Алекс Маркман

Рива

Яркое утреннее солнце назойливо пробивалось в проем между неплотно сдвинутыми жалюзи. Начинался новый израильский день, который, конечно, будет такой же, как вчера, с толчеей на улицах, безоблачным голубым небом, и массой будничных забот. Таких дней, похожих один на другой как две капли воды, здесь много, по крайней мере восемь месяцев в году.

Рива, несмотря на ранний час, уже не спала. Последнее время она встречала каждый новый день с трепетом и волнением, в ожидании каких-то необыкновенных, значительных событий. Она осторожно повернула голову вправо и внимательно посмотрела на спящего мужа. На его круглом, полном лице застыло безмятежное спокойствие человека, у которого есть все: здоровье, семья, любимая жена и безмятежное будущее. Его полные губы, расслабленные глубоким сном, слегка оттопырились и обвисли, придавая лицу выражение бездумного, ленивого сладострастия. Рива слегка вздрогнула от неприятного чувства вины, осторожно и бесшумно встала с постели, взяла лифчик, очки и халат и, не издав ни единого шороха, выскользнула из спальни. Она остановилась в передней у большого зеркала, надела очки и внимательно себя осмотрела. Ее черные густые волосы по-прежнему блестели, как в двадцать лет, а на продолговатом, белоснежном лице, которое она тщательно прятала от палящего солнца, почти не появилось морщин, ну, разве что, при улыбке в уголках глаз, но улыбка у нее была такая, что ей заражались все мужчины вокруг нее, она это знала. В ее зеленых больших глазах, которые гораздо больше подошли бы бездумной актриске, вспыхивали искорки пытливого ума образованной женщины. Фигурой своей она тоже осталась довольна: только бедра чуть-чуть пополнели за последние пол-года, а линия талии почти не изменилась, что совсем неплохо для женщины тридцати трех лет, да еще рожавшей.

Прийдя на кухню, она первым делом упаковала свою большую, все еще упругую грудь в кружевные, обширные колпаки – так было сподручнее при домашних работах. Потом набросила халат и подняла было руки, чтобы раздвинуть жалюзи, как вдруг услышала легкий шум за спиной. Это был Эйтан, ее муж, который, как ни странно, проснулся несмотря на все ее предосторожности. Он обнял ее сзади, небрежным движением сдвинул лифчик вверх и нежно и твердо подхватил упавшие вниз обнаженные груди в свои теплые от сна ладони.

– Доброе утро, мамка, – тихо и ласково произнес он. Эйтан часто стал называть ее «мамкой» после того, как она родила ему сына восемь лет назад. Рива опустила руки и, не решаясь пошевельнуться, уставилась в окно. Для Эйтана ее грудь была самой большой забавой и годы совместной жизни, как видно, не притупили его чувств. Но на сей раз не смогла она ответить ему обычной нежностью и снисходительной уступчивостью.

– Когда ты идешь в мелуим? – спросила Рива.

– Послезавтра.

– Прямо перед выходными? И где это?

– Ничего не поделаешь. Эта база находиться недалеко от Хайфы. Да все здесь недалеко.

– Будь осторожен, – посоветовала Рива. – Вот, по радио говорят, что участились попытки террористов проникнуть из Ливана.

Эйтан по-прежнему не выпускал ее из своих объятий, играя, как на пианино, своими толстыми пальцами на ее грудях.

– Мы живем уже здесь восемь лет, а ты все еще не можешь привыкнуть к местному образу жизни, – с легким, нежным упреком сказал Эйтан. – Как можно быть осторожным? Что для этого нужно делать?

– Мы живем с тобой уже десять лет, а ты все еще не можешь привыкнуть ко мне, – сказала Рива, делая слабую попытку высвободиться из его объятий. Ей не хотелось обижать мужа. В самом деле, не легко это, обидеть человека, который любит тебя.

– Ты стала прохладнее ко мне последнее время, – пробормотал Эйтан, выпуская ее из своих объятий.

– Ты ведь будешь стоять на посту в армии, – уклонилась Рива от темы, торопливо натягивая лифчик. – Да и по дороге, будь осмотрителен на автобусных остановках, и в автобусе. Не дай Бог, никогда не знаешь… Кстати, как там ночью, на посту? Холодно?

– В это время года ночи холодные, – кивнул Эйтан. – В особенности, когда дует ветер с моря, холод пронизывает насквозь. Трудно даже поверить, что в Израиле может быть такая холодина.

– Я куплю тебе сегодня теплое нижнее белье по дороге с работы, – пообещала Рива. Она ожидала, что муж сейчас закончит разговор и пойдет приводить себя в порядок, но он уселся за стол, как для долгого разговора, и подпер щеку большим, пухлым кулаком. У Ривы все внутри напряглось, как перед прыжком в воду с вышки. «Неужели он что-то знает?» – в ужасе подумала она.

– Вчера Зина звонила, – сказал Эйтан.

– Да? – спросила Рива с радостью и облегчением. – Когда?

– Поздно вечером. Я не успел тебе сказать вчера…. Он не договорил фразу.

– Я задержалась на работе, – перебила его Рива, оправдываясь. – Сейчас у меня сумасшедшие дни, ты же знаешь.

– Знаю, знаю, – успокоил ее Эйтан. – Я не о том. Зина напросилась в гости.

Рива прекратила готовить завтрак и, повернув голову, внимательно посмотрела мужу в глаза.

– Когда она прийдет?

– Сегодня. Обещала быть к восьми. Надеюсь, ты вернешься к этому времени.

– Как некстати она сегодня, – поморщилась Рива, возвращаясь к приготовлению завтрака. На ее лихо очерченных губах появилась насмешливая и капризная гримаса. – Ты не смог от нее отделаться?

– Она стала жаловаться, что уже месяц не была у нас, что она очень одинока, все ее бросили, а последний любовник смог вынести ее только неделю и сбежал, не оставив своего адреса и телефона.

Эйтан улыбнулся, презрительно и весело. Воспоминание о Зине всегда вызывало у него улыбку.

– Хорошо, – кивнула Рива. – Тебе прийдется потерпеть ее заигрывания и кокетство.

– Это твоя подруга, – заметил Эйтан.

– Не сваливай все на меня, – с легким, дружелюбным смешком возразила Рива. – Она – друг семьи. Из тех друзей, которые не нужны ни одному члену семьи. – Рива вздохнула. – Ничего не поделаешь, – обреченно сказала она. – Последи за омлетом, Эйтан. Я пошла будить Арошу.

Рива пришла на работу позднее обычного, когда все работники отдела уже расселись по местам и женщины принялись заканчивать то, что не успели после сна: доедать бутерброд, докрашивать лицо или рыться в сумочке в поисках какого-либо пустяка. У всех были серьезные лица.

У Ривы не нашлось на это время. Пришли двое, большое начальство, и уселись напротив, как давние друзья. Один из них, седой, но очень моложавый, бывший полковник десантных войск, а теперь начальник из управления, начал очень въедливо расспрашивать о мельчайших деталях тех двух проектов, за которые она была ответственна. Как видно, этот бывший военный был не дурак: он хорошо понимал вопрос. Второй был начальник отдела.

В какой-то момент Рива отвлеклась и бросила взгляд в пространство за ними. А там, за огромным, почти в пол стены, окном открывался экзотический, как картина в рамке, вид на Герцлию. Пальмы, кипарисы и голубое море застыли, словно в полусне, под слепящим южным солнцем. Возле окна, в дополнение к оформлению картины, сидел белокурый молодой человек лет двадцати двух – двадцати трех и, делая вид что роется в бумагах, украдкой поглядывал на нее. Молодой человек вдруг поднял голову и, встретившись с ней взглядом, беззаботно, нагло и весело улыбнулся.

– Почему ты молчишь, Рива? – спросил ее начальник отдела.

– Извините, я не поняла вопрос.

Рива чуть вздрогнула, метнула возмущенный взгляд на улыбающегося парня и, сделав деловое, серьезное лицо, уставилась на начальство.

– Вопрос простой, – продолжал начальник отдела, недоуменно подняв брови. Он привык к тому, что Рива отвечает быстро и четко, помнит все, до мелочей, и достает мгновенно из глубин памяти то, что необходимо. Сегодня она была рассеянна и отвечала невпопад.

– Есть у тебя достаточно данных, чтобы более убедительно обосновать твои предложения? Затраты, правда, небольшие, всего около пятьсот тысяч долларов, но я не могу сам их подписать.

Рива уже привыкла к тому, что в Израиле все на «ты». Как ей объяснили по приезде в страну, евреи с самим Богом разговаривают на «ты», так что друг с другом и тем более. Можно, правда, добавить «госпожа» или «господин», но это не часто употребляется.

– Дима, – позвала Рива белокурого парня, скосив в сторону заблестевшие, чудесной формы темно-зеленые глаза. – Принеси обоснование, и первоначальную статистику о ремонтах и запасных частях. И об упаковке тоже. – Дима засуетился, выбирая листки из вороха на столе.

– Относительно организации ремонта – дело простое, – объясняла Рива. – Не нужно никаких затрат, только преобразовать саму организацию процесса… – В этот момент подошел Дима и положил перед ней аккуратно сложенную стопку бумаг. Он наклонился над ними, стоя рядом с ней, как будто намереваясь давать пояснения. Это то, что видело начальство. Но кое-что начальство не видело. Дима прикоснулся своим коленом к бедру Ривы под столом, и прижался к ней еще сильнее, когда наклонился вперед и начал объяснять содержание документов.

– Вот здесь – статистика по ремонту, – пояснял он, откладывая в сторону часть бумаг. – А здесь – данные по производству упаковки. Вот это – общая схема заполнения и прохождения документации на материалы в процессе производства. Согласно этой схеме должен будет работать процесс сбора и обработки информации на компьютере. В результате высвободится примерно пять человек в самом начале, вот расчеты.

Тот, что из управления слегка поморщился, всего на долю секунды, и сразу же напустил на себя невозмутимый вид.

– Не торопитесь с выводами, – сказал он. – Так уж сразу и высвободили пять человек. Ты уверенна в этом, Рива? – Рива замешкалась с ответом.

– Э-э, – промямлила она. Потом взяла бумажную салфетку и вытерла мелкие капли пота со лба. – Что-то жарко здесь, – смущенно объяснила она. – Кондиционер плохо работает.

– Плохо? – удивился начальник отдела. – Мне кажется, что нормально. Тебе жарко?

Дима отступил на шаг и отошел на свое место. Избавившись от прикосновения его ноги, Рива быстро обрела контроль над собой.

– Я ведь из северной страны, – пояснила она. – То, что для вас холодно, для меня все еще жарко. – Оба начальника снисходительно улыбнулись.

– Так что ты на это скажешь? – спросил начальник отдела.

– На что на это? – переспросила Рива.

– На то, что высвободятся люди. Ты уверена?

– Ах, это – произнесла Рива, как будто вспоминая вопрос. – Конечно уверена. Во всяком случае, в этих документах вы найдете подробное обоснование.

– Я не вижу больших проблем, чтобы перевести производство упаковки из Франции в Израиль – сказал начальник из управления. – Здесь есть правда свои сложности, но… Затраты и в самом деле невелики. Остальное посмотрим. – Он взял стопку бумаг, которые принес Дима, и удалился вместе с начальником отдела. Рива с минуту сидела, задумавшись, потом выдвинула ящик стола и достала оттуда сигареты и зажигалку. Она курила крайне редко, только в минуты сильного волнения. Метнув быстрый, едва заметный взгляд в сторону Димы, она поднялась, быстрыми шагами пересекла комнату, спустилась вниз по лестнице и вышла наружу.

Перед зданием отдела был разбит небольшой сквер с цветами и скамейками, где можно было покурить и поболтать с другими курильщиками. Сейчас здесь никого не было. Рива села, щелкнула зажигалкой, нервно втянула в себя дым и задумалась. Настало время больших дел, когда к ее словам прислушивались и поручали ей решение довольно сложных проблем. На это ушло много труда. Начиналось все не просто. По приезде в Израиль она устроилась на работу сравнительно быстро и первое время стала предметом любопытства для всех мужчин отдела, да и всего завода. Сначала она подумала, что причиной тому была ее внешность. В самом деле, было на что посмотреть: красивое нежное лицо, миндальные глаза, прямой правильной формы нос, ровные, как у кинозвезды зубы и очки, ничуть не портящие ее и предполагавшие интеллект, который, как дополнительный штрих, возбуждал воображение опытных мужчин. И, разумеется, ее большая и на вид упругая, как надутый мяч, грудь, которую она пыталась скрыть искусно подобранной одеждой. Необычно белая, как лилия, кожа на ее лице особенно бросалась в глаза на фоне аккуратно уложенных черных волос. Но вскоре выяснилось, что дело вовсе не в женской красе. В Израиле, как оказалось, много красивых женщин, и потому еще одна, хоть и в очках, вовсе не в диковинку. А удивил всех тот факт, что появилась на заводе женщина-инженер. Настоящий, дипломированный инженер-механик! В начале семидесятых годов таких женщин в Израиле было очень мало. Потом многое изменилось с приездом русской эмиграции. Приехало много женщин с высшим инженерным образованием, а вслед за ними появились выпускницы местных школ с дипломами инженеров и прекрасными формами тела, но это стало потом. В то время, о котором идет повествование, Рива была одна из первых.

И тут, конечно, все детали ее женственных форм вступили в игру. Последовали обсуждения в кругу заводских мужчин в обеденный перерыв о новой инженерше. Инженер, а грудь-то какая! А какие губы, талия, да вообще… Зачем все это инженеру-механику? Такая женщина должна быть женой состоятельного мужчины, и все тут. Рива затратила много труда, чтобы делами убедить мужчин, что она не только обладатель соблазнительных грудей и бедер, но и настоящий инженер-механик. И вот, на самом подъеме карьеры, появился этот мальчик. Какая нелепость, можно сказать, насмешка судьбы, над женщиной тридцати трех лет, имеющей мужа и восьмилетнего сына.

Из здания отдела вышел Дима, держа в руке чашку горячего кофе. Он подошел к Риве, сел рядом и протянул ей чашку.

– Я знаю, что ты любишь курить и пить кофе, – пояснил он. – Вот, принес тебе.

– Ты – отпетый мерзавец, – накинулась на него Рива с чувством, в котором было больше ласки, чем возмущения, однако внешне оставаясь спокойной и невозмутимой. Со стороны могло показаться, что она говорит о погоде, которая в Израиле почти никогда не меняется. Потом осмотрела отпетого мерзавца с нежностью. – Ты что это себе позволяешь?

– Что случилось? – с невинным видом спросил Дима. – Чем я тебя обидел?

– Что случилось, что случилось, – передразнила Рива. – Ты зачем прижал свою ногу к моей под столом? А?

– О, это. Чистая случайность, – заверил ее Дима, не рассчитывая на убедительность аргумента. – А потом, когда соприкосновение совершилось, мне не захотелось расставаться с твоей ногой. – Он удовлетворенно улыбнулся.

– Мерзавец, – подытожила Рива, затягиваясь сигаретным дымом. В ее тоне слышалось больше одобрение, чем негодование. – Не смей такое делать. Я прямо вся дрожала, ничего не соображала. Не смей так играться!

– Почему же ты не убрала ногу? – спросил Дима.

– Не твое дело. Мерзавец.

– Хорошо. После выясним. Я предлагаю сегодня поехать куда-нибудь на уединенный пляж.

– Я досмерти боюсь, что нас вместе увидят, – опасливо сказала Рива. – И без того я иногда встречаю подозрительные и любопытствующие взгляды. А тут, если кто увидит и скажет Эйтану, будет конец.

– Чему конец? – поинтересовался Дима.

– Моей семье конец. Как будто не понимаешь. Эйтан – ты его не знаешь, сразу уйдет.

– Пусть уходит, – с нотками довольства в голосе заключил Дима. – Будешь жить со мной. – Рива ласково на него посмотрела и ничего не ответила.

– А что? – не унимался Дима. – Такое положение не может продолжаться вечно.

– Я надеюсь, – согласилась Рива. – Рано или поздно наши отношения прекратятся. Ты, легкомысленный повеса, найдешь себе другую женщину, я немножко пострадаю, и конец.

– А я надеюсь, что это никогда не закончится, – сурово сказал Дима. – Я не хочу, чтобы наша связь когда-нибудь закончилась.

– Не говори глупостей, – неуверенно возразила Рива, польщенная. – Скажи лучше, на какой пляж ты предлагаешь поехать, чтобы нас не увидели.

– Пальмахим. Там хороший пляж и укромное место и никого из знакомых точно не встретим, потому что у тропы к пляжу вход в базу и часовой и никого не пропускает. Пляж сейчас принадлежит военной базе.

– Он и нас тогда не пустит, – предположила Рива.

– Пропустит, – заверил ее Дима. – Если на них немного надавить, то они пропускают. Я сам там стоял на посту несколько раз. Нам инструкции давали пропускать, если очень люди настаивают. У меня в машине палатка. Ты уйди под каким-нибудь предлогом с обеда, я тоже отпрошусь у тебя по делам. Ты ведь мой начальник. Отпустишь? У нас будет достаточно времени.

– Хорошо, – согласилась Рива. – Удобный момент тебе рассчитаться за все. Но учти, мне нужно вернуться к восьми вечера домой, ко мне должна прийти подруга. А мужу я позвоню и сообщу, что задержусь на работе. Он позаботится о сыне. Дело нехитрое: наша школа всего в квартале от дома, так что сын сам ходит в школу и обратно.

– Я буду ждать тебя возле лавки, где продают фалафель. – Глаза у Димы лихорадочно заблестели от возбуждения. – Найдешь мою машину за углом.

Рива могла уходить с работы и приходить на работу в любое время. Никто ее не проверял; она пользовалась неограниченным доверием начальства; часто она задерживалась на работе, пытаясь справиться с задачами, которые себе поставила. Еще будучи в Риге, она готовилась к любым трудностям, к любым невзгодам в Израиле. Не найдя ожидаемых тягот, через которые прошли пионеры освоения страны, она отдавала все свои силы и способности на работе. Поэтому ни у кого не вызвало подозрение ее отсутствие после обеда. Дима ждал, где было условленно и как только она села рядом с ним, включил мотор и понесся вперед, нарушая правила движения и нагло обгоняя машины.

– Наконец, мы вдвоем. – Дима, с улыбкой положил ладонь на ее ногу повыше колена, отодвигая платье кверху. – Уже три дня прошло с тех пор, как мы были вместе. Я просто изнемогаю, как хочу тебя. – Рива сжала обеими руками тыльную сторону его ладони, как будто пытаясь задержать ее на своей ноге.

– Я тоже, – призналась она. – Что со мной стало? Никогда не чувствовала тяги к мужчине. Секс меня вообще не интересовал до того, как я тебя встретила. Надо же было вырваться из Союза и попасть в Израиль, чтобы обрести это. Ну, не насмешка ли судьбы?

– Это не насмешка, а подарок, – заметил Дима. – Хотя странно, что никто тебя не захомутал раньше. Обычно парни бывают очень изобретательны, когда хотят завладеть такой, как ты. Почему же это не произошло?

– Трудно объяснить. Меня окружали умненькие еврейские мальчики с умненькими разговорами. Считалось, что кто умнее говорит, тот имеет больше шансов привлечь внимание девочек. Очевидно, во многих случаях так оно и было. Но у меня никогда не появлялось желания понравиться самому умненькому. По правде говоря, мне больше нравились русские ребята, но я их боялась.

– Почему боялась? – поинтересовался Дима.

– Сама толком не понимаю, – пожала плечами Рива. – Наверное не знала, что от них ожидать. Мне казалось, что они способны на грубость и насилие.

– А меня не боишься? – спросил Дима. Он погладил ее ногу, бесцеремонно отодвинув подол платья до низа живота.

– Боюсь, – не задумываясь ответила Рива, не убирая своих ладоней с его руки. – Боюсь, что скоро разлюбишь. Боюсь, что быстро забудешь. Боюсь тебя потерять. Боюсь, что заметишь во мне недостатки. Кстати, – переменила она тему разговора, внимательно разглядывая его профиль. – Как ты, чистокровный русак, попал в Израиль, да еще как еврей?

– Это была смешная и печальная история, – улыбнулся Дима. – Мой отец и мать были русские. Моя мать умерла, когда мне было пять лет, я еще сейчас это помню. Отец женился на еврейке, и она меня усыновила. А потом отец стал спиваться, моя мачеха оставила его, а меня забрала, потому что любила меня как родного сына. Отец не возражал, я думаю, он был даже доволен. Потом она вышла замуж за еврея, у них родилась дочь. Они подали заявление на выезд в Израиль всей семьей, в которую входил и я, конечно. Таким образом, в Израиль я прибыл как чистокровный еврей. У меня мать еврейка и отец еврей. Кто может усомниться в чистоте моей крови?

Дима свернул с забитой машинами скоростной трассы на пустынную дорогу, окаймленную густо посаженными хвойными деревьями, и вскоре они уперлись в тупик, где стоял часовой. Дима вышел из машины и поднял руку в знак приветствия.

– Нельзя дальше, – хмуро скомандовал солдат, поправив автомат на плече. В его произношении можно было безошибочно распознать русский акцент.

– Мы не надолго, – сказал Дима по-русски. – Проведем пару часов, и обратно.

– Смотри, не задерживайся до темноты, – разрешил часовой, тоже переходя на русский. – Если патруль найдет вас после захода солнца, могут быть неприятности тебе и мне.

– Не беспокойся, – заверил его Дима. – Я сам здесь одно время проходил службу, все знаю. – Солдат утвердительно кивнул, после чего Дима достал из багажника палатку и рюкзак с вещами, и направился с Ривой к пляжу. Берег, насколько хватал глаз, был пустынный. Только шагах в ста от них на песке лежали две обнаженные женщины и дремали под палящим солнцем.

– Мы здесь, оказывается, не одни, – заметила Рива. – Солдаты, видно, не относятся с большим подозрением к голым женщинам.

– Эти наверняка из Северной Европы, – определил Дима, расставляя палатку. – Их много приезжает к нам на пляжи в поисках приключений. Солдаты охотно их пропускают, они украшают службу.

– Я вот думаю, что мне делать, – в нерешительности произнесла Рива. – Я не взяла с собой купальник, ты ведь меня заранее не предупредил.

– Объявим этот пляж нудистским на сегодня, – решил Дима. – Вот этим можно, а нам нельзя? И вообще, здесь никого нет, кто мог бы запретить нам делать то, что мы хотим.

– Хорошая идея, – согласилась Рива. – Ни разу в жизни не была на нудистском пляже. – Она быстро разделась, постелила полотенце на раскаленный солнцем песок, села и закурила сигарету, с любопытством поглядывая на необычных соседей. Дима сел рядом с ней и она прильнула к нему, с наслаждением затягиваясь дымом.

– Эти девки, я гляжу, тебя заинтересовали. – Дима нежно погладил ее.

– Да, в какой-то мере, – призналась Рива. Она встала и хотела было направится к воде, но тут заметила, что одна из женщин поднялась и направилась к ним.

– К нам идет Ева, которая объелась райскими яблоками, – не удержалась от язвительного комментария Рива.

– И по пьянке потеряла, или пропила фиговый листок, – в том же тоне поддержал разговор Дима. – Сейчас подойдет, и спросит: «Не находили ли вы на пляже маленький фиговый листок с булавкой? И надкушенное яблоко». – Обнаженная женщина остановилась в нескольких метрах от Ривы и робко спросила: – May I ask you to give me a cigarette? Sorry to bother you.

– Certainly, certainly. My pleasure, – ответила Рива на беглом английском. – Take a few for your friend as well. Она протянула пришелице пачку сигарет, с любопытством ее разглядывая. Женщина выглядела лет на двадцать, не больше. Хорошо сложена, почти коричневая от загара, с длинными, неопрятно свисающими волосами, белеющими на темных плечах. На лице ее уже появились ранние морщины – свидетели долгого воздействия немилосердного израильского солнца, злоупотребления сексом и наркотиками.

– Where are you from? – спросила ее Рива.

– From Denmark, – с вежливой улыбкой ответила женщина, вытащила из пачки четыре сигареты, поблагодарила и отправилась к своей подруге. Она шла с гордо поднятой головой, свободно и уверенно, как будто облаченная в лучшие одежды. Рива посмотрела ей вслед, потом торопливо пересекла полосу раскаленного песка и с наслаждением погрузилась в теплые волны Средиземного Моря. Проплыв несколько метров она оглянулась. Дима, без плавок, уже заходил в воду. На нем почти не было загара: светлая полоска вокруг его бедер в форме плавок почти не отличалась цветом от остального тела. Дима плюхнулся в волны, подплыл к ней, схватил в свои могучие объятия и Рива, податливая и покорная, обвила его руками и ногами.

– Вот так мы будем плавать? – спросила она с явным одобрением. Дима ничего не ответил.

– Ты слышал, эта девушка из Дании.

– Нет, я не понял. Я только увидел, что она натуральная блондинка. – Рива хихикнула.

– Внимание к деталям, – похвалила она. – Как они здесь живут? На какие деньги?

– Приспосабливаются по-всякому. Некоторые попадают в отчаянное положение, вплоть до того, что отдаются солдатам за еду. А ведь в израильской армии до черта еды, можно прокормить всех датских девушек.

– Ты пользовался их отчаянным положением? – ревниво спросила Рива.

– Нет. Я предпочитаю женщин, которые отдаются бескорыстно. Как ты. – Получив легкую оплеуху, Дима непринужденно продолжал.

– Они являются большим развлечением, когда стоишь на посту. Смотришь на них в бинокль и время проходит быстро. Раз террористов нет, так смотришь на то, что есть. Они иногда к бедуинам идут в жены, а потом не знают, как выпутаться. Многие из них попадают в беду. Шлюхи, да и только.

– Я не уверенна, что ты прав, – возразила Рива, выскальзывая из его объятий. – Когда люди попадают в обстоятельства, где обычные мерки устоявшегося жизненного уклада неприменимы, перед ними часто стоит дилемма: мораль, или самосохранение? А мораль с собой на тот свет не возьмешь. Если, конечно, не верующий.

– Откуда такой опыт? – поинтересовался Дима.

– Я много насмотрелась в тот период, когда началась эмиграция из Союза. Были люди, для которых честь была важнее их благополучия. А были и такие, что проявляли самое худшее, что в них есть, и что даже отдаленно нельзя было в них предполагать. И это ведь в большой среде, где ты имеешь поддержку единомышленников. Гораздо тяжелее найти правильное решение, когда ты один, и предоставлен самому себе, и никому дела нет до твоей судьбы. Заблудится человек в обстоятельствах, и одно неправильное решение влечет за собой другое, пока он не скатится на дно, где безразлично, как человек поступает.

– Ты философски настроена сегодня. – Дима снова обнял ее. – Тебе то что за дело?

– Я тоже заблудшая овца. Я никогда никого не обманывала. А тут вот обманываю своего мужа. Кручу тайную любовь с красивым мальчиком. Нехорошо это, а отказаться нет сил. Влюбилась, как гимназистка, и все по сравнению с этим кажется незначительным.

– Этот вопрос просто решить. Уйди от мужа и мы начнем жить вместе, открыто. Никого не нужно будет обманывать.

– Сумасшедший, – ласково шепнула она ему на ухо, очень довольная. Потом, заметив, что он ее выносит из воды, наивно спросила: – Куда это ты меня несешь?

– В палатку, – ответил Дима. – Там у тебя будет гораздо меньше возможностей философствовать.

Дима сдержал слово. Он был ненасытен, но она ему не уступала ни в страсти, ни в энергии, ни в жадности к наслаждению. Несколько часов пролетело, как миг, и Рива, случайно бросив взгляд на часы, обнаружила, что уже шесть.

– В семь будет темно, – расслабленным, немного хриплым голосом произнесла она. Дима ничего на это не ответил. Он стал молча ее целовать, гладить ноги, живот и грудь.

– Где у тебя самая сильная эрогенная зона? – спросил он, прикасаясь губами к ее уху.

– Наивный мальчик, – тихо ответила Рива, и провела ладонью по его щеке. – Ты моя эрогенная зона. Самая сильная. В любом месте. – Она приподнялась на локте, повалила Диму на спину и удобно устроилась у него на груди.

– Удивительное дело, – продолжала она, заглядывая ему в глаза. – Я всю жизнь считала себя фригидной. И вышла замуж, будучи девственницей, когда мне было почти двадцать четыре года.

– Почему? – удивился Дима. – Ты ведь красивая. А фигура-то у тебя – ну, с первого взгляда просится: «В постель, немедленно в постель со мной!». Такие груди, такая попка.

Рива с чувством надрала ему чуб.

– Не смей такое говорить женщине на десять лет старше тебя! Нашелся тут, юнец, – почти серьезно возмутилась она. – Меня ничто не сдерживало, – продолжала она, возвращаясь к ровному тону. – Ни мораль, ни религия, ничто. Просто меня не тянуло к мужчине. Не было никакого желания, поверишь? Я и замуж то вышла потому, что на меня давили со всех сторон. Родители ныли, что я засиделась – слова то какие! – и мой жених, теперешний муж, был без памяти в меня влюблен. Он мне даже нравился, ну вот, я и согласилась выйти за него замуж.

– Ты его, значит, не любила? – удивился Дима.

– Он мне нравился, не больше.

– А вообще, ты кого-нибудь любила?

– Только тебя, – сказала Рива и прижалась к нему щекой. – Ты – моя первая любовь. – Она изо всех сил стиснула его шею. – И ты второй мужчина в моей жизни. Но первый, с кем я испытала наслаждение. – Рива перешла на взволнованный шепот.

– Ты такой красивый, такой ласковый, – продолжала она. – Настоящий самец, большой и сильный. А я больше не фригидная женщина. Я превратилась в ненасытную, похотливую самку. – Дима обнял ее и подмял под себя.

– Ты знаешь, как это хорошо? – спросила Рива, и сама ответила: – Ты не знаешь. Я с тобой переживаю то, что должно было быть в юности, когда я была вдвое моложе. Целуй мою грудь. Сюда. Вот так, сильней. Ох!

Рива замерла на несколько мгновений, закрыв глаза и вцепившись в его шевелюру.

– А теперь давай собираться. Мне желательно приехать домой до того, как прийдет моя подруга, чтобы принять душ. Здесь ведь нет пресной воды, чтобы смыть соль после купания. Так что поднимайся, бесштанная команда.

Рива выползла из палатки и стала одеваться, скользя взглядом по берегу. Две датские женщины находились на том же месте, только позу сменили; сейчас они не лежали, а сидели, задумчиво глядя в пустынное море. Возле них стоял солдат с автоматом и что-то весело говорил, возбужденно жестикулируя. Солнце уже начало опускаться к морю и настала пора поторопиться. Они быстро собрались и босые направились к машине, чтобы не набрать в обувь песок. Дима сложил вещи в багажник, сел за руль, повернул ключ в зажигании, но машина не завелась, а только издала натруженный кряхтящий звук. Дима сделал еще несколько попыток ее завести и, убедившись в безуспешности своих стараний, открыл капот и стал копаться в моторе. Все было напрасно. Машина не подавала признаков жизни, а между тем начинало темнеть и ранняя южная ночь катастрофически быстро надвигалась. Рива нервничала, а когда солнце погрузилось в воду за горизонтом, она пришла в отчаяние.

– Мне нужно выбираться отсюда, во что бы то ни стало. Как я объясню мужу такую задержку? Ох, вот какая западня. – Дима вылез из-под капота и стал вытирать руки тряпкой.

– Рано или поздно тебе прийдется ему все рассказать, – рассудил он. – Ведь ты говоришь, что меня любишь? Да? Или нет? Или надеешься разлюбить к тому времени, когда назреет скандал?

– Тебе легче, чем мне, – пыталась оправдаться Рива. – Знаешь, как трудно прийти к решению разбить семью? Особенно такую, где все время были мир и согласие. И какая причина? Любовь к мальчику, который на десять лет моложе! Это ужасно. И потерять тебя ужасно. Но не будем сейчас ничего обсуждать. Как отсюда выбраться?

– Вот что, – решил Дима. – Пойдем к воротам военной базы, где стоит часовой. Там солдаты иногда выезжают на своих машинах, кто в отпуск, кто по разным делам. Они тебя подвезут. А приедешь в Тель-Авив, позвони моему приятелю, я тебе дам его телефон. Он механик, приедет и наладит эту проклятую тачку. – Дима написал номер телефона приятеля на клочке бумаги и протянул Риве. – Вот, возьми с собой, – сказал он. – А сейчас пойдем вместе, я посажу тебя к солдатам.

Из военной базы то и дело выезжали легковые машины. Дима остановил одну из них и заглянул в открытое окно. Там сидели двое, обоим лет под сорок, сразу видно, что они возвращались из мелуима.

– Не подвезете ли женщину до Тель-Авива? – спросил Дима на иврите.

– Пускай садиться, – разрешил тот, что был за рулем. – Что с машиной твоей? Нужна помощь?

– Нет, спасибо. Ко мне приедут и помогут. – Дима открыл дверь машины и Рива села на заднее сидение.

– До завтра, – помахал ей рукой Дима.

Солдаты были очень любезны; они подвезли Риву к автобусной остановке, хоть она и находилась в стороне от их маршрута. Рива забежала в небольшой магазин напротив и купила мужу нижнее белье.

– Это будет, – решила она, – хорошим объяснением того, что я пришла домой поздно. Как-никак, заботилась о муже, купила теплое белье, чтобы ему не было холодно ночью в карауле, когда он пойдет на службу в армию.

Рива выбежала из магазина, поспешно запрыгнула в подошедший автобус и к девяти часам вечера добралась домой. Встревоженный муж встретил ее у порога с ожидаемым вопросом; – Что случилось? Почему так поздно? Я волновался, позвонил тебе на работу, но там никто не отвечал.

На диване в салоне сидела Зина, завистливая подруга ее детских и юношеских лет. Сын Ароша пристроился рядом с ней и раскладывал картинки какой-то игры. Увидев мать, он соскочил с дивана и побежал к ней.

– Задержалась на работе, – пояснила Рива, обнимая сына, – а потом зашла в магазин купить тебе теплое белье на мелуим. Но нигде не нашла подходящее. Вот, возьми, что есть, пока. Выберу время, найду что-нибудь получше. – Она старалась не встречаться с ним взглядом. Ей казалось что и Зина, и муж подозрительно осматривают ее, не веря ни одному слову.

– Мне нужно срочно принять душ, – непринужденно продолжала она. – В автобусе такая жара и толчея, что промокаешь от пота. Подождите, я быстро управлюсь. Эйтанчик, примерь пока белье. Зина, будь добра, поставь разогреваться ужин, найди что-нибудь в холодильнике.

Рива задержалась в салоне с сыном, а когда убедилась, что Эйтан и Зина ее не услышат, позвонила по телефону, оставленному Димой. Его друг оказался человеком сообразительным: он спросил только, в каком месте Дима, сказал, что знает, где это, и поблагодарил. Рива забежала в ванную и с наслаждением встала под теплые струи пресной воды, обдумывая свое поведение. А думать было о чем. Зина была наблюдательна и жадна до чужих тайн. Рива была единственной, у которой тайн не было или, как думала Зина, они были ей неизвестны. Судя по ее горящим любопытством глазам Зина предвкушала волнующий разговор. Ведь она была поэтесса и потому считала частью своей профессии жажду знать о людях то, что они скрывают.

Из ванны Рива вышла спокойная и уверенная в себе. Она застала Зину и Эйтан на кухне, мирно беседующих за столом. Зина, как всегда, кокетничала с ним.

– Желаю удачи, – искренне подумала Рива.

Рива знала, что Эйтан давно Зине нравился. Она всячески пыталась его соблазнить на протяжении нескольких лет, под снисходительным и насмешливым наблюдением Ривы, но у нее ничего не получалось. Ривина уверенность в прочности уз с Эйтаном и силе своих чар приводила Зину в ярость, которую она порой не в силах была скрыть.

– Представляешь, Эйтан, с какими бюрократическими олухами мне приходится иметь дело, – заговорила Рива непринужденно. Она стала торопливо расставлять посуду на столе и приводить кухню в порядок, отметив про себя что Зина рассматривает ее с удвоенным любопытством. Но это не страшно. Лишь бы Эйтан ничего не заподозрил.

– Не одной тебе, – согласился Эйтан. На его спокойном, добром лице появилась снисходительная улыбка.

– Один проект, который я предложила, можно внедрить без всяких затрат. Простое изменение в администрации приведет к тому, что пять человек можно уволить. Представляешь, какая экономия? Что ты думаешь, решают эти корифеи? Отложить этот проект на неопределенное время! А вот другой, где нужны затраты на производство и рабочую силу, они склонны рассмотреть. Ну не ослы ли? Нужно было приехать из Союза, чтобы обучать местных людей основам организации производства? И вообще, у меня складывается впечатление, что чем выше начальство, тем оно глупее. По всей вероятности, это везде так, не только в Союзе. Представляешь, Эйтан, мое предложение, позволяющее высвободить несколько человек путем простого изменения администрации процесса, практически не имеет шансов на успех. Его наверняка не примут. А затрат такая реорганизация не требует никаких. Что можно сказать по этому поводу?

– Ох, какая ты умненькая, – съязвил Эйтан, с аппетитом уплетая жаренное мясо и овощи, которые Рива разложила на столе. Он снисходительно улыбался и осматривал жену влюбленным взглядом.

– В то же время они согласны рассмотреть проект производства упаковки здесь, в Израиле, хоть и затраты будут приличные. И процедура эта очень длительная, да и сами они признают, что даже при наличии фондов и всеобщего согласия это может никуда не пойти. Никак не пойму, на чем эти люди основывают свои решения.

– Не торопись с выводами, дорогая, – перешел Эйтан на серьезный тон. – Не все так просто. Высвободить людей, говоришь? А куда их девать? Посмотри, какая большая иммиграция идет из Союза, да и из других стран. Куда всех пристроить? Вот и создаются места, которые не нужны. Ты думаешь, ты одна такая умная? Давно бы поувольняли половину рабочей силы, если бы было куда их пристроить. Не забывай, есть еще и профсоюзы, они то будут стоять горой за каждого, кого администрация захочет уволить. Через них точно не пройти.

– Гм…, – произнесла Рива неуверенно. – А почему же они без энтузиазма относятся к проекту производства запчастей в Израиле? Тут то мы действительно создаем рабочие места, да и экономия какая!

– Верно, верно, – почесал голову Эйтан. – Никогда не знаешь, что за каша у них варится. Может, вначале и была причина заказывать детали за границей. Ну, а потом руки до этого не доходили. Или, что тоже вероятно, там кому-то из наших хорошие взятки дают, вот они и заинтересованы в поставках. Такую стену прошибить не просто. Однако, дамы, я должен вас оставить. – Эйтан поднялся. – Мне нужно готовиться в мелуим.

– Когда ты уезжаешь? – с интересом спросила его Зина.

– Завтра. Обидно, как раз накануне выходных. Так бы провел эти дни с семьей. Ну, что-ж, ничего не поделаешь. – Эйтан вышел, оставив женщин одних на кухне. Рива не торопилась прервать наступившее молчание, делая вид, что увлечена едой. Первой заговорила поэтесса: ее тонкая нитка терпения быстро порвалась под свинцовой тяжестью любопытства.

– С тобой что-то не так, – начала она разговор, напрягая до предела свои дипломатические способности.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Рива, с фальшивым интересом уставившись в темноту за окном.

Твои глаза блестят особым блеском, – пояснила Зина, пристально разглядывая ее.

– Каким это? – с наигранным удивлением спросила Рива, поднимаясь. Она подошла к шкафу, делая вид, что ей обязательно нужно найти кофейные чашки. Это был хороший предлог уклониться от зининых колючих глаз.

– Таким. Так блестят глаза у женщины, которая неудержимо хочет секса. Хочет и имеет, и хочет еще больше. – Зина сделала многозначительную паузу. – У тебя есть любовник? – В ее вопросе звучала уверенность, что любовник у Ривы есть.

– Что за глупость, – неубедительно, без возмущения возразила Рива, расставляя кофейный сервиз. – Ты же меня знаешь еще по Риге.

– Да, знаю, – согласилась Зина. – Если бы мне кто-нибудь насплетничал, что у тебя амурные дела, я бы не поверила. Но сейчас, глядя на твое лицо…

– И что ты видишь? – с улыбкой поинтересовалась Рива, садясь напротив.

– Что ты – бесстыдная, счастливая нимфа! – с чувством не то негодования, не то досады произнесла Зина. – Посмотри, как полны нежности твои глаза! – огорченно продолжала она. – Да ты не можешь сдержать улыбку радости! Разве так должна выглядеть женщина в тридцать три года, обремененная семьей и работой? Не обманешь ты меня.

– Ты говоришь, как настоящая поэтесса, – язвительно похвалила ее Рива. – Я сама начинаю верить твоим словам.

Зина встала и взволнованно прошлась по кухне. Она была высокого роста, стройная и худощавая, такие уже начинали входить в моду еще во времена их юности. Кожа на ее лице была очень нежная, что являлось большим преимуществом лет пятнадцать назад. Но нежная кожа старится быстро, и сейчас, в свои тридцать пять, Зина стала покрываться невеселым узором ранних морщин и складок. Какой удар для женщины, основная страсть которой – плотская любовь и поэзия, ее воспевающая?

– Ты ведь пользовалась успехом у мужчин, – польстила ей Рива.

– Ты правильно применяешь прошедшее время в своей речи, – огорченно согласилась Зина, снова усаживаясь на стул. – Пользовалась, когда могла. Но все уже оттрахали. – Она смолкла на секунду, подчеркивая поэтичность фразы. – Желающих не осталось. – Поведав Риве жестокую и печальную правду своей личной жизни она подперла голову руками и замолчала. При этом глаза ее стали большие и грустные, как у коровы, удел которой – искусственное осеменение.

– Ты бы хотела поменять свою судьбу на мою? – поинтересовалась Рива. – Чтобы за всю твою жизнь у тебя было всего двое мужчин, твой муж и любовник? – Зина вздрогнула и выпрямилась.

– Значит, у тебя есть любовник? – торжествующе вскрикнула она. Ее глаза из коровьих превратились в рысьи. Рива испуганно приложила палец к губам.

– Я сразу догадалась, – горячо зашептала Зина, метнув опасливый взгляд на дверь, ведущую в кухню, как будто подозревая, что Эйтан подслушивает. – Кто он? Какой? Красивый? Молодой?

– К сожалению, и красивый, и молодой. На десять лет моложе меня. Представляешь? С ним нигде не покажешься.

– Такой молодой? – обиженно удивилась Зина. Казалось, что она очень огорчена тем, что при распределении любовников ее жестоко обделили.

– Сама не понимаю, что стало со мной, – продолжала Рива, не догадываясь о настроении подруги. У Ривы вдруг появилось неудержимое желание поделиться с ней своими чувствами и событиями.

– Как же это началось? – с трепетом в голосе спросила Зина. Она заерзала на стуле от нетерпения и сжала ладони, пытаясь подавить волнение.

– Он пришел к нам из армии, – начала свой рассказ Рива, – и я, умудренная годами женщина, стала украдкой поглядывать на него. Представляешь, не такая уж молодая, преданная семье и карьере, а засматриваюсь на молодого парня?

– Со мной это часто бывает, – обронила Зина.

– Я много раз говорила себе, – продолжала Рива, – что это чистейший абсурд. Его назначили ко мне в помощь, ибо мои проекты разрастались и я одна не могла успеть делать всë. И вот как-то раз я осталась после работы, чтобы закончить неотложные дела. Ничего необычного в этом не было; ведь я часто остаюсь. Мне нужна была его помощь, и ему пришлось тоже остаться. Мы сидели рядом за одним столом, обсуждая дела, и вдруг я поймала себя на том, что смотрю на его губы. И мне показалось, что он это заметил. Я тогда резко оборвала наши обсуждения, закрыла папку с материалами, встала и сказала, что мне нужно спешить домой. Он тоже встал и вдруг уверенно, без колебаний, обнял меня, прижал к себе и прилип ко мне таким сладким поцелуем, что я была на секунду парализована. Мне нужно было в этот момент решительно оттолкнуть его, сказать что-нибудь резкое, и уйти. Но этот момент я пропустила. И тогда я, больше не контролируя себя, обняла его за шею и не отпускала до тех пор, пока не стала задыхаться. Потом спросила: Как это ты посмел? А он мне говорит: – У меня сердце прыгало от страха перед тем, как тебя обнять. И вдруг я почувствовал, что мне все можно. Не знаю, откуда это чувство пришло. Я тебя люблю. Ты мне снишься каждую ночь. Можешь себе представить, что мне снится!

– Куда ты меня поведешь сегодня? – спросила я. Он меня повел к своему другу, который оставил нам квартиру на вечер. Вот тут я впервые и узнала, что значит оргазм. И я простила всех женщин, которые изменяют мужьям. И себя в том числе.

– Себя в первую очередь, – съязвила Зина.

– Я где-то читала, – пропустила ее замечание мимо ушей Рива, – что в сексуальном плане женщине за тридцать больше подходит мужчина не старше двадцати трех-четырех лет. Ибо у мужчины сексуальная потенция идет на убыль с семнадцати лет, а у женщины она достигает апогея, когда ей за тридцать. Не ручаюсь за верность цифр, да и самой теории, но в нашем случае это так. Не представляю мужчину за тридцать, в котором бы осталось столько энергии и желания.

– Тебя не мучает совесть? – спросила Зина, неодобрительно хлопая ресницами.

– Немножко, – ответила Рива. – Но сплю я очень крепко после его объятий. – Она вдруг с удивлением вскинула глаза на Зину.

– А тебе то что? – спросила она неприязненно. – Уж не стала ли ты моралисткой? После стольких-то мужчин?

– Я не замужем, ты должна учесть это, – парировала Зина. – И у меня всегда был оргазм, я его открыла задолго до того, как первый раз отдалась мужчине. Если бы у меня был муж, в особенности такой хороший, как у тебя, я бы ему не изменяла. – Глаза у Зины воровато забегали по стенам, как будто отыскивая что-то.

– У тебя новая кухня, – с отвращением сообщила она. – Когда это вы купили?

– Ты не была у нас почти месяц, – пояснила Рива. – Вполне достаточный срок, чтобы сменить кухню. – Зина промолчала, погладила гладкую поверхность стола и опустила вниз углы губ, словно скорбя о чем-то.

– И стол вы купили новый. – У Зины настроение ухудшалось с каждым открытием.

– Что с тобой, Зина? – удивилась Рива. – Как будто тебе очень не нравится у нас.

– Почему одним людям всё, а другим – ничего? – не то жалуясь, не то спрашивая пробормотала Зина. Как видно, она решила ответить откровенностью на откровенность. Рива опешила и с удивлением уставилась на подругу.

– Вот, у тебя есть хороший муж, семья, и всё в доме. А ты этого не ценишь, – пояснила Зина свою мысль. – А у меня нет ничего, кроме моей поэзии, которая никому не нужна. Это несправедливо.

– Я не могу поверить, что ты так откровенно высказываешь свою зависть, – возмутилась Рива. Ей захотелось вышвырнуть Зину за дверь. – Просто трудно поверить своим ушам.

– Я говорю лишь о справедливости, – враждебно оправдывалась Зина. – Все в мире несправедливо. Однако, уже поздно. Мне пора домой. Я устала. Я морально устала. – Рива при этих словах пришла в ярость.

– Морально? И правда, тебе пора домой. Отдохни, и назавтра у тебя способность к оценке вещей значительно улучшится.

– Сейчас уже поздно и автобусы не ходят, – все так же уныло и враждебно продолжала Зина. – Может, Эйтан меня подвезет?

Рива молча вышла и открыла дверь в детскую комнату, где Эйтан пытался усыпить сына.

– Зина просит тебя отвезти ее домой, – обратилась она к Эйтану. – Как ты?

– Ладо, отвезу, – с ленивым неудовольствием согласился Эйтан. – Тут не далеко. – Рива не вышла провожать Зину до порога и осталась в комнате с сыном. Разговор с подругой оставил неприятный осадок, и Рива ругала себя за откровенность. Ароша пытался обратить на себя ее внимание, но убедившись, что у мамы мысли где-то далеко, внезапно уснул.

Рива отправилась к себе в спальню и, решив немного отвлечься от неприятных мыслей, легла с книжкой и стала читать. Роман увлек ее на какое-то время, но потом неприятные мысли наползли исподволь, и она уставилась в потолок. Несколько минут спустя она взглянула на часы и неприятно удивилась: прошло уже около часа, а Эйтан все еще не вернулся. Что могло случиться? Она выключила свет и вскоре задремала.

Разбудил ее шорох в спальне. Рива открыла глаза и увидела силуэт Эйтана. Он раздевался тихо, пытаясь ее не разбудить, а потом осторожно лег на кровать, прямо на одеяло, подложил подушку под спину и так, полусидя, застыл. У Ривы учащенно забилось сердце от неприятного предчувствия.

– Что с тобой, Эйтан? – спросила она тревожно, почти шепотом. – Почему ты не укрываешься одеялом?

– Я не хочу спать, – едва слышно ответил Эйтан, и от тона его голоса у нее стало еще более тревожно на душе. Рива стала всматриваться в полумрак, пытаясь рассмотреть его лицо.

– Зина мне все рассказала, – ответил он на ее немой вопрос. Рива похолодела.

– Что всё? – машинально спросила она.

– Всё. Что у тебя есть любовник, молодой парень. Что ты увлечена. Словом, подробно рассказала ваш разговор. – Он замолчал, ожидая от нее ответа, но Рива не в силах была вымолвить ни слова.

– Это правда? – спросил он, когда молчание слишком затянулось.

– Правда, – призналась Рива, обретая полный контроль над собой. В тяжелые минуты жизни она не теряла рассудка и силы духа. Пришла пора отвечать за свои поступки, и она приготовилась принять худшее от судьбы. Она замолчала, ожидая от мужа буйной вспышки гнева. Может, он ее сейчас ударит в порыве ревности и злобы. Все-равно, это к лучшему. Не нужно будет больше обманывать и прятаться. Но ожидаемой вспышки буйства от Эйтана не последовало. К своему ужасу и удивлению Рива услышала его рыдания. Эйтан плакал, закрыв лицо ладонями, и это было страшнее, чем любой скандал и насилие. Рива похолодела, и ее сердце защемило от жалости и горя. Мужчина плачет! И кто? Эйтан, который, казалось, всегда был твердой опорой в семье.

– Как ты могла? – не переставая плакать укорял он ее. – У тебя семья, обязанности. В конце концов, ты всегда была порядочной женщиной и осуждала гулящих жен. А сама! – Он замолчал, ожидая оправданий от жены, но Рива ничего не ответила.

– Ты должна прекратить эту связь, – командирским тоном заявил он, вытирая слезы большими, волосатыми кулаками. – А когда я вернусь из армии, мы с тобой серьезно поговорим. Я не позволю тебе крутить амуры за своей спиной.

– Тебе ничего не прийдется позволять или запрещать, – сдержано ответила Рива. – Я не буду больше тебя обманывать. Мы с тобой разойдемся.

– Что? – снова вскрикнул Эйтан. – Что ты говоришь?

– Тише, мы разбудим ребенка, – пыталась успокоить его Рива. – Не нужно делать из этого трагикомедии.

– Трагикомедии? – возмущенно повторил Эйтан. – А то, что я тебя люблю, это комедия? Наша семья тоже комедия?

– Я все понимаю, Эйтан. Но наши отношения зашли в тупик. Это моя вина. Ничего уже не поделаешь. Нам нужно разойтись.

– Разойтись! – повторил Эйтан и схватился за голову. – Что ты такое говоришь? Это не мыслимо! Давай лучше подумаем, как все исправить. – Рива ничего не ответила.

– Что же ты молчишь? – нетерпеливо спросил Эйтан. Рива по-прежнему продолжала молчать. Спальня утонула в густой, вязкой тишине надвигающейся бури. Но ее не произошло. Эйтан вдруг снова заплакал, громко всхлипывая. У Ривы навернулись слезы сострадания, и ей захотелось погладить мужа и успокоить. Но Эйтан неожиданно встал и вышел. Рива слышала, как он стал устраивается на ночь на диване в салоне, не переставая плакать и сморкаться. Рива лежала с открытыми глазами, и мысли ее беспорядочно бродили от одного предмета к другому. Зина оказалась подлейшей тварью, но это, быть может, и к лучшему. Благодаря ей, отношения с Эйтаном скоро проясняться и не нужно будет больше скрываться и обманывать. Эйтан успокоится и смирится, он всегда был разумный человек. Арошу она, конечно, возьмет к себе, а с Эйтаном рано или поздно установятся дружеские отношения. Все в конечном счете устроиться. И с этой мыслью она задремала под утро. Ей казалось сквозь сон, что кто-то постоянно ходит по квартире и шуршит бумагами, но она была настолько усталой от потрясений ночи, что не в силах была открыть глаза и проверить, что происходит.

Рива проснулась от сознания, что будильник не звонил. Она резко села на кровати и взглянула на часы. Было около девяти: она опоздала на работу, но это не беда. А вот Ароша опоздает в школу, что никуда не годится. И как же это она забыла завести будильник вчера? – Рива вышла в салон, чтобы разбудить Эйтана, но его там не оказалось. Рива заглянула за все двери и убедилась, что Эйтана дома нет. Он, значит, уехал в армию, не попрощавшись, и значительно раньше, чем это было необходимо. Вдруг она заметила, что повсюду, где только можно, были расклеены листки. Они белели на стенах, на столе, ни телевизоре и дверях. Рива зашла на кухню и там тоже увидела их на холодильнике, на плите и шкафах. На каждом листке было написано красными чернилами: «Я люблю тебя и Арошу». Рива села на стул, ослабевшая и расстроенная, и обхватила голову руками. Это было невыносимо.

– Вставай, Ароша, мы проспали, – крикнула она сыну и пошла приводить себя в порядок. Рива редко применяла косметику, благодаря чему, быть может, ее кожа сохранила свежесть, а губы – цвет молодости. Но сегодня она выглядела удручающе плохо. Бледная, с лиловыми губами и синими кругами под глазами, она вряд ли понравится Диме, – это была первая мысль, которая пришла ей в голову возле зеркала. Она слегка подкрасилась, в меру, так, чтобы это было почти не заметно, быстро собралась, отправила Арошу в школу и, сев в машину, которую оставил ей Эйтан, помчалась на работу.

Ее позднее появление никого не удивило: ведь она могла приходить в любое время. Но Дима искоса поглядывал на нее время от времени, подозрительно и изучающе. Посидев с пол-часа за столом, Рива поднялась и, захватив с собой сигареты, вышла в курилку. Через несколько минут появился Дима и сел рядом.

– Что случилось? – встревоженно спросил он.

– Дурацкая история, – взволнованно проговорила Рива, вспоминая ночной разговор с мужем. – Вчера я рассказала о нашей с тобой связи моей подруге – помнишь, я тебе говорила, что ждала ее вечером?

– Помню.

– Так вот. Вдруг захотелось мне хоть с кем-нибудь поделиться! – оправдывалась Рива. – И вот, мой муж повез ее домой, потому что было поздно и в это время автобусы редко ходят. Представь себе, эта стерва все рассказала мужу! – Дима широко раскрыл глаза от удивления.

– Как такую суку земля носит, – пробормотал он. – Что же теперь будет? Теперь тебе из-за меня достанется.

– Будь, что будет, – отозвалась Рива, но в ее тоне не было обреченности.

– И что тебе муж сделал? Скандалил? Ударил? – тревожно спросил Дима.

– Я тоже этого ожидала. Но все было гораздо хуже. Он стал плакать.

– Плакать? – изумился Дима. – Прямо-таки слезами плакать?

– Представь себе, – подтвердила Рива. – Плакать, как истеричная женщина, со слезами и всхлипываниями.

– Ты не засмеялась? – спросил Дима. Рива строго на него посмотрела.

– Нет, не засмеялась, – с нотками осуждения в голосе ответила она. – У меня сердце сжалось от сострадания.

– От сострадания, – насмешливо повторил Дима. – Ты ведь говорила, что не любишь его.

– Это правда. Но ты не представляешь, какое чувство возникает, когда делаешь близкому человеку больно. Ведь он же любит меня, а в ответ я причиняю ему боль. Знаешь, как это тяжело? Как можно жестокостью отвечать на любовь, да еще близкого человека, с которым прожила около десяти лет! Это не легко.

– И он разжалобил тебя? – спросил Дима.

– Я ему сказала, что нам нужно разойтись. Ничего уже не склеить, не собрать. Прийдется пройти сквозь эти пытки. Надеюсь, что все это скоро кончится.

– Какая размазня, этот твой муж, – заметил Дима. – Плакать! Ха.

– Я не могу понять, что с ним произошло, – продолжала Рива удивляться вслух. – Я не знала его таким размазней.

– Хоть в чем то это должно было проявляться, – рассудил Дима. – Ты просто ничего не замечала. Наверное, любила его, – ревниво предположил он.

– Не в этом дело. Он не был раньше таким. Он любил грубые виды спорта, занимался борьбой и боксом. В боксе он не имел больших успехов, но по самбо имел второй разряд. Занимался он и стрельбой, он говорил, что в Израиле каждый мужчина должен быть хороший солдат, а он с юношеских лет мечтал жить в Израиле. Но я его встретила уже в зрелом возрасте, он на десять лет старше меня, такая же разница, как у меня с тобой. Однако в обращении с окружающими он всегда был мягкий и уступчивый. Может, в этом и проявлялась его сущность? Вот, живешь много лет с человеком и, оказывается, не знаешь, с кем живешь.

– Одно дело – заниматься спортом, а другое – когда попадаешь в обстоятельства, где нужна сила духа, – рассудил Дима. – Он в тяжелых ситуациях не бывал, а потому ты и не знала, какой он размазня.

– Не торопись делать выводы, – недовольно приструнила его Рива. – Эйтан принимал участие во всех акциях, которые предпринимали евреи когда боролись за выезд в Израиль. Он был один из самых смелых, ничего не боялся.

– Знаем мы этих смелых, – презрительно сказал Дима. – Каждый второй в Израиле, оказывается, был герой в Союзе и не боялся КГБ. Вон, посмотри, что рассказывают приезжающие. Все герои.

– Сейчас много таких героев, – согласилась Рива. – Но в конце шестидесятых и начале семидесятых их не было. Они все держали кукиш в кармане. Тогда смелых было немного, и Эйтан был один из них, уж я то это знаю, на моих глазах все происходило.

– На чем же все закончилось у вас вчера? – поинтересовался Дима.

– Он ушел в мелуим, не попрощавшись.

– Слава Богу. Я предлагаю это отпраздновать, – предложил Дима.

– Как?

– Давай, съездим на два дня на Мертвое Море. Снимем гостиницу и проведем время вдвоем.

– Когда ты хочешь поехать?

– Сегодня. До туда немного больше часа езды. Уйдем пораньше с работы и прикатим, пока еще светло. А? Я заплачу за гостиницу. – Рива весело улыбнулась в ответ.

– Заказывай гостиницу, богач, – одобрительно согласилась она. – Расплатимся пополам. Иначе ты не доживешь до следующей зарплаты. Кстати, забыла спросить; как твоя машина?

– Хорошо, что ты позвонила моему другу. Едва доехали до города. Сейчас в ремонте.

– Тебе повезло, – успокоила его Рива. – Мой муж оставил мне машину. Возьми ключи и встреть меня в час дня там же, возле фалафеля.

К часу дня Рива закончила все дела, вышла из здания и, завернув на маленькую стоянку, запрыгнула в машину, где уже сидел Дима. Они стали тискать и трепать друг друга, рискуя быть замеченными.

Как это можно быть таким красивым? – негодующим и восхищенным тоном упрекнула его Рива, отодвигаясь. – Такие, как ты, представляют опасность для общества. Женщины, как и все остальные жизненные блага, распределяются не равномерно, и таким, как ты, достается больше, чем другим.

– В этом нет никакой опасности, – заметил Дима. – Женщина – это предмет многократного использования. Она, как хорошая посуда, может приносить радость разным.

– Ты! Обнаглевший юнец! – почти серьезно прикрикнула на него Рива, призывая к порядку. Потом откинулась назад и осмотрела обнаглевшего юнца осоловелыми от любви глазами. – Заводи моторы, шофер, и поехали, – приказала она весело. – Мне еще нужно договориться с соседкой, чтобы она присмотрела за сыном.

Подъезжая к дому, Рива увидела во дворе своего сына, игравшего с соседскими ребятами.

– Отъедь чуть-чуть, и подожди меня, – скомандовала она. – Я скоро вернусь.

Рива вышла из машины и сын, заметив ее, с радостным криком побежал к ней. Она его обняла и прижала к себе.

– Арон, – спросила она сына, – ты останешься на два дня у Рахили, если она согласится? Мне нужно уехать по делам.

– А мне нельзя с тобой?

– Нет, сыночек. Но я не надолго. Завтра вечером вернусь.

– Хорошо, – согласился Арон. – А кто со мной будет?

– Я попрошу Рахиль. – Рахиль была их соседка, у которой они иногда оставляли Арона, если была необходимость.

У подъезда, легка на помине, появилась Рахиль в воинственном настроении. Подперши руки в бока она грозно рассматривала раскормленного мальчика лет шести, который, очевидно, был неслух и хулиган. Рахили было очень трудно с внуком. Каждое утро в их семье разыгрывалась трагедия, типичная для еврейской семьи: «Ребенок ничего не ест!» В борьбу с этим недопустимым явлением и вступила Рахиль, когда ее дальние родственники приехали в Израиль. В вопросах питания она была беспощадна. Рахиль приехала в Израиль очень давно и забыла те крохи русского языка, которые знала в молодости.

– Иди сюда на мине кушать, – командирским тоном объявила Рахиль внуку. – Ты слышишь, Ицек?

– Я не хочу кушать, – уныло отозвался Ицек. Он чувствовал, что ему не увернуться от пытки едой.

– Иди, у мине вкусное есть, – в том же тоне продолжала Рахиль. Атака ее только начиналась, но она не сомневалась в конечной победе.

– А что вкусное? – без энтузиазма поинтересовался Ицек.

– Я суп на кость сварила, – объявила Рахиль. – Очень вкусно. Иди на мине, я тебе дам кость обкушать. – Ицек ничуть не обрадовался.

– Я не хочу кость обкушать, – капризно ответил он. – Не хочу кушать.

– Рахиль, – вступилась за мальчика Рива, подходя. – Дайте Ицеку немного поиграть и проголодаться.

– Проголодаться? – испугано вскрикнула Рахиль и всплеснула руками. – Ривочка, зачем такое за ребенка говорить? Как такое можно говорить об кушать?

– Знаете, Рахиль, мой папа говорил, что во время второй мировой войны не было детей, которые не хотели есть. Они появились позже. Это правда? – Рахиль, пережившая две мировые войны и голодовки героических советских лет не поняла сарказма.

– Правда, – серьезно согласилась Рахиль. – Сама не понимаю, что за дети пошли.

– Рахиль, у меня к вам большая просьба – переменила Рива тему разговора.

– Да, Ривочка, я тебя слушаю.

– Не могли бы вы взять к себе Арошу на два дня? Мне нужно уехать с экскурсией на Мертвое Море. Мой муж в армии и мне не на кого ребенка оставить.

– Ну конечно, Ривочка, конечно, – сразу согласилась Рахиль. – Им с Ицеком будет не скучно. Не беспокойся, оставляй. – И обращаясь к Арону, сказала: – Пойдем, сейчас будем кушать. Вы две с Ицеком будете кушать.

Рива поднялась к себе, быстро уложила в сумку необходимые вещи и счастливая подбежала к машине.

– Полный вперед, – крикнула она, бросая сумку на заднее сидение. Она обняла правую руку Димы и прижалась к ней щекой.

Мертвое Море встретило их маревом каменных гор, раскаленных солнцем, чернильной голубизной моря и оживленными толпами туристов в местах, отведенных для купания.

– Давай сначала пойдем на пляж, – предложила Рива, – а потом в гостиницу. Уже четыре часа и скоро начнет смеркаться. Я хочу окунуться сейчас, пока светло. Мы темноту используем для других целей.

– Как скажешь, – послушался Дима и резко свернул на стоянку недалеко от Ен-Геди. Они быстро переоделись и, осторожно пройдя по прибрежной гальке, зашли в воду. Проплыв несколько метров Рива остановилась и легла на спину, пытаясь сохранить равновесие. Рядом с ней лежала на воде, подложив надувную подушку под голову, белоснежная тучная женщина и читала книжку. Очевидно это был захватывающий роман о любви, ибо на обложке красовалась девица в ничего не закрывающем купальнике, с большой грудью, узкой талией и с пистолетом в руке, направленным на мужчину в шляпе и в смокинге. Рива скользнула глазами по горизонту. Горы в Иордании были покрыты легкой дымкой и по Мертвому Морю плыли, как ледяные поля, белоснежные айсберги выпаренных солей.

– Что это? – удивился Дима.

– Соль, – пояснила Рива. – Концентрация ее настолько сильная, что избыток затвердевает и всплывает, поскольку выпаренная соль легче воды. Из нее добывают поташ.

– Как снежные поля, – удивился Дима. – Да как много!

– Лет через десять, если не раньше, они исчезнут, – с сожалением сказала Рива. – При таком производстве поташа это не долго продлится. Будут добывать поташ из воды. К сожалению, эти соли – единственное, что у Израиля есть из полезных ископаемых… Рива внезапно осеклась и повернулась спиной к берегу.

– Что случилось? – забеспокоился Дима.

– Там на берегу мои знакомые. Не хочу, чтобы они меня видели. Вот, проклятье!

– Плевать на них, – посоветовал Дима.

– Нет, не плевать. Нужно убегать отсюда в отель. Такая маленькая страна, не скроешься от глаз соседей и знакомых, – пожаловалась она недовольно.

– Какая тебе разница? Ведь все равно ты решила мужа оставить?

– Но еще не оставила. – Прячась за Диму Рива вышла на берег, подошла к душу с пресной водой и дернула за веревку. Прохладная вода приятно обволокла ее тело, смывая маслянистую соленую воду Мертвого Моря. Потом слегка вытерлась полотенцем, надела пляжный халат и они, не одеваясь, сели в раскаленную солнцем машину и поехали в гостиницу.

В номере было прохладно от кондиционера, и темные занавески приглушали яркий солнечный свет. Рива сняла халат, небрежно бросила его на тумбочку и села на кровать, разглядывая себя в большое, почти во всю стену, зеркало.

– Я оставлю Эйтана как только он прийдет из армии, – объявила она. – Нельзя так больше. Не могу жить прячась, мне стыдно это. – Дима сел рядом и встретился с ней взглядом в зеркале. Не расставаясь с ее глазами он расстегнул ей лифчик и отбросил в сторону. А потом стал нежно, едва прикасаясь, гладить ее грудь своей большой и грубой ладонью, отвечая улыбкой на снисходительную, ласковую улыбку женщины в зеркале.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил он.

– Не сходи с ума, – засмеялась она в ответ и положила руку ему на плечо.

– А как же мы будем жить? Раздельно? Ты тоже будешь говорить: «А что люди скажут?»

– Нет, не буду, – возразила Рива. – Когда никого не обманываешь, значительно легче жить. В этом все дело.

– Так почему же ты не хочешь выйти за меня замуж? Никого обманывать не надо.

– Это смешно. Это не нужно. Ты скоро охладеешь ко мне, заведешь себе молоденькую, и что потом? Разводиться?

– Ты не можешь знать, что будет потом. Я тебя очень люблю. Я никогда к тебе не охладею. – Дима наклонился и стал целовать ее грудь. Она рассматривала его в зеркале и обеими руками ласково теребила его густые русые волосы.

– Это не может быть иначе, – продолжала Рива. – У тебя будет слишком много соблазнов. А когда много соблазнов и большой выбор, и все легко и доступно, неизбежно наступает момент, когда соблазну невозможно противостоять. Да и зачем?

– Ты не любишь меня по-настоящему, – упрекнул ее Дима, подняв вверх глаза. – Ты слишком рассудочная. Как можно рассчитывать и прогнозировать, если любишь?

– Можно, – сказала она. Дима жадно прижался губами к ее груди и она с силой сжала его волосы в кулаке, млея от наслаждения.

– Не забывай, – продолжала она, теряя нить разговора и пытаясь говорить ровным голосом, – я ведь инженер. Я привыкла считать и рассчитывать. – Дима встал и потянул ее за руку.

– Иди ко мне, инженер, – властно приказал он. Рива послушно встала, положила ему руки на плечи и хотела поцеловать, но Дима опустился на колени и медленно стал снимать с нее купальник.

– И я значительно старше тебя, – продолжала она, теребя его волосы. – У меня больше жизненный опыт. – Рива говорила машинально, не сопротивляясь. Она поняла, что он ее не слушает. Дима поднялся с колен и крепко прижал к себе ее обнаженное тело. Рива почувствовала себя маленькой и слабой в его сильных руках. И вселенная за окном перестала для нее существовать.

Несколько часов пролетело как миг, а потом наступили короткие сумерки и вслед за ними за окном сгустилась темнота.

– Пойдем, поужинаем и пройдемся вдоль берега, – предложила Рива.

– Пойдем, – согласился Дима. Он не выпускал ее из объятий, как ребенок любимую куклу.

– Ну ты, буйвол, – строго сказала Рива, безуспешно упираясь ладонью в его грудь, – отпусти. Иначе мы никогда отсюда не уйдем. А будешь пользоваться своей физической силой, то я тебя обниму и не отпущу до утра, и ты лишишься ужина сегодня. Понял? – Дима нехотя разжал руки.

– Пойдем, – снова согласился он, вздохнув.

После ужина они вышли из гостиницы и побрели по дороге вдоль берега. Уже окончательно вступила в свои права теплая южная ночь, с мириадами звезд на безоблачном темном небе. Луна необычно быстро поднималась из за гор, расположенных на другом берегу, в Иордании. Стало светло от лунного света, и темные силуэты иорданских гор отражались в густо наполненном звездами Мертвом Море. А на израильской стороне горы близко подступали к берегу сумрачными великанами, молчаливые и равнодушные свидетели бесчисленных войн и религиозных распрей. Воздух был сух и неподвижен. Тишину библейского пейзажа нарушал только шорох их шагов. Они подошли близко к берегу, остановились, прижавшись друг к другу и уставились завороженно на желтую полосу, проложенную луной на ровной, как застывшая сталь, водной глади. Дима закурил сигарету и после нескольких затяжек щелкнул по ней пальцем, сбрасывая пепел. Искры, как брызги, отпрыгнули от сигареты и сразу же погасли. После них темнота на какое-то время еще больше сгустилась.

– Мы, как две искры, – задумчиво произнесла Рива. – Вспыхнем, и погаснем. Не останется о нас в памяти наших потомков ничего о нашей любви, наших страданиях и радостей. А это море, небо и таинственные горы будут волновать новые поколения, и они тоже будут уходить в лету без следа, как дым в небо. Вот, я не знаю, где могила моей прабабки. Я ничего не знаю о моих предках, да и вряд ли смогу что-нибудь узнать, если даже очень захочу. Здесь, среди этих гор, проживших так много веков и видевших столько крови и вражды многочисленных рас и народов, чувствуешь себя песчинкой в мироздании. Или слабой искрой, вспыхнувшей на миг и исчезнувшей, без следа, без имени, без судьбы. И кому будет какое дело до моей запоздалой, безумной, глупой любви?

– А бывает любовь не глупой? – спросил Дима.

– Не знаю. Но со стороны это выглядит глупо. Женщина за тридцать влюбляется, как школьница, в мальчишку и покидает мужа. А? Но ничего не могу с собой поделать. Такое безумное счастье, я не знала, что оно вообще возможно. Как от него отказаться? И для чего тогда жить, если его не испытать?

– А может твой муж испытывает такое же счастье с тобой? – предположил Дима. – Тогда его любовь еще глупее, ибо тебе она не нужна. – Рива ничего не ответила, прижалась к нему и задумчиво уставилась на черные силуэты гор, возвышавшихся на другом берегу, в Иордании.

– Пойдем в гостиницу, – предложил Дима. – Я захватил с собой магнитофон с пленками. Будем слушать музыку, наслаждаться друг другом и не думать ни о чем.

Обратно они пошли, взявшись за руки, и всю дорогу молчали. Каждый думал о своем. Прийдя в номер, Дима тихо сказал: – Не зажигай света. – Он вытащил из саквояжа свечи, расставил их где только можно и зажег. Таинственные желтые огни неторопливо закачались в зеркале, выхватывая их лица из темноты. Дима завел музыку, потом обнял ее и стал раздевать. Он был неутомим, и Рива не возражала. Снова в его объятиях, уже обнаженная, она повернула голову и осмотрела себя в зеркало. Узкие плечи, женственные, нежные бедра, чуть шире плеч, хорошей формы спина, талия и женственная линия бедер. И его ласковые, неутомимые руки. Она была довольна собой.

– Как хорошо, – подумала она, – что в мире существует музыка, и песни, и любовь, и мужчины. – Она мысленно поблагодарила Бога за то, что он создал ее женщиной, и что он подарил ей любовь этого русского парня, в руках которого она слабела и таяла от счастья. Да, она была довольна собой и той властью, неоспоримой и жестокой, которой наделила ее судьба над мужчинами, влюбленными в нее.

Прошла неделя после поездки на Мертвое Море, и все, казалось, возвращается в русло мелких будничных забот. Эйтан не звонил, и это был, по ее мнению, хороший признак. Пусть на службе прийдет в себя и подумает. Время, как известно, лучшее лекарство. Оно лечит и дарит мудрость. Рива тщательно продумала, что она будет говорить Эйтану, когда тот вернется в отпуск на пару дней. Но все оказалось не так просто, как она рассчитывала. Накануне выходных на ее рабочем столе нервно зазвонил телефон и она поспешно подняла трубку. Каким-то непостижимым путем она почувствовала, что звонит Эйтан.

– Рива, – послышался прерывающийся голос. Это был он.

– Да, я тебя слушаю, – сдержано, но пытаясь не быть холодной, отозвалась Рива.

– Я сегодня приезжаю домой на два дня. Мы с тобой должны серьезно поговорить, Рива.

– Давай, поговорим.

– Ты что-нибудь решила?

– Да. Я считаю, что нам нужно расстаться. Я очень жалею, что обманывала тебя. – Рива говорила вполголоса, чтобы ее никто не слышал, но в отделе стоял гул обсуждения текущих событий, которых всегда много в Израиле, и потому ее слова потонули во всеобщем гомоне. – Мне нужно было поговорить с тобой до того, как это произошло.

– Ты с ума сошла! – закричал Эйтан на другом конце провода. – Я готов забыть все это. Оставим это позади и не будем вспоминать!

– Не стоит склеивать то, что разбилось, – вздохнула Рива. – Нам нужно расстаться. Хотя бы на время, чтобы привести мысли и чувства в порядок.

– Ты понимаешь, что говоришь? – снова закричал Эйтан и в голосе его было отчаяние. – Ты понимаешь, что я не могу жить без тебя?

Рива молчала, и сострадание к самому близкому ей человеку железной хваткой сжала ее горло.

– Вот, совсем не могу, – обреченно продолжал Эйтан более спокойным тоном, и в голосе его послышались плаксивые нотки. – Совсем не могу. Ничего не в состоянии с собой поделать.

– Эйтан, успокойся, – стала увещевать его Рива. – Свет на мне не сошелся клином. Успокойся и подумай. Может быть это все не так ужасно, как ты это себе представляешь.

– Господи! – произнес он в отчаянии, как будто разговаривая с самим собой. – Дай мне силы пережить все это. Господи.

У Ривы навернулись слезы на глаза.

– Ты звучишь очень усталым, – сказала она, пытаясь изменить тему разговора. – Что с тобой?

– Я всю ночь стоял в карауле, так что не спал со вчерашнего утра.

– Ты, наверное, едва стоишь на ногах от усталости, – посочувствовала Рива.

– Это ничего, – приободрился Эйтан. – Ты ведь знаешь, я двужильный. Сейчас сяду в автобус и буду спать до Тель-Авива.

– Хорошо, приезжай. Поговорим сегодня, – закончила разговор Рива. Она положила трубку, откинулась на спинку кресла и бессмысленно уставилась в пространство перед собой. Дима, заметив ее состояние, подошел к ее столу и, разложив для видимости чертежи, сел рядом.

– Ты говорила с ним? – спросил Дима.

– Да.

– Пойдем вниз, поболтаем, – предложил он.

– Мне некогда, милый, – нежно возразила Рива. – Нужно идти сейчас на совещание. Давай лучше встретимся во время обеда в заводской столовой. Займи на меня место у окна.

– Хорошо, займу. А что же он тебе говорил?

– Сегодня предстоит пережить еще одну сцену, – уныло сообщила Рива. – Я просто в отчаянии. Я читала в книгах, как многие мужчины не переносят женских слез. Но я еще нигде не читала, как тяжело переносить мужские слезы. Просто не представляю, как себя вести в таком случае.

– Я могу дать тебе совет. Когда он заплачет, ты заплачь в отместку ему. Вместе с ним и будешь плакать, – Дима беспечно улыбался. – Таким образом, вы будете квиты. Он не сможет переносить твои женские слезы, а ты – его мужские. Вам не останется ничего иного, как перестать плакать и начать серьезно обсуждать проблему.

– Подлый насмешник, – добродушно упрекнула его Рива, слабо улыбнувшись. – Не понимаешь ты, что тут семья рушится. И не представляешь, как это тяжело. Даже если он согласится разойтись, все-равно это не легко. – Рива поднялась и, захватив с собой заранее подготовленную папку, ушла на совещание.

В кабинете уже собрались все, кто должен был прийти. Обсуждали строительство дополнительных площадей для производства упаковки, и было много шума и возбужденных, резких реплик в адрес тех, наверху, кто противился проекту. Рива с трудом заставляла себя сосредоточиться на предмете обсуждения, но ее мысли упорно уносили ее к Диме, к воспоминаниям о проведенном с ним времени, и к предстоящему разговору с Эйтаном. Будет ли это опять такая-же пытка? Или он согласится на развод и тогда… Тогда начнется новый этап трудностей для всех: для нее, для сына, для Эйтана, да и для Димы. Ничего не поделаешь. Счастье часто идет в ногу с бедой. Приходится принимать жизнь такой, какая она есть, и благодарить судьбу за то, что счастье все-таки приходит, не смотря ни на что.

– Ты довольна, Рива, решением собрания? – донесся до нее голос одного из участников. Это был представитель управления. Рива спокойно и уверенно повернула голову в его сторону. Ничто в ней не выдавало, что она понятия не имеет, о чем идет разговор.

– Вполне, – твердо ответила она. – Если у меня будут какие-нибудь возражения, я пошлю их в письменном виде всем участникам совещания после того, как получу письменный отчет.

– Прекрасно, – согласился человек из управления. – На этом я считаю совещание законченным. – Все поднялись и поспешно двинулись прочь из комнаты заседаний. Рива зашла в столовую, когда обед уже начался и свободных мест почти не осталось. Возле окна сидел Дима за столом, заставленным тарелками с едой. Он тоже заметил ее и улыбнулся приветливо.

– Во-время пришла? – спросила Рива, садясь напротив.

– Во-время. Только что все принес, на тебя и на себя. Удивительно, что ко мне никто не подсаживается, хотя сесть негде. – Рива пробежала глазами по залу и в долю секунды успела заметить много любопытствующих глаз.

– За нашей спиной, наверное, бродит много сплетен, – усмехнулась Рива. – Мы находимся под пристальным наблюдением. Учти это.

– Я не замечал, – удивился Дима и украдкой осмотрел зал столовой.

– А я не сомневаюсь, – сказала Рива, принимаясь за курицу. – Первыми, конечно, заметили наши отношения женщины. Они везде пытаются заметить чужую любовь, даже там, где ее нет. Достаточно нескольких взглядов, чтобы возбудить их любопытство, а вслед за ним и фантазию, которая порой рисует перед ними совершеннейшую нелепость. Оглядись осторожно, и ты увидишь много женщин, сгорающих от любопытства. Они, конечно, передают свои наблюдения мужчинам, которые, как оказывается, не менее жадны до сплетен, чем бабы.

– Мне плевать, – заявил Дима. – Плевать на них на всех.

– А мне, – не совсем, – сказала Рива, опустив углы губ. – Но изменить все-равно ничего нельзя. Так что прийдется смириться.

– Наплюй ты на все, – в сердцах посоветовал Дима.

– Не могу. Я ведь женщина. От женщин, почему-то, общество требует большей ответственности за такие дела. Очень странно. С детства девочек приучают к мысли о том, что они должны нравиться мужчинам. А когда это в итоге получается то они, оказывается, не должны этим пользоваться.

– Ты знаешь, у моего приятеля недавно умер отец, – переменил Дима тему разговора. Его мать осталась одна. Она хочет сдать комнату кому-нибудь. Может, снимем на первое время?

– Ты сумасшедший, – усмехнулась Рива. – А впрочем… Я подумаю. Может, другого выхода и нет. Все неудержимо несется к развязке. Чем то это должно закончится?

– Когда, ты полагаешь, он должен приехать? – спросил Дима.

– Он, наверное, уже дома или скоро будет. Утром выехал из Хайфы, а сейчас уже полдень. Оттуда добираться, если на автобусе, не больше двух часов.

– Из Хайфы? – переспросил Дима. Что-то в его голосе заставило Риву вздрогнуть.

– Да. А что? – Она озабоченно посмотрела ему в глаза.

– Так. Утром передали, что было нападение террористов на автобус. Ты не слышала?

– Нападение? – по настоящему встревожилась Рива. – Я была все утро на совещании, и не в курсе дела. Есть жертвы?

– Убитых нет, – стал успокаивать ее Дима. – Только раненные. Да что ты так разволновалась? Он наверняка уже дома.

– Чем это закончилось? – продолжала расспрашивать Рива, не скрывая испуга.

– Там была перестрелка. Террористы напали на автобус, в котором было несколько солдат с оружием. Сама понимаешь, солдат есть солдат. Началась стрельба, один араб был убит, другой тяжело ранен, а с третьим пока не известно что. Да ты, Рива, прекрати волноваться.

– Поехали, – сказала Рива поднимаясь.

Приехав на работу Рива торопливо взбежала на второй этаж, к себе в отдел и, сев за стол, дрожащими пальцами набрала домашний номер. Никто не откликнулся на другом конце провода. Рива положила трубку и стала пытаться углубиться в документы, касающиеся нового проекта, но скоро поняла, что не может сосредоточиться ни на одной детали. Она очень обрадовалась, когда зазвонил телефон. Наверняка это Эйтан, пусть размазня и слезливый, но живой. Какая радость!

– Алло, – дружелюбно пробурчала она, поднося трубку к уху.

– Это гверет Рива? – услышала она четкий голос, говорящий на чистом иврите.

– Да. – Рива почувствовала, как у нее слабеют ноги. – Кто это говорит?

– Из военной полиции, – официально сообщил голос. – Гверет, твой муж ранен. Он сейчас находится в хайфском госпитале.

– Ранен? – вскрикнула Рива. Разговоры в отделе сразу смолкли и сотрудники тревожно уставились на нее.

– Ты только не волнуйся, гверет, – пытался успокоить ее полицейский на другом конце провода. – Он родился под счастливой звездой. Выжить в такой перестрелке – это просто судьба. Приезжай, и не очень волнуйся.

Рива бросила трубку, схватила сумку и побежала к выходу.

– Мой муж был ранен в этом автобусе, когда была перестрелка, – выкрикнула она перед выходом, обернувшись. – Я завтра не прийду на работу.

Рива запрыгнула в машину и, заведя мотор трясущимися руками, помчалась по направлению к Хайфе, бесцеремонно обгоняя другие машины и нарушая правила движения. Она не могла сосредоточиться ни на чем. В ее воображении появлялся Эйтан, окровавленный и перевязанный, лицо Димы, горы на Иорданской стороне, сотрудники отдела. Потом она снова сосредоточилась на дороге, и видела только бело-серые дома, отражавшие беспощадный солнечный свет. Наконец, она вырулила на хайфское шоссе и нажала на педаль газа, выжимая все возможное из мотора.

В госпитале возле регистратуры стояла медсестра. Рива представилась, и медсестра, не расспрашивая ни о чем, попросила Риву следовать за ней. В конце коридора она подвела Риву к женщине в халате, которая разговаривала с мужчиной в гражданской одежде.

– С тобой хотят говорить, – обратилась медсестра к женщине в белом халате.

– Слушаю. Кто ты?

– Я жена Эйтана.

– О. Сейчас я тебя приведу к нему в палату. Я его оперировала.

– Что с ним?

– Не беспокойся. Он сравнительно легко отделался. Его рана не серьезная. Пуля пробила ребро, но никакой важный орган не задела. Кстати, этот человек, – врач указала на рядом стоящего, атлетически сложенного мужчину, – был в автобусе во время нападения. Его сын тоже ранен, но очень легко. Мы его сегодня отпустим домой.

– Ты был там? – спросила Рива, повернувшись к мужчине.

– Да, я был там, – охотно отозвался он. – Скажи, твой муж проходил где-нибудь специальную подготовку?

– Какую подготовку? – удивилась Рива. – О чем ты говоришь?

– Уж очень умело он действовал, когда напали террористы. Я сам офицер запаса и понимаю в военном деле. Я в это время сидел на самом заднем сидении, в конце автобуса. А твой муж сел у окна, ближе к середине, на той стороне, что напротив дверей. Он как вошел в автобус, так сразу и уснул, с автоматом на плече. И вот, когда на остановке открылись двери, спереди на ступеньку поднялся террорист. Он направил автомат внутрь автобуса и закричал, чтобы все положили руки на голову и пригнулись. А твой муж – Эйтан его зовут, да? – встал и стал стрелять в него. Я то могу представить, что он проделал до этого. Ведь нужно было достать обойму, пристегнуть ее к автомату, загнать патрон в патронник и только тогда стрелять. Я отдаю ему должное: он проделал это с поразительной быстротой. Нужно было видеть все это, гверет. Они расстреливали друг друга почти в упор. Террорист был парень не слабый духом, но ему было наплевать, сколько людей он убьет. Он стрелял беспорядочным огнем, а Эйтан – прицельным, чтобы попасть только в него. И попал. В это время другой, что зашел с задней двери, успел выстрелить в Эйтана. Он попал сразу, но я успел ударить ногой по его автомату и остальные его пули полетели вверх. А Эйтан, уже раненый, повернулся и стал стрелять по нему, и тоже прицельным огнем! Он ранил араба и тот выронил автомат. У Эйтана тоже автомат выпал из рук и он упал на сидение. А третий увидел, что все провалилось, и побежал. Его скоро поймали. Вот я и удивляюсь, где Эйтан научился так точно стрелять? – Офицер в отставке проявлял явно профессиональный интерес. – Даже люди из наших специальных отрядов не всегда могут себя так держать в боевых условиях.

– Он тренировался в стрелковой секции, – пояснила Рива. – Но это было давно, в России. И вообще, он любил грубые вида спорта.

– Я удивлен его хладнокровием. Железный, должно быть, человек. Вы давно женаты?

– Уже девять лет.

– Необыкновенно хладнокровный и смелый человек, – повторил офицер. Он развел руками и добавил: – Ну, не мне это тебе говорить. Ты лучше, чем я, знаешь своего мужа. Желаю вам счастья, гверет. – Он дружески похлопал ее по плечу и ушел.

Врач привела Риву в палату и, взглянув на Эйтана внимательно, прошептала: – Все будет хорошо, гверет. У него рана не серьезная. Но он потерял много крови. Так что не нужно с ним разговаривать. – Она вышла и бесшумно прикрыла за собой дверь. Рива села на стул рядом с кроватью и стала внимательно рассматривать мужа. Эйтан лежал весь в трубках, с закрытыми глазами и, казалось, с трудом дышал. Вдруг его ресницы вздрогнули и он открыл глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – нежно шепнула она ему на ухо и легко сжала его ладонь.

– А ты? – слабо проговорил Эйтан.

– Хорошо. Я с тобой проведу всю ночь. Я буду здесь все ночи, пока ты не поправишься. Я увезу тебя домой. – Она поцеловала его в губы.

– Хорошо, – сипло, как простуженный проговорил Эйтан. – Я скоро поправлюсь. – Он улыбнулся и устало закрыл глаза. Через минуту, как будто набравшись сил, он снова их открыл и взглянул на нее искоса, не поворачивая головы.

– Как только я поправлюсь, мы поедем в Париж, – продолжал он, слабо улыбаясь. – Париж – это город влюбленных. Там ты забудешь обо всем, и нам снова станет хорошо.

– Да, да, Эйтан. У нас все будет хорошо. Я тебе обещаю. А сейчас закрой глаза, и спи. Утром поговорим.

– Обещаешь? – переспросил Эйтан.

– Обещаю. А сейчас – спи. – Эйтан послушно закрыл глаза и моментально уснул.

Эйтан поправился в течение нескольких дней, и как только его можно было оставлять одного, Рива вышла на работу. Ее встретили радостно, обступили и долго расспрашивали. Обсуждение могло затянуться и до конца дня, но Рива заявила, что у нее накопилась масса работы и погрузилась в чтение документов. В конце дня работники отдела стали уходить один за одним и вскоре в отделе остались только двое: Рива и Дима.

Рива не поднимала головы, не смотрела по сторонам, боясь встретиться с Димой взглядом. Она осталась, чтобы поговорить с ним, и сердце ее трепыхалось, гулкими ударами отдаваясь в шее, висках и ушах. Дрожащими руками она сняла очки, положила их на стол и провела ладонями по лицу. Дима тоже сидел молча, не решаясь к ней подойти. У любви есть свои средства передачи мыслей и чувств. И Дима прислушивался к ней и услышал беду.

Они сидели молча несколько минут, делая вид, что заняты работой. За стеной в соседнем отделе слышались приглушенные голоса, кто-то там остался после работы обсуждать незавершенные дела. Но вот Дима встал, отодвинул бумаги от себя обеими руками, как отодвигают ненужный хлам, подошел к Риве и, притянув к себе ближайший стул, сел напротив.

– Ты погружена в чтение, – тихо сказал он.

– Да, – прошептала Рива.

– Но на тебе нет очков.

– Да, – так же тихо согласилась Рива.

Она поспешно запустила руку в сумочку, достала оттуда темные солнечные очки, надела их, как будто прикрываясь от солнца, и уставилась на Диму.

– Как он себя чувствует? – спросил Дима.

– Хорошо, – безучастно ответила Рива. Она была очень бледна.

– Он скоро окончательно поправиться?

– Да. Недели через три. Рана, слава Богу, оказалась не очень серьезной. – Рива отвечала медленно и уныло, как будто ей тяжело было говорить.

– Когда ты намерена объявить ему, что оставляешь его? – Дима наклонился вперед, пытаясь разглядеть ее глаза за непроницаемыми стеклами.

– Никогда, – тихо, но твердо ответила Рива. Дима, казалось, принял ее слова спокойно. Он медленно откинулся на спинку стула и с минуту молчал.

– Лучше бы эта пуля попала в меня, а не в него, – неожиданно сказал он. Ривы вздрогнула и выпрямилась.

– Не смей так говорить, – слабеющим голосом проговорила она. – Не смей. Никто не знает, как мне тяжело. И никому меня не жаль.

– Ты знаешь, что ты – моя первая любовь? – спросил Дима.

– А ты знаешь, что ты – моя первая любовь? – ответила Рива вопросом на вопрос.

– Значит то, что я чувствую, не важно для тебя? – не унимался Дима. – Его страдания важнее? Я для тебя ничто?

– Дима, не нужно больше об этом. У меня нет больше сил. Моя боль не слабее, чем твоя. Но наша песня оборвалась. На этом мы закончим, – тихо, но с решимостью в голосе сказала Рива. С минуту они сидели молча, уставясь друг на друга. Наконец, Дима встал.

– Я завтра не прийду на работу, – сказал он. – Я больше здесь никогда не появлюсь. Ты меня никогда не увидишь. – Он круто повернулся и вышел. Рива сняла очки и с силой швырнула их в угол, как будто пытаясь разбить. Потом положила голову на руки, сложенные крестом на столе, и беззвучно заплакала, содрогаясь и подавляя крик.

Content

Алекс Маркман
Рива