазах, и она повторяла лишенным выражения голосом:

– Амхао спасена…

Жадно выпила воды, но не смогла проглотить ни кусочка мяса, и, пока Глаава мыла ей лицо, она снова заснула.

Хелгвор размышлял так, как должен размышлять воин: об опасности, врагах и зверях. Он не собирался преследовать противника, рассчитывая, что Глаава поведет его племя за собой и укажет дорогу, но что стало с шестым тзохом, если ни волк, ни собака не могли учуять его?

Он не мог уплыть на каноэ; местами течение было слишком бурным, даже если бы лодкой управляло сразу несколько человек, а один гребец в большом каноэ совершенно бессилен. Сможет ли тзох добраться до своих пешком? Путь достаточно долгий, особенно для раненого.

Оугмар обратился к ребенку:

– Слушай! Хелгвор с собакой и Хьолг с волком пойдут искать след раненого человека Скалы. Хелгвор уйдет не так далеко, как Хьолг, он должен следить за укрытием. Хьолг не будет сражаться, когда увидит тзоха, он вернется.

– Человек Скалы ранен, – сказал ребенок. – Наверное, волк сможет убить его.

– Хьолг не будет сражаться! – повторил приказ Хелгвор. – Хьолг останется невидимым. И вернется, когда зайдет солнце.

Ни один воин не умел лучше мальчика прятаться в траве, папоротниках или кустах.

– Хьолг спрячется, как лиса! – ответил тот.

И они пошли искать след. Время от времени Хелгвор возвращался к каменной ограде, а Хьолг совершал долгие вылазки в лес на разведку. Его необыкновенная память и умение ориентироваться помогали ему представить все обходные пути, какими мог уйти тзох.

Здесь прошло много крупных зверей, но след человека оставался неуловимым. Хьолг двинулся в сторону реки и болота, но далеко отклонялся то вправо, то влево.

Волк помогал: хотя мальчику он подчинялся не так беспрекословно, как Хелгвору, но рыскал по сторонам и возвращался.

Следы беглеца ребенок и зверь обнаружили почти одновременно. Много отпечатков осталось на сырой земле, в которой увязали ноги. Наверное, тзох думал, что ушел далеко от погони и даже не пытался скрыть следы.

Хьолг дал волку запомнить запах и возобновил погоню, соблюдая предельную осторожность. Зрачки его ястребиных глаз расширялись в темноте. Огромная гордость наполняла его душу воина.

Наконец он заметил тзоха: тот лежал на земле, ослабевший, изможденный и ожесточенный, его лихорадило от раны, он с тоской думал о поражении Камра и сообщников. Сокрытый во тьме, он был свидетелем схватки, а когда соплеменники потерпели поражение, ушел в лес.

Он почти не спал, резко просыпался, охваченный паникой: правая рука больше не слушалась, и, хотя бронзовый топор еще оставался при нем, воин превратился в беспомощное животное.

Утром у него кружилась голова, в ушах звенело: казалось, он слышит тайные угрозы – дурной знак, часто предвещающий смерть раненым воинам…

Шумело громче по мере того, как солнце нагревало ветви; Тзоум, сын Элафа, приложил к ране травы, но они не принесли облегчения: рана почернела и горела; рука пульсировала так же громко, как стучит в груди сердце.

Потом, лежа под платаном, он вдруг испугался, что остался один, вдали от пещер и воинов. Поражение угнетало Карма словно еще одна рана: его род угасал, и это причиняло почти физическую боль. Он вспоминал их победоносный поход, истребление стариков и детей – ведь прежде всего нужно уничтожать потомство врага, – снова видел, как они похищали женщин и ту, которая должна была достаться ему.

– Тзохи – самые сильные, – произнес он, чтобы придать себе мужества и потому, что гордился и дорожил своим родом.

Прячась в кустах, Хьолг вздрогнул: он узнал человека, который захватил в плен его мать и убил деда. Хьолг был так мал, что уже забыл о своем горе, но при виде тзоха воспоминания ожили во всей своей ужасающей ясности и привели мальчика в ярость.

Он размышлял:

– У тзоха нет копья… и больная рука. Хьолг и волк – намного сильнее.

У толстого и приземистого воина, коротконогого и длиннорукого, было тяжелое лицо: курчавые волосы закрывали низкий лоб и брови; глаза широко расставлены и тянулись к вискам, как у буйвола. По силе он, должно быть, мог сравниться с огромным кабаном.

Ребенок сдержал волка и решительно сказал себе:

– Хьолг не будет сражаться. Но тзох забрал мать Хьолга.

Волк учуял запах воина, ставший сильнее из-за раны, и вспомнил другого, кого задушил накануне. И вдруг вырвался из рук ребенка и стал красться к подножию дерева, возле которого лежал тзох. Волк двигался бесшумно, как ночные птицы, но спугнул зайца, и тот ринулся бежать со всех ног.

Тогда тзох обернулся, увидел волка и, взяв топор в левую руку, сел и гордо выпрямился:

– Тзоум убил десять волков. Волк трусит как косуля при виде топора тзоха. Тзоум смеется над волком!

Глаза волка светились; глаза Тзоума блестели от лихорадки. Человек лгал: ему было страшно.

Ему было страшно, потому что он лежал на чужой земле, потому что чужие голоса все громче звучали в его ушах, потому что Камр погиб, хотя был очень сильным, а волк вел себя странно.

– Тзоум принесет кровь в жертву Сокрытым жизням! – пообещал он.

Волк скользил вокруг человека. У него были мощная шея и великолепные острые зубы: он злобно скалился.

Тзоум взмахнул острым бронзовым топором:

– Тзоум убивал волков покрупнее, чем этот черный.

Прислонившись к стволу платана, он не заметил Хьолга, ужом ползущего к нему по земле.

Волк почувствовал слабость человека и, увидев приближение Хьолга, не двинулся с места, только глядел искоса.

Сын Элафа, уверенный, что испугал зверя, закричал еще громче:

– Тзоум может раздробить голову волка одним ударом топора…

Острая боль в бедре заставила его вздрогнуть; его поразило копье Хьолга. Раненый воин отвернулся от волка, и в ту же секунду тот прыгнул ему на шею.

Тут мальчик выдернул копье из ноги воина и ударил снова; тот рухнул, а зверь придушил его… Перед глазами Тзоума промелькнули скалы, пещеры, воины и женщины, и он погрузился во мрак агонии. Волк слизывал его теплую кровь.

Хьолг, вспомнив, что говорили и как вели себя воины, пронзительно выкрикнул:

– Хьолг и черный волк убили великого воина. Хьолг и волк – самые сильные!

Ребенок вернулся в укрытие с бронзовым топором и меховой набедренной повязкой тзоха и сказал:

– Хьолг не хотел сражаться. Но не смог удержать волка. Тзох забрал мать Хьолга. Хьолг дважды пронзил бедро тзоха, а черный волк задушил его.

– Это хорошо, – сказал Хелгвор, положив руку на голову мальчика. – Хьолг станет воином и даже вождем, когда придет время!

Безграничная радость наполнила душу ребенка.

Два дня спустя раны Глаавы затянулись – подсохли и не кровоточили. Ей было почти не больно, разве что по ночам, и она уже могла ходить, не чувствуя усталости. Амхао выздоравливала медленнее, однако молодость брала свое – она тоже возвращалась к жизни.

Между мужчиной и двумя женщинами уже зарождались соединявшие их привычки. Женщины восхищались его силой, могучим сложением и мужеством.

Следуя инстинкту предков, Амхао была полна покорности, готова подчиниться приказу того, в ком чувствовала хозяина. Глаава отличалась от сестры, как волчица от лани: в ней жил вольнолюбивый дух, тот самый, который вывел ее из смертоносных пещер, помог одолеть одиночество и сражаться как воин.

Восстав против несвободы, она держалась с Хелгвором как равная. Он восхищался ее отвагой, инстинктивно ощущал ее гордость и проявлял уважение. Кроме того, он смущался, общаясь с девушкой, и это чувство было так приятно, что он и не помышлял с ним бороться.

Они объединили свои знания и умения: Глаава лучше управлялась с иглой и могла шить; Хелгвор мастерил надежное оружие и мелкие орудия из камня, рога и кости.

Но оружия и без того хватало: копья, дубины, бронзовые топоры, луки и стрелы, доставшиеся от тзохов; Хелгвор наточил стрелы и лезвия.

Слова и жесты от повторения становились все понятнее.

Глаава осваивала язык оугмаров; в памяти всплывали почти забытые рассказы ее бабушки – они помогали понимать чужие слова. Хелгвор же почти не пытался вслушиваться в ненавистный ему язык тзохов.

Вскоре он узнал, что Амхао была предназначена для жертвоприношения, поэтому Глаава заставила ее бежать, что тзохи живут выше по течению реки, более чем в двух лунах пути от оугмаров.

После смерти матери у Глаавы остались лишь тяжелые воспоминания о прошлом, если не считать тех, что были связаны с Амхао; теперь она возненавидела тзохов еще сильнее, чем прежде, понимая, что если они попадут им в руки, те безжалостно расправятся с ними. Так ее судьба стала неразрывно связана с судьбой сына Хтраа.

В присутствии Глаавы кочевник испытывал совсем новые для себя ощущения. Юные оугмары получали право быть с женщиной позднее, чем тзохи, – начиная с возраста, установленного старейшинами. Дочерей строго оберегали и, чтобы получить достойное потомство, соединяли только с теми, кто решительно вел себя на охоте или в сражениях. Поэтому, хоть и предчувствуя любовь, Хелгвор оставался неискушенным.

Глаава знала об этом больше, ибо тзохи подчинялись грубым и чувственным инстинктам – но то, что ей было известно о союзе мужчины и женщины, наполняло ее ужасом. Вождь, или Урм, или кто-то из старейшин разбивал камнем четыре зуба девушки, верхние и нижние клыки, что означало: раз женщине суждено стать спутницей воина, она должна быть обезоружена. Затем воин выходил вперед и бил женщину по голове, и когда союз был освящен, та становилась его рабыней. Она работала на мужчину и детей; он мог избивать ее и даже убить, не понеся никакого наказания – ведь тот, кто должен был отомстить за нее, брат ее матери, получив выкуп, отказывался от всех прав на племянницу.

Эти обычаи наполняли Глааву ужасом. Она боялась того дня, когда ей предстояло вытерпеть мучения, того самого дня, когда ее отдадут Кзахму, зловонному Черному Вепрю, она также знала, сколько издевательств уже выпало на долю Амхао.

Обычаи оугмаров, казалось ей, должны походить на обычаи Людей Скалы. На самом деле нравы оугмаров не были такими жестокими. Племени было присуще больше снисхождения. Они не ломали зубы женщинам. Те, кто хотел обручиться с девочкой-подростком или вдовой, должны были получить разрешение матери и брата матери или того, кто стал преемником умершего дяди.

Затем юноша должен был отыскать девушку, преследуя ее, но, сперва выждав время, чтобы она успела пройти три тысячи локтей. Девушка в это время старалась остаться незамеченной, в зависимости от хитрости или намерений, в камышах, в кустах или на ветвях дерева. Воин искал ее и должен был найти в точно установленный срок. Если ему это не удавалось, то приходилось ждать новую луну, а затем повторить испытание. Правда, за это время мать или дядя могли подыскать невесте другого жениха. Если же воин находил ее с первого раза, часто при молчаливом соучастии девушки, то платил выкуп – оружием, блестящими камнями, звериными шкурами, а затем их брак заключался в присутствии старейшин и вождей.

Глаава не знала об этих обычаях. Ей нравилось проводить время с Хелгвором, она восхищалась его статью и лицом, но не могла представить себе, чтобы этот юноша из далекого племени стал бы ее спутником на всю жизнь. Да она и не желала иных отношений, кроме той неопределенной и нежной связи, которая возникла между ними.

А он вообще ни о чем не думал. У него замирало сердце, когда на него обращались большие глаза, в которых смешивались голубой цвет реки и рыжеватый – увядших листьев; он вздрагивал, когда густые волосы, вымытые водой из источника, касались его руки или плеча; ему нравились ее зубы, блестящие, как у молодого волка, ее упругая походка и стройная шея, но он не думал о будущем, опьяненный терпкими, как запахи, ощущениями.

Возможно, он был спокоен, потому что рядом не было других мужчин и в нем не пробуждалась ярость, ослепляющая оленей, лосей и птиц.

Иногда выпадали столь сладостные часы, что кочевник забывал о существующих в мире угрозах. Особенно по утрам, когда волны света разгоняли туман, необъятные и зыбкие сновидения окутывали огромные платаны, резные папоротники и журчащие текучие воды.

Теперь Глаава стала смыслом его жизни, страшной тайной, которая удивляла и волновала его. Напоминая себе, что она принадлежит чужому племени, он испытывал превосходство и думал, что она могла бы стать его рабыней, но стоило ему снова увидеть блеск ее рыжеватых глаз, он ощущал в себе удивительное для него самого смирение.

Скоро они нашли и каноэ женщин, и каноэ тзохов – то было больше и быстроходнее. На шестой день, когда к Амхао вернулись силы, беглецы покинули убежище за гранитной стеной.

Глава восьмая

Возвращение оугмаров

Хелгвор обнаружил на Красном полуострове несколько стариков и старух, несколько детей, спасшихся от резни, и несколько невинных девушек, которые вовремя ускользнули, спасаясь от тзохов. Он ждал возвращения воинов два дня, отдав свою хижину беглянкам, а себе пока строил новую.

Потом пришли воины. Они пригнали на зиму много лошадей, но выглядели бесконечно подавленными.

Акроун, главный вождь, по-прежнему мог драться, как леопард, но годы уже брали свое и серебрили ему виски. Суровость, смешанная с лукавством, светилась в его желтых глазах и читалась на его разукрашенном лице. Он был не таким высоким, как великан Хейгоун или даже Хелгвор, но его плечи напоминали глыбы, а мускулистая грудь походила на панцирь.

Он позвал Хелгвора и глухо спросил:

– Когда Акроун уходил, хижины были полны женщин и детей. Пятеро воинов охраняли Красный полуостров. Что стало с женщинами и куда делись воины?

Ему самому это было хорошо известно – он встретил старика Хагма в пяти тысячах локтей от лагеря.

Хелгвор тут же ответил:

– Женщины похищены, а воины мертвы!

Вождь вождей гневно взглянул на юношу:

– Они сражались?

– Да, они сражались.

– Что делал Хелгвор? Неужто не осмелился посмотреть врагам в лицо?

– В тот день Хелгвор ушел на разведку со своими собаками, волком и Хьолгом. Хелгвор встретил Людей Скал и вернулся. Тзохи уже были на полуострове. Хелгвор был один.

– Хелгвор один не сражался?

– Хелгвор сражался; он убил двух тзохов. Позже он убил еще четверых: двух ранил.

Воины обступили юношу. Хейгоун рассмеялся, но выражение лица у него было мрачное:

– Ни один из воинов не видел Хелгвора!

– Хьолг видел его!

Детский голосок произнес:

– Хелгвор убил шестерых Людей Скал, а Хьолг вместе с волком убил одного.

Ребенок смело вышел вперед и встал рядом с кочевником.

Тогда Иоук, брат Хелгвора, и Хтраа, который по обычаю оугмаров считался его отцом, хотя им не был, провозгласили:

– Хелгвор – настоящий воин!

– Слово ребенка легче ветра, – проворчал Хейгоун.

Оугмары считали Хейгоуна сильнейшим из сильнейших, и, если бы не Акроун, главным вождем стал бы он.

– Вот мои свидетели! – сказал Хелгвор.

Из мешка, сшитого из шкуры выдры, он вытащил семь иссохших человеческих рук, а Хьолг показал восьмую.

Тогда Акроун сказал:

– Хелгвор сражался.

– Откуда взялась седьмая рука? – спросил Хейгоун.

– Это рука тзоха, убитого беглянкой из страны Скал и волком, – с отвращением ответил Хелгвор.

Хейгоун заорал, размахивая копьем:

– Выходит, Хелгвор заключил союз с чужестранкой?

Между ними давно жила ненависть: Хейгоун не мог снести силу Хелгвора, которая росла с каждой луной. Когда он услышал, что юноша убил шестерых врагов, в нем вспыхнула чудовищная ярость.

Все отшатнулись от огромного копья; в волосах Хейгоуна отражались отблески факела; у него была львиная грудь, на руках перекатывались мышцы, ноги мощные, как стволы деревьев…

– Хелгвор заключил союз с теми, кто спасся бегством! – ответил юноша, делая шаг назад и держа наготове дубину. – Теперь Хелгвор знает, где живут Люди Скал, а беглянки поведут за собой оугмаров.

– Акроун хочет видеть этих женщин! – проворчал вождь.

– Этого хотят и все воины! – добавил Хейгоун.

– Хорошо!

При появлении женщин среди оугмаров раздался изумленный ропот… Взгляды не задерживались на крупном лице, удлиненных глазах и коренастой фигуре Амхао, а были устремлены только на Глааву.

Светлыми волосами, рыжеватыми глазами с нефритовым блеском, высоким гибким станом она напоминала самых красивых девушек Синей Реки.

И поскольку женщин здесь не осталось, она казалась еще желаннее.

Хейгоун обратил к ней похотливое лицо:

– Тзох достойна войти в хижину воина! – воскликнул он тоном, не терпящим возражений.

Она стояла перед ним, прямая и гордая, и на ее лице читалось презрение к Хейгоуну.

– Хейгоун – вождь! – продолжал тот.

И, привыкший к тому, что все его прихоти исполнялись, он заявил:

– Женщина тзохов будет женой вождя.

В груди Хелгвора вспыхнул гнев.

– Разве Хейгоун – повелитель кланов? Разве он заключил союз с девушкой?

Акроун слушал молча. Им владело одно желание – быть выше всех остальных и командовать ими, и поэтому он оставался почти равнодушным к этой ссоре. Если он и ненавидел Хейгоуна, то опасался его силы, жестокости и его многочисленных сторонников.

Все ожидали, что жезл вождя вождей перейдет к этому гиганту, когда Акроун состарится.

– Хелгвор даже не воин! – гремел голос Хейгоуна.

– Хелгвор смотрит Хейгоуну прямо в лицо… и будет сражаться копьем, луком и дротиком.

Скрестились копья, и Акроун пожелал смерти своему сопернику. Но, опасаясь поражения Хелгвора, он властно произнес:

– Ни один из мужчин с Синей Реки не получит новую женщину, пока не будут наказаны тзохи. До часа возмездия оугмары будут подобны шакалам или сайгакам. Тот, кто будет лучше всех сражаться, получит ту женщину, которую захочет.

Раздался ропот. Многие воины уже польстились на красоту пленницы, и ревность омрачила их сердца. Большинство из них хотело отвоевать своих жен и убить похитителей. Слова Акроуна нашли отклик в их душах, так что Хтраа имел право заключить:

– Вождь сказал правильно; оугмары будут повиноваться.

– Хелгвор бросил вызов Хейгоуну! – проревел великан.

– Племени нужны все воины! – с горечью сказал Акроун. – Если Хейгоун, Хелгвор или оба получат раны, тзохи станут сильнее!

– Хейгоун убьет Хелгвора после победы!

– Хелгвор убьет Хейгоуна!

Юноша выпрямился во весь свой рост – он был почти таким же высоким, как и противник, но Хейгоун шире в плечах, да и конечности у него массивнее. Многие воины не только удивились, но и восхищались смелостью и дерзостью сына Хтраа.

Глаава побледнела от гнева и ненависти, поняв, что Хейгоун возжелал ее.

Воины собирались в поход только на следующий день и провели остаток вечера, налаживая или затачивая оружие. Хелгвора мучила тревога: теперь он смутно осознавал, какой сладостной и свободной была его жизнь в укрытии, случайно оказавшемся на пути. Если бы в нем сейчас не говорили инстинкт продолжения рода и ненависть к тзохам, он мог бы помыслить о бегстве.

Глаава тоже пребывала в мрачном настроении, и когда на небосводе зажглись первые звезды, она почувствовала, как темнота угрожающе давит на нее.

Хейгоун был ей так же ненавистен, как и Кзахм, в ее сердце росла вражда к чужому племени, она даже затаила обиду на Хелгвора за то, что он взял ее с собой в логово этих людей.

Акроун позвал Хелгвора к себе в хижину и спросил:

– Приведет ли нас эта девушка в страну тзохов?

– Да, – ответил воин, – если ей никто не будет угрожать: Глаава не боится смерти. Она сражалась как воин и не склонит головы. Если вождь хочет, чтобы она была нашим проводником, нужно убрать с дороги Хейгоуна. Девушка будет слушаться только Хелгвора.

Вождь с беспокойством слушал, в душе соглашаясь с Хелгвором, но предвидел, что может возникнуть немало трудностей. Из-за случившейся катастрофы его власть зашаталась, и он чувствовал, что многие винят его, потому что он не был достаточно прозорлив. Воины стали перешептываться за его спиной…

Храбрый и рвущийся к власти Хейгоун, обладающий пусть и примитивной, но вполне действенной хитростью, вынуждал Акроуна постоянно быть начеку. И поскольку Хейгоун был ему полной противоположностью, да еще и потому, что противостояние длилось очень давно, вождь вождей не желал отдавать ему посох командующего.

– Как Хелгвор встретил женщин и сразился с тзохами? – спросил он.

Хелгвор рассказал о своих приключениях, о первой встрече с Людьми Скалы, о резне на Красном полуострове, о погоне, встрече с беглянками, схватке на берегу и в укрытии за гранитной стеной. Эти подвиги поразили Акроуна, ведь Хелгвор был моложе всех воинов, охотников на лошадей и бизонов. Однако его сноровка была хорошо известна: с детства виртуозно владея луком, он также с удивительной точностью метал копье. Его сила росла быстрее, чем его тело.

Акроун надеялся, что Хелгвор будет грозным противником для великана: а если он станет героем племени, то у вождя вождей вообще не будет соперников; юноша, почти подросток, не сможет командовать людьми.

Акроун больше не претендовал на физическое превосходство: с годами его мускулы ослабли и потеряли силу и упругость. Теперь по меньшей мере семеро воинов его племени могли бы одолеть его в бою: и поскольку он правил прозорливо и хитроумно, то в случившейся беде винил только самого себя.

Вот уже целых два поколения Люди Скалы не вторгались на их земли, и считалось, что они переселились далеко на восток. Но вождь не должен был забывать об их существовании!

– Дочь Скал, – сказал он, – днем не будет отходить ни на шаг от Хелгвора. Ночью она останется одна под охраной собак Акроуна: они подпустят к ней только вождя.

Сердце Хелгвора сжалось от острой боли, ибо он не доверял даже Акроуну.

Поутру Акроун пересчитал своих воинов. Их было пятьдесят восемь, все они умели не поддаваться усталости, владели топором, копьем, дубиной и дротиком.

– Людей Скал намного больше, – сказал Хелгвор. – На одного оугмара приходится три тзоха.

– В прошлом воины Зеленых Озер сражались на нашей стороне, – сказал вождь. – Но их племена находятся на расстоянии больше, чем одна луна.

– Мы должны застигнуть тзохов врасплох!

Акроун мрачно усмехнулся:

– Оугмары пройдут через леса на другом берегу. После десяти дней пути Верхняя река приведет их к Землям Солнца… и тогда они попытаются заключить союз с гвахами, Людьми Ночи.

– Так это же слабосильные шакалы, они едят своих мертвецов! – сурово возразил Хейгоун.

– Гвахи действуют быстро и умело устраивают засады, – заявил Хтраа. – Они друзья оугмаров вот уже шесть поколений. Хтраа охотился вместе с гвахами.

– Гаор тоже, – сказал один из воинов. – Они и впрямь поедают своих мертвецов, но умеют хранить верность друзьям.

Оугмары переплыли реку на девяти быстроходных каноэ. И хотя лес был очень густым, их предки еще в незапамятные времена проложили тропу – по ней часто ходили мамонты, бизоны и гигантские олени. Каждое каноэ поочередно несли четверо воинов. Продвигались они медленно, а когда поднялись на западные холмы, то увидели реку в верхней долине: течение было быстрым, река текла на юг.

Воины шли весь день, останавливаясь только для еды. Лес казался бесконечным, он поднимался до горизонта, куда сперва медленно, потом все быстрее садилось солнце. В сумерках, под защитой костров, оугмары были сильнее всех зверей, даже мамонтов и бизонов, сбивавшихся в стада.

Опасаться следовало лишь двуногих зверей, но в лесу водились только Люди Ночи, живущие в дуплах древних, как земля, деревьев.

Глааву поместили одну в центре лагеря. Воины бросали на нее свирепые и заинтересованные взгляды; Хейгоун пытался подойти ближе, но Акроун расставил Хтраа, еще нескольких воинов, ненавидевших великана, и бдительных собак охранять девушку.

Хейгоун сказал:

– Акроун не сумел защитить наших женщин! Похоже, что эту он тоже хочет отдать своим дружкам.

Он обернулся к Глааве: лицо его густо заросло волосами цвета затухающего костра.

Ее пронзили страх и ненависть, она горько сожалела о том, что последовала за Хелгвором на Красный полуостров. Ее насильно разлучили с Амхао, которая осталась в центре лагеря с уцелевшими женщинами и несколькими стариками. Сперва Глаава протестовала, потом уступила, понимая, что сопротивление только навредит Амхао.

Теперь она мечтала лишь о том, чтобы вновь отправиться в путь вместе с сестрой по безлюдным дорогам. Оугмары, такие же мерзкие, как тзохи, но совсем чужие, своими жестами, повадками, голосами, оружием внушали девушке глубокое отвращение.

Она, не колеблясь, направила бы Хелгвора в страну тзохов, но охотно обманула бы остальных, пустив их по ложному следу.

Хелгвор, искоса наблюдавший за девушкой в мерцающем свете костров, понял ее негодование и был удручен. Он не раз обращался к вождю с просьбой взять с собой Амхао: Хейгоун и его приспешники возражали, говоря, что она будет им помехой, если только не бросит ребенка.

– Хелгвор понесет ребенка! – сказал молодой кочевник.

– Хтраа тоже… и Иоук!

Хейгоун не желал ничего слушать, и Акроун отступился, безразличный к судьбе Амхао. Он не желал больше слушать Хелгвора, и тот не осмелился сказать, что Глаава будет мстить.

На следующий день они встретили первых Людей Ночи. У них были черные, как базальт, продолговатые лица, похожие на козлиные морды, заостренные уши, покрытые жесткой шерстью, беличьи глазки-бусинки, рот хоботком, тонкие конечности, впалые животы и маслянистая зловонная кожа. Волосы у них росли клочьями на голове, лице и груди, а верхняя губа была постоянно приподнята, обнажая хищные клыки. Оружием им служили колья и острые камни.

Вот уже два десятка лет Хтраа встречал их в лесу. Привыкнув к их языку, он сообщил им больше жестами, чем словами:

– Если гвахи пойдут с оугмарами, они получат вдоволь мяса и крови…

Старший из мужчин ответил:

– Для чего гвахи пойдут с оугмарами?

– Они помогут выследить тзохов. Разве не было такого времени, когда тзохи истребляли Людей Ночи? Гвахам достанутся останки врагов, ведь оугмары – самые сильные!

Несмотря на хитрость, гвахи отличались наивностью, завтрашний день казался им бесконечно далеким.

Они почуяли запах жареного мяса и, получив свою долю, съели ее, уже примкнув к кочевникам.

Иногда, движимые примером собратьев, к воинам присоединялись новые гвахи, вылезшие из дупла дерева или подлеска.

– Нам каждый день нужно будет свежее мясо, – сказал Хтраа Акроуну. – Если не хватит мяса, закончатся и гвахи.

Гвахи, неумелые охотники, с трудом разжигали огонь и не раз проходили через испытания голодом.

– Свежее мясо будет, – подтвердил Акроун, – звери в лесу не переведутся.

Он не столько надеялся на помощь гвахов в бою, сколько на то, что они будут преследовать тзохов и загонять их в засаду.

Через несколько дней собралось уже около пяти десятков гвахов. Несмотря на маленький рост, они были невероятно прожорливы и одинаково легко переносили как голод, так и чрезмерную сытость. Оугмарам приходилось беспрестанно охотиться на оленей, зубров, кабанов, ланей и сайгаков, чтобы удовлетворить жадных до еды союзников. А те, привыкнув к праздности, радовались обильной и легкой жизни, днем разбредались по лесу, а вечером алчно собирались у костров, вдыхая аромат жареного мяса и в блаженстве греясь у огня.

Запах их тел, похожий на секрет лисиц и скунсов, вызывал у Глаавы омерзение, но по прошествии нескольких вечеров воины принюхались и перестали обращать на него внимание.

Когда они достигли Верхней реки, каноэ на всех не хватило, и гвахи с помощью оугмаров построили несколько плотов. Они управляли ими искуснее, чем лодками, и не боялись воды – плавали и ныряли как выдры.

Верхняя река стремительно несла людей: за три дня они преодолели огромное расстояние и оказались возле Синей Реки, которая недавно вышла из берегов; ее воды достигли леса и омыли подножие холмов. Потребовалась четверть дня, чтобы добраться до твердой земли по противоположному, тоже затопленному берегу.

Наконец они высадились на твердой земле, но равнина здесь и там была залита водой, возникли целые озера, которые можно было пересечь только на каноэ и плотах.

Желая показать свою власть, Акроун сохранял суровое выражение лица.

Ближе к вечеру Хейгоун крикнул:

– Оугмары ползут как черви… Они никогда не достигнут страны тзохов.

Акроун грубо ответил:

– Наводнение наверняка задержало похитителей. Оугмары должны продолжить преследование.

Он послал за Хелгвором и спросил:

– Тзохи были дальше, чем мы, от верховья реки, когда Хелгвор повстречал беглянок?

– Тзохи были вниз по течению на день или два дальше.

– Тзохи уйдут от реки на твердую землю, – сказал Хейгоун. – Мы тоже должны покинуть берег.

– Еще рано! – возразил Акроун.

И он пристально посмотрел на Хейгоуна.

– Неужели Хейгоун забыл, что оугмары вышли на тропу войны?

– Хейгоун повинуется вождю! Но воины должны собраться и поговорить.

Лицо Акроуна стало бледным, как пепел.

Разговоры о собраниях воинов начинались, когда ослабевала власть вождя. Его ненависть разгоралась с новой силой, и он все сильнее желал смерти великана.

– Акроун соберет воинов, когда зажгутся костры.

– Если тзохи неподалеку, они заметят огни.

– Неужели Хейгоун глуп, как ребенок? Неужели он думает, что вождь не знает, что пламя должно быть скрыто от чужих взоров?

Вечером Акроун выбрал место, окруженное деревьями, чтобы разжечь костры. Более того, оугмар и гвах, разбивавшие лагерь, не обнаружили следов человека даже на таком расстоянии, где костры были бы незаметны и на голой равнине.

Когда поленья разгорелись, Акроун позвал мужчин.

– Пусть воины соберутся. Вождь хочет их выслушать.

Первыми явились сторонники Хейгоуна: их было две дюжины, и ни один из них не встречал осень больше тридцати раз.

Те, кто остался верен вождю, – либо из привязанности, либо из доверия, либо из страха или ненависти к Хейгоуну – собирались медленнее: их было полтора десятка, включая Хтраа, Иоука и Хелгвора.

Те, кто колебался с выбором, но был готов подчиниться сильнейшему, скрылись.

Акроун, с тревогой наблюдая за приспешниками недруга, с горечью вспоминал, как совсем недавно племя не раздумывая выполняло любые его прихоти. Тогда Хейгоун лишь покорно ждал, когда придет его время. Теперь вождь чувствовал в людях недоверие: в глубине души они винили его в потере женщин – даже не задаваясь вопросом, мог ли он предотвратить их похищение, они считали его ответственным.

Он встал; в янтарных глазах полыхнули красные отблески костра; волевое лицо оставалось бесстрастным. Он сказал:

– Вождь собрал воинов, чтобы воззвать к их мудрости и просить их совета. Дорога вдоль реки затоплена. Но это самый короткий путь. Идти нам по ней или отправиться в обход?.. Пусть воины поразмыслят над этим!

Хейгоун встал и расправил гигантские плечи. Выглядел он устрашающе: его огромные челюсти были сжаты, а когда он начал говорить, то осклабил зубы, как лев:

– Опыт вождя велик! – сказал он. – И воины подчинятся его приказу… И хотя дорога вдоль реки самая короткая, этот путь будет самым долгим. Тзохи не пошли по ней. Они отправились к твердой земле.

Огромной рукой он указал на запад. Его сторонники одобрительно закивали головами, что-то выкрикивая.

– На берегу плохая охота, – продолжал он. – Сегодня у гвахов будет недостаточно мяса. А гвахи следуют за оугмарами только ради пропитания. Звери убежали с берега на твердую землю. Неужели оугмары хотят, чтобы гвахи покинули их? Тогда их останется слишком мало, чтобы сражаться с тзохами!

Его сторонники выразили одобрение жестами и словами; те, кто не решался его поддержать, глядели испуганно, готовые подчиниться новой силе.

Когда поднялся Акроун, было видно, что в нем кипит гнев:

– Хейгоун – хитроумный воин! Но что ему известно о враге? А что известно оугмарам? Их следов мы так и не нашли! Мы должны выйти на след. Этого хочет Акроун. Семеро воинов вместе с гвахами и собаками будут искать следы на берегу. Все они будут охотиться и принесут мясо зверей. Так оугмары узнают правильный путь. Вождь все сказал. Воины будут повиноваться.

– Воины будут повиноваться! – выкрикнули одновременно Хтраа и Хелгвор.

И сторонники Акроуна, собрав все свое мужество, закричали:

– Воины будут повиноваться!

Тогда робкие души, ожидавшие развязки, вновь обрели доверие к вождю, а последователи Хейгоуна молчали в оцепенении.

Поняв, что его время еще не пришло, Сын Волка проворчал:

– Разве не Хейгоун станет командовать людьми, которые отправятся на поиски твердой земли?

Вождь кивнул, но тут воин засомневался: повернувшись к Глааве, он не спускал глаз с Хелгвора. Акроун все понял и, не желая разжигать ссору прежде, чем они победят тзохов, произнес:

– Хтраа будет командовать людьми, которые пойдут по берегу, а Хелгвор поведет его за собой.

Хелгвор в отчаянии посмотрел на Глааву; она стояла рядом с одной из женщин: лицо мрачное, в душе зреет глубокая обида.

На рассвете Хейгоун двинулся на сухие земли вместе с шестью воинами, гвахами и собаками. Хтраа с Хелгвором отправились к верховью реки: его отряд нес две пироги для переправы через воду. Узкие залитые пространства обходили, а иногда переходили вброд.

Хелгвора терзали грустные мысли: образ Глаавы томил его юное сердце, он не мог не думать о ней, она сопровождала каждый его поступок, каждое движение. Раньше его занимало только поражение тзохов. Сейчас он гораздо больше думал о завоевании Глаавы.

Хтраа, брат женщины, родившей Хелгвора, по обычаю племени считался его отцом. Он любил Хелгвора. Человек спокойного и невозмутимого нрава, покорный вождю, он ненавидел Хейгоуна. Хтраа был опытным воином, но почти лишен природного чутья, никогда не рвался в вожди, любил безделье. На охоте или в сражении он без особого рвения делал не больше необходимого. Он хладнокровно убивал зверей и был готов уничтожать тзохов. Точно так же, если бы приказал Акроун, он, не дрогнув, лишил бы жизни Хейгоуна и его сторонников, но предпочел бы действовать хитростью. Его не волновали ни смерть, ни страдания тех, кто был ему безразличен, но гибель Хелгвора или Иоука на много дней повергла бы его в печаль.

Иоук, брат Хелгвора, был похож на Хтраа. Более жизнестойкий, чем брат, он был способен сильнее ненавидеть. Он родился раньше Хелгвора, но покорно признал превосходящую силу и ловкость брата и даже гордился им. Иоук был из тех, для кого другие люди могут быть ярким продолжением их собственной жизни.

Первые несколько часов отряд продвигался с трудом. Шесть собак, волк, гвахи и воины искали, но не находили след.

Когда солнце пересекло первую четверть небосвода, Хтраа сказал:

– Если тзохи успели пройти здесь до потопа, они уже очень далеко впереди.

– Разве паводок не сильнее в верховье реки? – спросил Хелгвор.

Хтраа пожал плечами; его узкое лицо вновь обрело выражение полного безразличия. Они только что пересекли затопленный овраг и, обогнув камни, шли по суше. Гвахи почти бездействовали: они проголодались, наступило время привала. Хелгвор решил осмотреть равнину и взобрался на валун. В поле зрения появлялись и исчезали всевозможные звери: олень, сайгаки, лоси, стремительно проскакал табун лошадей, а под облаками проплывал журавлиный клин.

Собаки и оугмары тоже искали следы на земле, а собаки еще и принюхивались.

Наконец глаза Хелгвора загорелись: в овраге он заметил стадо зубров.

Он пробрался сквозь заросли, прополз в высокой траве и оказался на расстоянии полета стрелы от стада. Зубры паслись в лощине, покрытой свежей после паводка травой. Два огромных самца охраняли стадо и держались друг от друга на расстоянии – возможно, после неудачного поединка. Рыжеватая грива закрывала им плечи и падала на глаза. Ноги казались слишком тонкими для такого массивного тела; широко расставленные острые рога могли бы отбросить на пять локтей тигра, льва и серого медведя.

Стадо беспечно паслось неподалеку. Время от времени один из самцов поднимал огромную голову, принюхивался и оглядывал всю ширь окружающего пространства черными с фиолетовым отливом глазами.

Хелгвор подкрался ближе, натянул тетиву…

Один из зубров замычал; самки подняли меланхоличные морды: в воздухе витал враждебный запах человека. Некоторым он был уже знаком, и один самец, который несколько раз видел, как действует двуногий зверь-убийца, дал сигнал к отступлению.

Но стрела уже ударила его в грудь, острие пронзило сердце. Зубр в ярости ринулся на запах, а стадо бросилось бежать.

Хелгвор выпрямился. Он восхищался гигантским животным и знал, что тот защищает свое стадо, поэтому даже слегка сожалел о содеянном. Но оугмары, гвахи и даже звери ждали мясо, насыщающее их желудки.

В грудь зверя вонзилась вторая стрела, и Хелгвор сорвал висевший у него на боку дротик. Раненые зубры теряют чувство самосохранения; все, что их интересует в такой момент, – броситься на врага и уничтожить одним ударом рога. Так маленький камень пробуждает к жизни лавину.

Хелгвор метнул дротик, тот вонзился зубру в плечо; от боли и ярости он заревел как лев.

Когда с огромным зверем его разделял всего лишь локоть, Хелгвор бросился к зубру и взмахнул дубиной. Первый удар пришелся по шейным позвонкам, затем, отскочив от них, дубина переломила одну из передних ног. Теперь человек был сильнее. Зверь неловко кидался на Хелгвора, но тот с легкостью уклонялся от атак и говорил себе:

– Воинам и собакам нужно мясо большого зубра.

Так, сам того не сознавая, он восхищался огромным зверем и сожалел, что убил его. Ибо зубр умирал. Его огромные глаза затуманились; он больше не нападал, неподвижно застыв в агонии на пороге небытия…

Внезапно он задрожал, из глубины горла вырвался хриплый жалобный стон, и зубр повалился на землю, испустив дух.

Хелгвор призвал гвахов и оугмаров. Те ждали неподалеку, устремив жадные взоры на великолепную добычу. Гвахи как всегда беззвучно смеялись – точнее, скалились как собаки.

– Вот! Теперь у нас много мяса.

– Хелгвор – великий охотник! – сказал Хтраа, пока Иоук, мастер разжигать огонь, собирал хворост и травы.

Тут, заметив темное пятно среди травы, Хелгвор пригляделся к нему, и его сердце наполнилось радостью.

На этом месте совсем недавно тзохи стояли лагерем. Пепел еще не остыл, вокруг валялись кости и клочья меха.

Хелгвор, подозвав волка и собаку, пустил их обнюхать стоянку.

Иоук уже ловко развел огонь с помощью кремня, марказита и очень сухой травы, которую носил в кожаном мешке. Глаза гвахов блестели, как у рысей и шакалов.

Хтраа тихонько засмеялся.

– Ну вот, гвахи уже забыли про голод. Они будут следовать за воинами, как верные псы.

Хелгвор покачал головой и сказал:

– Мы нашли следы тзохов. Они разбили лагерь в овраге этой ночью.

Тугодум Хтраа, отличавшийся к тому же крайней осторожностью, спросил:

– Этой ночью, Хелгвор?

– Пусть Хтраа, опытнейший воин, сам пойдет и все осмотрит… – сказал юноша.

И Хтраа последовал за ним и придирчиво оглядел ночную стоянку тзохов.

Затем он сказал:

– У Хелгвора орлиный глаз и лисий нюх. Тзохи и впрямь стояли здесь лагерем. И это было в ночь перед нынешним днем.

Хелгвор радостно продолжал:

– Теперь, когда я услышал слова моего отца, в моей душе тоже воцарилась уверенность!..

Оугмар снял с зубра шкуру, и вот уже отданные на милость огня красные куски туши издавали волнующий аромат жареного мяса. Затем наступило ликование жизни, поглотившей смерть.

Хелгвор часто думал о тзохах, которых следовало уничтожить, но еще чаще думал о Глааве: он снова видел ее, мрачную и тревожную, у яркого костра; его сердце то излучало радость за пределы горизонта, то становилось тяжелее камня.

А еще он безмерно ненавидел огромного, как медведь, Хейгоуна.

Собака и волк пошли по следу. Чтобы не сбить их с пути, остальные люди и звери держались поодаль.

Тзохов и их пленниц было много, их следы долго оставались четкими, так что преследование не составляло труда. Почти две трети дня отряд безостановочно шел через огромные лужи, по степи и холмам. Потом появилась река – затопленные берега покрыты плодородной тиной… На другом берегу след терялся.

Страшный ливень помешал тзохам подняться по течению, им пришлось спуститься обратно к реке. Правда, по холмам еще можно было пройти, тогда как дальше, в саванне, долины полностью затопило.

Собаки взяли след и даже нашли окровавленный дротик, указывающий на недавнее присутствие похитителей.

Хтраа, Иоук и Хелгвор внимательно осмотрели его.

– Тзохи близко! – заключил Хтраа. – Кровь еще не почернела…

Он озабоченно покачал головой:

– Разве Хелгвор видел более сотни воинов-тзохов, прежде чем он встретил беглянок?

– Их было больше сотни, когда они напали на Красный полуостров, и больше сотни, когда Хелгвор пересчитал их в саванне.

– Тогда Хтраа будет осторожным и не позволит ни своим воинам, ни гвахам вступить в бой!

– Костер, пепел которого видел Хтраа, был слишком маленьким для сотни воинов!

– А что, если у них не хватило сухих дров?

– Хелгвор думает, что нужно и дальше идти по их следу.

– Иоук тоже так думает!

Сначала Хтраа молчал. Он был не робкого десятка, но избегал ненужных или несоразмерных действий:

– Если мы встретим всего пять десятков тзохов, – сказал он, – они все равно поборют нас. И наше племя больше не сможет вернуть своих женщин.

Хелгвор тоже помолчал. Он понимал, что стоит им напасть на верный след, как задача разведчиков будет выполнена. Им останется только присоединиться к Акроуну и подчиняться его приказам. Но думал, что отступать не нужно, – эти тзохи были небольшой частью вражеского войска, и если повезет, разведчики их настигнут.

– Так вот, – наконец произнес он. – Если Хтраа пойдет по следу от первого света до восхода солнца, дальше Хелгвор продолжит путь один, с собакой и волком…

– Хелгвор силен! – ответил Хтраа, мрачно усмехнувшись. – Но сможет ли Хелгвор сразиться один с сотней воинов?

– Хелгвор бегает быстрее, чем тзохи. Ни один враг его не догонит.

– Да, Хелгвор проворен, как олень. Но что, если тзохи окружат его?

– Нет, тзохи его не окружат.

– Хорошо, давайте снова пойдем по следу! – покорно согласился Хтраа.

Они шли еще два часа, а потом след стал таким свежим, что сомнений не оставалось: тзохи где-то совсем рядом.

Догадки превратились в уверенность, когда на влажной земле они увидели отпечатки ног. Некоторые настолько отчетливые, что Хтраа заметил:

– Вот тяжелые шаги тзохов, а это легкая поступь наших женщин.

Внезапный гнев охватил этого обычно спокойного человека, и он сжал кулаки.

Хелгвор, пытаясь точнее прочитать следы, прошел еще вперед и вернулся.

– Тзохов не больше, чем пальцев трех рук! – сообщил он.

– Но гвахов и оугмаров, даже вместе, все равно меньше, чем тзохов! Гвахи слабые, и оружие у них плохое.

– Волк Хелгвора будет сражаться вместе с нами, а собаки не дадут уйти отступающему врагу.

Хтраа молчал, не зная, на что решиться.

– Наши стрелы летят дальше, чем стрелы тзохов, – сказал юноша. – Воины, которые плохо целятся, отдадут свои стрелы Хелгвору.

– Да, у Хелгвора глаз ястреба, – подтвердил Хтраа.

– Хелгвор пойдет первым. Он убьет несколько тзохов, а остальные бросятся за ним в погоню. Тогда Хтраа и его воины заманят их в засаду.

Хтраа все еще колебался. Но вмешался Иоук:

– Там наши женщины! – воскликнул он, и его глаза полыхнули гневом.

Тогда Хтраа вновь рассвирепел и в его голосе зазвучали раскаты грома:

– Пусть Хелгвор ведет нас! Когда оугмары окажутся рядом с тзохами, они устроят засаду.

Отряд выступил в путь, возглавляли его Хелгвор и Иоук.

След сперва затерялся, а затем показался вновь. Горизонт заслонял длинный невысокий холм. Они медленно поднялись на него и обнаружили недалеко от вершины скалистую впадину, защищенную колючим кустарником.

– Пусть Хтраа ждет своего сына здесь, – сказал Хелгвор. – Тзохи совсем рядом.

Он осторожно поднялся на самую вершину. Ее венчало узкое гранитное плато, на котором росла жесткая густая трава, редкие деревья, кустарник, изредка попадались каменные глыбы.

Вдруг собака забеспокоилась, ей вторил волк, но ни тот ни другой не выдали своего присутствия; они бесшумно крались между камнями.

Их остановил легкий свист. Хелгвор подошел к краю плато, лег на землю и пополз. Учащенное дыхание выдало его волнение: у подножия холма тзохи, путь которым преградило наводнение, разжигали костры. Пленницы сидели на корточках и выглядели изможденными.

Всего он насчитал около трех десятков воинов, большинство из них выглядели не менее усталыми, чем женщины, и почти все молодые, словно созданные для боя. Рядом с этими коренастыми телами, этими могучими плечами гвахи выглядели почти детьми; сразиться с тзохами могли только крепкие и сильные оугмары.

Тем временем Хелгвор определил, что лагерь тзохов, защищенный от прямого нападения, может быть атакован с фланга и стать мишенью для стрел.

Он покосился на большой лук, висевший у него на плече. В запасе было пять стрел с нефритовыми наконечниками; он знал, что сумеет поразить цель с такого расстояния, зато тзохи ответить ему не смогут.

В нем уже взыграл боевой дух. Он вернулся на другую сторону холма, где его ждал Хтраа, и сказал:

– Если у Хелгвора будет много стрел, он сможет убить много тзохов. Остальных уничтожат воины и гвахи.

Он рассказал, что увидел в лагере тзохов, вынужденных прервать свой путь из-за наводнения.

– Хтраа сам хочет посмотреть! – заявил вождь.

А тем временем он раздобыл дюжину стрел для Хелгвора.

Воины вместе поднялись на вершину, и Хтраа, пересчитав тзохов, не без грусти уступил первенство сыну:

– Хтраа и его воины будут ждать среди скал.

Он вернулся в лагерь, а Хелгвор стал очень медленно спускаться по противоположному склону, приказав волку и собаке ждать его, и они не хуже людей поняли желание хозяина.

Это был великий день в жизни Хелгвора. Время от времени его сердце начинало учащенно биться, а в сознании вспыхивали проблески надежды.

По мере приближения к лагерю авантюра выглядела все более опасной: лица и тела тзохов словно возникали перед глазами; теперь он четко различал огромные, будто закопченные лица, каменные челюсти и хищные, как у шакалов, глаза. Если им удастся окружить Хелгвора, он неминуемо погибнет, и он с горечью осознавал это.

И хотя он считал себя более ловким, чем тзохи, сомнения, как коварные звери, настигали его; ведь среди врагов было столько молодых воинов и, возможно, кто-то из них, как и он сам, мог бегать со скоростью оленя и прытью леопарда. Если его ранят, он окажется в их руках. Если он повредит ногу, смерть неизбежна.

Эти мысли обретали форму и вызывали беспорядочные, неясные ощущения, но не влияли на зоркость его глаз и не умаляли мужества. Умело прячась за деревьями, камнями и среди трав, он подкрался к врагам на расстояние двух полетов стрелы. Земля была покрыта серебристыми лишайниками и нефритового цвета мхами, сквозь которые проглядывал красный остов скалы. Еще шаг – и тзохи заметят Хелгвора. На мгновение он почувствовал страх; его сила казалась ничтожной перед умноженной силой врага; желание жить трепетало в нем, как листья на ветру. И, вспомнив о Глааве, он почувствовал слабость. Сияющие глаза и копна рыжеватых волос показались ему самой большой земной радостью. Но смятение длилось недолго. Настал тот день, когда, одержав победу, он превратится в грозного воина. Если он отступит, Глаава будет презирать его и он не посмеет вернуться к своему племени.

Внезапно он поднялся во весь свой огромный рост.

Сначала его заметил один тзох, потом другой, и все квадратные головы поочередно повернулись в его сторону. Их изумление было так велико, что они не издали ни звука, только смотрели на одного-единственного воина и пытались разглядеть его сообщников. Но их не было. Человек приближался к ним большими шагами, словно собираясь в одиночку напасть на лагерь.

И тут многие одновременно узнали его – это он спас сбежавших сестер. Камр вместе с пятью воинами отправились за ним в погоню, но никто не вернулся.

Уверенные, что нападающих много, и привыкшие к сражениям, они выкрикивали боевой клич. Оугмар ответил:

– Хелгвор убил двух тзохов, а потом еще четверых в лодке! Хелгвор убил вождя с широкими плечами. Всех похитителей ждет конец!

Женщины, полные страха и надежды, молча слушали этот звучный голос. Воспоминания о Красном полуострове пьянили и волновали их юные души.

Хелгвор шагал вперед и, оказавшись в пределах досягаемости стрелы, натянул тетиву лука. Стрела оцарапала плечо одного из воинов, и тзохи закричали. Две другие стрелы точно поразили цель: одна пробила грудь воина, другая вонзилась в живот. Тзохи тоже начали стрелять, но их луки были не такими мощными, поэтому стрелы, долетая до кочевника, уже теряли силу. Еще трижды натягивалась и ослаблялась тетива большого лука: еще два врага получили глубокие раны.

Разъяренные тзохи бросились наконец на дерзкого оугмара. Тот отступил, но, убегая, успел ранить еще двоих. Остальные помчались за ним, кроме шестерых человек, охранявших пленниц.

У Хелгвора осталось всего три стрелы. Он берег их для последней битвы и убегал, вынудив преследователей рассредоточиться. Трое, проворнее остальных, вырвались вперед, когда оугмар достиг вершины холма. Эти были подростки, не отличавшиеся силой: в этом возрасте ноги уже быстрые, а руки еще слабоваты. Подростки держались вместе, вооруженные бронзовыми топорами и дротиками.

Внезапно Хелгвор исчез из виду, и, опасаясь засады, они замедлили бег. Какой-то шорох заставил их обернуться. Оугмар возник позади них, меж двумя гранитными глыбами, и просвистевший дротик сразил ближнего к нему тзоха. Тзохи в ответ метнули свои дротики и ранили Хелгвора в голову, но ударом дубины он раздробил череп одному из молодых воинов, а острием дротика пронзил горло другому.

Атака была настолько стремительной, что остальные преследователи даже не успели подбежать на расстояние полета стрелы, а Хелгвор уже мчался дальше, к противоположному склону холма.

Он громко закричал, и его голос разнесся эхом по лагерю оугмаров:

– Хелгвор поразил девять тзохов. Пусть воины готовятся к бою!

Скоро ему стало трудно бежать. Он приложил ладонь к ране на голове, а потом высоко поднял руку, всю красную от крови, чтобы ее увидели Люди Скалы. Затем, притворившись, что теряет силы, пошатнулся. Уверенные в его слабости, самые отчаянные осмелились вырваться вперед. Хелгвор зашатался сильнее…

– Пусть наши воины наступают! – крикнул он.

Он был уже очень близко к засаде и стремительно, как леопард, бросился на ближайшего тзоха и уложил его на месте. Другой, бежавший большими прыжками, остановился, но слишком поздно: огромная дубина раздробила ему позвонки.

В то же время из укрытия оугмаров и гвахов полетели стрелы, камни и дротики. Собаки залаяли, мужчины зарычали как волки; показались шесть высоких воинов, за ними другие – с черными лицами и острыми ушами – проскользнули в траве, собаки бешено скакали вокруг.

Началась паника. Тзохи решили, что на них напал целый клан, и большинство, воображая зловещую расправу, бросились врассыпную; всего шесть или семь воинов остались сражаться с врагом. Они убили двух гвахов, одного оугмара, но огромные дубины ломали им кости, а дротики протыкали животы… Когда с ними было покончено, Люди Синей Реки и животные стали преследовать убегавших. Настигнутые даже не сопротивлялись: копье гваха, дубина, топор или дротик оугмаров обрывали неспособные бороться жизни.

Когда победители, более проворные, чем коротконогие тзохи, достигли лагеря, где находились женщины, врагов уже почти не осталось. Охранники, никудышные бойцы, разбежались сами. Тем, кого удалось поймать, перерезали горло.

День близился к концу. Красное солнце, наполовину скрытое облаками, опускалось за реку. Почти все тзохи были мертвы.

Хтраа, преисполненный восхищения и восторга, воскликнул:

– Хелгвор, сын Хтраа – великий воин. Сильный, как мамонт, и быстрый, как тигр. А Хейгоун – всего-навсего волк.

Воины-оугмары вторили ему:

– Хелгвор, сын Хтраа, – великий воин!

Женщины, радуясь освобождению, кричали вместе с мужчинами. Они видели, как появился Хелгвор и пали первые тзохи. Гвахи тоже завывали, но сидя на корточках возле трупов, рядом с собаками и волком – они жадно пили теплую кровь.

Облака полнились миражами, как все бесчисленные облака, сменявшиеся на протяжении тысячелетий. На бренную землю спускался ослепительный вечер; ласковый ветерок бежал по воде, и, когда зажглись костры, радость жизни согрела сердца тех, кто совсем недавно уничтожал ее.

Хелгвор познал гордость, присущую грозному воину, но был готов покориться далекому огню, ненадежному видению, томясь в страшном и сладком нетерпении.

Глава девятая

Глаава в ночи

Когда Хелгвор скрылся за холмами, Глааву обуял ужас. Она растерянно смотрела на людей из неведомого ей племени: один их вид был ей невыносим.

Однако Акроун приказал воинам не приближаться к чужестранке. Она сидела в центре лагеря, и направленные на нее двусмысленные взгляды мужчин страшно ее раздражали. Она была совершенно одна, поэтому ей почти не грозила опасность, и защиты Акроуна было достаточно: все воины, лишившись своих женщин, превратились в соперников.

День тянулся уныло и бессмысленно. Страшная скука одолела людей, многих сморил сон. Акроун вглядывался в горизонт или посылал воинов на разведку, запретив уходить далеко за холмы. Вскоре они возвращались, так ничего и не увидев.

Акроун ждал и посылал новых разведчиков. Лагерь охраняли шесть дозорных, расставленных по всему периметру и сменявших друг друга: сюрпризов не ожидалось.

Вождь пребывал в мрачном расположении духа: его тяготило недоверие оугмаров, и он знал, что при малейшей неудаче оно будет расти. Тогда он потеряет главенство и будет предан смерти: его преемник Хейгоун не оставит соперника в живых.

Он чувствовал угрозу, исходившую от Хейгоуна, как если бы воин стоял рядом – огромный, как пещерный медведь, со свирепым взором и широченными плечами. Вождь также думал о Хелгворе, чьей энергией, ловкостью и силой втайне восхищался. Как бы то ни было, Хелгвор слишком молод, чтобы занять его место, и не опасен. Акроун желал, чтобы молодой воин добился успехов в бою, а затем уже расправился с великаном. Вот если бы он сам, Акроун, отвоевал женщин у тзохов, то не проявил бы ни капли жалости к противнику.

Но сможет ли Хелгвор вернуть их обратно? Тзохи превосходили их числом, а союзники у оугмаров слишком слабые! Мрачные сомнения одолевали вождя.

Наступал вечер. Ни Хтраа, ни Хейгоун так и не вернулись, и наблюдатели на вершинах холмов безмолвствовали. Возможно, разведчики пали, застигнутые врасплох. И теперь, когда весь план уже кажется бессмысленным, оугмары вернутся домой без победы, без женщин и будут влачить унылое существование без надежды оставить потомство.

И тогда вождь обречен.

Разожгли костры, распугавшие зверей вокруг. Из-за пронизывающей сырости густой туман над лагерем медленно рассеивался в темноте.

Глаава с горечью размышляла о своей участи. Несмотря на молодость, она так устала, что чувствовала себя совсем старой, и все же юношеские порывы вспыхивали внезапно, как языки пламени…

Вокруг нее один за другим засыпали мужчины; она все больше тревожилась и все сильнее опасалась тех, кто бодрствовал, поскольку их оставалось все меньше.

Показались звезды: они ярко мерцали и затем исчезали; с неба, усиливаясь, полил дождь. Реки вспучивались и заливали берега. Вода поднималась из луж; испуганные звери прятались по норам; мрачно ухали совы; протяжно и жалобно выли шакалы. Один за другим гасли костры, и ночь, непроницаемая как базальт, опускалась на набухшую влагой землю.

То тут, то там еще беспокойно шевелились во сне мужчины, но вода увлажняла шкуры, которыми они укрывались, пропитывала волосы, наполняла уши и ноздри, гасила страсти, как гасила костры.

И все же, слыша их хриплое дыхание, Глаава не чувствовала себя в безопасности. И не в силах больше выносить все это, стала отползать в темноту.

У нее не было четкого плана: она просто спасалась, словно лань, почуявшая волка, или олень, уловив запах тигра…

Как зверь, она долго и осторожно кралась, бесшумно огибая лежащие тела. С рычанием встрепенулись собаки, но, почуяв знакомый запах Глаавы, тут же снова погрузились в чуткий сон.

В конце концов она вырвалась из кольца людей и ползла все быстрее, а лагерь постепенно исчезал из виду. Не доносилось ни дыхания, ни запахов, кроме аромата земли, трав, деревьев, воды…

Она выбилась из сил и мгновение лежала неподвижно, собирая воедино мысли. Ей безумно хотелось увидеть Амхао, и это желание превратилось в потребность. Она также хотела бы вновь увидеть Хелгвора. Она любила его больше, чем осознавала сама, почти так же нежно, как Амхао.

Но он с другими; его отослали на разведку, он ничего не мог сделать; она не знает, почему он ушел, и думает, что он не мог возразить вождям. Она вспоминает чудовищную фигуру Хейгоуна. Почему Хелгвор не вернулся? Смерть витает где-то рядом.

Она снова ползет… С неба льются потоки дождя, его шум заглушает все звуки. Даже шакалы затихли. Глаава оцепенела, она не может шевельнуть ни рукой, ни ногой… Нет больше ни времени, ни пространства, все тает в темной ночной воде – она заливает саванну. Вот уже достает беглянке до груди, и та не знает, куда ей ринуться: холодная влага проникает всюду, заливает все вокруг.

Она натыкается на что-то твердое и подвижное; Глаава понимает, что это пирога. Она хватается за нее, притягивает к себе и, уже стоя по шею в воде, все же забирается в лодку. Внутри лежат весла, она гребет наугад, и плавное скольжение несет ее, то ускоряясь, то замедляясь.

Время течет так монотонно и в такой темноте, словно Глаава погружена в вечность: она гребет, движимая неясным инстинктом, потом останавливается, дрожа с головы до ног. Ее тяготят тревога и бесконечное одиночество.

Никого вокруг. Только бескрайняя вода, только непроницаемая тьма. Между облаками едва заметно поблескивают звезды. Кажется, уж лучше бы рядом храпели эти отвратительные дикари.

Она плохо понимает, что происходит, она вообще понимает все меньше и меньше. Инстинкт самосохранения, казалось, затопил ее, как воды затопили землю. Пройдет еще много времени, прежде чем, дрожа и выйдя из оцепенения, она начнет действовать – безотчетно и почти без надежды.

Но пока она погружается в сон, похожий на беспамятство, – ледяной сон, от которого она пробуждается толчками. Рассвет еще не наступил, но ливень прекратился. Разверзаются облака, она видит крошечные проблески, мерцания светящихся точек, которыми усеяна вершина мира после угасания дня.

С ними вновь открылся простор: Глаава замечает какое-то движение на глади вод, и оно что-то означает – но ей пока непонятно, ведь ей не виден берег.

В конце концов наступил рассвет – горстка белого пепла, брошенная в глубины неба. Она росла, и с ней ширилась радость жизни. Вдали Глаава уже различала растительность и скалы, и по тому, что течение несло ее вперед, она догадалась, что каноэ плывет по реке. Вскоре она уже в этом не сомневалась; надежда встретиться с Амхао на Красном полуострове успокоила ее.

Чтобы уплыть как можно дальше от оугмаров, она гребла, несмотря на усталость, пока силы окончательно не покинули ее. Только тогда она осмотрела лодку: на дне лежали лишь колья и камень. Острие кола совсем затупилось, охотиться с ним можно было только на мелких животных.

Она долго еще дрожала от холода, затем солнце согрело ее и тело вновь обрело гибкость, в ней заиграла горячая молодая кровь, – казалось, Глаава могла бы теперь сокрушить горы.

– Я скоро снова увижу Амхао! – уверенно сказала она.

Каноэ медленно плыло по огромной реке. Глаава держалась ближе к левому берегу, так безопаснее, если ее вдруг настигнут преследователи. Она была голодна и искала бухту, куда могла бы причалить. В череде скал заметила пологую площадку, в скале зияла ниша. Убедившись, что ни один зверь не претендует на это укрытие, Глаава затащила лодку в расщелину и привязала ее кожаными веревками оугмаров.

Через расщелину можно было выбраться на берег, и Глаава захватила кол для защиты и охоты.

По проходу в базальтовой скале она выбралась на сушу, куда не достала вода: узкая саванна вела к неприступным лесам, что росли еще до рождения гвахов, Сынов Ночи.

Глаава боялась не столько зверей, сколько леса, его неведомых опасностей. Когда они бежали с Амхао, одно лишь присутствие сестры и ее ребенка заполняло весь мир. Теперь Глаава была одна, и в необъятности реки и леса таились враги.

Она колебалась, прежде чем войти в лес, но в саванне было тихо, лишь где-то вдали в недосягаемости скрывались звери.

В лесу Глаава нашла белые грибы, те, что ели тзохи. От них омерзительно пахло заплесневелым деревом. Она съела два, чтобы утолить неудержимый голод, затем ее охватило отвращение, и она стала мечтать о костре. Но все было сырым, и даже, имея сухую траву и два камня, вряд ли удалось бы высечь достаточно искр, разве что один из камней – пирит[20].

На нижней ветке смоковницы возникли две белки. Спрятавшись за молодым деревцем, Глаава разглядывала зверушек в рыжевато-серых шубках, с кисточками на ушах, пушистыми длинными хвостами. Крысиные глазки матово блестели, в каждом движении сквозила воздушная грация. С луком или копьем она, возможно, попала бы в одну из них…

Белки спокойно что-то грызли, не замечая в куче листьев приближающуюся смерть. Там затаилась рысь – странная кошка с треугольными ушами, раздвоенной бородой и пятнистой шерстью. Она подкралась бесшумно, как филин в ночи.

Белки заметили ее внезапно, в испуге прыгнули, но зверь молниеносно обрушился на них и двумя ударами лап сломал им спины. Обе рухнули на землю, и рысь, соскользнув по стволу, спустилась за ними.

И увидела перед собой девушку.

Решив, что у нее пытаются отнять добычу, рысь рассвирепела, глаза вспыхнули желтым огнем, и она с хриплым ревом выпустила когти.

Глаава выставила вперед затупившийся кол.

Рысь оценила Глааву: ее размеры и вес, вспомнила гвахов, которых встречала в родном лесу. Они были сильнее волков и дрались странными когтями, которые выпускали далеко перед собой. Рыси всегда от них прячутся. Но гвахи еще никогда не забирали их добычу.

– Глаава сильнее рыси! – крикнула девушка.

Рысь зарычала, и Глаава метнула кол. Тогда, отступив в бешенстве, рысь в три прыжка скрылась в подлеске.

Одна из белок умирала, другая уже не шевелилась: этой добычей Глаава могла бы бросить вызов невидимым силам, чья задача – уничтожить людей.

Подняв беличьи трупики, она вернулась в лодку и перебрала камни, надеясь найти пирит, но нашла только известняк и гранит.

Каждая травинка была все еще пропитана водой, и все же Глаава собрала веточки, чтобы высушить их на солнце.

Одна из белок словно отдала ей часть жизненной силы, но спать все равно хотелось. Глаава искала укрытие и не находила: на берегу реки могли оказаться любые дикие животные; в лесу не было достаточно густых зарослей. Если уснуть в каноэ, тигр и лев настигнут ее одним прыжком. Каноэ было слишком тяжелым – поэтому Глаава не смогла бы сама перевернуть его и спрятаться, как они делали с Амхао, не найдя надежного места для ночлега.

Остров был бы лучшим убежищем, но река полностью затопила мелкие островки, а от больших виднелись только холмики. Глаава предпочла бы островок без хищников и с грустью вспоминала их с Амхао пещеру в скале.

Каноэ снова отправилось в плавание и быстро понесло по бурным волнам хрупкого человека-зверя.

Спустя какое-то время Глаава заметила два разных по размерам островка. Тот, что побольше, разделялся на два узких мыса по краям поросшего кустарником плато. Но, увидев крокодилов и змей, которых наводнение загнало на середину острова, она передумала высаживаться. Второй остров был поменьше, очень скалистый и казался гостеприимнее: редкие деревья и колючие травы не выдавали присутствия нежелательных обитателей.

Между двумя валунами, пригодными для укрытия, оставался узкий проход, через который не пролез бы ни тигр, ни лев, ни серый медведь. Впрочем, для этого им пришлось бы сначала доплыть сюда, что казалось Глааве невозможным. И, решив, будь что будет, она причалила к острову.

Глаава проснулась, когда солнце уже стояло низко над горизонтом. Желтое зарево разрасталось над лесами на правом берегу, над рекой струился мягкий золотистый свет. Старый, безобразный и миролюбивый бегемот дремал на мелководье; качалась ветка, на ней сидела и пела птица, раздувая горлышко-волынку; какое-то племя насекомых сгруппировалось то ли для работы, то ли для нападения.

И снова Глаава ощутила страх одиночества, слабость и отчаянно захотела оказаться рядом с Амхао и большим оугмаром. Обойдя островок, она нашла пирит и валежник. Собранные веточки уже высохли, огонь охватил их, обглодал и перекинулся на хворост. Пламя билось в клубах дыма, казалось, почти умирало, коварно забиваясь в щели и скаля красноватые зубы. Но наконец огонь взял верх, овладел ветками, отстояв свою разрушительную и спасительную жизнь.

Глааве стало не так одиноко, и, поджаривая мясо второй белки, она даже почувствовала радость.

Было уже поздно пускаться в плавание: огромное алое солнце, казалось, поглотило на западе весь лес, над которым завис еле заметный полумесяц – с наступлением ночи он лишь на мгновение осветил землю.

Опасность погони, казалось, миновала: наверняка оугмары бросят все силы на битву с тзохами.

Рано утром ее разбудил треск, и при свете звезд она различила голову зверя, грызущего беличьи кости. Он был мелким, размером с молодую лису, с острыми ушами и глазками-светляками.

Поля небесной тверди все еще были украшены светящимися звездами-цветами: в их слабом сиянии Глаава узнала шакала. Он, должно быть, еще был совсем маленьким, и его присутствие на островке было необъяснимо. Скорее всего, шакала принесло сюда потопом, выбросило на берег волной и прибило к этой пустынной скале. Был ли он один? В темноте Глаава разглядела только таинственную хищную птицу, летящую над рекой.

Она не прогнала шакала, но прислушалась к тому, как громко стучат его зубы, обгладывая кости: настойчивость зверя показывала, насколько он изголодался.

Глааве больше не хотелось спать, она медленно поднялась. Шакаленок убежал, и она уже жалела об этом, но вдруг увидела, как он крадучись возвращается, не отрывая глаз от ветвей, которые наполовину скрывали неизвестного ему двуного зверя.

Он снова захрустел костями, потом нашел беличью шкурку и принялся с остервенением ее жевать. Его присутствие обрадовало девушку; да и он сам, находясь в том возрасте, когда недоверие еще не укоренилось в натуре, привыкал к запаху Глаавы. Он быстро пугался, но также быстро снова был готов общаться, если ему не угрожала опасность.

Мелкие звезды бледнели и гасли, крупные мерцали все реже, а на правом берегу, вдали, где оугмары преследовали тзохов, белая пелена рассеивалась так медленно, что, казалось, навсегда останется висеть над кромкой воды. Она разошлась, когда уже поблекли леса и огромный костер устремил свой ровный огонь в облака, и небо стало безбрежным.

Ожили дневные звери, защебетали птицы, обращаясь к горнилу, в который раз прогнавшему холод, тьму и смерть.

Шакал тонко, жалобно тявкнул. Он убегал и возвращался, полный изящества, – рыжеватая, более светлая шерсть на груди, подвижные и тонкие ушки, стройные лапы. Во всех его движениях сквозила неуклюжая грация детенышей, которые продолжают расти. Глядя на него, девушка испытывала необъяснимую нежность.

Она снова проголодалась, но в реке не было съедобных для нее растений. Тзохи умели ловить рыбу с помощью гарпуна, а иногда и руками. Замерев у воды, Глаава разглядывала проплывающих мимо окуней, щук, форелей… Силы ей вернула черепаха. Она вскарабкалась на камень и, опустив змееподобную голову, искала в воде добычу – и сама попалась. Голова спряталась, остался только панцирь, похожий на обтесанный камень.

Глаава развела костер и испекла черепаху. Шакал все еще рыскал поблизости, то убегая в испуге, то возвращаясь с надеждой.

Ему перепали черепашьи внутренности, и он окончательно уверовал в могущество Глаавы, поэтому примкнул к ней, как к себе подобным. Он ластился, не боялся прикосновения легкой руки, но, когда девушка повела его в каноэ и он почуял воду, в зрачках вспыхнул страх. Но очень скоро он привык к каноэ, согласный в бесконечных случайностях, уготованных жизнью и смертью, разделить судьбу человека.

Глава десятая

Люди ночи

Прошло несколько дней. Пока было светло, Глаава плыла по реке, где, несмотря на водовороты и пороги, чувствовала себя в меньшей опасности, чем на суше. Каждый вечер приближал ее к Амхао, и все же нетерпение росло, как молодая луна. Между ней и шакалом установился дружеский союз. Шакаленок привязывался к ней все сильнее, потому что она знала его слабости и детскую уязвимость. И в этом одиноком путешествии дикий зверек тоже стал дорог Глааве. Он был сообразителен, его тонкий нюх помогал обнаруживать хищников и выслеживать добычу. Живя бок о бок с девушкой, шакал изучал и узнавал человека, а Глаава, интуитивно распознавая ощущения маленького спутника, без конца удивлялась его поступкам, движениям, ласкам и взглядам.

Он казался ей не менее понятливым, чем некоторые примитивные человеческие существа, например, как сын Муфлона, воин с землистым лицом и неподвижными глазами ящерицы; у маленького шакала взгляд был живой и осмысленный.

Однажды ночью, когда уже погас костер и Глаава спала, шакал стал царапать ей плечо. Дочь Скал выпрямилась и увидела, что к ней подбираются два огромных черных волка. Не проснись она вовремя, они бы перегрызли ей горло. Она закричала и вскинула кол, острие которого было заново заточено и закалено огнем. Теперь у Глаавы была еще и дубина, вырезанная из акации, и острые камни… Волки, обескураженные криком двуного зверя, замерли.

В свете неполной луны она разглядела их могучие шеи и острые клыки: это были волки самого опасного для человека вида, способные мгновенно перегрызть ему горло и сразиться на равных с пантерой, но даже голод не лишал их осторожности.

Шакаленок спрятался за спину девушки, хотя древний инстинкт подсказывал ему, что он вряд ли станет добычей: хищники были сильнее и смелее, чем он, но одного с ним рода.

Глаава грозно крикнула:

– Люди сильнее волков! Глаава пронзит их животы колом, раздробит их кости дубиной!

Волки внимательно слушали. Им уже был знаком человеческий голос, ибо, хотя и редко, они слышали голоса гвахов: но те почти не говорили, а только издавали охотничьи кличи. Более высокий и мелодичный голос Глаавы пробудил их подозрения, однако не заставил вовсе отказаться от борьбы – голодное брюхо придает храбрости.

– Пусть волки охотятся на оленей, ланей или сайгаков!

Сильнейший из двух, возбужденный запахом Глаавы, часто задышал и оскалил клыки. Всем телом он предвкушал радость: прыгнуть, впиться зубами в горло, и голод будет утолен.

И, преисполнившись ярости к противнику, который отказывался стать добычей, он завыл… Глаава метнула острый камень, но не слишком сильно, ведь неистовство раненого зверя бывает устрашающим. Второй волк, получив камнем по голове, тоже взвыл от гнева и страха, но отступил, а первый усвоил, что Глаава опасна.

И все же сделал движение, как будто собираясь напасть. Тогда Глаава швырнула второй камень и попала ему в бок. Волк попятился. Пусть он и был знаком с голосами двуногих, но не ожидал, что они умеют больно бить: гвахи никогда его не преследовали.

Укрывшись за выступом, растерянный поведением этого необычного двуногого существа, он наблюдал за ним, но уже с меньшим энтузиазмом… Если бы не запах, пробуждавший голод, он бы ретировался, но вожделение удерживало его.

Луна скрылась, однако девушка видела, как зрачки волков отсвечивают, словно четыре зеленые звезды. Они по-прежнему не нападали, но, вероятно, напали бы, убедившись, что она уснула. Чтобы не дать им повода проверить, она время от времени что-нибудь говорила или выкрикивала. Иногда, желая сохранить запас острых камей, подбирала вокруг себя мелкую гальку и бросала в темноту.

Ночь длилась бесконечно. Волки постоянно кружили вокруг, делая вид, что нападают, и к рассвету подошли к ней почти на шесть локтей. Но два острых камня, а может быть, запах другой, более доступной жертвы, все же заставили их отступить: хищники скрылись в тени и тумане.

Над рекой, лесами и саваннами занималось новое утро; поднимался туман, и девушка дрожала с головы до ног. Убедившись, что путь свободен, она направилась к месту, где оставила лодку. Ей не терпелось покинуть негостеприимный остров, оказаться на реке, в безопасности от страшных хищников. И тут она оцепенела от ужаса: каноэ исчезло.

Остались обрывки причальных ремней, разорванных голодными зверями, а на поверхности реки крутились, уносимые течением, пена, листья и обломки веток.

И тут на нее навалилась чудовищная тоска. Она села на берег и зарыдала. Как и в ту ночь побега из лагеря оугмаров, она чувствовала беспредельное одиночество и казалась себе беззащитнее маленького шакала, который жалобно попискивал от голода.

Ветерок унес клочья тумана, неиссякаемая земля манила простором, и Глаава, осознавая, какое огромное расстояние отделяет ее от Амхао, уже не верила в завтрашний день. У нее оставалось еще немного жареного мяса со вчерашнего дня; один кусок она отдала шакалу, другой съела сама. Но если мир вновь стал приветливым для сытого зверька, то для Дочери Скал он оставался мрачным и тоскливым.

И все-таки она отправилась в путь. Между лесом и берегом пролегала ровная земля, и идти было легко, но если по реке она плыла, почти не испытывая страха, то здесь опасность могла подстерегать за каждым деревом. Шакал весело семенил рядом, хотя и боялся дневного света.

У поворота скалы беглянка остановилась и задрожала всем телом: она увидела подлинных хозяев острова! Их было пятеро – черных, как базальт, с огромными головами величиной с лошадиные, острыми и волосатыми ушами, длинными конечностями и впалыми животами.

Она узнала союзников оугмаров – гвахов, Сынов Ночи, свирепых, как гиены, и тоже питающихся плотью побежденных. Они были совершенно голыми и вооружены копьями и камнями. Она стояла, не в силах шелохнуться, глядя на этих жутких, отталкивающих существ.

Они направлялись к скале и вскоре должны были заметить Глааву. У нее сильно колотилось сердце, но она сохраняла спокойствие – так невозмутимо ведут себя травоядные, пока их не схватил хищник. В отвесных скалах не было пещер, значит, укрыться негде, а в саванне до границы леса не было никакой растительности. До берега, где можно спрятаться среди зарослей, пришлось бы пятиться и спускаться по обрыву на две тысячи локтей.

Но гвахи уже были ближе чем в пятистах локтях и двигались стремительно. Девушка колебалась совсем недолго, но и за это время гвахи успели преодолеть около пятидесяти локтей.

И тогда Глаава пустилась бежать. В стране Скал она опережала лучших бегунов и наверняка достигла бы кустов на берегу, если бы не стадо мчащихся к лесу сайгаков. Гвахи бросились за ними вдогонку, и самый проворный из них домчался до скалы раньше, чем Глаава скрылась из виду. Он издал пронзительный вопль.

Гвахи лишь на мгновение замешкались, выбирая между девушкой и сайгаками, но сайгаки умчались так далеко, что догнать их было уже невозможно. Тогда они с воплями погнались за Глаавой.

Она поняла, что опасно прятаться среди кустарников или речных трав – там гвахи без труда окружили бы ее; теперь она полагалась только на свои ноги.

По правде говоря, бежала она быстрее, и пока они преодолели две тысячи локтей, она вырвалась вперед на пятьсот. Она повернула к лесу, решив, что углубится в него, только когда достаточно опередит преследователей. Действительно, в подлеске можно найти немало укрытий, но бежать там намного труднее. К тому же гвахи – обитатели лесов – ловко пробираются сквозь дикие заросли, кусты и ложбинки.

Она резко оборачивается, видит их безобразные фигуры и понимает, что они не отстанут и, кажется, даже совсем не устали. Шакаленок безропотно следует за несчастным человеческим существом: он уже знает, что опасность никогда не бывает слишком далекой и вечно грозит не только шакалам, но и оленям и зубрам.

Глаава задыхается, у нее колет в боку, подгибаются ноги. Теперь уже двое гвахов бегут с той же скоростью, что и она. Она это видит и начинает отчаиваться, а отчаяние ведет к поражению и смерти. И все же она собирает всю силу воли, чтобы побороть слабость в теле.

Деревья уже совсем близко; перед ней извилистая кромка леса. Глаава в последний раз оборачивается, и теперь ей кажется, что гвахи бегут быстрее, чем она. Но уже все: она скрывается в чаще и становится невидимой для них.

Страшный момент выбора: продолжать гонку или найти укрытие? Она колеблется до тех пор, пока за нее не решает собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца. Она пробегает по луже, ступает по камням – так не останется следов, и наконец оказывается в мире деревьев, где полно тайных убежищ.

Глаава брела по густому лесу и полянам, не находя укромного пристанища. Безжалостные ветки колотили по лицу, колючки раздирали в кровь руки и ноги: она думала только о том, как ей спастись от Людей Ночи.

Дорогу преградил ручей. Она не стала переходить его, а пошла по руслу, неся на руках шакала: так не останется следов. Наконец начиналась чаща, густая и темная, где наверняка водятся кабаны…

Она так выбилась из сил, что все же решила спрятаться, и, пробираясь ползком сквозь колючие растения, добралась до просвета в самой гуще. Совершенно без сил, Глаава рухнула на землю в полубессознательном состоянии, оцепенении, которое приглушило в ней не бдительность, а тревогу.

Когда тени от ветвей сильно сместились к западу, она уже стала надеяться, что гвахи окончательно потеряли ее след.

Они действительно потеряли ее из виду. Но упорно продолжали сумасшедшую погоню, не слишком надеясь на успех: кромка леса была извилиста и Глааве удавалось оставаться незамеченной.

И тогда они прекратили преследование, но эта лакомая добыча пробудила в них свирепые инстинкты и ненависть к чужакам. Эти гвахи жили там, где никогда не заключают союза с оугмарами, они даже не поняли, что перед ними женщина, потому что видели Глааву только со спины.

Выбившись из сил и запыхавшись, они остановились и принялись совещаться на свой лад. Их сознание было туманным, едва ли более развитым, чем у волков или шакалов, но способность к речи придавала им грозную силу. Правда, они знали совсем немного слов, но дополняли их жестами и могли выразить свои ощущения. Они сошлись на том, что потеряли след и что нужно вернуться назад.

Пока они совещались, со стороны реки появились другие гвахи, некоторые из них несли рыбу, пойманную среди камней. Один из них был вождем, вернее, как и все вожди гвахов, становился и переставал им быть в зависимости от обстоятельств. Он был хитрее и сноровистее других мужчин племени: умел лучше охотиться и приносил достаточно дичи или рыбы, чтобы прокормить своих сторонников.

Он задал вопросы загонщикам и решил:

– Чужак не может жить рядом с гвахами! Уак и воины сожрут чужака!

И он тут же снова стал для них вождем, а мужчины повторили:

– Воины сожрут чужака!

Уак сумел объяснить, что они должны рассредоточиться, оставаясь недалеко друг от друга. Если эта тактика годится, когда они охотятся на волков и кабанов, то должна помочь им поймать человека.

Те, кто нес рыбу, съели ее сырой, чтобы быть готовыми к охоте. Уак сначала попытался сам найти следы, но не смог. Тогда гвахи вошли в лес. Они не обладали проницательностью оугмаров, зато были терпеливы, как муравьи. Четверть дня они прочесывали заросли.

По сигналу Уака они остановились на привал, но продолжали сохранять дистанцию, как было приказано.

Лес, где встречались дикие кабаны, олени, лани, а иногда и мамонты, хранил свои тайны. Потихоньку авторитет Уака падал, и гвахи переставали ему подчиняться. Миновало примерно две трети дня, и какой-то вскрик, донесшийся из зарослей, привлек внимание одного из охотников. Он вспомнил, что возле беглеца был шакал, и подал знак ближайшему из спутников.

Уже некоторое время Глааве казалось, что гвахи бродят поблизости. Шакал вытягивал острую мордочку и навострял тонкие уши: в воздухе витал запах человека. И шакал тявкнул.

Она встала, все тело у нее еще болело от страшных усилий, ноги были черными от запекшейся крови, она прислушалась, принюхалась. Неподалеку были люди!

Девушка застонала, и отчаяние наполнило ее грудь. Она легла на землю, прижав ухо к земле, и услышала шелест потревоженных растений, негромкий звук шагов. Враги окружали ее.

Она собралась было бежать, но поняла, что гвахи настигнут ее, куда бы она ни кинулась. Шаги раздавались все ближе, потом кто-то пополз. Глаава инстинктивно схватила кол и дубину, и перед ней возникло огромное, кровожадное черное лицо.

Она подняла кол, и голова исчезла. Раздался зов, шагов стало больше. Конец! Глаава вспомнила женщин, которых тзохи приносят в жертву Сокрытым жизням. Она видела, как те умирали с глазами, полными ужаса, она слышала их мольбы и предсмертные крики. Темные люди уготовили ей ту же участь.

Глава одиннадцатая

Возвращение разведчиков

До самой зари оугмары страдали от чудовищного ливня. Без огня, в непроницаемой тьме, будто заживо погребенные под монотонные звуки нескончаемого дождя, они дрожали, промокшие до костей. Временами погружались в тяжелый сон и пробуждались от невыносимого холода, лишенные сил и воли.

Охранники Глаавы не обращали на нее внимания: мысль о том, что она может убежать в такую ненастную ночь, просто не приходила им в голову.

Дождь наконец прекратился. Незадолго до рассвета на измученных людей повеяло прохладным ветерком; пробился мягкий свет; кочевники проснулись. Один из них вскрикнул, остальные в замешательстве переглядывались.

Тогда один воин спросил:

– А где же дочь тзохов?

Акроун с трудом поднялся. Тело ломило, сырость гибельна для здоровья в его годы. Он обернулся на крик воина и не увидел пленницы.

Он вскипел от ярости и спросил громовым голосом:

– Что делали те, кто должен был охранять Дочь Скалы? Есть ли у них глаза, уши и руки или они подобны червям, ползающим по земле?

Четверо воинов, которые стерегли беглянку, опустили головы:

– Слепые и глухие не заслуживают права быть воинами. Они не заслуживают ни жен, ни потомства. От них меньше толку, чем от собак!

– Но собаки не лаяли! – униженно сказал один из них.

– Девушка тзохов не была чужой для собак. Она была чужой для мужчин.

Акроун замолчал, в нем боролись желание наказать виновных и страх лишиться сторонников. Глаава должна была служить его целям, благодаря ей он мог держать в напряжении Хейгоуна и Хелгвора, а затем натравить друг на друга.

– Пусть воины спросят у земли! – приказал он.

Он сам принялся за дело и очень скоро убедился, что только случай может помочь им обнаружить девушку. Она бежала, пробираясь через топи и дождь, и, возможно, не вынесла изнеможения и холода. Как и вождь, воины понимали, что теперь бесполезно искать следы: все размыто дождем. Они все же попытались, правда, некоторые из них совсем без охоты. Один из воинов, дойдя до места, где привязали каноэ, воскликнул:

– Лодка исчезла!

Акроун вспомнил, что женщины-тзохи приплыли из своей страны на лодке, и теперь, когда уже не сомневался, что Глаава похитила каноэ, одновременно чувствовал и гнев, и уважение к девушке.

– Девушка тзохов сражалась вместе с Хелгвором! – прошептал он. – У нее и сердце, и воля мужчины-воина.

Ему еще сильнее захотелось поймать ее, потому что он вспомнил сверкающий ненавистью и отвращением взгляд, которым она смерила Хейгоуна; и он подумал о своей бабушке Аве, убившей воина, который собирался взять ее в жены.

– Пусть две пироги отправятся в погоню за Дочерью Скал! Но воины должны вернуться прежде, чем солнце встанет между утренними водами и вершиной неба…

Отсутствие Хейгоуна и Хтраа начинало его раздражать.

Вернулись каноэ с разведчиками, они не нашли никаких следов Глаавы, и Акроун вновь с сожалением подумал:

– Дочь Скал хитра, словно рысь!

Подчиняясь судьбе и имея лишь смутное представление о времени, он уселся ждать.

Солнце прошло зенит и двигалось к закату, когда в лагерь с северо-востока вернулись дозорные:

– Хейгоун показался за холмами!

Акроун помрачнел: он предвидел победу соперника.

– Хейгоун ведет пленных! – донесся второй голос.

На душе Акроуна стало горько, как от листьев ивы. В ушах звучала одна и та же фраза: Хейгоун станет вождем.

Повернувшись в сторону холмов, он увидел, что Хейгоун стоит на вершине, победно размахивая руками, и показывает на двух пленных тзохов, а рядом с ними – четыре женщины.

Оугмары закричали, обезумев от восторга, и один из них осмелился произнести:

– Хейгоун будет великим вождем!

Все бросились навстречу прибывшим; трое воинов, узнав своих жен, запрыгали, как горные козлы.

Хейгоун из хвастовства сперва подошел к вождю и гордо сказал:

– Вот два пленника и четыре женщины; три тзоха убиты.

– Хейгоун – искусный воин! – произнес Акроун через силу. – Сколько тзохов он поразил?

– Пятерых! – ответил другой. – Разве я не сказал, что трое погибли?

– Почему было только пять тзохов?

Одна из женщин ответила:

– Сначала было больше двадцати тзохов и десять женщин. Потоп забрал шесть женщин и полтора десятка воинов. И тогда пришел Хейгоун со своим отрядом.

– А пять тзохов доблестно сражались? – коварно спросил Акроун.

Женщина ответила, не почувствовав подвоха:

– У тзохов совсем не оставалось сил.

Акроун хмурил брови, сдерживая смех, а Хейгоун с негодованием посмотрел на женщину. Но мало кто из оугмаров понял, что произошло на самом деле: все они восхищались мастерством Хейгоуна.

Воины столпились вокруг пленников – жалкие, измазанные кровью и грязью, с израненными ногами, впавшими животами, расширив от ужаса глаза, они дрожали всем телом. Некоторые из оугмаров выкрикивали им оскорбления и грозили смертью.

Хейгоун кивнул:

– Сын Волка хотел, чтобы оугмары увидели лица врагов, – сказал он. – Но от этих лиц скоро ничего не останется.

– Разве они не убивали стариков и детей, не мучили женщин оугмаров? – спросила женщина, которая уже говорила.

Под одобрительные громкие крики один из воинов взмахнул топором, и вот уже дротики вонзились в животы пленников, которые просили пощады, вздевая к небу трясущиеся руки. Взметнулись дубины, вонзились острия: тзохи рухнули на землю, пытаясь защищаться и испуская пронзительные стоны.

Кровь хлынула потоками, внутренности вываливались наружу, похожие на синих рептилий, еще живым пленникам выкололи глаза, раскроили черепа, отрубили конечности. Скоро несчастные затихли, а гвахи тем временем отрезали куски все еще теплого мяса, вырывали сердца и пили кровь.

Акроун и несколько оугмаров с отвращением отошли в сторону.

Хейгоун, который внимательно наблюдал за происходящим, не увидел Глааву и спросил:

– А где чужестранка?

Акроун, волнуясь, ответил:

– Чужестранка сбежала!

Дрожа от гнева, Хейгоун повторил:

– Чужестранка сбежала!

Его огромные плечи тряслись, глаза угрожающе смотрели на вождя:

– Кто позволил ей сбежать?

Акроун покачал головой.

– Вождь рассудит позже! – загадочно сказал он.

Он выпрямился; угроза вернула ему энергию: Хейгоун понял, что должен остановиться.

– Пусть ее ищут!

– Ее уже искали.

Хейгоун расслабился, и голос его смягчился:

– Хтраа еще не вернулся? – спросил он.

– Хтраа не вернулся.

Хейгоун разразился странным смехом: он надеялся, что Хелгвор погиб, и эта надежда почти обрадовала его. Затем он внезапно испугался: а вдруг девушка тзохов теперь соединилась с сыном Хтраа?

Солнце опустилось на треть, а Хтраа все не возвращался. Акроун тревожился: без Хтраа и без Хелгвора борьба усложнилась бы и оставила ему мало надежды.

Однако женщины рассказали о своих злоключениях и стало известно, что большая группа тзохов бежала на юго-восток, а другая держалась ближе к реке.

Пришлось выбирать – пускаться в двойную погоню было бы опасно. Хейгоун и его сторонники настаивали, что нужно идти на юго-восток, Акроун возражал:

– Мы должны ждать возвращения Хтраа!

– Хтраа не вернется! – усмехнулся великан.

Вдали на южном холме раздались крики, дозорные размахивали руками.

– Вот! – сказал Акроун. – Подождем.

Он не знал, хорошие или плохие новости ожидают их, и мрачно смотрел, как к ним широкими шагами приближается один из наблюдателей. Подойдя на расстояние, откуда был слышен его голос, он крикнул:

– Хтраа возвращается.

– Он ведет с собой пленных? – насмешливо спросил Хейгоун.

– Он ведет с собой женщин… много женщин.

Хейгоун побледнел и процедил сквозь зубы:

– Много женщин?

– В два раза больше, чем пальцев на одной руке.

Воины, сгрудившись вокруг дозорных, мычали, как стадо баранов. Были и такие, кто выкрикивал:

– Хтраа – великий воин!

Но Хейгоун почувствовал, что не Хтраа был истинным победителем, и кровь застучала у него в висках.

Акроуна обуяла огромная радость.

Вскоре показались Хтраа, Хелгвор, Иоук, еще четыре оугмара, двадцать женщин и гвахи. И как прежде при встрече Хейгоуна, все воины бросились навстречу разведчикам. Многие, узнав своих жен, хохотали от радости.

Хтраа вышел навстречу вождю и сказал:

– Вот женщины, которых Хелгвор, Хтраа и воины возвращают оугмарам.

– А где тзохи? – спросил вождь.

– Почти все они мертвы. Совсем немногим удалось спастись. Их было как пальцев на трех руках.

Пока Хейгоун оскорбительно усмехался, Хтраа, Иоук, Хелгвор и остальные молча бросали на землю большие пальцы, отрезанные у трупов: их было двадцать четыре.

– Это хорошо! – сказал вождь. – Хтраа – великий воин.

Хтраа ответил:

– Хтраа не великий воин. Хелгвор, хитрый как рысь и сильный как тигр, убил больше дюжины тзохов!

– Хтраа лжет! – воскликнул Хейгоун.

– Хтраа говорит правду, – вмешался Иоук.

И воины-оугмары, следовавшие за Хтраа, повторяли:

– Хтраа говорит правду!

Тогда другие воины стали прославлять Хелгвора, и Акроун ощутил свою власть. К тому же возвращение женщин принесло огромную честь Хелгвору.

– Хелгвор сильнее Хейгоуна! – произнес голос в толпе.

– Хейгоун сокрушит Хелгвора, как леопард – цаплю! – прорычал Сын Волка.

– Хелгвор не боится Хейгоуна.

Сын Хтраа вырос перед Хейгоуном, потрясая дубиной и дротиком.

Воины бросились к ним. Акроун заявил:

– Оугмары вернули еще не всех женщин! Им нужна помощь Хейгоуна и Хелгвора!

– Акроун – вождь! – прокричали два десятка голосов.

Сын Большого Волка сдержал гнев:

– Хелгвор погибнет, когда мы отвоюем женщин!

– Хелгвор убьет Хейгоуна!

Удивившись, что до сих пор не видит Глааву, Хелгвор спросил:

– А где дочь Людей Скалы?

– Чужестранка убежала! – сказал вождь. – Дождь затопил лагерь, все костры погасли. Было так темно, что могло бы пройти незамеченным стадо мамонтов. Даже собаки не лаяли.

Говоря так, он успокаивал и сплачивал тех, кто должен был охранять Глааву, ибо они понимали, что всемогущий Хейгоун их накажет.

Как и его соперник прежде, Хелгвор сказал:

– Мы должны вернуть ее обратно.

– Воины долго искали ее следы…

Хелгвор преисполнился такой беспросветной печали, что забыл о своей победе.

– Хелгвор отправится на поиски Глаавы! – объявил он.

Вождь ответил:

– Только когда оугмары вернут всех женщин!

Юноша вскипел от возмущения, но восторжествовал закон племени:

– Хелгвор будет ждать, пока вернут всех женщин…

Глава двенадцатая

Поединок между племенами

Поскольку солнце уже почти опустилось в воду, где каждую ночь остужало свой жар, Акроун отложил погоню до следующего дня.

Идти нужно было только по одной дороге; так считали Хтраа, Иоук, Хелгвор, так думал Хейгоун, и на нее указывали все женщины.

– Завтра мы двинемся на юго-восток, – сказал вождь.

Потом все стали собирать ветки и траву для вечернего костра.

Ночью Хелгвор проснулся; воспоминание о Глааве будоражило его… Он не сомневался, что девушка захочет вернуться к Амхао. Если воины смогут быстро вернуть своих женщин, возможно, он успеет добраться до Красного полуострова раньше, чем она. Эта надежда на мгновение успокоила, но затем сердце сжалось от страха перед опасностями, которые ее подстерегали. Он представил себе, как Глааву убивает дикий зверь или как она тонет в реке, и впал в отчаяние.

Встав на рассвете, Акроун собрал опытных воинов и сказал им:

– Женщины не смогут идти достаточно быстро. Они должны вернуться на Красный полуостров, мужчины пойдут с ними.

Это решение обеспокоило некоторых оугмаров, и один из них спросил:

– А тзохи не вернутся за ними?

– Тзохи не посмеют: они потеряли слишком много воинов…

Когда выбирали воинов сопровождать женщин, Хелгвор попросил Хтраа назвать его имя, но и Акроун, и Хейгоун выступили против.

За холмами на юго-востоке бесконечно простиралась саванна, океан трав, где жили огромные травоядные, где под безжалостными лучами жгучего солнца, под плывущими по небу облаками, сквозь бури весеннего равноденствия и бледную беспощадность зимы с места на место перемещались мамонты, лошади, зубры, олени и сайгаки.

Миновало две трети дня, и оугмары достигли огромных болот – именно там они прежде нагнали тзохов и теперь стали искать следы их отряда, идущего на восток. Только вечером Акр, Сын Козла, обнаружил пепел. Собаки принюхивались, люди заметили отпечатки ног.

– Уже прошло несколько дней с тех пор, как тзохи стояли здесь лагерем! – заключил Хтраа.

В западных облаках расцветали медово-малахитовые сумерки, полумесяц выставил острые рожки. Мягкий ветерок ласкал лица.

Вождь беспокоился. Следы на краю водопоя указывали, что там прошел большой отряд, и Акроун пересчитал взглядом оугмаров и гвахов.

Поскольку жареного мяса было в изобилии, их души наполняла радостная уверенность. Распространяя вокруг зловонный козлиный запах, гвахи пожирали без разбора мясо и внутренности.

Но Хелгвор не чувствовал радости; вся нежность мира ушла вместе с Дочерью Скал, сам он остался в глубочайшем одиночестве.

Пришел Хтраа и сказал ему шепотом:

– Хелгвор должен быть начеку! Хейгоун постарается подстроить тебе ловушку.

– Нам будет тесно на одной земле! – ответил Хелгвор.

– Хтраа будет сражаться вместе со своим сыном.

– Иоук тоже!

Эти бесхитростные души вдруг преисполнились нежности, скрытые в них добрые порывы уживались с суровостью инстинктов. Хтраа с волнением наблюдал за своими юными спутниками. Этот нерешительный человек и посредственный воин горячо любил свой народ, чувствовал особую приязнь к Акроуну, был свидетелем его возвышения, испытывая странное удовлетворение от того, что должен кому-то подчиняться.

Иоук походил на отца, и оба они считали Хелгвора гордостью своего клана. И хотя Хелгвор был способен на более сильные, чем они, страсти – глубокую ненависть и кипучий гнев, он позволял себе слабость любить и быть иногда милосердным.

– Акроун тоже друг Хелгвора! – сказал Хтраа, оглядевшись вокруг. – Он желает смерти Хейгоуну, потому что Хейгоун хочет захватить власть и убить Акроуна.

– Мы – союзники вождя!

На холме показался лев и потряс гривой, его зычный рык угрожающе разнесся по просторам; явились волки, собаки и пантера. Но пустыня покорилась силе человека: даже мамонты и носороги отступали перед багровым пламенем костров, властителем земли.

Временами взгляд Хелгвора обращался к северной части лагеря, где расположились Хейгоун и его сторонники. Сын Волка выделялся из остальных ростом и размахом плеч. Огромные челюсти и свирепые глаза угрожали и животным, и людям. Вождю он напоминал тигра в лесу.

Шли дни и шли ночи. Мужчины двигались навстречу своей судьбе. В саванне изредка появлялись деревья, а иногда рощи, возвещавшие об огромных лесах на юго-востоке. Иногда след терялся, но вскоре находчивые оугмары и собаки с тонким нюхом находили верный путь. Однако, не найди они пепел от стоянки, возможно, поиски ничем не увенчались бы. Но ведь тзохи разжигали костры каждую ночь. Внимательно изучив их маршрут, оугмары поняли, что в походе было более шести десятков воинов и около двух десятков женщин.

Шли они намного медленнее, чем оугмары, и наступил тот час, когда обе группы оказались в половине дня ходьбы друг от друга. Чтобы еще больше сократить этот разрыв, оугмары несколько часов шли при свете луны, которая теперь достигла своего апогея.

Затем Акроун собрал опытных воинов и сказал:

– Завтра оугмары будут сражаться!

Все знали, что им предстоит страшная битва.

– Оугмары должны захватить тзохов врасплох! – продолжал вождь.

Самый старший из воинов спросил:

– На марше или в лагере?

– И обязательно в сумерках, – посоветовал Хтраа. – Так победил Хелгвор.

– Но если мы хотим застать их врасплох во время марша, – продолжал вождь, – разве мы не должны обогнать их и зайти спереди?

– Хейгоун застанет их врасплох!

– Хейгоун силен, как зубр! Но зубры не такие проворные, как маралы или волки!

– Хелгвор так же быстр, как олень.

Вождь выжидал, пока стихнет эхо этих слов.

– Ну вот, – наконец сказал он, – Хелгвор сказал все правильно. Пусть самые легкие идут впереди, а раз добираться до тзохов придется целый день, нападать на них нужно ближе к вечеру. Нам помогут отблески уходящего в озера солнца и яркий свет луны… Итак, Хелгвор и самые проворные из оугмаров выманят тзохов из лагеря. Мы застанем их врасплох. Хейгоун расправится с ними дубиной.

Эта тактика не понравилась великану, но воинам она показалась вполне разумной.

– Кто здесь еще быстрый, кто будет сопровождать Хелгвора?

Вызвались совсем юные Акр, Хоум и Пзахм. Акр был легче всех, Пзахм – самый тяжелый.

– Пзахм будет сражаться вместе с остальным отрядом! – сказал Хелгвор. – Нужны только трое. Перед рассветом мы уйдем с моим волком и собакой, они умеют сохранять тишину.

– Пусть так и будет! – заключил Акроун.

Хейгоун повернул к Хелгвору перекошенное от ярости лицо.

Хелгвор поднялся за час до рассвета. Луна росла, приобретая красно-коричневый оттенок. Акр и Хоум были готовы действовать – оба худые, длинноногие, со слабыми руками. В беге Акр мог соперничать с Хелгвором. Несколько времен года они были на равных, вперед вырывался то один, то другой, затем Хелгвор стал побеждать постоянно. Маловероятно, что кто-то из низкорослых тзохов сможет догнать Акра, что же до Хоума, он тоже бегал быстро, но Хелгвор не был целиком в нем уверен.

Необходимо было сначала выяснить, сколько воинов у тзохов, а затем вернуться к своим. К вечеру Акроун должен был устроить засаду, а Хелгвор – заманить в нее тзохов.

Накануне тзохи сменили курс и теперь возвращались на запад в надежде найти реку. Наводнение никак не коснулось земель, по которым они шли в течение нескольких дней. Лишь изредка попадался овраг, заполненный водой.

Хелгвор, собака и волк шли по следу так уверенно, будто видели врага прямо перед собой. Близкое присутствие тзохов стало настолько явным, что продвигаться приходилось крайне осторожно. К счастью, зарослей здесь почти не было, повсюду только низкая трава.

В середине дня на равнине выросла гряда холмов. Поднимаясь по склону, Хелгвор и Акр заметили множество следов, а достигнув наконец вершины, разведчики увидели внизу вражеское войско и женщин.

Вид женщин и девушек привел в бешенство Хоума, у которого Люди Скал похитили подругу и младших сестер. Акр тоже кипел от ненависти, хотя его жена была среди тех, кого отвоевал сын Хтраа.

Поскольку они действовали точно так же, как и накануне, Хелгвор чувствовал себя спокойнее, хотя сердце его колотилось.

– Нам придется спуститься с холма по оврагу, – сказал он, – а потом обойти затопленные участки.

Определив время по высоте солнца, он добавил:

– Вернется ли Хоум к оугмарам, чтобы предупредить их?

Как и было условлено, разведчики оставили за собой гораздо больше ориентиров, чем обычно: Акроуну не составит труда направить по следу воинов.

– Хоум пойдет и предупредит оугмаров.

Пока Хоум спускался в сторону северо-запада, Хелгвор и Акр прошли по оврагу, а затем обогнули огромные лужи. Они прятались так умело, что ничто не выдавало их приближения, к тому же тзохи шли, ничего не подозревая, уверенные в своей силе и численном преимуществе. Двигались они медленно. Наводнение осложняло путь; многие устали, некоторые были ранены, женщины мешали им двигаться быстрее.

Благодаря высокой траве, холмам, кустам и рощицам Хелгвор и Акр могли оставаться незамеченными и не отставали от тзохов.

Те остановились, когда солнце еще не стало красным.

Место для лагеря выглядело защищенным от нападения благодаря затопленным участкам и скале из порфира. Попасть в него можно было только через узкий проход, который легко укрепить и обезопасить. Терпентинные деревья и сосны в изобилии давали древесину для вечерних костров.

– Тзохи сильны! – обеспокоенно произнес Акр.

– Оугмары не будут нападать на их лагерь! – ответил Хелгвор.

Он негромко рассмеялся и продолжил:

– Опасно нападать на них с топором, дубиной или дротиком, для этого пришлось бы выйти из засады и рисковать жизнью. Но Хелгвор сможет обстрелять их из лука, оставаясь недосягаемым.

Он положил руку на колчан; Акр знал, что сын Хтраа был самым метким стрелком среди оугмаров.

Тзохи продолжали собирать ветки, и некоторые направлялись в сторону кустов. И хотя вряд ли они зашли бы так далеко, но Хелгвор и Акр на всякий случай отступили и затаились в высокой траве. Собака и волк, уже привыкшие охотиться на людей, последовали за ними.

Солнце огромным костром пылало на закате, когда вновь появился Хоум.

– Оугмары затаились в овраге! – объявил он.

Акроун выбрал место, где было много укрытий, и воины пока спрятались там.

Хелгвор предстал перед вождем и сказал ему:

– Расстояние слишком велико, чтобы заманить тзохов.

– Хелгвор поведет нас.

Сын Хтраа повел оугмаров в чащу, в тысяче локтей от лагеря Людей Скал. Солнце исчезло, свет медленно умирал над саванной.

– Мы должны дождаться, когда появится луна, – сказал вождь. – Что нужно Хелгвору?

– Еще один лук и много стрел…

При свете костров, которые с наступлением сумерек пылали все ярче, были хорошо видны огромные головы тзохов, их крупные смуглые лица. Женщины также были на виду – они вели себя как-то излишне покорно.

Хелгвор выбрал второй лук, лук для воина со стальными мускулами – мало кто из оугмаров смог бы по-настоящему им пользоваться; принесли также стрелы. Он опробовал лук и нашел его подходящим. Затем, терпеливо, как звери, затаившиеся от охотников, оугмары стали ждать в темноте. В туманном небе не видно было ни мерцания большой Голубой звезды, ни Северного Креста, ни Красной звезды, и многие, закрыв глаза, погрузились в легкую дрему. Наконец над саванной появилась луна, окунула свой ущербный диск в лужи, и лягушки расквакались дребезжащими старческими голосами. Акроун сказал:

– Пусть сын Хтраа готовится идти вперед!

Звезда, похожая на красное облако, сгустилась и выглядела как гладко отполированный топор: ее свет превратил саванну в безбрежное озеро.

Но Хелгвор, а за ним Акр уже ползли по траве. Преодолев восемьсот локтей, Акр остановился и оставил сына Хтраа одного продолжать путь.

Тзохи уже погружались в сон; несколько дозорных сидели на корточках у входа в лагерь. Даже лев, тигр или большой медведь оказались бы беспомощны перед этим сборищем искусных воинов, вооруженных дротиками. Их ждала бы верная гибель. Но неожиданно явилась единственная грозящая им опасность: из травы поднялся человек огромного роста!

По сигналу тревоги Кзахм, сын Вепря, выпятил могучую грудь; воины подскочили, проснулись и стали перекликаться. Зычный голос Хелгвора угрожающе разнесся над ними:

– Оугмары накажут вонючих скунсов!

Взметнулись дубинки, замелькали острые копья.

Хелгвор грозно закричал, схватил лук и прицелился. Стрела пронзила затылок тзоха.

Крики стихли, глубокое оцепенение охватило Людей Скал: ни один лук тзоха не смог бы послать стрелу так далеко. Продолжая идти вперед, Хелгвор снова выстрелил: стрела вонзилась врагу между ребрами.

По команде Кзахма люди легли плашмя: третья стрела пролетела мимо, четвертая угодила одному из них в плечо. Так Хелгвор превратил лагерь захватчиков в такое же опасное место, каким была суша во время наводнения.

Кзахм, увидев лишь одного воина, пришел в негодование и приказал поймать его: но все же, насторожившись, послал против странного противника всего полтора десятка воинов.

Поняв, что промедление опасно, они тут же ринулись в его сторону. Хелгвор дождался, пока они окажутся не дальше половины полета стрелы, и трижды натянул тетиву: первая стрела пронзила кишки, вторая пробила глаз, третья затерялась где-то в кустах. Несколько тзохов стали стрелять в ответ; стрела оцарапала бедро оугмара, и он пустился бежать, сразу увеличив разрыв между собой и противниками.

Из травы поднялся Акр, и это настолько обеспокоило тзохов, что они даже замедлили погоню. Он послал стрелу, но промахнулся и сделал вид, что убегает, а Хелгвор резко остановился. Пятеро воинов бросились вдогонку за Акром, восемь попытались окружить Хелгвора, который легко вырвался вперед.

Но, выстроившись полукругом, они продолжали преследование, хотя уже смирились с поражением, поскольку скорость, с которой мчался оугмар, почти лишила их надежды. И тут он резко и стремительно рванулся вправо, где ударом дубины сокрушил ближнего к нему воина, потом засвистели стрелы, их было всего пять. А Хелгвор принялся обидно насмехаться над врагами:

– Тзохи – даже не гиены! Тзохи способны сражаться только с женщинами.

Акр как раз добежал до засады оугмаров. Оттуда выскочили сразу два десятка человек, повергнув тзохов в такое смятение, что, даже особенно не сопротивляясь, те дали перерезать себе горло. Хелгвор убил еще двоих.

Теперь Кзахм понял, что наступила ночь жизни или смерти.

Хором завыли оугмары, гвахи и собаки – они выскочили из укрытия неожиданно и поэтому еще сильнее напугали противника.

Самые старшие гвахи вспомнили наводящую ужас легенду об оугмарах.

Но те были уже совсем близко и предстоял страшный бой. Бок о бок бежали собаки и остроухие гвахи. Душу Черного Вепря терзали сомнения; он жаждал ринуться навстречу врагу, но теперь число тзохов и оугмаров почти сравнялось, и еще появились неизвестные, черные, как базальт, люди, и собаки с их загробным воем.

Кзахм тоже знал легенду о Людях Реки; знал, что они необычайно сильны и невероятно искусны. Но был уверен, что сам он пострашнее любого из оугмаров. Он решил дождаться нападения. Велел свалить ветки у входа в лагерь: укрывшись за баррикадой, воины могут не опасаться стрел и дротиков.

Однако Акроун уже приказал своим остановиться и осматривал лагерь. Он понимал, что штурм ожидается тяжелый и будет стоить многих жизней.

– Огонь любит пожирать такие дрова! – сказал Хелгвор, вернувшись к своим.

Акроун улыбнулся юноше.

– Хелгвор не только отважный, но и хитрый, – сказал он.

Он приказал воинам собрать сухие ветки и сучья, а затем оугмары продолжили двигаться вперед с горящими факелами в руках. Достигнув лагеря, они развели костры. Поднялся дым.

Кзахм быстро разгадал тактику врагов. Чтобы огонь не перекинулся на лагерь, он поджег ветки, заграждавшие вход, и два пламени столкнулись. Обе стороны ждали, пока все выгорит до пепла. Оугмарам пришлось бы пройти по узкому проходу или лезть в болото, так что Кзахм предпочел выждать.

Желая подбодрить своих воинов, он провозгласил:

– Люди Синей Реки хотели умереть. Они умрут!

Оугмары ответили боевым кличем, но Акроун не стал отдавать приказа о нападении; он предпочел поручить лучшим стрелкам, особенно Хелгвору, обстрелять врага. Эта тактика оказалась безошибочной: когда погибли несколько тзохов, Черный Вепрь понял, что выжидание губительно, и объявил наступление.

Это было месиво тел, топоров, дротиков и дубин. Опасаясь паники, Акроун решил ответить ударом на удар: оугмары не дрогнули, но гвахи коварно подкрались к флангам врага и забросали их острыми камнями. Сошлись два войска: молодые и сильные мужчины один за другим расставались с жизнью; Хейгоун, Кзахм, Хелгвор и самые могучие из врагов размахивали дубинами и дробили кости. Другие потрошили кольями внутренности; многие вонзали дротики в податливую плоть.

Сперва казалось, что тзохи сильнее, затем верх стали брать оугмары.

Хейгоун и Кзахм оказались лицом к лицу. Они были равны по весу, у обоих – могучая медвежья грудь, устрашающего размаха плечи и ноги как стволы деревьев. Их дубинки столкнулись, как две каменные глыбы, и удар был такой силы, что оба они зашатались.

Каждый был поражен могуществом другого. Они наблюдали друг за другом и обдумывали, как искуснее нанести смертельный удар. Более нетерпеливый Хейгоун первым возобновил бой, и его дубина размозжила бы череп Кзахма, если бы тот не успел уклониться. Сын Черного Вепря нанес мощный удар, направив его наискось; оугмар отбил его, попав по руке тзоха, а Хейгоун, продолжая атаку, поразил врага в плечо, а затем размозжил ему позвонки: Кзахм с воем покатился по земле, где Хейгоун окончательно добил его, раздробив ребра и переломав конечности.

Тзохов настолько ошеломил итог схватки, что лишь немногие продолжили сражение. Теперь они испытывали такой же страх, как олень в когтях леопарда, как антилопа, которую терзает тигр. Почти не обороняясь, они погибали под лезвиями топоров и тяжестью дубин, пронзенные наконечниками дротиков.

И вот гвахи уже пили взахлеб горячую кровь.

Акроун созерцал неподвижные трупы или умирающих, которые еще бились в конвульсиях. Прибежали женщины, они обнимали красных от крови мужчин.

– Оугмары сильны, оугмары уничтожили своих врагов! – провозгласил вождь, метнув копье прямо к звездам, и воины признали его власть.

Его главенству еще долго ничто не угрожает, поскольку герой, которым все восхищались, был слишком молод, чтобы отобрать его.

– Акроун – великий вождь! – торжественно объявил Хтраа.

– Хелгвор – великий воин! – ответил вождь.

Хейгоун мрачно, полный кровожадных помыслов, наблюдал за Хелгвором.

Воины повели женщин обратно на Красный полуостров, а Хелгвор вместе с Иоуком и Акром отправились на поиски Глаавы.

Они никого не нашли на левом берегу, поэтому Хелгвор решил обследовать правый берег и острова, особенно узкие и скалистые, где редко водятся звери. Акр умело и с энтузиазмом принялся за дело – ему нравилось искать следы, и он ловко пользовался помощью собаки.

Шли дни, не давая никаких результатов, но вот однажды утром Акр подобрал кол со сломанным острием. Оно было неправильно заточено и явно не принадлежало ни гвахам, которые используют только дубины и острые камни, ни Людям с Синей Реки.

Позднее им попалось еще одно доказательство присутствия человека, на сей раз уже на острове. Хелгвор, Акр и Иоук заметили пепел, беличью шкурку, обожженный панцирь черепахи. А затем все следы снова оборвались.

Глава тринадцатая

Жертвоприношение красной луне

Глаава в ужасе выжидала, руки и ноги у нее похолодели. Испуганный шакаленок сбежал. Мертвая тишина перемежалась дуновеньями воздуха и неясными звуками – то шорохом, словно кто-то полз, то гулом голосов собравшихся неподалеку преследователей. Глаава сжимала в руке кол, готовая защищаться, ею руководил инстинкт, подобный инстинкту преследуемых животных, но она была разумнее животных и ощущала страх смерти.

Нападение было внезапным, как прыжок пантеры. Гвахи, словно стая волков, набросились на нее сообща. Выскочив все вместе темной подвижной массой, они обездвижили жертву. Она успела нанести всего один удар и сбила с ног гваха, но тут же десять рук, словно черные змеи, обхватили ее: одному человеку было невозможно противостоять превосходящей силе.

Острые камни оглушили ее, лианы опутали руки и ноги.

– Гвахи – хозяева дочери Синей Реки! – воскликнул Уак.

И поскольку его уловка удалась, его авторитет тут же возрос.

В то время как другие думали только о том, чтобы выпить горячую кровь и полакомиться девичьей плотью, он ощутил загадочную притягательность высокой гибкой девушки, чья кожа казалась такой светлой по сравнению с их темными лицами. Уак возжелал ее:

– Нужно убить чужестранку! – провозгласил один из мужчин.

– Гвахи убьют ее, – ответил Уак, – но она будет умерщвлена перед Красной луной!

Это был самый таинственный и священный из обрядов, практикуемых Людьми Ночи. Тела побежденных, приносимых в жертву Красной луне, обладали особыми скрытыми свойствами, и эта жертва напоминала о радости вкушения плоти. Даже самые ненасытные смирились с промедлением, и Уак начал придумывать предлог, чтобы остаться с Глаавой наедине перед тем, как она умрет.

– Дочь Реки погибнет под острой скалой! – добавил он.

Четверо гвахов понесли Глааву через лес. Она зажмурилась, потому что не могла смотреть на этих людей без ужаса и содрогания, и, возможно, страдала бы меньше, окажись в лапах медведя или тигра. Для людей ее племени гвахи были омерзительнее, чем старый Урм или Кзахм с бычьей головой, чем даже исполин-оугмар, от которого она спаслась бегством.

Она чувствовала, что близится конец времен: образы в ее сознании, казалось, всплывали из самых глубин бытия.

Гвахи двигались среди древних деревьев, старше, чем сто поколений людей, в их тени чахла трава, в их дуплах, огромных, как пещеры, селились дикие звери.

Деревья расступались; внизу лежала твердая красная земля, затем, окруженная черными хвойными исполинами, выросла остроконечная скала, на вершине которой гнездились орлы.

Словно из-под земли появились еще гвахи – мужчины, женщины и дети – они страшно выли и тянули к пленнице когти.

Она поняла, что жизни ее пришел конец, и горько заплакала. Против гибели восставала вся ее молодая кровь. Она представляла Амхао и великого воина оугмара, который так благородно спас ее; по сравнению с ним гвахи казались еще уродливее, зловоннее и омерзительнее.

Женщины, алчные как волки, даже сильнее мужчин жаждали смерти чужестранки. Чтобы успокоить их, вождь повторил:

– Уак услышал голос Красной луны!

На протяжении поколений сила Красной луны обуздывала непокорных; даже самые неумолимые из женщин смирились и, полные кровожадной ревности, свирепо следили за пленницей.

Напрасно пытался Уак придумать уловку: он не мог вспомнить ни одного заклинания, для которого требовалось быть наедине с девушкой, больше того – при жертвоприношениях он уступал свою власть старикам, которые еще помнили непонятные остальным легенды.

Пойманная антилопа усилила предвкушения шумного праздника: ее убили возле острой скалы и должны были сжечь одновременно с Глаавой.

Хляби небесные позволяют являться звездам – днем они укрываются на дне небосвода, прячась от солнца, а когда наступает его черед погружаться в большое круглое озеро, звезды выходят на поверхность. Гвахи презирают слабые звезды, лишенные силы и храбрости, зато луна смеет являться даже тогда, когда солнце озаряет мир.

Приближалось время, когда над поляной взойдет Красная луна. Двое мужчин развязали лианы, которыми была опутана Глаава. Подошли еще пятеро, вооруженные большими кольями, и девушка поняла, что сейчас умрет. Старый гвах монотонно запел, его песня походила на плеск воды, бьющейся о камни.

«Гвахи рождены ночью, и Красная луна дает им силу. Гвахи – хозяева леса, и четвероногие боятся их кольев и острых камней. Когда чужаки приходят в лес гвахов, чужаки должны умереть, и гвахи выпьют их кровь. Гвахи рождены ночью, и Красная луна дает им силу».

Мужчины потрясали кольями, женщины визгливо кричали, все повторяли хором:

– Чужаки должны умереть, и гвахи выпьют их кровь…

Тогда старик, указывая на Глааву, сказал:

– Эта женщина – чужестранка. Она погибнет!

И колья угрожающе нацелились на Дочь Скалы.

Наступила великая тишина. Все ждали, когда возродится Красная луна.

Незаметно сквозь западные звезды пробилось бледное сияние, и почти в один миг на горизонте показалась безрогая Красная луна.

Старик снова заговорил:

– Красная луна, связующая нас с предками, пред тобой чужестранка. Ты увидишь, как хлынет ее кровь, ты услышишь ее предсмертный крик.

Он воздел обе руки, чтобы подать знак… и в его глазах возник страх. Из рощи терпентинновых деревьев, как муравьи из муравейника, показались темные фигуры. Они стремительно бросились вперед, издавая крики, подобные реву буйволов. Это были верхние гвахи, более длинноногие, чем нижние, пятнистые, как леопарды, но с такой же пористой зловонной кожей, с такой же вздернутой губой, открывающей острые зубы. Могло смениться целое поколение, нижние и верхние гвахи могли ни разу не встретиться друг с другом, но их неукротимая ненависть не исчезала.

Женщины разбежались, мужчины обратили колья против врага, и началась битва, где уцелевшие пожирали убитых.

Оставшись одна под остроконечной скалой, Глаава на мгновение оцепенела от неожиданности, но, поняв, что теперь смерть может обойти ее стороной, попыталась спрятаться. Сбившись в кучу, вне себя от ужаса, женщины-гвахи бежали, забыв про чужестранку. Но, обнаружив, что все они спрятались под теми же древними деревьями, двое из них инстинктивно бросились на Дочь Скалы.

Первую Глаава отбросила кулаком и, схватив вторую за волосы, поволокла ее по земле. Остальные в испуге дали пленнице убежать, и та вскоре оказалась вне досягаемости.

Она больше не чувствовала ни усталости, ни боли. Опьяненная радостью жизни, она преодолела огромное расстояние и остановилась, лишь совсем выбившись из сил.

Сквозь ветви мерцали звезды, деревья, травы; папоротники и лишайники словно парили в воздухе, колыхаясь на ветру. Раскинув руки, девушка упала на землю; усталость обвила ее как змея, и она заснула, отдавшись на волю диких зверей. Когда она проснулась, неспешная луна уже висела в зените. Хищная птица огромной бабочкой вспорхнула с ветки, во тьме рыскал какой-то зверь, а Глаава, приподнявшись, обнаружила себя в окружении каких-то странных фигур. Ближайшая к ней напоминала гору высотой в семь оленей, поросшую красным лишайником. Нечто наподобие головы заканчивалось огромной змеей, зажатой между белыми рогами длиной с десять оленьих. Четыре ствола толстенных деревьев вырастали из груди и живота.

И тут Глаава узнала мамонта. Уже тысячи лет они не селились на земле тзохов, а на земле гвахов или оугмаров их потомство с каждым веком редело. Дочь Скалы видела такого гиганта лишь однажды во время своего бегства. Образ мамонта, застывшего неподвижно в вертикальном свете луны, навсегда остался в ее памяти. Оцепенев от страха, она разглядела среди ветвей других мамонтов. На них медленно стекал лунный свет, и все они выглядели совершенно одинаково – гигантские создания настолько потрясли ее, что она оцепенела от страха.

Глаава знала, что мамонты титанически сильны и любой из них может уничтожить ее так же легко, как сама она могла бы раздавить ящерицу. Сейчас эти грозные звери спали, и было слышно, как вздымаются их бока, их равномерное дыхание. В лесу, где повсюду смерть, им ничто не угрожало: ни тигр, ни лев, ни серый медведь, ни плохо вооруженные гвахи; один только носорог изредка вызывал их на бой и пытался острым рогом проткнуть им брюхо, но мамонты сокрушали его своим весом или душили хоботом. Правда, такое случалось редко и было неведомо целым поколениям мамонтов.

Тысячелетиями предки мамонтов жили безмятежно, как в раю. Но наступала эпоха, когда на земле становилось все жарче, и потомство их убывало. Выжившие обитали в холодных торфяных болотах или на равнинах, где вода поздней осенью превращается в камень. Но они пока не подозревали о своей участи.

В их огромных головах не возникало мыслей о будущем; эти гигантские существа оставались удивительно неискушенными. Правда, летом было теперь слишком жарко для их мохнатых шкур, и, когда дни становились длинными, а свет съедал половину ночи, мамонты надолго погружались в реку, болото или озеро, чтобы освежиться. В осенние месяцы жизнь делалась легче и прохлада нежно обволакивала исполинов.

Наступил рассвет, тусклый в сравнении со светом луны, но встрепенулись птицы и озарились проблесками облака. Глаава больше не боялась. Мамонты проснулись. Пока она сама спала как убитая, один из них, тот, которого она увидела первым, – стал ее обнюхивать.

Она спала, и мамонт решил, что в ней больше нет искры, несущей угрозу другим жизням, и оставил ее лежать на крошечном клочке земли. Когда Глаава проснулась, зверь снова ее обнюхал, но уже без опаски, как знакомую. А все, что повторяется, не вызывая беспокойства или не грозя опасностью, становится для живых либо не стоящим внимания, либо дорогим. Мамонт признал Глааву, как признают существование дерева или оленя.

Она тоже чувствовала, хотя и по-другому, что повторение устраняет опасность. Когда мамонты отправились на поиски более сытной пищи, она последовала за ними, опасаясь гвахов и держась как можно ближе к тому мамонту, который принял ее. Остальные тоже постепенно к ней привыкли.

Прошел целый день. Она искала орехи, корни, мхи и папоротники, которых ей хватало для пропитания, мамонты пожирали кору, нежные стебли, травы или корневища болотных растений.

На второй день стадо настолько свыклось с ней, словно они были вместе несколько времен года. Ее запах стал таким знакомым, что они вообще забыли о ее присутствии. Мамонты во всем оказались лучше людей: никто из них не был склонен убивать или причинять страдание другим.

Они простодушно бродили, углубляясь в леса и болота, созерцая мир маленькими коричневыми глазами. Они умели отличать вредное от полезного, рядом с ними Глааве было лучше, чем среди тзохов, которые умерщвляли слабых, или даже среди оугмаров, где попадаются такие, как Хейгоун. И все же она грустила, потому что всей душой стремилась к Амхао и, помимо воли, к великому дикому воину.

Возможно, Глаава могла бы сильнее сблизиться с добродушными гигантами, держись она ближе к ним, выкапывая для них корни или собирая нежные побеги, но девушку пугали их размеры, эта странная меховая змея между огромными бивнями, ноги, которые с легкостью могли бы раздавить ее, как крохотную птичку. Она держалась на расстоянии, а они не угрожали ей и вели себя так, словно ее вообще не было.

Стадо шло к лесу, все более густому, и с каждым днем отдалялось от реки. Глаава поняла, что пришло время расстаться с ними. Ей трудно было на это решиться: ее по-прежнему терзали воспоминания – Красная луна, вечерние костры, уничтожение всего живого.

И все же однажды утром она дала мамонтам уйти. Чаща поглотила их; эти леса видели сотни и сотни тысяч подобных гигантов, которые веками впитывали соки земли и энергию метеоров.

Оставшись одна, она почувствовала, как возвращается ужас перед хищниками, и сжалась в комок под низкими ветвями. Жизнь, кишащая повсюду, не пугала ее в компании мамонтов, но теперь снова становилась опасной. Тьма наполнилась чудовищами. С плохо заточенным колом и острыми камнями она вступала в страну когтей, зубов и ядовитых жал, все ее чувства устремлялись к будущему, бесконечно изменчивому и ежеминутно готовому поглотить ее.

Как во время наводнения, она снова была без огня. Камни, которые она носила с собой, почти не высекали искр, и без пирита и кремня искры были слишком слабыми и сразу гасли.

На пути ей попались волк, гиена, дикий медведь и пантера. Волка и гиену ей удалось отпугнуть; дикий медведь и пантера позволили ей пройти. Но она пока не встретила ни льва, ни тигра, ни серого медведя, которые отступают только перед мамонтами, носорогами или огнем. Им нужно много мяса, и поэтому каждый занимает свою собственную территорию. Серый медведь встречается реже всех, он водится в горных лесах.

На востоке тусклое свечение в неверном мерцании звезд очертило силуэт, напоминающий тигра. Но это был не тигр, а великолепная, сильная и крупная львица. Светлая шерсть и круглые глаза отличали ее от полосатого зверя с овальными зрачками, но взгляд был такой же – терпеливо-выжидательный и напряженный, этим взглядом и размерами она отличалась от самца.

Возможно, она не сразу обнаружила присутствие девушки, нюх ее слабее и шакала, и волка. Львица остановилась здесь совершенно случайно – от усталости или просто помедлила, но порывы ветра сообщили ей о добыче. Теперь она знала, что человек рядом; огненный взгляд отыскивал цель. Ей уже был знаком вкус женщин и детей гвахов, ее охотничья территория простиралась на юг, и она знала, как пахнут люди. Но уже какое-то время охота была неудачной и львица никогда не бывала сыта. Голодные спазмы терзали ее брюхо, внезапная добыча могла бы утихомирить их.

Но ее смущала обрывистая скала: если существо решит сопротивляться, на склоне это сделать легче; львица смутно помнила, как одна жертва рассекла ей челюсть острым камнем, прежде чем быть съеденной. С неиссякаемым терпением она подстерегала двуногое создание, уверенная, что ему не ускользнуть.

Наконец, решившись напасть, она напряглась за скалой. Глаава видела львицу, оставаясь скрытой сама, но в давящей безбрежности ночи для нее не было путей к спасению. Когда львица прыгнет, Глаава навеки исчезнет во тьме.

Пока хищница бродила вокруг скалы, нюхала ветер, ложилась, шумно вздыхала и глухо рычала, неподвижность была оружием Глаавы. Именно ее неподвижность оттягивала момент нападения, внушала примитивному сознанию хищника непонятный страх.

Но когда львица напружинилась, неподвижность стала опасной, и, встав на цыпочки, девушка произнесла яростным голосом:

– У Глаавы острый кол, он вонзится в пасть львицы. Камни ослепят ее!

Обескураженный зверь отступил назад, размышляя.

Оставалась одна надежда: вдруг рядом с хищницей окажется другое живое существо, которое легче схватить, чем это угрожающее двуногое на скале. Но мимо не прошмыгнул никто живой, и зверь прыгнул. Острие кола сломалось о твердый череп, когти разодрали Глааве бедро, и она скатилась вниз с вершины. В отчаянии закрыла глаза: львица надвигалась и вот-вот разорвет ее…

И тут на изгибе скалы мелькнула тень.

Обернувшись, хищница увидела огромного и страшного зверя: один рог торчал из самого носа, другой – посреди морды; шкура подобна растрескавшейся древесной коре, а маленькие глазки подернуты пеленой. Уцелевший представитель грозного вида, почти канувшего в вечность, беспокойный, вспыльчивый и свирепый, он бесцельно бродил без разбора. Что-то потревожило его сон, и он пришел к скале.

Предки кошачьих, узнав носорога, бежали бы без оглядки, но удивленная львица, возбужденная ожиданием обильной трапезы, заколебалась на миг и опоздала: темная глыба уже совсем рядом. Львица выпустила когти, ударила пастью наугад, но ему, безразличному и неуязвимому, оставалось лишь сделать шаг назад; львица осталась лежать с раздавленными ребрами, с кишками наружу, из нутра недавно живого существа сочился предсмертный хрип…

Носорог стал крошить тело на мелкие кусочки, дробить кости, терзать плоть, шкуру, а затем, внезапно успокоившись, продолжил свой путь, забыв о другой жертве.

Глаава поползла вокруг скалы, из раны толчками выплескивалась кровь; опустошенная, ничего не видя вокруг, она лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, на нее смотрел высокий мужчина:

– Хелгвор!

Он явился из бездны одиночества. И, несмотря на страшную боль и слабость, она возрадовалась, что больше не одинока. Мир водворялся во всех его равнинах, лесах и водах; и пришла сила, нежная, как утро.

Рядом с ним стояли еще двое. В лагере оугмаров Глаава узнала, что Иоук отличается миролюбием, и догадалась, что худой, осторожный и слабый Акр будет подчиняться остальным.

На какое-то время она ощутила радость присутствия человека и неиссякаемую нежность к Хелгвору.

Затем она спросила:

– Амхао?

– Мы найдем Амхао! – сказал он.

И, превозмогая лихорадку и усталость, она вверила свою судьбу великому кочевнику.

Глава четырнадцатая

Зарождение чувств

Рана была глубокой, и от падения ныли все кости. Но Глаава умеет переносить боль.

Инстинктивно она чувствует, что Хелгвор нежнее к ней, чем она к нему. Она потрясена тем, что за его мягкостью не кроется слабость: ведь он храбр, как тигр, хитер, как волк, и могуч, как самые грозные воины.

Ни один человек не похож на него; он особый, единственный; кажется, что он происходит от неизвестной расы. Он существует и занимает собой все пространство – подобно речным водам, подобно приносящему свободу дню и всепоглощающей ночи. Она не испытывает перед ним того ужаса, как перед теми, кто ломает женщинам зубы, грубо швыряет их на землю или приносит в жертву Сокрытым жизням. В глубине души она признает, что ему она простила бы и, возможно, даже смирилась бы с тем, что ей кажется отвратительным в других мужчинах.

Пока эти чувства только зарождаются в ней, в нем уже созрела любовь к Глааве. Она для него как вечное и изменчивое утро; она встает вместе с ним, когда он открывает глаза, она сияет, когда утро исчезает в небытии. Ради нее он пронзил стрелами тзохов в пирогах, уничтожил их в засаде, напал на них в их лагере; и он убьет Хейгоуна.

И раз Глаава ценит его, его сила сливается с ее силой; он уничтожит любого, кто станет угрожать ей, и, даже умирая, все равно будет сражаться за ее ясный лик, за эту копну волос, подобную львиной гриве.

Когда в их укромном лагере разгорается костер, он весь дрожит при виде грустных глаз, бледных щек с розовыми отблесками. Страх потерять ее настолько силен, что замирает сердце.

В пламени возникает силуэт Хейгоуна: Хелгвор неизменно верит в свою победу, но иногда в слепой ярости ему кажется, как на него падает смертоносная дубина или тело рассекает топор. Крик, замирающий в груди, несет не страх, не гнев, а неизбывный стыд за то, что он не сумел уберечь Дочь Скал.

Все это воплощается в образах: сила образов – это высшая сила, подобная той, которая способна разомкнуть позвонки…

Они плыли днем в легкой и просторной пироге и покидали ее только по ночам или когда течение становилось слишком бурным для раненой девушки. В первые дни Глаава порой бредила, но юный организм поборол лихорадку. Слова ее становились все выразительнее, с каждым днем она все лучше осваивала язык Людей Реки. Ей хотелось узнать их обычаи, ведь обычаи – вечная сила. Она обрадовалась, узнав, что оугмары не ломают женщинам зубы и не бьют их по голове, вступая с ними в союз. Они не приносят никого в жертву Сокрытым жизням. Желая получить тайные блага, они должны прежде всего направить в небо одну или несколько стрел: ибо дары даются тем, кому ведомы подвиги предков.

Глаава узнала, что когда-то в древности по реке плыло яйцо Гигантского Орла. Шло время, выросли водные звери, река расколола яйцо, и явился предок оугмаров. Оугмары – дети Орла и Реки. Они не убивают Орла, а позволяют ему забрать свою долю, когда он устремляется к их добыче.

Она постепенно разбиралась в том, что он говорил, повторяла за ним и уточняла, если понимала неправильно, – ей было очень интересно. В ответ она рассказала ему – он был не так искусен в расспросах и догадках – о муках женщин тзохов перед заключением союза с мужчиной, о крови слабых, пролитой во имя Сокрытых жизней, и о том, что ее предки ведут свое начало от Великого Вепря, вышедшего из скалы, когда пролился огонь.

Легенда показалась Хелгвору вполне убедительной, но он не мог понять, как можно бить девочек-подростков дубиной или камнем, как можно ломать им зубы. Сам того не осознавая, он любовался ослепительными зубами Глаавы и радовался, когда она обнажала их в улыбке.

Наступил вечер. Осенью было тепло как весной; звезды пронзали облака; трое мужчин разожгли костер у пещеры, и огонь разливал чарующее таинство света. Благодаря лукам, дротикам, топорам и дубинам, а главное – обжигающе-грозному пламени, им были не страшны звери, бродившие вокруг реки.

Прошло двенадцать дней с тех пор, как луна начала новый непостижимый цикл: как живое существо, она сперва растет, затем уменьшается, стареет и наконец угасает. Луна появилась на вершине холма меж двумя затянутыми пеленой берегами, и ее печально-нежный лик, отражаясь, удваивался в воде, гладил траву и опускался на скалы, замершие вдоль берегов словно мамонты.

Пока Иоук и Акр спали, Хелгвор сидел рядом с Глаавой: в огромных глазах Дочери Скал отражались мятущиеся отблески огня и ровный свет звезд.

– Через несколько дней наша лодка достигнет Красного полуострова, – сказал Хелгвор.

Дрожь пробежала по телу Глаавы, так ветерок колышет листву черных тополей. Она вспомнила колосса с бычьими плечами и его полные жестокости глаза; вспомнила их долгий путь по заболоченной земле, тягостные стоянки в лагерях: Хейгоун все еще был там.

– Глаава не может жить на Красном полуострове! – воскликнула она.

От звука ее голоса Акр вздрогнул во сне, а волк мрачно зарычал.

Острая боль пронзила сердце Хелгвора:

– Куда пойдет Глаава? Люди Скалы убьют ее, а женщины не могут жить одни в степи или в лесу.

– Амхао и Глаава жили там!

– Но разве Глаава не лежала без сил на земле? Шакалы сожрали бы ее без труда. И разве тзохи не гнали пирогу Амхао и Глаавы по реке?

Ужасное одиночество, гвахи, Красная луна, львица… Глаава – беззащитное создание в безбрежном просторе, а этот человек обладал силой, которая освободила ее и сметала все на своем пути.

– Вождь отдаст меня воину-великану, – с дрожью произнесла она. – Пусть лучше Глааву растерзает тигр.

Кочевник гордо выпрямился во весь рост.

– Хелгвор убил в двадцать раз больше врагов, чем Хейгоун. Если Хейгоун захочет Глааву, Хейгоун умрет!

Она подняла голову – поверила ему и восхищалась им:

– Хелгвор отважнее снежных орлов!

– Хелгвор никому не позволит прикоснуться к Глааве, – сказал он, волнуясь. – Ради нее он готов сразиться с вождем вождей и со всем племенем.

Великая нежность охватила девушку, она поняла, что Хелгвор не даст ей стать рабыней. Казалось, в красном зареве начинается новая жизнь и тянется от костра прямо к пироге, блестящей в мерцании звезд.

Но в ней еще не проснулся потаенный зов инстинкта.

Луна была совсем круглой, когда лодка подошла к Красному полуострову.

Через две трети дня Акр, Иоук и Хелгвор разглядели его черные деревья и побуревшие осенние камыши. Еще накануне они напряженно выглядывали Хейгоуна и его людей.

Хелгвор решил пока не вести Глааву в племя и, выбрав укрытие в кустах, сказал Акру, более проворному, чем Иоук:

– Акр пойдет и узнает, есть ли на полуострове женщина тзохов, сестра Глаавы. А еще он узнает, не охотится ли Хейгоун. Акр будет невидим.

Акр ушел легкой поступью, почти как лань. Когда он вернулся, над лесами уже вырастало солнце. Он сказал:

– Акр подкрался к оугмарам и остался невидимым! Женщина-тзох на полуострове.

– Акр видел Хейгоуна?

– Хейгоуна там нет.

Опустив голову, Хелгвор прислушивался к своему внутреннему голосу, затем решился:

– Хелгвор пойдет к вождю! Будут ли Акр и Иоук присматривать за Дочерью Скал?

– Они будут присматривать за ней, – подтвердил Иоук.

Глаава слушала его со страхом: как только она перестанет видеть Хелгвора, мир опустеет. Однако, понимая, что он идет к цели, она промолчала.

– Пусть Глаава ничего не боится! – продолжал он. – Хелгвор вернется, прежде чем солнце достигнет черных гор.

Похолодев от страха, она смотрела, как он уходит и пропадает из виду, позади него – волк и собака. Когда он окончательно исчез, небытие стало беспредельным.

Хелгвор добрался до полуострова, и, увидев его, воины громко закричали от восторга. Прибежали другие воины и женщины, появился Акроун, оглядывая племя ястребиным взором.

Вождь настороженно-радостно посмотрел на Хелгвора:

– Хелгвор вернулся! Где его спутники?

– Иоук и Акр ждут в пустыне.

– Почему они не с Хелгвором?

Воины все так же горячо продолжали приветствовать сына Хтраа.

– Они придут! – ответил он.

– А девушка-чужестранка?

Лицо Хелгвора посуровело:

– Хелгвор спас женщин Скал.

– Он спас и наших женщин, – мягко сказал вождь, – Люди Реки этого не забудут. Чего хочет Хелгвор?

– Чтобы никто не стал господином чужестранок без их согласия.

– Быть тому! – торжественно пообещал Акроун.

– А если Хейгоун не захочет?

– Воины подчиняются вождю вождей!

Власть Акроуна теперь была незыблемой, ни один оугмар больше не осмеливался подвергать осуждению его действия, но он боялся непонятных случайностей и очень хотел, чтобы Хейгоун исчез.

– Хелгвору всегда нравилось, когда Акроун был вождем, и он всегда подчинялся ему. Но Хейгоун не уступит. Он будет рыскать вокруг вождя, он будет добиваться Дочери Скал. Пусть вождь прикажет Хелгвору сразиться с ним.

Акроун пришел в замешательство. Если Хелгвор потерпит поражение, то все будут трепетать перед победителем.

– Племени нужны сильные мужчины! – произнес он наконец. – Если Хейгоун откажется от чужестранки, Хелгвор не должен с ним сражаться.

– Он не откажется.

– В таком случае, – сказал вождь, помолчав, – поединок будет неизбежен.

– Да, неизбежен! – вмешался Хтраа. – Хейгоун нападет на Хелгвора!

Мужчины задумались: почти все опасались поражения освободителя.

Хейгоун ушел в поход с несколькими воинами, и Акроун тоже на всякий случай дал Хтраа десять воинов, но тот сказал:

– Оугмары не должны пасть от рук оугмаров. Сражаться будут только Хелгвор и Хейгоун!

– Быть тому! И если Хелгвор победит, Хтраа даст ему в спутницы Глааву.

– Чужеземка станет женой Хелгвора!

Затем Хелгвор попросил разрешения увидеть Амхао и добавил:

– Если Хелгвор проиграет, чужестранки не станут пленницами. Они смогут свободно уйти.

Вождь и воины согласились с этим, и Хелгвор отправился к Амхао. Она грустила, ибо ни одна из женщин оугмаров не искала ее дружбы. При виде юноши она задрожала, а потом разрыдалась. Сначала обрадовалась, а затем испугалась, что Глаава умерла, и слезы стали горькими.

– Глаава жива, – сказал он. – Идем!

Она поняла смысл его жестов и вскрикнула. Затем, покорная и полная невыразимой нежности к своему спасителю, взяла на руки ребенка и последовала за Хелгвором.

Глаава с мрачным недоверием наблюдала за Иоуком и Акром. В отсутствие Хелгвора они были для нее лишь неведомыми существами, представителями другого племени и могли стать угрозой. Солнце только-только скрылось, когда Акр заметил приближение человека:

– Возвращается сын Хтраа. И он не один.

Она услышала шуршание в кустах и вдруг увидела Амхао – в безграничном восторге она бросилась на сестру, словно коршун.

– Теперь Амхао и Глаава последуют за Хелгвором, и когда Хелгвор найдет Хейгоуна, женщины вернутся к реке. Если потребуется, они будут спасаться и плыть на лодке, – сказал Хелгвор.

Глаава поняла, что Хелгвор может потерпеть поражение, и больше не хотела, чтобы он участвовал в поединке, но она знала, что это неизбежно – так темнота всегда наступает после сумерек.

Глава пятнадцатая

Ночь времен

Бесконечный мир был всегда и всегда умирал. Река несла свои воды, но это были другие воды, свет сменял свет, и это был другой свет, ночь сменяла день, и это была уже другая тьма, звери ходили по саванне, и это были другие звери, а не те, что ушли в вечность.

Хейгоун, сын Большого Волка, яростно шагал меж блеснувших и умерших звезд. У него был жестокий нрав вепря, свирепость пожирателей плоти и несокрушимая гордыня.

Его желание властвовать зародилось в тот день, когда Акроун чуть не погиб от рогов зубра. Пока вождь вождей лежал в хижине, медленно исцеляясь, Хейгоун правил вместо него, и, когда Акроун снова появился среди живых, разочарованию воина не было предела. Сын Волка презирал Акроуна, виски которого уже побелели.

После похищения женщин, заметив, как растет число и влияние его собственных сторонников, Хейгоун осмелился осудить Акроуна. Но последователи Хейгоуна не были ни многочисленны, ни достаточно отважны. А Хелгвор не побоялся бросить ему вызов, пытаясь забрать себе чужестранку. И тогда подвиги сына Хтраа затмили подвиги Хейгоуна.

При мысли об этом воин затрясся в неистовом гневе; ревность разъедала его душу, и он ожесточенно желал гибели Хелгвора.

Не найдя ни Хелгвора, ни Глааву на Красном полуострове, он в нетерпении ринулся на поиски. Он надеялся поймать их на берегу или на воде, не сомневаясь, что они следуют по течению реки.

Однажды утром он причалил в небольшой бухте.

Там текла бурая вода, а в воздухе уже пахло осенью. Вездесущая и неуловимая смерть срывала листья с деревьев, душила насекомых в трещинах коры, в складках листьев, в зарослях трав, глубоко под землей, и это полное и неизбежное увядание, казалось, несло с собой нежную меланхолию.

Хейгоун, подобно самой природе, относился к жизни с безразличием. Как она, он был готов убивать без боязни, сожаления и передышки. Созидательный инстинкт, казалось, не был присущ его натуре; он бы создавал оружие, но не умел. Подобно хищному зверю, он хотел лишь одного – уничтожать жизни.

За ним следовали пятеро воинов, которые станут вождями в тот день, когда он свергнет Акроуна. Все пятеро осматривали реку, но видели только несущиеся по течению выкорчеванные деревья, травы, ветки и листья.

Хейгоун задался вопросом, не вернулся ли сын Хтраа на полуостров? Он пребывал в раздумьях, когда послышался чей-то голос – он повернулся и замер, пораженный.

Его окликнул Хелгвор. Он стоял на пригорке, с луком через плечо, держа в руках кол и бронзовый топор – трофеи от побежденных тзохов.

Великан зарычал как лев.

Пятеро мужчин осторожно приближались к Хелгвору, намереваясь окружить его, но тут появился Хтраа, за ним – те, кого послал с ним Акроун. Среди них затесался и маленький Хьолг.

– Что здесь делает сын шакалов? – спросил Хейгоун.

– Хелгвор желает жить в мире в своей хижине.

– Хейгоун желает девушку-чужестранку!

– Разве он нашел ее на своем пути? Разве он заключил с ней союз?

От ярости у гиганта задрожал подбородок.

– Рядом с Хейгоуном Хелгвор стоит как лось рядом со львом! Хейгоун станет вождем вождей, и все оугмары склонят перед ним головы.

– Хелгвор никогда не склонит голову перед Хейгоуном и не подчинится ему.

Тогда в раздражении заговорил Хтраа:

– Разве Хейгоун дважды изгонял тзохов из их лагеря? Разве Хейгоун вернул нам два десятка женщин? Разве Хейгоун убил полтора десятка воинов? Хелгвор будет великим вождем.

Великан поднял кол, но, увидев, что Хелгвор схватился за лук, скрылся среди деревьев. Его люди – за ним. Стрела просвистела мимо головы Хелгвора. Тогда Хелгвор, Хтраа и воины тоже спрятались в укрытии.

Над сушей и водами замерла тишина, звери потеряли из виду двуногих существ. Наконец раздался голос Хелгвора:

– Чего хочет Хейгоун – войны или мира?

В ответ раздался хриплый смех:

– Хейгоун хочет, чтобы Хелгвор подчинился ему или умер!

– Отлично! Хелгвор и Хейгоун будут сражаться.

Неровная местность и высокая трава позволяли ползти, оставаясь незамеченными. Хелгвор направился к убежищу великана, за ним крались волк и собака! Хтраа и его люди тоже продвигались вперед. Они достигли зарослей, где затаились Хейгоун и его люди. Теперь противников разделяло всего тридцать локтей.

Тогда Хелгвор снова взялся за лук. У него было всего шесть стрел, но у Хтраа и воинов их было больше двадцати, и они готовы были отдать ему их все.

Перед тем как натянуть тетиву, он крикнул:

– Хелгвор готов биться!

Ответа не последовало, и просвистела первая стрела. Она исчезла в зарослях, там, где стоял и презрительно смеялся Хейгоун. После четвертой стрелы раздался яростный рев, и появился гигант с перекошенным лицом. Из уха у него текла кровь: он походил на раненого леопарда.

Ветки мешали Хелгвору целиться, к тому же он хотел сразиться один на один. Он тоже вышел из засады, пустил стрелу не целясь, чтобы не терять времени, а его закаленный в огне кол готов был скреститься с колом великана.

Мрачное предчувствие неизбежного рока, покорность судьбе не давали воинам сблизиться.

Колья столкнулись, Хейгоун кинулся на Хелгвора, но тот уклонился, отскочив в сторону. Он нанес ответный удар, и острие его кола ударилось о дубину великана, висевшую у того на плече, и Хейгоун, отскочив, рассмеялся:

– Хейгоун неповоротлив, как зубр! Убьет ли его Хелгвор стрелами?

Казалось, сын Хтраа сейчас схватится за лук, но желание побороться с соперником лицом к лицу вернуло его к схватке.

Хейгоун нацелился колом противнику в живот, но не попал и лишь содрал кожу возле ребер. И вот уже Хелгвор, изо всех сил замахнувшись, всадил кол в грудь противника. Тот зашатался и взялся за дубину. Кол погнулся, Хелгвор воздел свой бронзовый топор.

Хейгоун, несмотря на рану, все еще внушал ужас и махал над головой дубиной, но, не рассчитав силу, промахнулся. И тогда бронзовый топор Хелгвора раскроил ему череп. Воин рухнул, топор опустился еще дважды, и лицо великана накрыл пепел смерти. Еще мгновение огромное тело сотрясалось в конвульсиях, изо рта Хейгоуна вырывались невнятные слова, затем агония увлекла его за собой в непостижимую бездну.

Хтраа зычно провозгласил:

– Хелгвор – сильнейший среди Людей Реки и Людей Орла!

И тонкий голосок маленького Хьолга вторил ему:

– Хелгвор – сильнейший среди людей!

Глаава и Амхао ждали, готовые в любую минуту броситься к пироге, спрятанной в камышах. Глаава то и дело холодела от страха и дрожала, словно с неба спустилась зима.

Ее уверенность угасала и возрождалась так же быстро, как сменялись образы в ее голове. То Хелгвор падал поверженным, то он побеждал сына Большого Волка. Ни один из двух образов не вытеснял другой – они возникали поочередно.

Глаава напрягла слух, но расстояние было слишком велико, и ей были слышны лишь неумолчный голос реки, шепот растений, копошение невидимых зверей, прерывистое дыхание воздуха. Когда она оглядывалась на Амхао, на лицах обеих отражался одинаковый ужас.

Послышались шаги; выдержка покинула Глааву, она бросилась в сторону леса. Вселенная закружилась, Глаава закричала от радости, но она еле держалась на ногах: Хелгвор вернулся.

Она протянула руки и обратила к Хелгвору лицо, залитое слезами, и Хтраа, шедший за ним следом, сообщил:

– Топор прикончил сына Волка.

Хелгвор прижал к себе девушку, а вместе с ней – реку, леса, саванны, все просторы и все время этого мира. Покорившись судьбе, она была вне себя от счастья, для нее все слилось воедино – невзгоды в пути, ужас смерти, от которой ее не раз спасал Хелгвор, и безмерная вера в его силу.

И тогда Хтраа, по обычаю предков и по праву старшего, объявил:

– Дочь Скалы будет жить в доме Хелгвора. Она будет ему подчиняться, а он убьет любого, кто осмелится поднять на нее руку.

Примечания

1

Махайрод, или саблезубый тигр, – большой зверь кошачьей породы, опасный хищник с мощными челюстями и огромными клыками, живший на Земле в начале четвертичного периода.

2

Онагр – дикий осел, близкий родич кулана. В настоящее время встречается в Иране, Месопотамии, Сирии и Северной Аравии.

3

Гаур – дикий бык очень крепкого телосложения. В настоящее время встречается в горной Индии, Бирме и Малакке.

4

Аксис – красивый белопятнистый олень с длинными трехконечными рогами. Живет стадами в лесах вблизи воды. Распространен в Индии.

5

Гавиал – крокодил с узким, очень длинным рылом, вздутым на конце. В настоящее время в Индии в крупных реках встречается гаагский гавиал длиной до шести метров. Помимо гавиалов в Индии живут и настоящие крокодилы.

6

Дриопитеки – ископаемые человекообразные обезьяны, жившие в Европе, Южной Азии и Северной Африке.

7

Гаял, или гайал, – дикий бык крепкого телосложения, с массивными рогами. В настоящее время распространен в гористых местностях Индии.

8

Нильгау – один из видов антилоп. Живет небольшими стадами в негустых лесах и редких джунглях Индии.

9

Виверры – хищные зверьки средних размеров, в большинстве – ночные животные. В настоящее время распространены в Юго-Восточной Азии.

10

Тонкотелы – ископаемые и современные обезьяны из семейства мартышкообразных. В настоящее время распространены в Южной и Юго-Восточной Азии.

11

Роман «Вамирэх» был написан Жозефом Рони в соавторстве с братом, Жюстеном Рони (как его еще называют, Рони-Младшим). Хронологически это первый роман из «доисторического цикла», увидевший свет в 1892 году. – Примеч. ред.

12

Как и первый роман «Вамирэх», «Эйримах» был написан Жозефом Рони в соавторстве с братом. – Примеч. ред.

13

Действие этого рассказа происходило 6000 лет назад. – Примеч. автора.

14

Последний этап европейского верхнего палеолита (примерно 17 000–12 000 до н. э). Назван по гроту Ла-Мадлен в Дордони, Франция. – Здесь и далее примеч. перев.

15

Пещерный лев (лат.).

16

Зебу близок по происхождению к домашнему крупному рогатому скоту. Характерные особенности зебу – большой горб на загривке, иногда опушенный по краю шерстью, и кожные складки между передними ногами.

17

Морена – ледниковые отложения, либо перемещаемые ледником в настоящий момент, либо уже отложенные древние осадки.

18

Фумарола – трещина или отверстие в кратерах вулканов, откуда выделяются горячие газы.

19

Катальпа – листопадное дерево с крупными сердцевидными листьями, ароматными цветами, а также плодами, напоминающими длинные узкие стручки. Цветы, собранные в крупные пирамидальные соцветия, источают нежный аромат.

20

Пирит – серный или железный колчедан. Греческое название «камень, высекающий огонь» связано со свойством пирита давать искры при ударе. Благодаря этому свойству он использовался в замках ружей и пистолетов.

Content

Жозеф Рони-Старший
Борьба за огонь

Борьба за огонь

Часть первая

Глава первая Смерть огня

Глава вторая Мамонты и зубры

Глава третья В логове медведя

Глава четвертая Пещерный лев и тигрица

Глава пятая Под базальтовыми глыбами

Глава шестая Бегство

Часть вторая

Глава первая Пепел

Глава вторая Погоня за огнем

Глава третья На берегах большой реки

Глава четвертая Союз с мамонтами

Глава пятая Битва за огонь

Глава шестая Поиски Гава

Глава седьмая Под защитой мамонтов

Часть третья

Глава первая Рыжие карлики

Глава вторая Гранитная тропа

Глава третья Ночь на болоте

Глава четвертая Сражение в ивняке

Глава пятая Вымирающее племя

Глава шестая Через страну воды

Глава седьмая Голубые люди

Глава восьмая В горном ущелье

Глава девятая Утес

Глава десятая Косматый Агу

Глава одиннадцатая Во тьме веков

Пещерный лев

Часть первая

Глава первая Ун и Зур

Глава вторая Махайрод

Глава третья Огонь в ночи

Глава четвертая Люди и красный зверь

Глава пятая Гигантский питон

Часть вторая

Глава первая Пещерный лев

Глава вторая Тигр и пламя

Часть третья

Глава первая Нападение тигра

Глава вторая Лесные люди

Глава третья Люди огня

Глава четвертая Невидимый враг

Часть четвертая

Глава первая Погоня

Глава вторая На озерной косе

Глава третья Бегство от людей огня

Часть пятая

Глава первая В ущелье

Глава вторая Возвращение в пещеру

Глава третья Снова пещерный лев

Глава четвертая Родное племя

Эпилог

Вамирэх Роман первобытных времен

Глава первая Ночная борьба

Глава вторая Племя пзаннов

Глава третья Погребение Вангаба

Глава четвертая Островок

Глава пятая Лесной человек

Глава шестая Новая страна

Глава седьмая Погоня

Глава восьмая Бегство

Глава девятая Сражение

Глава десятая Вамирэх

Глава одиннадцатая Мамонт

Глава двенадцатая Начальник отряда

Глава тринадцатая Вторичное похищение

Глава четырнадцатая Подкрепление

Глава пятнадцатая Дождь

Глава шестнадцатая Тревога

Глава семнадцатая Червоеды

Глава восемнадцатая На острове

Глава девятнадцатая Осада острова

Глава двадцатая Поражение

Глава двадцать первая Пожар

Глава двадцать вторая Возвращение

Эйримах Озерный роман

Часть первая

Глава первая Озерные поселения

Глава вторая Бегство

Глава третья Резня

Часть вторая

Глава первая Гора

Глава вторая Горное ущелье

Глава третья Победа

Глава четвертая Буря

Глава пятая Эйримах и Эй-Мор

Часть третья

Глава первая Великое озеро ариев

Глава вторая Тжандринар в отсутствие людей

Глава третья Тжандринар

Глава четвертая Слияние народов

Глава пятая Великая битва

Глава шестая Мир

Хелгвор с Синей Реки Роман суровых веков

Глава первая Всепожирающая гора

Глава вторая Хелгвор с Синей реки

Глава третья В сторону страны скал

Глава четвертая Беглянки

Глава пятая Хелгвор и женщины

Глава шестая Боль и смерть

Глава седьмая Наступление дня

Глава восьмая Возвращение оугмаров

Глава девятая Глаава в ночи

Глава десятая Люди ночи

Глава одиннадцатая Возвращение разведчиков

Глава двенадцатая Поединок между племенами

Глава тринадцатая Жертвоприношение красной луне

Глава четырнадцатая Зарождение чувств

Глава пятнадцатая Ночь времен

Примечания