Алекс Маркман

Заблудшие души

© Алекс Маркман, 2016

Отзывы о книге «Заблудшие души»

Еженедельник «Эхо», выходящий на русском языке в Израиле. «Искупление греха».

«Рассказы, вошедшие в сборник Алекса Маркмана «Заблудшие души», написаны умелой и опытной рукой. Греховность человеческой натуры волнует автора, и в рассказах он изыскивает возможности спасения души своих героев.»

* * *

Газета «Вести», выходящая на русском языке в Израиле. «Любовь на фоне таежного пейзажа».

«При нынешнем засилье романов, сериалов, эпопей обнаружить хороший рассказ – обеспечить себе прекрасное настроение надолго. А уж книгу рассказов – такое можно считать истинной удачей. Тем более, если эти рассказы действительно заслуживают внимания. К таким редким удачам можно отнести предлагаемую вашему вниманию книгу А. Маркмана.»

* * *

Газета «Карусель», выходящая в Торонто на русском языке. «В кругу чтения».

«…рассказ о высокой любви заматерелого преступника просто заставил меня забыть о времени. Ему [автору] удалось напечатать книгу своих рассказов, назвал он ее «Заблудшие души», включив туда и историю о жизни эмиграции в Израиле. Историю о трагической любви, написанную так же сильно, как и его другие рассказы.»

Чем глубже бездна отчаяния, в которую погружается человек, тем яростнее вопль его души, жаждущей счастья.

Стефан Цвейг

Исповедь нераскаявшегося

В это теплое, ласковое утро уходящего бабьего лета нищий, сидевший на тротуаре напротив продуктового магазина перед шапкой для подаяния, никак не ожидал, что окажется в центре событий, взволновавших весь наш город. В такой день люди обычно становятся добрее и снисходительнее, и нищий, в ожидании щедрот, кланялся всем, как подающим, так и просто проходящим мимо, крестился когда падали монетки и говорил заученную фразу: «Дай тебе Бог счастья». Он очень удивился, когда увидел перед собой хорошо отглаженные черные брюки и не сочетающиеся с ними коричневые старые ботинки. Кто мог задержаться около него? Обычно те, что бросают милостыню, не останавливаются ни на секунду. Нищий поднял голову и увидел лицо человека лет тридцати пяти, с темной, аккуратно подстриженной бородой и усами, и свисающей на лоб челкой густых волос.

– Ты в церковь ходишь, старик? – спросил он нищего.

– Хожу, – ответил нищий.

– Помолись за мою душу в церкви, – сказал человек с бородой и бросил ему в шапку пять рублей. Нищий вздрогнул от неожиданности и почувствовал какой-то непонятный страх. Таких денег ему не собрать и за целый день!

– Помолюсь, – пообещал он, схватил деньги и спрятал в карман. – А кто ты, добрый человек? Как тебя зовут? – Добрый человек, стоявший перед ним, часто оглядывался назад, бросая взгляды в сторону магазина.

– Это тебе знать не обязательно, – сказал он.

– А какой грех ты совершил, чтобы за тебя молится? – спросил нищий.

– Убийство, – хладнокровно сказал добрый человек.

– Убийство? – испуганно переспросил нищий. – Когда?

– Сейчас совершу, – все так же хладнокровно произнес добрый человек. Нищий в ужасе перекрестился, и уж совсем стал терять рассудок когда человек, стоявший перед ним, вдруг снял бороду, усы и густую шевелюру и положил парики в карман. Перед нищим очутился наголо стриженный молодой парень лет двадцати пяти с худым, изможденном и очень злым лицом.

– Запомни меня и помолись за грешника, – сказал он. – Больше некому помолиться. – Он резко повернулся и сделал несколько спешных шагов в сторону магазина, из которого вышел мужчина с очень грубым лицом, обе щеки которого были обезображены толстыми шрамами. Увидев стриженного парня он застыл, как изваяние, вытаращив глаза от удивления.

– Узнал меня? – спросил добрый человек, и тот, что со шрамами, судорожно дернулся, но было поздно. Добрый человек вытащил из под полы пиджака длинный и твердый столовый нож с рукояткой, обмотанной в тряпку, и воткнул его в пах человеку со шрамами. Раненый издал раздирающий душу вопль, заставивший прохожих застыть от ужаса. Так может кричать только смертельно раненный. Очевидно, организм чувствует, когда приходит конец и нет пути назад в страну живых. Как потом выяснилось, нож попал прямо в большую артерию, а кровь оттуда хлещет под таким напором, что вся выливается в течение двух-трех минут. Убийца хорошо знал, что делал. Раненный упал на асфальт, страдальчески визжа и зажимая пах руками и ногами. Убийца воткнул ему нож в грудь, не заботясь, куда, и оставил в теле. Он положил в карман тряпку, в которую была замотана рукоятка, и быстро, но без нервозности, зашагал прочь. Какая-то женщина выскочила из магазина и, указывая рукой в сторону уходящего убийцы, завизжала, как безумная – Держите его! Держите же! Это уголовник! Я его знаю! Это мой сосед! – Ее лицо, опухшее от пьянства, тряслось и кривилось, как у юродивой. Никто не послушал ее: кому охота задерживать человека, способного убивать на глазах всего честного народа? Но вот из магазина выскочили двое здоровых парней.

– Где он? – торопливо закричал один из них. – Как он выглядит?

– Стриженный такой, наголо! – продолжала кричать женщина. – Худой. Вон туда пошел. Бегите же! Парни побежали в указанном направлении, но вскоре вернулись ни с чем. К их возвращению люди уже успели вызвать скорую помощь и милицию, которые приехали сравнительно быстро, но виновного не нашли ни в этот день, ни после, а пострадавший умер еще тогда, когда его клали на носилки. Вся эта история подробно описывалась в наших местных газетах, и вызвала много толков и догадок, а до конца никто в этих событиях разобраться так и не смог. Дело усложнялось тем, что подозреваемый – а его легко опознала соседка, которая случайно оказалась поблизости – в это время сидел в тюрьме за другое преступление.

Следователь пригласил женщину и нищего опознать преступника. Удивительно, что больше никого, кто бы толком разглядел обвиняемого, не оказалось. На очной ставке как женщина, так и нищий, пришли в необычайное волнение. Нищий указывал на молодого человека пальцем и бубнил, с дрожью в голосе: «Это он, это он. Он просил за него помолиться в церкви, убивец такой».

Оба свидетеля говорили какую-то несуразицу. Женщина в то страшное утро была с тяжелого похмелья и несла такую противоречивую чепуху, что следователь ничего не стал записывать. Нищий тоже был не лучшим свидетелем. Он утверждал, что к нему подошел человек с бородой, а убил он, когда был побрит и стриженный наголо. Как это изменение произошло, нищий не помнил. Дело прекратили, что и неудивительно. Ведь у парня, которого опознали, было полное и неоспоримое алиби: он в это время сидел в тюрьме по обвинению в другом преступлении. Это, однако, не спасло его от расстрела. Его приговорили к высшей мере наказания за убийство двоих людей во время вооруженного ограбления. Бандит вошел в дом, где хранились деньги, которые прихожане собирали на строительство новой церкви, убил двух человек, одного за другим, и исчез с деньгами. Найти его удалось совершенно случайно. Он был арестован по какому-то пустяку, а потом сверили его отпечатки пальцев с теми, что были оставлены на месте преступления, и обнаружили полное совпадение. Как утверждали газеты, приговор вскоре был приведен в исполнение.

Вся эта история была вскоре забыта: новые события ворвались в жизнь, появились новые заботы и потрясения, которые стирают память, хранящую прошлое, чтобы записать новое, которое вскоре так же канет в лету. Но вот, много лет спустя, случай напомнил мне об этих событиях, и дал возможность узнать много больше о тех, кто был причастен к этой драме.

Как то раз, находясь по каким-то делам в Москве, я встретил на улице моего друга детских и юношеских лет. Это был разбитной, веселый парень, гуляка и одаренный художник. Мы давно не виделись и потому почти кинулись друг другу в объятия, случайно столкнувшись в Столешниковом переулке.

– Эдик! – удивленно закричал я. – Ты ли это? Боже мой, как растолстел! Виноват, виноват, не так уж растолстел. Конечно же я тоже рад тебя видеть. Ну, ясно, давай соберемся сегодня вечером по этому поводу. Конечно, я найду время ради такой встречи, тут уж не может быть никаких разговоров. Да, выпьем разумеется. – Эдик куда-то сильно торопился, да и я спешил по делам. Он небрежно написал мне адрес на клочке бумаги.

– Я здесь остановился у одного моего друга, – пояснил Эдик. – Он очень хороший человек, ты можешь чувствовать себя там, как дома. – Он сказал, что будет ждать меня с нетерпением сегодня вечером, и на том мы разошлись.

Когда то я считал, что Эдик, мой одаренный друг, выбрал себе неправильную профессию. С юношеских лет он мечтал разбогатеть: но ведь это же смех надеяться на это, будучи по-настоящему талантливым художником. Я часто приводил ему в пример Ван Гога, который был одним из самых ярких художников в истории человечества, а продал за всю жизнь только одну картину, да и то по дешевке.

– Хотел ли бы ты войти в историю, как Ван Гог? – спросил я его однажды. – На это он мне возразил, что он не настолько талантлив, и потому у него гораздо больше шансов на финансовый успех. Эдик не хотел творить на потребу коммунистов, но когда денег не стало хватать не только на хлеб, но и на воду, он решил, как он выразился, продать душу дьяволу. И не удивительно: его коллеги с меньшими амбициями зарабатывали неплохо, рисуя портреты Ленина. Они называли этот вид искусства «рисовать Фомича». Один художник даже договорился на оплату в зависимости от площади картины, если она делалась для украшения больших зданий во время демонстраций.

– Так что-ж, – решил однажды Эдик, – можно временно заняться и этим. – Заказов на плакаты в тот момент не было, но друзья свели его с начальником отдела кадров какого-то завода, готовящегося к заводскому юбилею. Кадровик был бывший военный. Его воображение не улетало за пределы солдатских будней, и он попросил нарисовать Ленина на танке, произносящим свою знаменитую речь по приезде в Россию из эмиграции. Кадровик, однако, посоветовал внести что-нибудь новое в этот сюжет, и Эдик это новое внес. Он нарисовал Ленина стоящим на военной машине, выглядевшей чем-то между Т-34 и «Центурион». Ленин был, конечно, в кепке, и странно размахивал рукой. Начальник отдела кадров вначале сомлел, увидев это произведение. Он разгневался, разнервничался, но вскоре успокоился и попросил переместить Ленина на более архаическую машину, что Эдик и сделал, предварительно ознакомившись с видом бронемашин начала девятнадцатого века. Начальнику перемена техники понравилась, но он обнаружил, что у Ленина слишком широко открыт рот.

– В конце концов, – заметил кадровик, – Ленин был интеллигентный человек. Не мог он орать, как базарная торговка.

Эдик унес злополучную картину на переделку, пропил весь аванс и закрыл Ленину рот. Кадровик, увидев перемену, удивился: какая может быть речь, если рот закрыт? Нужно его немного открыть. Да и взгляд у него какой-то ехидный, сощурился, как чучмек. Эдик попросил еще немного денег вперед и в порыве пьяного расстройства выбросил картину на помойку. На этом его этап коммунистического творчества закончился и он уже совсем было приготовился к голодной смерти, как вдруг случай круто изменил всю его жизнь. Один из художников пригласил его помочь расписывать церковь. Эдик с удовольствием согласился. Он быстро освоил технику, увлекся работой, и вскоре стал нарасхват. Он ездил по всей России и практически не появлялся в нашем городе. Я давно уже потерял его след и редко о нем вспоминал. И вот, такая встреча!

Вечером я пришел по указанному адресу и застал Эдика уже изрядно подвыпившим и веселым.

– Проходи, проходи, друг ситный, – громко заговорил он, не то обнимая, не то подталкивая меня в спину. – Сейчас я тебя кое с кем познакомлю тут, тебе может интересно будет.

Я очутился в просторной комнате, очень хорошо обставленной, посреди которой стоял стол, загруженный едой и бутылками. За столом сидел человек с аккуратно подстриженной бородой, седой и заметно полысевший. Он приветливо и спокойно улыбался, и хоть был навеселе, но вполне владел собой, поднялся ко мне навстречу, и представился, уверенно протягивая руку: «Арсений Тимофеевич». – Это было чересчур формально: друзья Эдика обычно называли друг друга просто по уменьшительным именам, как в детстве, даже если им было за пятьдесят; Юрка, Генка, Петька. Мне это не нравилось, особенно после того, как я закончил институт и попал в среду, где панибратство считалось дурным тоном. Но что поделаешь? Богему не переделать, ее нужно принимать такой, какая она есть.

– А это – Гришка, – представил меня Эдик, не дав мне возможности сделать это самому. – Мой друг детства, – пояснил он, как будто этот простой факт оправдывал переход к его обычной манере. – Его мать, – продолжал он, – всегда меня кормила, когда я приходил в гости. Это единственное, что спасало меня от голодной смерти. Я иногда ел по полтора часа, не останавливаясь. Эта добрая женщина всегда удивлялась, как это может столько войти в одного человека. Ее неосведомленность легко объяснима: я был единственный художник, которого она знала лично. Бьюсь об заклад, что Гоген и Моне тоже много ели в период становления их творчества, если, конечно, выпадал случай.

– Ты не меняешься Эдик, – заметил я. – И, как я вижу, содержание алкоголя в твоей крови не меняется с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать лет.

– Гришка говорит витиевато, – пояснил Эдик, обращаясь к Арсению Тимофеевичу. – Он ведь журналист и писатель, а у писателей это нормально, как и у вас, церковников. – Я украдкой кинул взгляд на Арсения Тимофеевича, пытаясь разглядеть в нем приметы служителя культа.

– Не пытайся так просто определить в нем батюшку, – предупредил меня Эдик, разливая старку в красивые хрустальные рюмки. И как это он заметил мое любопытство, пьянь такая?

– Вы – служитель церкви? – спросил я, как бы между прочим.

– В некотором роде, – ответил Арсений Тимофеевич. – Я занимаюсь только административными делами, хоть и заканчивал духовную семинарию в Загорске. Давненько это было. Мне порекомендовали Эдуарда как художника, чтобы расписать новую церковь. Его и пригласил к себе, чтобы договориться.

– Представляешь, – вмешался в разговор Эдик, – церковь то находится в нашем городе! Скоро туда поеду, работа там надолго. Часто будем видеться, во погуляем! – Перспектива участвовать в его беспрерывных гулянках меня не очень радовала, и я неопределенно хмыкнул.

– Арсений – славный мужик, – не прекращал свою болтовню Эдик. – Я подозреваю, что он атеист. И пьет, как пьют только художники и музыканты. Тебе, как человеку склонному к письму, будет интересно с ним поговорить. Помнишь случай, когда убили несколько человек в семье, собиравшей деньги на новую церковь? Так вот, собрали таки деньги на нее в течение многих лет, и сейчас, наконец, построили. Мне ее и расписывать. Давай, Арсений, еще по одной с нами. – Мы снова выпили и, как водится на Руси, стали сразу приятелями, готовыми целый вечер говорить по душам и поведать друг другу самые сокровенные тайны и печали своей души.

– Я помню, страшные события были связаны со сбором денег на эту церковь, – сказал я, обращаясь к Арсению Тимофеевичу. – Все газеты об этом писали. Так, вроде бы, денег и не нашли. Хотя убийцу все-таки поймали и судили, как я помню. Какой отвратительной тварью надо быть, чтобы грабить деньги, предназначенные для церкви! Этот негодяй вполне заслужил расстрел.

Арсений Тимофеевич вдруг нахмурился и потянулся к бутылке. Тут мне показалось, что я сделал не деликатное замечание и заставил себя немного протрезветь.

– Не судите, да не судимы будете, – ответил на мое замечание Арсений Тимофеевич, что меня очень удивило. Я ожидал что угодно, только не такое оголтелое всепрощение.

– Потому что часто нам не дано знать то всего для того, чтобы судить, – добавил он, и эти слова сильно подстегнули мое любопытство. Тут Эдик поменял тему разговора, перейдя к обсуждению мирских дел и воспоминаний юности, а потом так опьянел, что соскользнул со стула и отправился спать во свояси.

– Неужели вы готовы простить такого преступника, как тот, что убил семью из-за церковных денег? – спросил я Арсения Тимофеевича, предполагая, что уровень его опьянения позволяет начать более откровенный разговор. Арсений Тимофеевич внимательно на меня посмотрел, как будто хотел спросить: А твое какое дело? Но вместо этого он задал другой вопрос – В вас говорит любопытство писателя или просто обывателя?

– Я не верю, что существует особое любопытство писателя, – ответил я. – По моему, очень трудно составить связную историю из конкретных событий. Слишком много нужно совпадений, чтобы в них был какой-то философский смысл и последовательность. Наверное, такое любопытство существует у тех, кто хочет что-нибудь написать, но не знает что, а поскольку воображения на выдумку не хватает, писатель пытается найти сюжет в жизни. Кстати, у некоторых это неплохо получается, я имею в виду, их произведения интересно читать, но это, как правило, не художественное произведение. Так что у меня, Арсений Тимофеевич, любопытство обывателя.

– Вы ошибаетесь, Григорий, насчет сюжета, составленного из конкретных событий, – сказал Арсений Тимофеевич задумчиво. – Если бы вы присутствовали на исповедях, вы бы такое услышали, что никакая фантазия художника не в силах придумать. И вы бы обнаружили, что во многих конкретных событиях есть, как вы говорите, цепь случайностей и философский смысл.

– Почему же тогда нет ни одного священника, который бы написал хорошую новеллу? – спросил я. Почему священники не наводняют литературу своими рассказами?

– Писать – это мирское дело, – уклончиво ответил Арсений Тимофеевич. – Каждый делает свое. – Он помолчал несколько секунд, как будто собираясь с мыслями, а потом сказал – Кстати, я знал одного, который отошел от церкви и действительно записал несколько историй. Но он ничего не опубликовал, и его уже нет в живых.

– И где же его рукописи хранятся? – полюбопытствовал я.

– У меня, – равнодушным тоном ответил Арсений Тимофеевич. Я от волнения встал и, спохватившись, подошел к плите, делая вид, что хочу согреть воду для чая.

– Интересно бы почитать, – сказал я, не оборачиваясь и пытаясь говорить с таким же равнодушием, как и Арсений Тимофеевич.

– Этот батюшка был интересный человек, – сказал Арсений Тимофеевич, делая вид, что не расслышал мою просьбу. – Ему бы мирскими делами заниматься, не церковными. Но не он первый, и не он последний, что избрал жизненный путь, не имеющий ничего общего ни с его наклонностями, ни с его способностями.

– А как ваши замечания относятся к событиям, связанным с постройкой церкви? – осмелился спросить я. К моему удивлению Арсений Тимофеевич не стал уклоняться от обсуждения этой темы.

– Так вот, этот батюшка встречался с обвиняемым, о котором вы говорили, после приговора, – неожиданно сказал он. – Приговоренный к смерти попросил позвать священника для исповеди, вот его и пригласили. Так что у обреченного на смерть был с батюшкой долгий разговор. – Арсений Тимофеевич замолчал, как будто не решаясь продолжать.

– Вас, наверное, связывает обязательство «тайны исповеди»? – спросил я, решив что молчание слишком затянулось.

– Нет, – отозвался Арсений Тимофеевич. – Исповеди в буквальном смысле и не было. Когда он пришел, приговоренный к смерти так и сказал – Это, батюшка, не исповедь. Можете все это рассказать после моей смерти, пусть так лет десять пройдет, когда это никого не затронет. – Он и позвал его потому, что хотел чтобы кое-кто узнал правду. У него не было ни родных, ни друзей, да и не мог он ни с кем встретиться. И батюшка обещал временно никому не говорить, а в результате взял на себя большой грех. Очень он после сокрушался, даже заболел. Через несколько лет он отошел, как я уже говорил, от церковных дел, а потом передал мне свои рукописи незадолго до смерти.

– И вы можете его рукописи показать? – спросил я. – В любом случае, это наверное интересная история. – Арсений Тимофеевич вздохнул.

– Могу и показать, – сказал он без энтузиазма. – Только с одним условием: вы прочтете ее здесь, у меня. А если будете об этом писать, измените имена. Хотя сейчас, после бурных событий в стране, никто не станет возвращаться к столь далекому прошлому. Может, это и хорошо.

– Итак…, – нетерпеливо сказал я.

– Итак… – повторил Арсений Тимофеевич. – Вы можете занять диван в той комнате, где расположился Эдуард. Я вам сейчас эту рукопись туда принесу.

Он принес мне толстую тетрадь, исписанную аккуратным почерком. Записи, очевидно, делались в те времена, когда не было компьютеров, и даже пишущие машинки были в дефиците. Арсений Тимофеевич пожелал мне спокойной ночи, я включил лампу, стоящую на журнальном столике, и принялся читать.

* * *

Приходит в нашу церквушку человек и просит позвать меня. Стоит такой, знаете, строгий, грудь колесом, и говорит – Я из тюрьмы. Преступник, приговоренный к смерти, просит кого-нибудь прийти на исповедь. Не согласитесь ли? – Я очень удивился. У нас не было случая, чтобы убийца раскаялся и попросил священника. Значит, сохранилось в нем что-то человеческое. Я сказал – Конечно согласен. Почему нет?

– Это тот, который ограбил церковные деньги и убил двоих. Ваши деньги, как я понимаю, – сказал посланец.

Это в самом деле были наши деньги на новый приход, наша церковь уж очень была маленькой и старой. Я секунду помедлил с ответом, не потому, что хотел отказаться, а от неожиданности.

– Согласен, конечно, – подтвердил я. – Когда можно прийти?

– Завтра в полдень. Мы заедем за вами.

И вот так я встретил его, на следующий день, как и договорились. Меня привезли в тюрьму и повели по тихому темному и вонючему коридору, где располагались камеры смертников. Пахло там кислой прогнившей капустой, дешевым табаком, нечистотами и еще чем то, трудно было разобрать. Охранник сказал, что будет все время поблизости, на всякий случай, и попросил постучать в дверь, если будет опасность. Я возразил, что лучше не надо, не может делать глупостей раскаявшийся грешник, который готовится покинуть этот мир.

– Тогда постучите в дверь, когда исповедь закончится, – попросил охранник. – Я вам открою.

Охранник открыл тяжелую металлическую дверь, за ней другую, сделанную из стальных прутьев, я шагнул вперед и оказался в камере, слабо освещенной одной тусклой лампочкой. Маленькое окно было закрыто снаружи стальными козырьками, сквозь которые просачивалось очень мало света. На кровати сидел стриженный молодой человек, но на лице его не было уныния. Он очень обрадовался моему приходу, встал навстречу, протянул мне руку и пригласил сесть.

– Прежде чем я вам все расскажу, – заговорил заключенный, – я прошу вас дать слово, что вы никому не расскажете то, что я вам скажу, пока меня не расстреляют, а после – можете рассказать только одному человеку – моей невесте, можно сказать – жене. А лет так через десять можете рассказать кому угодно. – Я ему ответил на это – Разумеется, я обязан хранить тайну исповеди, что бы ни было сказано. – А он мне говорит – Я не собираюсь исповедоваться. И не собираюсь просить отпустить мне грехи. Я в Бога то стал верить только здесь, в тюрьме. – Я очень удивился, и спросил его – Зачем же вы меня пригласили?

– Потому что мне некому больше рассказать, что произошло. Нет у меня ни родных, ни друзей, да и не допустят ко мне никого. Так вы даете слово, что никому до моей смерти не расскажете то, что я вам расскажу? – И я согласился. Мне и в голову не могло прийти, в какую западню я попаду. Я ведь думал, что перед смертью человек хочет покаяться и предстать перед господом со спасенной душой, что же тут плохого?

Мы сидели рядом на жесткой тюремной кровати и заключенный стал говорить, тихо и вначале без особого чувства, все что наболело на его душе. Я терпеливо слушал и не перебивал, не задавал вопросов и не наставлял на путь истинный.

* * *

– Вся эта катавасия, батюшка, началась с того, что я пригласил Милу прогуляться вечером и сходить в кино. Мила – это девушка, с которой я часто встречался в обеденный перерыв в заводской столовой. Уж давно все заметили, что я в нее влюблен, и слегка посмеивались надо мной, да и она догадывалась, что происходит. А я все не решался ее пригласить, боялся, что откажет, ведь я все же был рабочий, хоть и учился в вечернем техникуме, а она из конструкторского бюро, и хорошенькая такая, на нее многие засматривались. Ей было двадцать лет, не замужем, скромная, всегда мне улыбалась, ну я и решился. Как-то в пятницу я ей предложил – Давай, Мила, погуляем сегодня, если у тебя есть время. Такая хорошая погода. – А был июнь, занятия в техникуме закончились, торопиться было некуда. Она сильно смутилась, сказала, что не может, и вообще нам не нужно встречаться. Я, конечно, расстроился, но не удивился. Я ведь ожидал это. Зачем я ей, такой неприметный? Рядом никого не было, мы были вдвоем за столом, и я уже было хотел уйти, как вдруг, она погладила меня по руке и сказала – Не сердись. Я когда-нибудь тебе все расскажу. – У меня сердце так застучало, я почувствовал ласку в ее словах, в ее руке, и смотрела она на меня так, как будто жалела, что не может со мной встретиться. А потом погладила еще раз по руке, встала и ушла.

В этот день я не мог работать. Со мной вдруг что-то произошло. Все валилось из рук, но настроение не было плохое, наоборот, мне плясать хотелось, и петь, хоть ни того, ни другого я не умею делать. Я ушел пораньше с работы и стал ждать Милу у проходной. Увидев меня, она улыбнулась, ничуть не удивившись, и пошла рядом, как будто так и надо. Мы направились к центру города, на расстоянии друг от друга, я не решался взять ее за руку, робел, я ведь до нее только с девушками из работяг встречался, а с ними все проще: купил бутылку водки, и в постель ее можно, а назавтра даже и не здоровается.

Мила ни словом не обмолвилась о своем обещании рассказать, почему не может со мной встречаться. Так мы бродили до темноты, было весело и легко, и я подумал, что она просто постеснялась сразу согласиться на встречу, может она хотела, чтобы я ее уговаривал, а то ведь так не очень хорошо, что девушка сразу же соглашается на свидание. Она попросила – Расскажи, Андрей, о себе. Я мало что о тебе знаю. – Я ей рассказал про мое детство.

– Моя мать смолоду болела и не могла работать. Отец работал сборщиком на заводе, очень уставал, и уже в восемь часов вечера ложился спать. Так что я рано пошел на работу, а учебу пришлось заканчивать в вечерней школе, а там что за образование?

Мы шли по одной из центральных улиц, а сзади нас шла гурьба парней, видать, какие то блатяги, они шумели и матерились, но я ведь не из трусливых, с детства жил в самом плохом районе, в бараках еще со времен войны. Мила, оглядываясь боязливо, схватила меня за руку, а я так этому обрадовался что не смел какое неловкое движение сделать; вдруг отпустит?

– Не обращай внимания, – я ей говорю, – на эту шушеру. А ты училась где-нибудь?

– Я техникум закончила. Сейчас работаю чертежником. Мне очень нравится. Моя работа… – Тут она осеклась, эта блатная компания поравнялась с нами, а Мила смотрит в другую сторону и жмется ко мне. Я не понял, чего она боится, и стал рассказывать о себе.

– Я сейчас учусь в вечернем техникуме. Я любую работу стараюсь делать хорошо. В армии меня взяли в автовзвод машины чинить, так я там работал дни и ночи. Когда стараешься делать работу хорошо, ни на что другое времени не хватает. – Я еще ей говорил что много читаю, перечитал многих русских писателей, что друзей у меня нет, потому что очень занят. Я пока еще на должности рабочего, хотя давно мог бы стать техником. Так удобнее, больше времени на учебу, меньше ответственности.

Тут я заметил, что она меня почти не слушает. Она еще крепче вцепилась мне в руку, я оглянулся и увидел, что эта шумная компания смотрит на нас недобро, и хохочет во все горло. Вдруг один из них перепрыгнул невысокий забор газона, наклонился, как будто пытаясь кого-то поймать, и вернулся, держа кошку за хвост. Кошка дергалась, жалобно мяукала, а этот падлюка покрутил ею в воздухе, как веревку, да как треснет головой об асфальт. Кошка завизжала, парни стали громче хохотать, а этот стал стегать кошкой об асфальт, кошка орала, просто жуть, а потом замолкла, а этот все шел рядом с нами, и бил кошку об асфальт, да стук такой был неприятный, и смотрел на меня и на Милу, и ржал, как конь. Мила все крепче сжимала мою руку и смотрела в другую сторону. Я ей говорю – Пусти, я ему двину по роже. Я на помойке вырос, мне драться не впервой. А она так боязливо зашептала – уйдем отсюда, они тебя зарезать могут. Уйдем к набережной, я тебе все объясню.

Мы свернули на первом же перекрестке, а компания блатная прошла дальше, кто-то из них что-то крикнул нам вдогонку, но Мила стала подталкивать меня, а когда компания скрылась из глаз, мы выбрали пустую скамейку на набережной и сели. Мила вдруг стала плакать, с ней как будто истерика была, я обнял ее за плечи, вначале просто так, чтобы успокоить, а потом вдруг понял что она руку мою не убирает, и так у меня на душе хорошо стало, я и не ожидал, что вот так смогу дотронуться до нее в первый вечер.

– Ты зря мне не позволила ему рожу намылить, – я ей сказал. А она говорит – нет, не зря. Ты видел, что он сделал с кошкой? Это он показал тебе, что с тобой будет. – Я ужасно удивился. – Со мной? – говорю. – Да я его раньше никогда не видел.

Она мне говорит – Это известный бандит. Его кличка Калмык. Все его в нашем районе бояться, как огня. Почему-то управы на него нет, милиция ничего не делает. Он все ко мне пристает, говорит, что никому не позволит со мной ходить. Я ее спросил – А он тебе не угрожает? Не применяет силу? – Она говорит – Нет, он все надеется, что я с ним добровольно сойдусь. Обещает прямо золотые горы. Никому не разрешает даже близко ко мне подходить. Что делать, не знаю. Такое несчастье на меня свалилось. Ухаживал тут один за мной, парень из нашего техникума, так они ему пригрозили, он испугался и не стал со мной встречаться. Потом другой был, инженер, хороший такой парень, и не трус, их угроз не испугался, так знаешь как они его избили? И пригрозили, что убьют, если еще увидят со мной. Он в милицию заявлять побоялся, их знаешь как много? Ну вот и с тобой придется расстаться.

Во мне все прямо таки закипело.

– Если ты, – говорю, – не хочешь со мной расставаться, то мы никогда не расстанемся. Пусть я лучше помру, чем добровольно от тебя откажусь. – А она спрашивает – Что еще остается делать? Лучше, если они убьют тебя? Что так, что иначе, а мы не будем вместе. Сбежать бы отсюда в другой город, да как? Ни жилья, ни знакомых, кто помог бы устроиться, ничего. – Она закрыла лицо ладонями и снова заплакала. В этот вечер мы очень сблизились с ней. Поверите ли, батюшка, мы даже целовались, и я совсем чуть не рехнулся, прямо как пьяный был, я даже представить себе не мог, что мне когда нибудь такое счастье выпадет. Она мне сказала, что я ей давно нравился, я и подумать такое не мог. Я все время был тощий такой, с детства желудок был испорчен, дома какое питание было? Я думал, что красивее Милы нет никого на свете, как же она обратит на меня внимание?

Мы стали встречаться почти каждый вечер. Все вокруг как бы завертелось, закружилось, дни понеслись, как секунды, и все изменилось: и люди, и работа, и дни, и ночи. Недели через две она захотела познакомить меня со своими родителями. Я сильно робел в тот вечер. Она мне дала свой адрес и сказала – Приходи к восьми часам вечера. Вот тебе телефон, позвони, если что.

Я накануне занял денег на работе у приятелей и купил себе новый костюм, рубаху, постригся, словом, сделал все, что мог, чтобы выглядеть хорошо. От трамвайной остановки до дома Милы было ходу пять кварталов. Я шел не спеша, время оставалось минут пятнадцать до восьми, а когда до ее дома оставалось два квартала, я увидел на углу четверых. Калмыка среди них не было, но я сразу понял, что они меня просто так не пропустят. Когда я поравнялся с ними, они преградили мне путь и один из них говорит – Ты куда идешь такой наряженный, фраер? – Я остановился и говорю – Дай пройти. – А он мне – Ты заворачивай и иди назад, пока тебе ребра не пересчитали. А про Милу забудь, не то небо тебе со спичечный коробок покажется. Понял, фраерок? Заворачивай.

Я попытался его обойти. Он меня ударил, я ему дал оборотку, тут началась драка, но что я мог сделать против четверых? Они меня сбили на землю, пинали довольно крепко, но не так уж, чтобы душу вышибить, а когда они ушли, я встал и увидел, что весь в грязи, из носа и рта кровь течет, на костюме пятна крови с грязью, а о белой рубахе и упоминать нечего. Как я в таком виде мог пойти к Миле? Я пошел назад и, увидев телефонную будку, позвонил Миле. Она по моему голосу поняла, что что-то произошло. Она спросила – Ты где? – Я ей говорю – Я недалеко. Но я не могу прийти к тебе, Мила. – Она встревожилась, почти крикнула – Что случилось, Андрюша? Говори же. Я ей вкратце рассказал.

– Весь я грязный, в земле, костюм надо снять да привести себя в порядок. На это много время уйдет, а если к тому же на лице синяки есть, как я в таком виде появлюсь перед твоими родителями? Подумают еще, хулиган какой. – А Мила мне говорит – Андрюшенька, иди домой, я к тебе сейчас прибегу. Хорошо, милый?

Когда я возвращался домой, на меня с удивлением смотрели прохожие. Я хоть и стряхнул грязь, как мог, а все равно видок был неприглядный. Во дворе нашем, на мое счастье, никого не было. Только сосед с крайнего подъезда пытался завести свой мотоцикл, да ничего у него не получалось. Звали его Кирилл. Он интересный был мужик, наш сосед. Ему было лет так тридцать пять, а может быть немного поболее, ходил всегда хорошо одетый, аккуратный такой, очень уверенный в себе. Мотоцикл у него был дорогой, он иногда возил на нем хорошеньких женщин, а вообще-то, он редко показывался. Кто-то из соседей мне говорил, что он работает где то в отделе снабжения, чуть ли не начальником каким. Я порой не видел его неделями, а когда мы случайно встречались, он кивал головой в знак приветствия, и раз даже заговорил со мной.

Когда я поравнялся с ним, он посмотрел на меня внимательно, и спрашивает – Кто это тебя так отделал? – Я ему говорю – Да… так. Не важно. Что у тебя тут с мотоциклом-то? – А он спрашивает – Ты что, понимаешь в этом? – Я ему сказал, что понимаю, с малолетства с техникой работаю и могу починить все, что сделано из металла. – Дай, – говорю ему, – посмотрю.

Кирилл слез с мотоцикла и стал внимательно наблюдать за мной, ни во что не вмешивался, никаких вопросов не задавал, пока я чинил. Мне понадобилось минут пять, не более. Там, в мотоцикле, был какой-то пустяк, но если точно не знать причину, то все время будут проблемы с ним. У меня у самого был когда-то дешевый мотоцикл, я любой мотоцикл могу собрать и разобрать за несколько часов. Я завел мотор, Кирилл заулыбался, сел в седло, тронулся с места на большой скорости, а когда я подходил к дому, он вдруг резко развернулся, подкатил к подъезду и перегородил мне путь. Улыбается так, во весь рот, а глаза совсем не смеются, и говорит – Ты мне не сказал, кто тебя избил. И за что. Скажи, может я могу помочь. – А я махнул рукой и сказал – Не можешь. Это тут местные, блатные. А он мне говорит – Нет для меня блатных. Кто это? – Да так зло сказал, я даже удивился, и, признаюсь, первый раз внимательно посмотрел на него. А когда пригляделся, то увидел то, что раньше не замечал. Он был слишком уверен в себе, и глядел так, как будто не могло быть ему никаких возражений. Я понял тут нутром, что он не тот, за кого его принимают соседи. Я ему гворю – Как нибудь расскажу в другой раз. Сейчас пойду, отдохну. – Кирилл повернул ручку газа, мотоцикл заревел, и он сквозь шум мне сказал – Добро. Скоро увидимся. – И уехал.

Я пришел домой и стал приводить себя в порядок. Скоро пришла Мила. Она принесла мне пирог и еще что-то поесть, стала прикладывать разные примочки к ранкам на лице. Она то плакала, то целовала меня, то жалела. Стала строить планы, как нам переехать в другой город. А потом посмотрела на часы и говорить – Уже поздно. Я домой не пойду. Я останусь у тебя. Она разделась, не включая света, и я не выпускал ее из своих рук до утра.

Ох, какая это было ночь! Она мне тогда сказала – Люблю. Я после этого минуту лежал, не мог пошевелиться, не верил, что это услышал. А потом у меня был какой-то прилив энергии: я ерошил ее волосы, тряс за плечи, трепал, мял и тискал, как куклу, а она улыбалась так снисходительно, понимала, что я рехнулся от любви, гладила меня по щеке, говорила – Ой, затрясешь до смерти, – и целовала, пытаясь меня успокоить. Мы не спали всю ночь, а на рассвете подошли к окну, я раскрыл створки, и мы стояли голые, смотрели на улицу. Никого в этот час не было, ни людей, ни машин, тихо так. Наверное, часов пять утра было. Я ей сказал – Знаешь, Мила, я постараюсь сделать все, чтобы ты была счастлива со мной. Я буду продолжать учиться, закончу техникум, а после этого буду поступать в институт. Сколько буду жить, столько буду учиться.

Мила погладила меня и сказала – А я никогда больше не буду учиться. Я люблю жизнь такой, какая она есть. Мне нужно, чтобы был мир в доме, любимый муж, вкусный ужин по вечерам. Мне бы хотелось вот так стоять иногда с тобой голой у окна, рано утром, когда еще люди не проснулись, и встречать рассвет. Ты любишь рассвет? Я так люблю жить!

Я тогда вспомнил один случай. Как то перед армией я не ночевал дома, остался у одной из наших девок, из тех, что жили в бараках. А на следующий день вечером, за ужином, мать меня упрекнула, что я дома не ночевал, что она волновалась. Я сказал, что я уже взрослый, что хочу, то и делаю. А еще я сказал, что хочу получить от жизни все, что можно, не хочу прожить так, как они. Я и в самом деле думал, что жизнь их паскудная. Только тяжелый труд, чтобы хоть как то на пропитание добыть, никаких развлечений, да я уверен, что отец не знал другой женщины, кроме моей матери, и он у нее тоже был единственный мужчина. А отец мне говорит – Ты еще слишком молод, чтобы знать все о жизни. К твоему сведению, я не пропустил в жизни ничего. – Он обнял мать за плечи и сказал – У меня каждый день праздник. – И вот в эту ночь я понял, что он имел в виду. У него было то, что самое важное в жизни нашей. Он любил мою маму, и она любила его. У меня в ту ночь было то, что нельзя пропускать в жизни. Я тоже могу сказать, как и мой отец – Я не пропустил ничего. – У меня это было, а многие умирают, так и не узнав, что такое любимая женщина.

Мы заснули, когда город уже начинал просыпаться и шуметь. Когда мы встали, я ее спросил – Как ты объяснишь своим, что не пришла домой? – А она говорит – Я им скажу, что я уже твоя жена. Правда ведь? – Я ей сказал – Жена, конечно.

Мила села на край кровати, закинула руки за голову и собрала волосы в хвост. Я следил за каждым ее движением, боялся пропустить, рассматривал все изгибы ее тела, в голове был какой-то сладкий хмель. Мила предложила прогуляться и потом пойти в кино. Я, конечно, сразу согласился. Мы долго гуляли по городу, а когда подошли к кино, Мила пошла покупать билеты, а я пошел за мороженным. Вдруг я почувствовал, что кто-то меня крепко схватил за плечо и рывком вытащил из очереди. Когда я огляделся то увидел, что Калмык стоит передо мной, а вокруг – его люди. Он мне тут и говорит – Ты не понимаешь русского языка, фраер. Этой бабы тебе никогда не видать. Лучше уймись, найди себе другую.

– Ты можешь меня убить, – сказал я ему тогда, – но ты мне не указ. Не твое это собачье дело.

Он прищурил глаза, помедлил секунду и ответил – Я и не собираюсь тебя убивать. Я тебя изувечу. Я выбью тебе глаз, поломаю руки и ноги, вытащу зубы. Ни одна баба с тобой, таким красавцем, не пойдет. Будешь жить калекой. Хочешь это?

Тут подбежала Мила, протиснулась ко мне и закричала на Калмыка – Что тебе от нас надо? Отстань ты от меня! Мы на тебя в милицию заявим. Калмык презрительно усмехнулся и отошел. В кино я не смотрел на экран. Я озирался по сторонам, опасался какого то-подвоха, такие как Калмык зря не грозятся, им ничего не стоит изувечить человека. После кино Мила попросила не провожать ее до самого дома, боялась, что бандюги Калмыка могут сторожить меня неподалеку.

– За меня не бойся, – сказала она, – меня они не тронут. Калмык не позволит, чтобы меня кто-нибудь пальцем задел. Позвони мне перед тем, как пойдешь домой, там у вас есть поблизости телефонная будка, я хочу знать что ты благополучно добрался до дома.

Недалеко от моего дома и в самом деле был телефон, и я позвонил оттуда Миле. Я ее спросил – Ну как твои родители? Не ругали тебя? – А она говорит – Нет. Мама спросила: где это ты загуляла? А я ей сказала – У мужа. Готовься к свадьбе.

У меня ее слова звенели в ушах. Я пришел домой, лег на кровать не раздеваясь, и вспоминал все моменты прошедшей ночи и дня. Вдруг я услышал звонок входной двери. Никто из моих соседей не пошел открывать. Одинокая соседка никогда на звонок не выходила, ее никто не навещал, а мои другие соседи, пьяницы муж и жена, наверное где-то гуляли. Я никого не ждал, и потому не шел открывать, но потом звонки мне так надоели, что я решил выйти и посмотреть, кто это. Как же я удивился, когда открыл дверь. Там стоял Кирилл! Он улыбнулся мне, как старому другу, и говорит – Слышь, Андрей, не можешь ли ты меня выручить? Я ключ потерял, мать его так, и теперь дверь не могу открыть. Есть ли у тебя инструмент сломать замок? – А я ему говорю – Не надо ломать замок. Я замки знаю очень хорошо, я два года работал в мастерской по ремонту замков. Я тебе в два счета любой замок открою.

Кирилл очень обрадовался, сказал, что будет ждать меня около двери своей квартиры. Я взял с собой кое-какой инструмент и пошел к нему. Замок я вмиг открыл, конечно, а он тут стал меня благодарить, затащил к себе, и говорит – Давай, выпьем. Что ты хочешь? Бери, чего и сколько хочешь, разливай.

Я огляделся, смотрю, богато он живет. Везде мебель хорошая, а на кухне стойка такая специальная, на ней и вина, и какие-то бутылки из-за границы, и армянский коньяк, и чего угодно. Я выбрал армянский коньяк и разлил по рюмкам. Кирилл протянул руку, чтобы чокнуться. Я заметил, что он как то странно держит рюмку: не кончиками пальцев, а их серединой, ближе к ладони. Я тогда не придал этому значение. А Кирилл меня все угощает, у него колбасы были всякие, и сыр, и вино. И все просит меня помочь по хозяйству: колбасу резать, вино и коньяк разливать, и всякое такое, а сам ни к чему руки не прилагает. Когда мы изрядно выпили, он меня спросил – Кто же тебя тогда побил, Андрей? До сих пор синяки. Может, я могу помочь? Я ему сказал – Не поможешь. Ну, от коньяка у меня язык развязался, и уж очень он располагал к беседе, я ему все-таки вкратце рассказал про Калмыка и про Милу. Он внимательно слушал, хмурился, а потом говорит – Погоди-ка, я сейчас кое-кому позвоню. Мы, наверное, тебе поможем.

Он пошел в переднюю, где стоял телефон, взял карандаш в кулак, и набрал им номер. Потом что-то невнятно проговорил в трубку, я не расслышал, что, и сразу же вернулся. Мы продолжали пить и болтать, Кирилл завел какую-то музыку, и скоро раздался звонок. Кирилл открыл дверь и впустил парня примерно его возраста, невысокий такой, да и в плечах не большой, а двигался медленно, как ходят очень большие и толстые люди. Кирилл говорит мне – Вот познакомься. Его зовут Хлыст. Так и его зови его, Хлыст. Расскажи ему, кто такой Калмык.

Я снова стал рассказывать свою историю. Хлыст пил и кивал головой, а потом, когда я закончил, он сказал – Я знаю, кто такой Калмык. Я не знаком с ним лично, с такой шушерой не вожусь, но у меня приятель из этой шоблы. Так вот, есть подозрение, что этот Калмык стучит. Вроде бы он с ментами вась-вась, точно не известно, но многое ему прощается, другого бы давно посадили за его проделки.

Я ему сказал тогда – А Мила собирается заявить на него в милицию. – Хлыст медленно повернулся ко мне, он все делал медленно, и также медленно проговорил: – Лучше не делай этого. Беду себе наживешь. Ну вызовут они его и скажут – На тебя тут заявление написано. Ты прекрати это, а то получишь, в конце концов. Что еще они могут сделать по такому заявлению? А он, испугается он, что ли? И что будет потом? Что Калмык на это сделает? Соображаешь?

Тут Кирилл вступил в разговор.

– Ты учти, большинство ментов – болваны. Кто другой туда идет? Да и какое им дело до того, что после с тобой будет? У них есть инструкции, они будут обязаны поговорить с ним, а на последствия им плевать. Убьют – ну, тогда и разбираться будем. Что еще можно от этих падлюг ожидать? А если он и в самом деле стучит, так ему и карты в руки. Изувечит тебя, и ничего ему за это не будет.

Я совсем скис и говорю – Что же мне делать? Ни уехать отсюда, ни защититься. А Милу я не оставлю, тут уж мне плевать, что дальше будет. Хлыст переглянулся с Кириллом и говорит – Я с ним поговорю. Может образумится.

Я очень удивился. – Как это он может образумится?

Тут Хлыст усмехнулся, медленно вытащил из кармана опасную бритву, раскрыл ее до конца так, что тыльная сторона вошла в рукоятку, зажал ее в кулаке таким образом, что только кромка лезвия высовывалась из пальцев, а рукоятка упиралась в ладонь, и сказал в своей манере – Если я кого поглажу ей, тот сразу образумится.

Я понял тут, что из себя представляет Хлыст. Не хотелось бы мне идти так далеко. Я его тут спросил – А если и после этого не образумиться? – Хлыст так же медленно сложил бритву и спрятал в карман. Тогда – говорит, – придется завалить. Я не люблю, когда меня не слушают.

Хлыст не делал страшное лицо, не пытался выглядеть грозным, как делают хулиганы, которые наводят понт. Хлысту это было не нужно. Для Хлыста, очевидно, это было обычное дело. Тут Кирилл спросил Хлыста – А если его зажать в темном углу? Неужели припугнуть нельзя? Нет таких блатных.

– Ты пойми, – сказал Хлыст, – он хоть и баклан, но у него уж очень большая шобла. Человек двести будет. На настоящие воровские дела он не способен, но ему это и не надо. И хоть это шушера всякая, но их много, что ты с ними со всеми сделаешь? Все бакланы, как он, без мозгов. Но если одного пришить, все сразу образумятся, другого они не понимают. А кому охота мочить баклана? Сам понимаешь, не наше это дело. – А потом он обратился ко мне и сказал – Оставь мне телефон, куда тебе позвонить. Если я что узнаю, то тебе сообщу.

Я оставил ему свой телефон на работе, дома то у меня телефона не было. И ушел. Но мне долго не давал покоя этот разговор. Чем больше я думал о Кирилле и Хлысте, тем более опасными они мне представлялись.

Несколько дней прошли без происшествий, но я все время чувствовал, что это временное затишье. И вот во время обеденного перерыва приходит Мила ко мне в лабораторию и говорит – Ты знаешь, Андрюша, я была в милиции. Я заявила на Калмыка несколько дней назад. Больше такое терпеть нельзя. Мой отец настоял, и я пошла. Там ему живо хвост прикрутят. – Я ничего ей на это не ответил, но понял, что это начало конца. Что-то должно завертеться.

Мила стала весело говорить о своих планах. Она узнала, что можно устроиться на работу в Норильске, там нужны люди, и хоть это не сразу делается, но все равно можно устроить. Там неплохо зарабатывают, и будем подальше от этих бандюг, только нужно до этого зарегистрироваться, как муж и жена. И еще она сказала, что отец и мать хотят меня увидеть сегодня, можно пойти прямо с работы. Я, конечно, с радостью согласился. И тут меня позвали к телефону. Я взял трубку и услышал голос, медленный и хриплый. Это был Хлыст.

– Калмыка вызывали в милицию на беседу, – сказал он. – Зря ты это сделал. – Я ему говорю – Это не я. Мила заявила, по совету отца.

– Худо, – сказал Хлыст. – Мой человек сказал, что сегодня они хотят тебя встретить. Ты, конечно, можешь спрятаться в квартире и не выходить, но рано или поздно они все-равно тебя достанут. Хочешь, я тебе сегодня помогу? Я подумал секунду, а потом сказал – Хочу. Как ты поможешь? – А он говорит – Это уж мое дело. Скажи только, в какое время ты будешь возвращаться домой. Чем позже, тем лучше.

– Наверное, часов в десять, – я ответил. – Я иду сегодня вечером к Миле в гости. – Хлыст говорит – Хорошо. И повесил трубку.

Мы пошли к Миле прямо с работы. Родители ее приготовили ужин, приняли меня ласково, я им сразу понравился. Отец ее был инженер. Я ему стал рассказывать про нашу лабораторию, и что я там делаю. Я старался не думать о предстоящей встрече с Хлыстом. Было очень приятно и тепло, мне не хотелось уходить, я чувствовал себя у них, как в семье, но время приближалось к десяти, я попрощался и ушел.

Уже стемнело и улицы опустели. Недалеко от моего дома, в маленьком темном переулке, я заметил троих. Они стояли и курили, как будто дожидаясь кого-то. Один из них вдруг направился ко мне. Я продолжал идти вперед, не ускоряя шаг и не замедляя, делая вид, что ничего не заметил. Тот, что направлялся ко мне, тихо меня окликнул. Я узнал голос – это был Хлыст. Он неторопливо подошел и сказал:

– Они тебя ждут около твоего дома. Ты начни толковать спокойно, не задирайся. Я подойду. А как только я начну с ними говорить – ты сразу же уходи. Понял? – Я ответил: Понял. А у самого сердце так и прыгало от страха, хоть я и не трус, но чутье подсказывало, что Хлыст – страшный злодей, все могло произойти, да деваться уже было некуда. Я подошел к дому своему, а там в самом деле стояли трое, и тоже курили. Они перегородили мне путь около подъезда, одного я сразу узнал. Конечно, это был Калмык. Он приблизил свою рожу ко мне, глаза выкатил, чтобы пострашнее казаться, и говорит:

– Тебе не живется на земле, фраер. Дождешься, что я тебя ножом по глазам полосону. – А у меня все сердце стучит от страха, но не потому, что Калмык стращал. Хлыст был гораздо страшнее. Я говорю Калмыку – Вы что, ребята? Что я вам сделал? Что вы от меня хотите? Тут я увидел, что Хлыст к нам приближается. У него рот и нос были закрыты шарфом, это потом я узнал, что он не закрывается только тогда, когда идет убивать. Кепка было надвинута на лоб, его никак не узнать. Он был один, но я то знал, что еще двое где-то поблизости, на случай, если нужна будет помощь. Я подумал: Сейчас начнется. Хлыст и убить может, тогда беды не оберешься.

Хлыст подошел и говорит – Дайте закурить, земляки. Сигареты кончились. – А Калмык все смотрит на меня, даже головы к Хлысту не повернул, и говорит ему – Отвали, фраерок. Дергай отсюда, пока цел. Не до тебя. – А Хлыст ему спокойно, медленно так, недовольно отвечает – Ты мне грубишь, земляк. Я ведь у тебя только закурить прошу.

Тут друзья Калмыка почуяли что-то неладное. Один из них даже потянулся в карман за сигаретами, но Калмык то думал, что он царь и Бог в темных улицах. Он так это картинно взмахнул рукой, как бы отмахиваясь. Он хотел не глядя ударить Хлыста по лицу, но это, конечно, был дохлый номер. Хлыст внимательно наблюдал за действиями каждого, он вовремя заметил, как рука движется, и от медлительности его не осталось и следа. Он быстро отклонился назад, как опытный боксер, и Калмык промахнулся. Хлыст, не размахиваясь, ударил Калмыка по левой щеке тыльной стороной правого кулака, в котором была зажата раскрытая опасная бритва. Калмык вскрикнул, даже на визг перешел, грохнулся на землю, видать, ноги от боли подкосились, а я побежал к подъезду. Возле дверей оглянулся и увидел, что один из друзей Калмыка наклонился над ним, а второй вытянул руку, указывает на Хлыста и что-то орет, глаза вытаращил от страха, но подойти боиться. Я забежал в подъезд, поднялся к себе и незаметно проскочил в свою комнату. Мои соседи не заметили моего прихода. Одинокая женщина как всегда, не высовывала носа, а муж и жена подпили и громко ругались. Я налил себе немного водки, чтобы успокоиться, я ведь не пьяница, у меня всегда водка в заначке была.

В эту ночь только одно стучало у меня в висках – Что будет? Как поступит Калмык? Заявит в милицию, или нет? Поймет ли он, что это была моя защита? Или, может, что другое произойдет, чего я и предвидеть не могу?

Кирилл позвонил мне в лабораторию на следующий день, часа в три. Я ждал звонка с нетерпением, либо от него, либо от Хлыста. Кирилл сказал коротко – Приходи сегодня ко мне часам к восьми вечера, когда начнет смеркаться. Есть интересные новости. И повесил трубку. Я, конечно, пришел. Кирилл усадил меня на кухне, где уже сидел Хлыст, и предложил выпить. Я налил себе в стакан водки, выпил залпом и уставился на Хлыста в ожидании новостей. Хлыст понял мое нетерпение, сдвинул брови и заговорил медленно, хриплым басом.

– Я хотел с ними потолковать, ты же видел, да не вышло. Этот баклан хотел меня по морде шлепнуть. Если кому и удавалось это сделать, так тот уже в земле лежит. Его счастье, что он не попал. А сейчас у него есть время подумать, как разговаривать с людьми, которых он не знаешь. Ведь если я подошел к ним ночью, значит не зря? Значит, чего-то мне было надо? Баклан есть баклан. Лежит он в больнице, этот Калмык. Несколько дней проведет там, а потом долго на улицах не покажется. Не будет же он перевязанный ходить? Все уважение потеряет у своих бакланов.

Хлыст был в хорошем настроении. Он все время подливал себе коньяк и пил медленно, со смаком. Кирилл его вдруг спрашивает – Ты не узнал у твоего человека, что они думают по поводу Андрея? Хлыст ответил – Узнавал. Они не могут понять, замешан Андрей в этом, или нет. По всему, не может он Калмыку такое подстроить. Они думают, что это совпадение какое-то, ведь Андрей не вор, не блатной, точно известно, что он просто работяга, ну, фраер. Нет у него никого, кто мог бы за него мазу держать. А этот Калмык, сучка безмозглая, клянется, что найдет того, кто ему шрам посадил, где бы он ни был: на небесах или под землей. Не знает он, что если меня найдет, ему конец.

Тут Хлыст распустил свой язык, стал объяснять, куда и как бить, ножом или без ножа, чтобы человека сразу убить, или парализовать, в зависимости от того, что надо. Наконец, Кириллу надоело это слушать и он его перебил.

– Скажи, Хлыст, может быть есть какая-то возможность этого баклана утихомирить? Ведь сейчас, после шрама, у него может мозгов прибавится.

На это Хлыст ответил – Бесполезно с ним говорить. Мой кореш сказал, что Калмык по этой бабе с ума сходит. Его гораздо проще замочить. Он ради нее на рога полезет, ну, ты ведь понимаешь, если он Андрея утихомирить не может, то как же ты его самого утихомиришь? Из-за бабы, бывает, двое столкнутся, их только смерть разнимет. Верно я говорю, Андрей?

Я кивнул утвердительно. Тут Кирилл взял бокал вина, как всегда осторожно, серединой пальцев, и говорит мне – Слышь, Андрей, есть у меня к тебе большая просьба. Не столько даже просьба, как предложение. Он переглянулся едва заметно с Хлыстом, а потом продолжал.

Тут есть один крупный деляга, он ворует на складах всякого рода продукты и вещи и продает налево тоннами. А так как деньги ему негде хранить, он держит их у себя дома, в сейфе. Не мог ли бы ты нам помочь этот сейф вскрыть? Конечно, когда никого дома не будет.

Вот так просто и сказал, я даже ответить ничего не мог в первый момент. Они сидят, как ни в чем не бывало, и ждут от меня ответа. Я им говорю – Я не по этой части. Я никогда такими делами не занимался и заниматься не буду. – А Кирилл гнет свое – Ты не торопись отказываться. Я ведь тебе не предлагаю работать с нами. Сделаем это дело, а там сам посмотришь. Когда будешь иметь много денег в своих руках и увидишь, какую жизнь они могут тебе дать, ты, наверное, изменишь свое мнение. Но это, повторяю, твое дело. Ты помоги сейчас нам, а мы поможем тебе. Подумай сам: дело совсем безопасное. Мы войдем в дом, когда мужик будет на работе. Вскроем сейф и уйдем. Он даже заявить то никуда не может? Ведь деньги то это ворованные! Представляешь, такое дело!

Я ему говорю – Я не умею открывать сейфы. Никогда этого не делал. А Кирилл на это отвечает – Ты это сделаешь лучше, чем любой, который у нас сейчас есть. Я видел, как ты мой замок открыл. Я специально тебе сказал, что ключ потерял, чтобы проверить тебя в работе.

Я очень удивился и спросил его – Так ты, значит, не потерял тогда ключ?

Кирилл улыбнулся снисходительно, и говорит – Нет, конечно. Но раз ты в делах с железками понимаешь, то нужно было посмотреть, как у тебя получается. Однако, не думай, что я тебя склоняю работать с нами. Нам нужно сделать это дело, а там мы найдем кого-нибудь. После этого дела долго ничего не будет нужно. Уж очень много там денег.

Я его спросил – Кто туда со мной пойдет? – Кирилл ответил – Только мы трое. Ты должен будешь открыть входную дверь, а когда войдем внутрь, открыть сейф. Дома, как я тебе сказал, никого не будет. Никто после заявить на нас не сможет. Это самое хорошее дело – брать деньги у тех, кто заявить не сможет. Так ты согласен? – И я согласился. Мне и деваться то было некуда, я оказался между двух банд. Хлыст тут встал и сказал – Ну, я пошел. – А потом, обращаясь ко мне, добавил – На счет Калмыка ты не беспокойся. Я беру все на себя. Этот баклан либо от твоей бабы откажется, либо я его уложу. Не беспокойся.

И он ушел. Я понял, что все закручивается в спираль, и раскрутить ее будет трудно. Но иначе ничего не получалось. Успокоить Калмыка могли только такие, как Кирилл и Хлыст. Никто другой на него подействовать бы не смог.

Я тоже собрался уходить, но Кирилл меня остановил. – Задержись – он говорит – еще на час. Можешь? – Я согласился. – Он говорит – Мне нужна твоя помощь. Сейчас ко мне придут в карты играть, крупная игра у меня иногда идет. Нужно в комнату отнести бутылки, закуску какую, сигареты, ну всякую всячину. Мне это нельзя делать перед игрой. Поможешь? – Я очень удивился. – Почему – говорю – тебе это нельзя делать? – Он протянул ко мне руки ладонями кверху и говорит – Посмотри на концы моих пальцев. Видишь что-нибудь? – Я и в самом деле увидел, что выглядят его пальцы как-то не обычно. Розовые такие, кожа на вид тонкая, как будто поражена какой-то болезнью.

– Что это? – я спросил.

– Я кожу на концах пальцев стачиваю тонкой наждачной бумагой – говорит Кирилл. – Кожа должна быть совсем тонкой. Когда я играю в карты, я чувствую все: если карта крапленая, я вмиг определю. Иногда, если карты не очень хорошего качества, я могу по краске узнать, что за масть. Мне больно что-нибудь брать кончиками пальцев, но во время игры я боли не чувствую. А когда на мотоцикле езжу, всегда концы пальцев пластырем закрываю и перчатки одеваю, иначе ездить не могу. А ты, – он меня спросил, – в карты играешь?

Я говорю – Нет. Значит, ты рюмку так держишь, потому что не можешь брать ее кончиками пальцев? – А он говорит – Что поделаешь. Зато во время игры никто не может меня нагнуть. Знаешь, игра по крупной – очень сложное дело. Нужно много запоминать, какая карта как щупается, чем отличается от других, быстро все считать. С такими, что сейчас придут, иначе нельзя. Хочешь посмотреть игру по крупной?

– У меня нет денег – сказал я. – Да и не умею я играть в карты.

– Я дам тебе пятьсот рублей на игру, – предложил Кирилл. – Оставайся.

Я, конечно, отказался, а про себя подумал: «Пятьсот! Вот, просто так, поиграть. У меня зарплата вся сто тридцать, а я считал, что хорошо зарабатываю». Я принес из кухни в комнату все, что Кирилл просил.

– До встречи, Кирилл – сказал я, закончив работу. – А игра – это не по мне.

Через три недели Кирилл позвонил мне на работу и пригласил к себе. Он встретил меня с улыбкой, предложил, как всегда, выпить, и сказал, что нужно подождать Хлыста. Тот почему то запаздывал, и Кирилл стал объяснять мне свои понятия о том, как нужно вести дела.

– Я стараюсь иметь дело с людьми, которые не сидели в тюрьме. У ментов нет отпечатков их пальцев и фотографий, и потому их словесный портрет и отпечатки не с чем сравнивать. У ментов не может быть даже стукачей, которые бы навели на след. Знаешь, как раскрывается большинство преступлений? Кто-то заложил, у кого-то язык распустился, стал бахвалиться. Все эти так называемые воры – народ без мозгов, не может не похвастаться. Если бы не это, большинство дел осталось бы не раскрыто. Нет у ментов людей, которые могут думать, поверь мне. Если есть, то очень мало, единицы. Поэтому если все продумать и аккуратно сделать, никогда не найдут. Нужно только держать язык за зубами, и не размахивать деньгами при народе.

Я его спросил – А ты сидел в тюрьме? – Кирилл ответил – Сидел, но очень давно и недолго. Больше туда попадать не хочу. И это то, что мне нравится в людях, не сидевших: они туда попадать боятся, и потому делают все чисто, чтобы не попасть. Нужно только подбирать правильных людей.

– А если, – я его спросил, – тебя кто-нибудь заложит?

Кирилл посмотрел на меня внимательно и сказал – Если кто заложит, то долго жить не будет. Ты думаешь, у меня один такой Хлыст? У меня много людей, но все они разбиты на группы. Люди одной группы не знают людей из другой. Хотя все знают, что есть другие, которые будут охотиться за крысой всю его оставшуюся жизнь. – Я ему тогда сказал – На меня ты можешь положиться. Я никогда не расколюсь, но не из-за того, что смерти боюсь, а потому что держу слово. – Кирилл сразу смягчился и говорит – Ты не принимай это на свой счет. Случись, даже я расколюсь, есть люди которые меня достанут. Те, кто в законе, живут во всех концах России, до них никогда не доберутся, а они могут добраться до любого. И лучше уж пулю от ментов получить, чем попасть в лапы моим людям. – Тут я спросил Кирилла – Ты уверен, что сможешь справится с Калмыком? – Кирилл ответил – Уверен. Хлыст это будет делать. Это его работа. Он делает ее хорошо. – Я ему тогда сказал – Я не хочу, чтобы его убили. Мила пытается найти пути, чтобы устроиться нам в Норильске. Если это получится, может не понадобится ничего с ним делать. Он нас не найдет. – Кирилл сказал: Это хорошо. После того, как сделаем дело, неплохо на время исчезнуть из города, а еще лучше – навсегда. А если понадобится со мной связаться, я тебе скажу как.

Я ему говорю – Я от одной соседки слышал, что ты работаешь где-то в отделе снабжения. – Кирилл тут расхохотался. Он сказал – Я нигде не работаю. Я числюсь в одной конторе, а зарплату, что мне выплачивают, отдаю тем, у кого работаю. Да еще сверху приплачиваю. Я живу так, чтобы не вызывать подозрений. Если надо уехать из города – выписываю себе командировку, куда хочу. Иногда появляюсь на работе, на часок.

Тут раздался звонок и Кирилл впустил Хлыста в квартиру. Кирилл провел нас в комнату, усадил за большой стол и сразу же перешел к делу. Он положил на стол лист бумаги с какими-то схемами и стал объяснять.

– Это – схема улиц. Вы должны запомнить ее наизусть. Вот отсюда мы пойдем к человеку, который никогда ни в чем прямого участия не принимает. Его зовут Стриж. Он раздаст нам масхалаты, и от него мы пойдем на дело. Как закончим, пойдем к нему обратно, сдадим масхалаты и деньги. Все хранится у Стрижа, даже я не знаю, где он все прячет. Я вам сейчас покажу подробно, как мы пойдем к нему. Вот здесь, на этой улице, стоит большой дом. У Стрижа квартира номер двенадцать. Напротив, к северу от этого дома располагаются кварталы частных домов. Тут много проходных дворов, сам черт не разберется, если заранее не изучить все. Так вот, каждый пойдет через разные проходные дворы, сначала Андрей, потом Хлыст, потом я. Понятно? – Я заметил, что Кирилл объяснял это в основном мне. Хлыст почти не слушал, ему все это было давно знакомо. Кирилл дал мне карту, сказал, чтобы я ее как следует изучил, запомнил и сжег. Я так и сделал, и это мне потом пригодилось. А Кирилл продолжал давать инструкции.

– Мы должны к двенадцати часам быть у Стрижа. Масхалаты нужны, чтобы всем выглядеть одинаково, чтобы показания свидетелей, если случайно свидетели окажутся, будут противоречить друг другу. Хозяин хаты, куда мы после пойдем, иногда приходит домой во время обеденного перерыва, так что придем часам к двум, чтобы уж наверняка никого не встретить. Нужно избежать столкновений с людьми, в этом залог успеха. Нас будет только трое. Вы всегда должны выполнять мои распоряжения не думая и не споря. Можете возражать и оспаривать после того, как дело сделано. Но никогда – во время работы. Понятно?

Я кивнул, Хласт пробурчал что-то, а Кирилл продолжал:

– Деньги буду делить я. Дележа поровну не будет, заранее предупреждаю. Я дам столько, сколько посчитаю нужным, но никого не обижу. Вы должны учесть что мне многим надо платить. Тем, кто наводку дал, кто следил за человеком, кому-то нужно подогрев в тюрьму подкинуть – уйма расходов, иначе нельзя. Однако, не беспокойтесь: на всех хватит. Я мелочами не занимаюсь. Верно, Хлыст? – Хлыст весело улыбнулся и утвердительно кивнул.

Я отпросился на день с работы, и в ближайшую пятницу, как условились, направился к месту встречи. К дому Стрижа можно было подойти с центральной улицы, с переулка, или со стороны проходного двора, расположенного напротив подъезда. Кирилл должен был стоять в закутке проходного двора и наблюдать, нет ли чего подозрительного, но это было так, на всякий случай, ведь никто не мог знать о наших намерениях.

Я вошел во двор первым. Вокруг не было никого. Я поднялся на второй этаж и осторожно надавил на дверь квартиры номер двенадцать. Она была не заперта, как и было условлено, и открылась без шума, на хорошо смазанных шарнирах. Здесь я впервые увидел Стрижа. Никто никогда не подумал бы, что он принадлежит к банде воров. Ему было лет так двадцать восемь – тридцать, среднего роста, волосы светлые, прямые, одет скромно, и дружелюбный такой, улыбается, пригласил войти в комнату. У него была однокомнатная квартира, комната и кухня, места много для одного. Через две-три минуты зашел Хлыст, а потом и Кирилл появился. Стриж закрыл дверь на ключ, и принялся за работу. Он достал из кладовки три одинаковых темно-серых костюма, три пары одинаковых ботинок и рубах, и мы переоделись. Никто не разговаривал, каждый думал о своем. Стриж усадил нас на диван, достал три набора одинаковых париков, и стал их прилаживать на нас поочередно. Через несколько минут мы все трое выглядели одинаково: темные густые волосы с челкой на лбу, небольшие, аккуратные усы, и бородка, у нас в техникуме так выглядели некоторые преподаватели. В одинаковых костюмах и ботинках. Кирилл распорядился так: выходим в том же порядке, как и зашли, и раздельно направляемся к дому, где находится сейф. У каждого в руках будет портфель. Ведь у меня должен быть инструмент, который нужно пронести в портфеле. Остальные должны выглядеть так же. Кирилл должен был первым войти во двор, наблюдать за всем, что происходит, и руководить. Меня очень беспокоило, что Хлыст идет с нами. Но я верил Кириллу: он наверняка все продумал, а Хлыст мог понадобиться, если надо чего помочь.

Я вошел во двор, подошел к двери, вытащил инструмент, и быстро открыл дверь, хоть и заперта она была на два замка. Я вошел внутрь, в небольшую прихожую, и оттуда в просторную комнату. У окна стоял большой стол, перед ним – кресло, тоже большое, старой работы, с подушкой на сидении. Я не успел толком рассмотреть все. Вскоре появиля Хлыст, а за ним, почти сразу – Кирилл. Он был очень доволен.

– Ну вот, – говорит он, – сейчас остались пустяки. Найдем сейф, вскроем, и мотать. Давай, заглянем сначала в комнату слева.

Я зашел в эту комнату и сразу увидел сейф, он стоял в углу, у окна, примерно с метр высотой, но очень массивный, как видно, сделан из толстого металла. У меня уже перчатки были надеты, я в них входную дверь открывал. Я раскрыл было чемодан, как вдруг услышал шорох какой-то. Я вышел на шум и гляжу, у Кирилла и Хлыста глаза тревожные, они быстро встали по обе стороны двери, ведущей в другую боковую комнату. Я отчетливо услышал звук шагов, кто то медленно шаркал комнатными туфлями, а потом дверь раскрылась и в проеме показалась старая женщина, заспанная, патлатая, в халате. Она шагнула вперед, и прищурила глаза, пытаясь меня рассмотреть, а когда увидела, что перед ней незнакомый человек, вскрикнула и попыталась отступить обратно в комнату. Хлыст быстро поймал ее за руку подтолкнул ее к креслу. Женщина испугалась, стала бормотать – Кто вы? Что вы здесь делаете? Как вы сюда вошли? – Она села в кресло, ни жива, ни мертва от страха. Кирилл наклонился к ней и спросил – Как ты здесь оказалась? – Она говорит: Я только вчера приехала из Перьми, племянника навестить.

– Где ключи от сейфа? – спрашивает Кирилл. Старуха совсем испугалась, запричитала – ничего не знаю, откуда мне что знать? – Тут Хлыст к ней подошел и говорит – Дай ключ от сейфа, карга, а то повешу. – Старуха выпучила на него глаза, потом вдруг обмякла, откинулась назад, и смотрит на него неподвижно. Кирилл снял перчатку, потрогал у нее пульс на шее и говорит – Сдохла. Ну и дела. Давай, Андрей, принимайся быстрей за работу. Нужно мотать отсюда, как можно скорей.

Я принялся за работу, но дело у меня не клеилось, как назло. Я волновался, замок не поддавался, сталь у сейфа была надежная и я не мог его вскрыть так быстро, как предполагал. И вдруг мы услышали, что кто-то открывает входную дверь. Хлыст встал у входа, у него в руках был какой-то тяжелый предмет, завернутый в тряпку, я потом узнал, что это кусок лома. Кирилл все предусмотрел, даже не предвиденное. В комнату зашел мужчина и остановился, вздрогнув, когда увидел Кирилла. Хлыст ударил мужчину сзади по шее предметом, завернутым в тряпку. Мне кажется, что Хлыст убил его сразу, тот даже не вскрикнул, только звук какой-то из него выскочил, как будто ворона каркнула. Мужчина упал на пол, лицом вниз. Хлыст ударил его по шее сверху еще раз, а Кирилл наклонился и пощупал пульс. Потом выпрямился, и раздраженно так говорит – Андрей, поспешай. Видишь, какие дела? Второй труп. – Я ему говорю – Не клеится у меня работа в перчатках. Не могу поддеть пальцем, не чувствую рукой, где чего. – А он мне говорит – Сними перчатки, и работай. Мы протрем все тщательно. В любом случае, твоих отпечатков нет у ментов. – Я снял перчатки, и дело пошло бойчее. Вскоре я открыл сейф, там оказалось много денег, они лежали пачками, Кирилл их все сложил к себе в портфель, часть даже пришлось положить к Хлысту в портфель, потом взял тряпку на кухне, и протер наскоро весь сейф, пока я складывал инструмент. Он сказал – Назад пойдем так – Хлыст выйдет первым, и даст со двора мне знак выходить. Когда я выйду, Хлыст даст знак выходить тебе, Андрей. Когда ты уйдешь, Хлыст уйдет за тобой, последним. Ты, Андрей, пойди на автобусную остановку. Я поеду на трамвае. Ты, Хлыст, тоже поезжай на автобусе, только отдельно от Андрея. Встретимся у Стрижа, заходим, как всегда, по одному, старайтесь, чтоб никто не видел. Ну, пошел, Хлыст.

Хлыст вышел, мы приоткрыли входную дверь, чтобы его видеть, и по его знаку вышли один за другим. На меня никто не обратил внимание. Что тут особенного? Идет обыкновенный человек с портфелем, служащий какой-то, никому и в голову прийти не могло, что мы только что убили двух людей. Только в автобусе я, наконец, осознал, что произошло. Меня стало трясти от страха, сильно тошнило, я думал, меня вырвет, едва сдержался. Я тут понял, зачем Кириллу нужен был Хлыст: если все расчеты окажутся неправильными и придется убивать, Хлыст будет это делать, это его работа, ему все-равно отвечать за столько, что еще один или несколько трупов приговор не изменят.

Когда я пришел к Стрижу, все были уже в сборе. Кирилл и Хлыст добрались раньше меня каким то образом. Все были озабочены, уже без париков, я тоже снял бороду, усы и парик. Стриж хмурился, нервно курил, и считал деньги на столе. Кирилл позвал нас на кухню и достал из холодильника водку. Он сказал – Выпьем за успех. Менты никогда это не раскроют, поверьте мне, у них мозгов на это нет. А денег сейчас у нас будет достаточно, чтобы погулять. – Он протянул бутылку Хлысту, хлыст разлил водку по стаканам, и мы выпили. Но настроение не было хорошим даже у Хлыста. Мы закурили, потом еще немного выпили, все молча, а потом Стриж позвал Кирилла, они о чем-то пошептались, Кирилл пришел к нам и протянул мне и Хлысту по пакету.

– Это ваша доля – сказал он. – Предупреждаю: не кидайтесь тратить сразу. Лучше поезжайте куда-нибудь в другое место, на юг, в Сочи, Сухуми, Одессу, или на Рижское взморье, и там тратьте. А здесь – знайте меру, чтобы незаметно было. Ну, выходи по одному. Ты, Андрей, первый.

И я ушел. Придя домой, я раскрыл пакет. Там были деньги, много денег. Я пересчитал, оказалось восемь тысяч рублей. Мне таких денег не заработать и за несколько лет! Только радости никакой не было. Я не спал в эту ночь.

В понедельник утром я заметил в нашей лаборатории развернутую газету, оставленную на столе одним из наших сотрудников. Название статьи, напечатанное крупными черными буквами на мгновение ослепило меня: «Ограблены церковные деньги. Двое убито.» Я бегло прочитал статью и позвонил Кириллу.

– Ты же меня обманул, – сказал я, когда он поднял трубку. – Это были деньги не жулика, а церковные. Что ты наделал?

– Не горячись, – сказал Кирилл, пытаясь меня успокоить. – Сейчас уже ничего не исправить. У меня не было намерения кого-либо наглухо заделать, ты же знаешь. А башли – так это разницы никакой, чьи они были. Короче, давай отложим этот разговор до тех времен, когда все уляжется. Хочешь, я помогу тебе устроиться в Норильске? Я это проверну в течение месяца.

– Проверни, – согласился я. Что еще можно было сказать? Все было ясно и так.

Жизнь потекла, как обычно. Никто вокруг ничего не подозревал, и я успокоился, хотя на душе было препохабно, тошнило меня от воспоминаний, да и от всех этих дел. Я решил немного развлечься и повести Милу в ресторан, самый лучший в нашем городе. Я взял из денежной кучи около ста рублей, а остальные надежно припрятал. Во время обеденного перерыва я сказал Миле – Давай в выходные сходим в ресторан. Мы никуда с тобой не выходим, нужно немного развлечься. – Она с радостью согласилась. И вот в субботу я пришел к ней, она еще собиралась и прихорашивалась а смотрел, как она вертится перед зеркалом, подкрашивает губы и укладывает волосы. Ее родители удалились в комнату, чтобы не мешать нам, и стали смотреть телевизор. Мила внимательно и серьезно рассматривала себя в зеркало, а я наблюдал с улыбкой и терпеливо ждал. Она спросила меня – Ты чего улыбаешься, чудовище? – Я ей ответил – Ты для меня самая красивая на свете в любом виде. Так что напрасно стараешься.

Мы пришли в ресторан, когда там еще было много свободных мест. Нас усадили недалеко от входа, возле окна, очень уютное было место, и все вокруг было очень красиво. Я первый раз в жизни был в таком хорошем ресторане, да и где я мог взять на это деньги? Я хоть и зарабатывал неплохо, но такое позволить себе не мог. Миле тоже все здесь очень нравилось.

Нам принесли наш заказ, мы пили вино, ели, смеялись просто так, от радости, хоть ничего смешного вокруг не было. Так прошло больше часа.

Она мне сказала – Я все время о тебе думаю. На работе, когда я делаю чертежи, я иногда сижу, не в силах провести ни одной линии, и думаю о тебе. Иногда я просто вспоминаю, как мы проводим время, иногда мечтаю, как мы будем жить вместе, а иногда, просто стыдно сказать, такие бесстыжие мысли лезут в голову, ну, всякие такие с тобой… – Она тут отвернулась в сторону, засмущалась, кажется даже покраснела, и говорит – Не смотри на меня, наглое чудовище, а то я сейчас сгорю от стыда… – Вдруг ее лицо изменилось. Она повернулась ко мне бледная, с широко открытыми от ужаса глазами, не в силах произнести ни слова. Я быстро оглядел ресторан и понял все. Возле входа стоял Калмык с тремя приятелями, дожидаясь, когда официанты усадят их за стол. Большой шрам горел на его щеке. Он смотрел на меня не отрываясь, казалось, он хочет убить меня прямо здесь, при всех, на месте. Но он этого не сделал. Он стал о чем-то переговариваться со своими друзьями и бросать взгляды в нашу сторону. Мила вся поникла, не могла больше ничего ни есть, ни пить.

– Откуда у него такой страшный шрам? – спросила она.

– Наверное, доигрался, доблатовался, – ответил я ей. – Рано или поздно бандюга допрыгается, нарвется на такого, кто даст отпор.

– Пойдем отсюда, – попросила она, переходя на шепот. – Я боюсь за тебя. Я вся дрожу. Пойдем отсюда, Андрюшенька, я очень тебя прошу. Ты для меня дороже всего на свете, дороже моей собственной жизни. Пойдем отсюда. Ничего я здесь не хочу. – Я ей сказал – Хорошо, сейчас пойдем. Подожди только минутку, мне нужно кое-куда сходить. Я сейчас вернусь. – Как только я поднялся, один из компании Калмыка встал и пошел к выходу. Прямо за дверьми, между раздевалкой и входом в ресторан, находилась телефонная будка. Я зашел туда и набрал номер Кирилла. Человек Калмыка стал вертеться возле раздевалки, он и не скрывал, что следит за мной. Кирилл поднял трубку, и я объяснил ему, в чем дело.

– Мы тут с Милой в ресторане, – говорю я – и, как назло, Калмык со своей шоблой зашел. Их тут четверо. Следят за мной, один даже сейчас напротив телефонной будки глаза мозолит. На сей раз мне от них не уйти.

Кирилл спросил – В каком ресторане?

Я сказал, в каком. Кирилл помедлил секунду, и говорит – Побудь еще там около часа, пока окончательно стемнеет. А потом выходи. Если какая катавасия заварится – постарайся уйти, пока Калмык и его люди будут заняты.

– А ты уверен, – я его спрашиваю – что сможешь мне помочь? – Тут Кирилл помедлил с ответом немного, а потом заговорил таким голосом, что у меня мурашки по спине побежали.

– Запомни, Андрей, что я тебе скажу, до конца дней своих. Я – вор в законе. Никто мне крылья не подрезал. Я своих людей выручаю, что бы это не стоило. Таков воровской закон, ты должен его теперь знать. Сиди спокойно, а когда все заварится, постарайся бежать, не вмешивайся, без тебя все сделают. – Тут я еще больше испугался и говорю – Мне не хочется, чтобы его убили. – А Кирилл говорит – И мне не хочется этого баклана убивать. Тем более сейчас. Мы постараемся сделать все чисто, если это будет возможно. Будь готов к тому, что они заранее расплатятся за ресторан, чтобы поспеть за тобой. А в ресторане они тебя не тронут.

Я вернулся к Миле и стал с ней болтать, как ни в чем не бывало. Мила то и дело напоминала мне, что пора идти, слушала рассеяно, озиралась по сторонам. Я еще попросил водки, чтобы взбодрить себя, а когда окончательно стемнело, положил на стол деньги по счету и сказал Миле – Ну, теперь пора.

Я ничуть не удивился, когда увидел, что Калмык со своими людьми тоже встает. Мы с Милой вышли из ресторана и быстро зашагали в сторону трамвайной остановки. Слева от нас был небольшой парк, отгороженный от тротуара полосой подстриженных кустов, в рост человека. Я заметил за этой полосой двоих, они шли в одну сторону с нами, не отставая. Сзади послышался топот быстрых шагов. Я обернулся и увидел, что банда Калмыка нас догоняет. Калмык был впереди. Он подбежал ко мне в тот момент, когда из-за кустов выскочил человек, рот и нос которого были прикрыты шарфом, а на голове была низко посаженная кепка. Это был Хлыст. За ним появилась другая фигура, точно так же одетая. С Калмыком были не те люди, которые присутствовали при первой драке. Они не обратили особого внимания на Хлыста. Калмык подоспел ко мне первым и ударил меня кастетом по голове. Я успел увернуться, и потому удар получился слабый, иначе он бы мне раскроил череп. Хлыст во-время подоспел и ударил Калмыка бритвой по левой щеке, для симметрии. Сцена повторилась, как в первый раз. Калмык заорал, свалился на землю от удара, я схватил Милу за руку и мы побежали к трамвайной остановке. Я оглянулся и успел заметить, что Хлыст стоит шагах в трех от банда Калмыка, и никто к нему не решается приблизиться. А рядом с Хлыстом стоял другой, и в полусогнутой руке он держал пистолет, направленный в сторону банды. С такими, как Хлыст, им было не тягаться.

Мы с Милой заскочили в первый попавшийся трамвай. Мила теряла сознание от страха. Она задавала мне вопрос за вопросом – Что это за люди, что стали драться с Калмыком, что они ему сделали, и все прочее. Я ей ответил, что понятия не имею, это, наверное, бандиты сводят счеты друг с другом. Она сказала, что не хочет со мной сегодня расставаться и останется ночевать у меня. Мы так и сделали: провели ночь вместе, и опять у нас был праздник, омраченный, правда, этими неприятными событиями, но все равно праздник. А на следующий день, после работы, меня арестовали прямо у проходной и повезли к следователю.

Следователь был молодой парень, примерно моих лет, очень настырный. Он весь прямо кипел энергией. Он стал расспрашивать меня, кто был человек, который изуродовал Калмыка. На заявление Милы они не отреагировали, а вот тут они вдруг зачесались. Кто-то по настоящему опасный появился, да еще с пистолетом, это уже становилось интересно.

Я все пожимал плечами, говорил, что понятия не имею, как это произошло. Следователь орал на меня – Не крути мне яйца, мудак. Я тебя в тюрьме сгною. – Прав был, наверное, Кирилл – кто туда идет, в менты? Я был уверен, что он покричит, и отпустит меня. Ведь доказать было ничего невозможно. Я был очень удивлен, когда меня обыскали, забрали ремень и всякую чепуху, и посадили в КПЗ. Меня вызывали на допрос два дня подряд, а потом предъявили обвинение в укрывательстве, за что мне грозило самое большое три года. Я просто заболел от горя. Если меня посадят, решил я, то Милы мне больше не видать. Однако, пока еще не все было потеряно. Одно дело – предъявить обвинение, а другое – осудить. Может быть, судьи потребуют основательных доказательств?

Через два дня меня увезли из КПЗ в тюрьму, и надежды мои стали таять с каждым днем. Меня поместили в камеру, где было человек двадцать, целый день был там шум и гам, но я ведь знал, как с такой рванью ладить, у меня детство и юность прошли на помойке, а комфортом я никогда не был избалован. Следователь очень горячился, два раза даже не сдержался и ударил меня по лицу, но я все гнул свою линию, что не знаю никого, кто посадил шрамы Калмыку.

Так прошло месяца два, и вдруг как то утром открывается дверь камеры и выкрикивают мою фамилию. Я отозвался, и охранник мне приказывает – Возьми вещи и на выход. – Я очень обрадовался. У меня сразу мелькнула мысль, что следователь никаких улик против меня не нашел и меня сейчас отпустят. Я вмиг собрал свои пожитки. Охранник долго вел меня по коридорам, потом завел в отсек, где было очень тихо, что для тюрьмы необычно, остановился перед одной из камер, открыл дверь и скомандовал – Заходи. – Я очень удивился. Камера было маленькая, с одной койкой, похожая на ту, в которой сейчас сижу, только окно было без козырька. Меня втолкнули внутрь вонючей каменной коробки и дверь за мной закрылась. Наступила тишина и только мысли шумели в моей голове. В одиночку меня могли перевести только по одной причине – Нашлись какие-то дополнительные материалы, касающиеся ограбления и убийства. Наверное, поймали кого-то из тех, кто участвовал в подготовке всего дела, те испугались вышки и заложили Кирилла. Сейчас ниточка потянется, меня отправят на пятнадцать лет в лагеря.

– Что-ж, – подумал я, – мне уже все равно. Милы мне и так не видать. Не стала ведь бы она ждать меня даже три года, которые мне сулили за отказ от дачи показаний. Ей бы родители не позволили связать свою судьбу с тем, кто сидит в тюрьме, я, по крайней мере, так это понимал. А тут уж и подавно: уголовник, грабитель, да еще принимал участие в убийстве. Я лег на койку, обхватил голову руками, и долго так лежал. Мне не хотелось жить. Мне не нужна было жизнь без Милы. Даже если бы сейчас каким-то чудом мне отменили расстрел, я бы не обрадовался. Мне не нужна жизнь без Милы.

Так, в этой могильной тишине, прошло недели две. Наконец, меня вызвали на допрос. Меня принял уже другой следователь. Он был наполовину седой, хотя лет так сорока пяти, не больше, а лицо у него было приветливое, когда он меня встретил. Он стоял, когда я вошел, невысокий такой, худощавый, однако наверно в хорошей спортивной форме, по лицу было видно, что у него хорошее здоровье. Я вдруг обнаружил, что за время пребывания в тюрьме у меня наблюдательность обострилась. А он, этот новый следователь, предложил мне сесть, потом сел напротив и говорит – Меня зовут Анатолий Павлович. Я следователь по особо важным делам. Он помолчал, дал мне возможность это переварить, а потом продолжал. – Вам предъявляется обвинение в ограблении и убийстве. Вы ограбили семью, которая собирала деньги на новую церковь. И убили двух человек.

Я уставился на следователя и молчал. Хоть я и ожидал нечто подобное, а все равно почувствовал, что у меня ноги отнимаются от страха. – Что же вы молчите, Андрей? – он спросил. – Вас, как я погляжу, ничуть не удивляет обвинение. – Нет, не удивляет – я ему ответил. – Меня не удивило бы, если бы вы обвинили меня в убийстве папы римского. Вам ведь нужно все на кого-то свалить. Вот и выбрали меня. – Следователь улыбнулся и говорит – Насчет папы римского ты загнул, Андрей. Он еще живой. Вот, когда его убьют, тогда и будем говорить. А доказательства у нас есть прямые. Мы сверили отпечатки пальцев, которые были найдены на месте преступления, на сейфе, с теми, что взяли у тебя в тюрьме. Они совпадают. Так что тебе в церковной иерархии придется ограничиться убийством людей, собиравших деньги на церковь. До папы римского тебе не добраться, даже если ты твердо решил специализироваться на церкви.

Он был с юмором, этот следователь по особо важным делам. Он говорил спокойно, как будто никуда не торопился, и как будто ему нравится вести со мной дружескую беседу. Он немного помолчал, а потом сказал – Так расскажи, Андрей, как было дело? Как готовилось преступление? Кто твои сообщники? – Вот тут он сделал ошибку. Я понял, что ничего у них, кроме совпадения отпечатков моих пальцев, нет. Я улыбнулся ему и отвернулся в окно. Я стал смотреть на часового на вышке: хоть и скучно ему весь день стоять там одному, а все веселее, чем мне. А следователь продолжал увещевать – Ты ведь понимаешь, что если ты не расскажешь, кто твои сообщники, тебе грозит расстрел. А тебе ведь еще двадцать пять. Хочешь, чтобы твоя жизнь так рано оборвалась? – Я ему ответил – А мне плевать. Можете обвинять меня в чем хотите. Если вы считаете, что это я убил, значит, туда мне и дорога. – Следователь встал и зашагал по кабинету, не спеша, как я шагал по камере. Потом остановился передо мной и говорит – Уж не считаешь ли ты меня за дурака? Думаешь, меня просто так назначили следователем по особо важным делам? Я отлично понимаю, что не ты совершил убийство. Не мог ты это сделать. Нам все известно о тебе. Трудно даже поверить, что ты мог пойти даже на мелкое преступление. Я еще могу допустить, что ты мог согласиться вскрыть сейф. Любовь тут, деньги текут как вода. Из-за любви многие теряют головы и идут на преступление, чтобы добыть денег. Сколько я таких видел в своей практике! Но вот, чтобы ты пошел сознательно на убийство – в это я никогда не поверю. И не пытайся меня в этом убедить. Это делал кто-то другой. Кто же? – А я все молчал. Тут он спрашивает – Кто это полоснул Калмыка бритвой?

– Я ему ответил – Откуда мне знать? Бандюги дерутся, что тут удивительного? Я то тут причем?

А следователь стоит на своем – Причем, причем. При всем этом. Вот, такой, что полоснул Калмыка, и мог убить. Ты его знаешь. Мы все про эти дела твои с Калмыком знаем. И заявление от Милы есть на Калмыка, что он к ней пристает и тебе угрожает, и тот факт, что первый шрам Калмык получил около твоего дома, когда они дожидались тебя. А второй шрам он получил, когда вы столкнулись с ним возле ресторана. Не слишком ли много совпадений? – Мы помолчали немного, и я ему сказал – Вот, вы все время задаете мне вопросы. Можно я вам задам несколько вопросов? Вы мне ответите? – Следователь сказал – Задавай.

– Нет, – говорю я ему, – я не задам, пока вы мне не пообещаете, что ответите на мои вопросы. Если нет, то видите обратно в камеру. Я не буду с вами разговаривать. – Он очень удивился моей наглости и говорит – Спрашивай. Я не знаю, смогу ли ответить на твои вопросы. Но если смогу – отвечу.

– Скажите, – спросил я, – вы посадили Калмыка в тюрьму?

– За что? – удивился следователь.

– За то, что мне угрожал. За то, что к Миле приставал.

– Это еще не основание для ареста, – сказал следователь. – Он не совершил никакого преступления. С ним серьезно поговорили, и он обещал прекратить. Вот, напиши на него заявление, мы расследуем, и примем меры.

– А как я буду знать, какие меры вы примете? – я спросил. – Кто мне и как сообщит?

– Ты не уклоняйся от главного, – сказал следователь. Я чувствовал, что в нем закипает раздражение. Он не ожидал, что человек, которому грозит расстрел, может себя так спокойно держать.

– Мы сделаем, что посчитаем нужным. Хочешь, напиши на Калмыка жалобу, мы разберемся. А сейчас я жду от тебя признания и показаний. Я хочу сохранить тебе жизнь. Зачем тебе отвечать за преступление, которое ты не совершал? – Я уставился в окно и смотрел, как часовой мается на вышке. Следователь снова сел напротив меня и терпеливо ждал. Я отвел взгляд от часового, посмотрел на следователя и сказал – Вот вы, Анатолий Павлович, сказали, что дурака на такой пост, как следователь по особо важным делам, не поставят. Я вижу, что это так и есть. Но почему же вы считаете, что все, кроме вас, дураки? Почему я, по вашему, не имею права иметь мозги? Ведь это дается от рождения, а не по справке милиции. – Тут следователь преобразился. Он вскочил, лицо его стало такое злое, он заорал на меня, сказал, что таких умников он видал, что они или в лагерях, или в земле гниют. Я выслушал все это, а потом, когда он замолчал, я ему сказал – Вам не следует так волноваться, Анатолий Павлович. У меня был начальник, который, вот так как вы, волновался на работе. У него был разрыв сердца, и он умер. Сейчас он в земле гниет. Кому от этого хорошо?

Тут следователь снова заорал, потом вскочил и сказал – Посиди в одиночке, и подумай. Может, поумнеешь. Надумаешь, – сообщи. А не надумаешь, – готовься к расстрелу, если мозгов нет. Милиция, как ты говоришь, справки на мозги не выдает. – Он вышел, через минуту в комнату зашел охранник и увел меня в камеру.

Тюрьма, батюшка – это пытка временем. Все здесь можно перенести, а уж такому, как я, которого жизнь не баловала – ничего не стоит. У меня никогда не было хороших условий, мне это хоть бы что. Нет хорошей еды, мягкой постели, или еще чего там? Плевать. Грубость кругом? Я на ней вырос. А вот время, когда ничего не делаешь, это пытка. Я, чтобы занять себя, стал вспоминать всякие мелочи из своей жизни, или придумывать пути, как выбраться отсюда. Я также думал: мог ли бы я избежать всего этого? Получалось, что не мог, не видел я другого выбора. Стало быть, это моя судьба. А если бы я раскололся, люди Кирилла меня нашли бы под землей. Да и не хотел я жить без Милы, зачем мне это? Я стал придумывать какие-то сумасшедшие планы, я и не предполагал, что кое-что может впоследствии осуществиться.

Я начал понимать, что думает и делает следователь. Он, конечно, уже навел обо мне справки на работе и там ему сказали обо мне только хорошее. Я ведь работал в лаборатории и делал очень сложные детали или ремонтные работы. Никто не мог делать того, что делал я. Я не пил, не водился с уголовниками, учился вечерами, как же такой может ограбить или убить? Следователь все обо мне знает. Он отлично понимает, что убийца – не я, кто-то другой. Ведь как-никак это был следователь по особо важным делам, что-то он ведь должен понимать. Для него так же ясно, что организовать такой грабеж – это дело большой группы, гораздо больше той, которая совершила. Слишком много нужно было узнать и подготовить. Должно было быть подключено много людей, чтобы проследить, подготовить все и после замести следы. Что толку ментам свалить все на меня и расстрелять? Основные заправилы все равно будут на свободе и продолжать свои дела. Следователь догадался, что тот, который дважды ранил Калмыка опасной бритвой, и был убийцей. Именно такой мог убить, а не я. Следователь, очевидно, был уверен, что ключ к разгадке где-то близко, он лежит у меня, других источников пока нет, и если они не появятся, эти сведения можно будет получить только от меня, а если нет, то придется упустить всю страшную банду. Если же меня пустить в расход, как козла отпущения, то дела этой банды могут всплыть когда-нибудь, может быть даже раскроют и это преступление, и тогда тем, кто все свалил на меня, не поздоровится.

Они то думали, что у меня не выдержат нервы и я попрошусь на допрос рассказать все. А я знал, что смерти мне не миновать в конце концов, и потому никуда не торопился. Через несколько месяцев меня снова вызвали на допрос, а там я понял, что ничего у следствия нет. Мне опять грозили расстрелом, или что забьют до смерти, или обещали, если расколюсь, дадут небольшой срок, а потом устроят где-нибудь на работу, где меня никогда не найдут мои сообщники. Много чего обещали.

Как то раз, примерно в одиннадцать часов утра, я услышал лязг замков. Я подумал, что меня поведут на очередной допрос. Как же я удивился, когда увидел, что меня привели в комнату свиданий! Там сидела Мила. Она вся засветилась радостью, когда увидела меня. Нас усадили на противоположных сторонах большого стола, между нами сел мент. Я сразу сообразил, почему они устроили мне такой приятный сюрприз. Они надеялись, что Мила на меня повлияет и я начну колоться. Мы сначала говорили о разных мелочах, но она очень скоро стала грустной, вдруг поникла вся, я заметил, что она много плакала до нашей встречи, веки были красные, но не было слез. А потом она заговорила на ту тему, к которой ее подготовили.

– Я не могу поверить, – сказала она, – что ты мог совершить преступление. И подавно не могу поверить, что ты мог кого-нибудь убить, в особенности из-за денег. Признайся во всем, Андрюша. Я тебя буду ждать, сколько надо.

Что я ей мог на это ответить? Что мне все-равно не жить? Что я не хочу, чтобы она меня столько ждала, если бы даже это было возможно? Что лучше ей забыть меня и устраивать свою жизнь? Я все кивал головой, смотрел в ее печальные глаза, а потом подпер подбородок двумя руками и едва заметно провел двумя указательными пальцами вдоль щек. Она поняла мой вопрос – Пристает ли к ней по прежнему Калмык, у которого теперь два шрама. – Она едва заметно утвердительно кивнула и сказала – Совсем житья не стало.

Я больше не мог находиться в комнате свиданий. Я встал и сказал менту, сидевшему между нами – Уведите меня в камеру. – Мила опустила голову, она выглядела беспомощной и несчастной, наверное плакала, когда я ушел. Такой я ее видел последний раз в своей жизни.

Прошло несколько дней после этого тяжелого свидания. Я попросил передать следователю, что мне нужно сообщить ему что-то важное. Через несколько часов меня повели на допрос, и это был хороший признак. Следствие, как я понимал, не могло сдвинуться с мертвой точки. Очевидно, не было никаких дополнительных улик, а время шло, уже больше года длилось это следствия.

Следователь принял меня с серьезной и торжественной миной на лице, предвкушая полный успех. Он гостеприимно усадил меня на жесткий стул, сел напротив и торжественно заговорил.

– Ты сделал правильное решение, – сказал он. – Честно все расскажешь, – легче на душе будет. Чистосердечное признание, к тому же, значительно смягчит тебе наказание… – Я тут его перебил довольно грубо, мне не нужно было искать сочувствия и доброты у него. Какая может быть доброта у следователя? В той игре, которую я задумал, у меня не было друзей и помощников. У меня были только враги. Все, что я мог противопоставить им, это мою злобу, и может быть, мои мозги. Я уже упоминал, что я привык делать любое дело обстоятельно и хорошо. У меня было достаточно времени, чтобы продумать все мельчайшие детали моего последнего дела на земле.

Я ему сказал – До признания еще далеко. Вы сначала сделайте мне услугу, о которой я сейчас попрошу, а потом я вам чистосердечно во всем признаюсь. – Следователь очень удивился и гневно посмотрел на меня. Он снова заговорил о том, как чистосердечное признание смягчит мою вину и спасет мне жизнь, но я его опять перебил.

– Вот вы говорили, – напомнил я ему, – что дурака не поставят на на должность следователя по особо важным делам. Зачем же вы мне говорите такую чушь? Если вы намерены разыгрывать дурака из себя и меня, то лучше уж я пойду обратно в камеру. Мне нечего вам сказать.

Тут следователь откинулся на спинку стула и уставился на меня, ни слова не говоря. Когда он наконец убедился, что мне плевать на его грозный взгляд, он сказал тихо – Что это за услугу ты просишь?

– Очень все просто, – сказал я. – Отпустите меня на полдня из тюрьмы. Я вернусь и все, что знаю, расскажу.

Следователь окаменел от изумления. Он выпучил глаза на меня, не в силах поверить своим ушам, а потом вскочил, заорал, опять грозился, что мне дадут расстрел, и вдруг, как будто какой-то выключатель у него внутри сработал. Он внезапно смолк, снова сел напротив и заговорил спокойно.

– Это же безумная идея. Никто на это не пойдет. Да и зачем это тебе? На полдня! Что ты хочешь сделать? – Я ему ответил – Я хочу увидеться с Милой. И еще кое-чего мне нужно сделать. Это все личное. Если вы намерены меня уговаривать, или предлагать устроить с Милой свидание в тюрьме, то это напрасная трата времени для вас. Хотите – соглашайтесь, а стращать меня бесполезно. Я думал, вы это давно поняли, а вы все на что-то надеетесь. Неужели вы не видите, что мне все равно? – Он помолчал немного а потом медленно проговорил – Ты представляешь, в какое положение ты можешь меня поставить, если я соглашусь? Вдруг тебя кто-нибудь увидит и узнает? – Я ничего не ответил, а он молча смотрел на меня, недоверчиво и с ненавистью. Я с интересом наблюдал за ним. Когда подолгу не видишь людей, приобретаешь способность читать их мысли, даже у таких, как следователь. Я понял, что он что-то продумывает, и почувствовал теплый прилив в груди. Мне это и нужно было. Если бы следователь был круглый дурак, он сразу же бы отбросил эту мысль. Но тогда надежда бы у него оставалась только на то, что меня можно будет запугать и расколоть. Этот же понимал, что все пути исчерпаны, и если отбросить мое предложение, то с делом пора кончать, а это – полный провал. Я про себя ему кричал – «Думай, думай»! Следователь поднялся и сказал: «Ты сумасшедший. Отправляйся в камеру и подумай о своей судьбе.» – Но я услышал в его ответе другое. – «Мы подумаем. Может, что-нибудь из этого выйдет».

– Я подумаю, – согласился я. – И вы подумайте. Что может произойти самое худшее? Что я сбегу? Объявите всесоюзный розыск и меня живо поймают. Замету следы? У вас и без того ничего нет. А если надумаете, так отпустите меня в субботу утром. Только так я смогу наверняка увидеть Милу. – Следователь ничего не ответил, вышел из кабинета и вскоре охранник увел меня обратно в камеру.

Когда дверь за мной закрылась, я лег на кровать, закрыл глаза и стал прокручивать все возможные варианты, которые могли прийти в голову следователю. Что, по его представлению, можно было ожидать от такого как я? Предположить, что я совершу еще какое-либо преступление, было нелепо. Деньги мне, в моем положении, были не нужны. Предположить, что я сбегу? Тоже маловероятно. Наверняка за мной будет слежка, и пошлют на это дело самых опытных людей. Даже если я оторвусь от них, то далеко не убегу. Попытаюсь замести следы? Так я их скорее наведу на след, чем запутаю. Кто-нибудь меня увидит? С этим они легко справятся. Никто по этому поводу поднять шум не сможет. Все сводилось к тому, что риск невелик, почти никакой, а возможная награда – раскрытое тяжкое преступление, пойманная серьезная банда, найденные деньги, или то, что от них осталось.

Через несколько дней меня привели в кабинет, где сидел человек в штатском. Он представился – Я– начальник тюрьмы. Мы выпустим тебя на пол дня, как ты просил, в ближайшую субботу. Я вывезу тебя из тюрьмы, дам тебе мой телефон. Когда будешь возвращаться – позвони из телефонной будки от продуктового магазина, что в трех кварталах от тюрьмы. Я тебе покажу, где что, на карте. И не вздумай шутить! Если попытаешься сбежать, тебя пристрелят при попытке к бегству. Понял?

Я кивнул. Конечно же, я все понял. У меня сердце колотилось, как будто я пробежал десять километров. Сейчас мой план во многом зависел от удачи.

И вот, ранним утром бабьего лета, я переоделся в ту одежду, в которой меня арестовали, одел чью-то старую кепку со склада, чтобы прикрыть стриженную голову, и в сопровождении начальника выехал на гражданской машине из тюрьмы. Меня высадили возле трамвайной остановки, я стоял там один, дожидаясь трамвая, и не верил, что все это происходит наяву. Трамвай подошел, я запрыгнул внутрь, проехал несколько остановок, вышел, чтобы купить сигарет на те деньги, которые мне возвратили. Я обнаружил, что только двое за мной следят. Им помогает машина, которая может их подвести быстро туда, куда надо. Я купил себе хорошие сигареты, после чего денег почти не осталось, разве что заплатить несколько раз за трамвай.

С этого момента я стал очень собран и внимателен. Времени любоваться красивой осенью и свободой у меня не было. Я подъехал на трамвае как можно ближе к частным домам, за которыми жил Стриж. Недалеко от проходного двора я оглянулся. За мной не было никого. В этот ранний час на улицах почти не было людей; я бы быстро обнаружил тех, что за мной следят. Но на меня послали лучших людей, они умели прятаться и быть невидимыми. Они, конечно, хорошо подготовились, но и я тоже хорошо подготовился. Я резко нырнул в ворота одного из проходных дворов, пробежал по очень хорошо знакомому лабиринту, бегом пересек пустырь и забежал в подъезд.

– Они не успели, – решил я. – «До скорой встречи», – я им мысленно сказал, забежал на второй этаж и позвонил долгим звонком, чтобы Стриж, если он дома, понял, что что-то важное произошло. Мне повезло и на этот раз. Стриж поспешно открыл дверь. Он был сонный, в пижаме, еще, видать, спал. Увидев меня он вздрогнул, испугался так, что не смог даже сдвинуться с места, он глазам своим не верил. Я оттолкнул его, зашел в квартиру и запер дверь. Он на меня зашипел – Ты что, с ума сошел? Ты из тюрьмы что-ли бежал? Ты нас всех, падла, под монастырь подведешь!

Стриж сейчас не был такой, каким я его видел прежде. Он выглядел как очень перепуганный бандюга. Но и я уже был не тот. Я ему говорю – Ты лучше делай то, что я тебе скажу. Это единственное, что тебя может спасти. Не будешь делать – я тебя здесь прикончу. И не вздумай испытать судьбу. Я когда шел сюда, ко всему готовился, и все продумал. А ты – нет. Так что не перечь, если жить хочешь. – Он понял, что выхода нет, и спрашивает – Чего тебе надо? – Я ему говорю – Надень на меня тот же масхалат, что и тогда, или что-то похожее. Дай какой-нибудь костюм, сумку какую-нибудь, и немного денег, рублей пять, на всякий случай. Поторопись. Дай мне конверт с маркой, и лист бумаги.

И Стриж поторопился. Я сложил свое тряпье в сумку, надел костюм, а потом увидел, что ботинки не сменил, да не стал с этим возиться. Я написал короткую записку Миле, и пошел на кухню. Стриж так разволновался, что забежал в уборную, а я в это время выдвинул ящик, взял большой столовый нож, который показался мне надежным, засунул его за пояс, взял какую-то кухонную тряпку и подождал, пока Стриж выйдет из уборной. Когда он вышел, я ему сказал – Ты учти, Стриж, что я не расколюсь, что бы не было. Не дай себя поймать на понт, в случае чего. Понял? Если вас когда нибудь поймают, то не из-за меня. – Я подошел к двери и прислушался. Сверху послышались голоса, несколько человек спускались вниз, это мне и нужно было. Как только они прошли наш этаж, я тихо вышел, догнал их внизу и пошел вместе с ними. Это были три мужика, лет под сорок, они считали деньги, чтобы купить бутылку водки. Я их спросил – А где, мужики, поблизости можно пива купить? – Мы вышли на улицу, как будто одна группа знакомых людей. Через двор суетливо пробежали двое, явно это были менты которые меня потеряли, но на нас они почти не обратили внимание, ведь тот, кого они искали не походил ни на одного из этой группы. Мужики, конечно, стали охотно мне объяснять, где можно пиво купить, приглашали с ними выпить, но как только мы скрылись от ментов, я от них отбоярился и ушел. У почтамта я бросил конверт в почтовый ящик и направился к дому, где жил Калмык. Как хорошо у меня стало на душе! Я шел, как свободный человек, как будто иду совсем в другом мире, как человек-невидимка, я читал такую книгу в детстве. Я даже увидел двоих людей с завода, но они меня не узнали. Сейчас все зависело от удачи. Я подошел к дому Калмыка, когда было около одиннадцати часов. Я стал бродить вокруг, стараясь не привлекать к себе внимания, и в то же время не выпускал из вида его подъезд. Я знал, что рано или поздно он выйдет и пойдет покупать водку, чтобы опохмелиться. И он вышел. Он был не один: как обычно, его сопровождали двое, он, наверное, пил с ними вчера. У них было хорошее настроение. Я шел за ними, надеясь найти момент, когда эти двое не будут очень близко от него. Они зашли в магазин, а я стал бродить поблизости. Я решил пришить его, когда он выйдет из магазина, а там – мне все равно, что со мной будет. Я остановился возле нищего, чтобы время скоротать, я чувствовал, что сейчас он выйдет. Я дал нищему пять рублей – зачем они были мне? Попросил за меня помолится. В магазине были большие стекла, ну, витрина, и я увидел, что Калмык идет к выходу с двумя бутылками водки. Я хотел, чтобы он перед смертью меня увидел. Чтобы знал в последнюю минуту, кто его послал на небеса. Чтобы знал, что не все ему сходит с рук. Мне еще раз повезло: те двое задержались зачем-то в магазине. Когда Калмык вышел, я снял парики и подошел к нему. Он вытаращил на меня глаза, как сумасшедший. Он, наверное, подумал, что ему с похмелюги это мерещится. Ведь он же знал, что я в тюрьме, не мог же я появится перед ним в субботу, когда он покупает водку, чтобы опохмелиться? – А я ему говорю – Узнал меня? Это я, Калмык, это тебе не мерещиться. Получай, что тебе положено. – Тут он дернулся, я думаю, что он так и не понял, что это я, да инстинкт какой-то сработал, но я не для того пришел сюда, чтобы дать ему уйти. Рукоятка ножа была замотана в тряпку, я вытащил его из-за ремня и всадил ему, как меня Хлыст учил. Я сразу понял, что попал. Так кричит только тот, кому больше не жить. Я ему всадил потом нож в грудь и там и оставил – не брать же его с собой. Тряпку же я взял, ее нужно было потом выбросить. За мной никто не пошел, а когда я завернул за угол, то быстро одел парик и приклеил усы и бороду. Дружки Калмыка пробежали мимо, на меня внимания не обратили. Город я знал хорошо: я пришел к большой помойке, переоделся за ней в свое тряпье, сложил костюм, парики и тряпку в сумку и бросил все в помойку. Теперь можно было идти в тюрьму. Я подъехал на трамвае как можно ближе к тюрьме и позвонил. А там уже били копытами: меня потеряли, а это дело не шуточное, потерять того, кому грозит вышка.

Меня били после этого крепко. Я им пригрозил, что все расскажу на суде: как они меня из тюрьмы выпустили, как я Калмыка убил, как меня бьют. И мой следователь по особо опасным делам заспешил. Дело по убийству Калмыка, которое против меня возбудили, вскоре прекратили за неимением доказательств и еще потому, что у меня было неоспоримое алиби: я сидел в это время в тюрьме. Мне предъявили обвинение в убийстве двоих людей, вооруженном ограблении и массе отягчающих обстоятельств, в особенности отказ помогать в расследовании. Я многое рассказал, взяв вину на себя: рассказал, как я бросил старуху в кресло, как она умерла от страха, как я убил хозяина дома, завернув кусок лома в тряпку. На многие вопросы я отказался отвечать. Суд был при закрытых дверях. Мне, конечно, дали вышку. Ну, вот и все про меня, не хочу больше ничего рассказывать. Я очень устал. Есть у меня к вам одна маленькая просьба, батюшка. Можно вас попросить? Так, пустяк.

– Попроси, – сказал я. – Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Позвоните Миле, после того, как меня расстреляют. Скажите, что я попросил ее передать вам кое-что. Вам это может быть интересно.

Я согласился, и он дал мне ее телефон. Вдруг он спросил – Вы верите, батюшка, что есть другой мир?

– Верю, – сказал я.

– Может такое быть, что я с Милой встречусь там где-нибудь? – снова спросил он. Я отвернулся и сказал – Не знаю.

Андрей лег на кровать, вытянулся и закрыл глаза. Он и в самом деле сильно устал. Я постучал в дверь и охранник выпустил меня.

* * *

Я покинул тюрьму с камнем на сердце. Я дал слово не разглашать ничего из того, что он мне сказал, хоть исповедью это и не назовешь. Но тогда я молчаливо посылал его на смерть. Не он же убил тех, кто собирал деньги на церковь! Но у меня не было другого выбора. Я сдержал слово, и когда прочел в газете об исполнении приговора, позвонил Миле на работу и сказал, что беседовал с Андреем в камере, когда он был еще жив. Я ей также сообщил, что Андрей попросил ее кое-что мне передать. – Не смогли бы вы прийти к нам в церковь? – спросил я ее. Она согласилась, пришла в воскресенье, очень печальная, а на голове – траурный платок. Она передала мне небольшой тугой сверток бумаги.

– Что там? – спросил я ее. Она пожала плечами и тихо сказала – Андрей как то раз передал мне этот пакет, и попросил спрятать надежно. Потом я вдруг получаю от него письмо, когда он был в тюрьме, чтобы я этот пакет отдала тому, кто от его имени этот пакет попросит. Вот, я и отдаю, уж вам то я доверяю.

– Если у вас когда-нибудь родится ребенок, – сказал я ей, – принесите его ко мне на крестины. Я вас очень прошу. – Она согласилась. А когда она ушла, я разорвал пакет. Там были деньги. Я их пересчитал – почти восемь тысяч, всего около сотни не хватило. Что было делать? Нести в милицию? Чтобы потом потянулась цепь расспросов, новое следствие, где церковь замешана? И я оставил эти деньги для церкви. Ведь это так Андрей распорядился, и я должен был выполнить его последнюю просьбу. Это были деньги наших прихожан, в церкви они и остались.

Я часто спрашивал себя: что было сделать правильнее? Сдержать слово, как сделал я? И послать человека, невиновного в убийстве во время ограбления, на смерть, и оставить подлинных убийц на свободе? Или нарушить слово и все устои морали, и рассказать следствию правду? Тяжелая это ноша – послать человека на смерть, когда спасти его было так просто.

* * *

На этом рукопись заканчивалась. Я отложил ее в сторону, но уснуть не мог. Какие-то странные мысли одолевали меня, а когда я открывал глаза, мне казалось, что усталые тени ползут по полу, стенам и потолку. А когда рассвет стал могучим дыханием выдувать сумерки ночи, я увидел, как Арсений Тимофеевич бесшумно прошел на кухню, стараясь никого не будить, и стал там возится, не зажигая света. Я пришел к нему и сел на стул.

– Не спится? – с улыбкой спросил меня Арсений Тимофеевич.

– Нет, не спится. Прочел я рукопись.

– Ну, и как?

– Очень интересно.

– Хотите кофе? – спросил он меня. – У меня очень хороший, из Германии. Люблю поутру взбодриться. Я сейчас встаю рано, с годами сна требуется меньше, а может тело чувствует, что меньше времени остается видеть мир Божий и дорожит каждой секундой.

– С удовольствием выпью чашку – согласился я. – А вы не в курсе дела, что стало с Милой?

– О, с Милой – отозвался Арсений Тимофеевич. – Она, по его словам, пришла крестить ребенка через два года после этого посещения. Батюшка пригласил ее и, не вдаваясь в подробности, сказал, что Андрей не был убийцей двух членов семьи, которые собирали деньги на церковь. С тех пор она ставила Андрею свечку в церкви каждый год, в то самое число, когда она говорила с батюшкой в первый раз. Андрей для нее умер в этот день. А как то раз она пришла, поставила свечку, подходит к батюшке, и говорит – Я очень больна. Это, наверное, последний раз, что я к вам прихожу. – И в самом деле, она больше не приходила. А батюшка вскоре отошел от церковных дел, он умер несколько лет спустя. Все жаловался что тяжело ему на сердце. – Арсений Тимофеевич вздохнул, отхлебнул кофе, и задумчиво сказал – Суета сует. Все суета. Да. Все суета.

Рива

Яркое утреннее солнце назойливо пробивалось в проем между неплотно сдвинутыми жалюзи. Начинался новый израильский день, который, конечно, будет такой же, как вчера, с толчеей на улицах, безоблачным голубым небом, и массой будничных забот. Таких дней, похожих один на другой как две капли воды, здесь много, по крайней мере восемь месяцев в году.

Рива, несмотря на ранний час, уже не спала. Последнее время она встречала каждый новый день с трепетом и волнением, в ожидании каких-то необыкновенных, значительных событий. Она осторожно повернула голову вправо и внимательно посмотрела на спящего мужа. На его круглом, полном лице застыло безмятежное спокойствие человека, у которого есть все: здоровье, семья, любимая жена и безмятежное будущее. Его полные губы, расслабленные глубоким сном, слегка оттопырились и обвисли, придавая лицу выражение бездумного, ленивого сладострастия. Рива слегка вздрогнула от неприятного чувства вины, осторожно и бесшумно встала с постели, взяла лифчик, очки и халат и, не издав ни единого шороха, выскользнула из спальни. Она остановилась в передней у большого зеркала, надела очки и внимательно себя осмотрела. Ее черные густые волосы по прежнему блестели, как в двадцать лет, а на продолговатом, белоснежном лице, которое она тщательно прятала от палящего солнца, почти не появилось морщин, ну, разве что, при улыбке в уголках глаз, но улыбка у нее была такая, что ей заразились все мужчины вокруг нее, она это знала. В ее зеленых больших глазах, которые гораздо больше подошли бы бездумной актриске, вспыхивали искорки пытливого ума образованной женщины. Фигурой своей она тоже осталась довольна: только бедра чуть-чуть пополнели за последние полгода, а линия талии почти не изменилась, что совсем неплохо для женщины тридцати трех лет, да еще рожавшей.

Придя на кухню, она первым делом упаковала свою большую, все еще упругую грудь в кружевные, обширные колпаки – так было сподручнее при домашних работах. Потом набросила халат и подняла было руки, чтобы раздвинуть жалюзи, как вдруг услышала легкий шум за спиной. Это был Эйтан, ее муж, который, как ни странно, проснулся несмотря на все ее предосторожности. Он обнял ее сзади, небрежным движением сдвинул лифчик вверх и нежно и твердо подхватил упавшие вниз обнаженные груди в свои теплые от сна ладони.

– Доброе утро, мамка, – тихо и ласково произнес он. Эйтан часто стал называть ее «мамкой» после того, как она родила ему сына восемь лет назад. Рива опустила руки и, не решаясь пошевельнуться, уставилась в окно. Для Эйтана ее грудь была самой большой забавой и годы совместной жизни, как видно, не притупили его чувств. Но на сей раз не смогла она ответить ему обычной нежностью и снисходительной уступчивостью.

– Когда ты идешь в милуим[1]? – спросила Рива.

– Послезавтра.

– Прямо перед выходными? И где это?

– Ничего не поделаешь. Эта база находиться недалеко от Хайфы. Да все здесь недалеко.

– Будь осторожен, – посоветовала Рива. – Вот, по радио говорят, что участились попытки террористов проникнуть из Ливана.

Эйтан по прежнему не выпускал ее из своих объятий, играя, как на пианино, своими толстыми пальцами на ее грудях.

– Мы живем уже здесь восемь лет, а ты все еще не можешь привыкнуть к местному образу жизни, – с легким, нежным упреком сказал Эйтан. – Как можно быть осторожным? Что для этого нужно делать?

– Мы живем с тобой уже десять лет, а ты все еще не можешь привыкнуть ко мне, – сказала Рива, делая слабую попытку высвободиться из его объятий. Ей не хотелось обижать мужа. В самом деле, не легко это, обидеть человека, который любит тебя.

– Ты стала прохладнее ко мне последнее время, – пробормотал Эйтан, выпуская ее из своих объятий.

– Ты ведь будешь стоять на посту в армии, – уклонилась Рива от темы, торопливо натягивая лифчик. – Да и по дороге, будь осмотрителен на автобусных остановках, и в автобусе. Не дай Бог, никогда не знаешь… Кстати, как там ночью, на посту? Холодно?

– В это время года ночи холодные, – кивнул Эйтан. – В особенности, когда дует ветер с моря, холод пронизывает насквозь. Трудно даже поверить, что в Израиле может быть такая холодина.

– Я куплю тебе сегодня теплое нижнее белье по дороге с работы, – пообещала Рива. Она ожидала, что муж сейчас закончит разговор и пойдет приводить себя в порядок, но он уселся за стол, как для долгого разговора, и подпер щеку большим, пухлым кулаком. У Ривы все внутри напряглось, как перед прыжком в воду с вышки. «Неужели он что-то знает?» – в ужасе подумала она.

– Вчера Зина звонила, – сказал Эйтан.

– Да? – спросила Рива с радостью и облегчением. – Когда?

– Поздно вечером. Я не успел тебе сказать вчера…. Он не договорил фразу.

– Я задержалась на работе, – перебила его Рива, оправдываясь. – Сейчас у меня сумасшедшие дни, ты же знаешь.

– Знаю, знаю, – успокоил ее Эйтан. – Я не о том. Зина напросилась в гости.

Рива прекратила готовить завтрак и, повернув голову, внимательно посмотрела мужу в глаза.

– Когда она придет?

– Сегодня. Обещала быть к восьми. Надеюсь, ты вернешься к этому времени.

– Как некстати она сегодня, – поморщилась Рива, возвращаясь к приготовлению завтрака. На ее лихо очерченных губах появилась насмешливая и капризная гримаса. – Ты не смог от нее отделаться?

– Она стала жаловаться, что уже месяц не была у нас, что она очень одинока, все ее бросили, а последний любовник смог вынести ее только неделю и сбежал, не оставив своего адреса и телефона.

Эйтан улыбнулся, презрительно и весело. Воспоминание о Зине всегда вызывало у него улыбку.

– Хорошо, – кивнула Рива. – Тебе придется потерпеть ее заигрывания и кокетство.

– Это твоя подруга, – заметил Эйтан.

– Не сваливай все на меня, – с легким, дружелюбным смешком возразила Рива. – Она – друг семьи. Из тех друзей, которые не нужны ни одному члену семьи. – Рива вздохнула.

– Ничего не поделаешь, – обреченно сказала она. – Последи за омлетом, Эйтан. Я пошла будить Арошу.

Рива пришла на работу позднее обычного, когда все работники отдела уже расселись по местам и женщины принялись заканчивать то, что не успели после сна: доедать бутерброд, докрашивать лицо или рыться в сумочке в поисках какого-либо пустяка. У всех были серьезные лица.

У Ривы не нашлось на это время. Пришли двое, большое начальство, и уселись напротив, как давние друзья. Один из них, седой, но очень моложавый, бывший полковник десантных войск, а теперь начальник из управления, начал очень въедливо расспрашивать о мельчайших деталях тех двух проектов, за которые она была ответственна. Как видно, этот бывший военный был не дурак: он хорошо понимал вопрос. Второй был начальник отдела.

В какой-то момент Рива отвлеклась и бросила взгляд в пространство за ними. А там, за огромным, почти в пол стены, окном открывался экзотический, как картина в рамке, вид на Герцлию. Пальмы, кипарисы и голубое море застыли, словно в полусне, под слепящим южным солнцем. Возле окна, в дополнение к оформлению картины, сидел белокурый молодой человек лет двадцати двух-двадцати трех и, делая вид что роется в бумагах, украдкой поглядывал на нее. Молодой человек вдруг поднял голову и, встретившись с ней взглядом, беззаботно, нагло и весело улыбнулся.

– Почему ты молчишь, Рива? – спросил ее начальник отдела.

– Извините, я не поняла вопрос.

Рива чуть вздрогнула, метнула возмущенный взгляд на улыбающегося парня и, сделав деловое, серьезное лицо, уставилась на начальство.

– Вопрос простой, – продолжал начальник отдела, недоуменно подняв брови. Он привык к тому, что Рива отвечает быстро и четко, помнит все, до мелочей, и достает мгновенно из глубин памяти то, что необходимо. Сегодня она была рассеянна и отвечала невпопад.

– Есть у тебя достаточно данных, чтобы более убедительно обосновать твои предложения? Затраты, правда, небольшие, всего около пятисот тысяч долларов, но я не могу сам их подписать.

Рива уже привыкла к тому, что в Израиле все на «ты». Как ей объяснили по приезде в страну, евреи с самим Богом разговаривают на «ты», так что друг с другом и тем более. Можно, правда, добавить «госпожа» или «господин», но это не часто употребляется.

– Дима, – позвала Рива белокурого парня, скосив в сторону заблестевшие, чудесной формы темно-зеленые глаза. – Принеси обоснование, и первоначальную статистику о ремонтах и запасных частях. И об упаковке тоже. – Дима засуетился, выбирая листки из вороха на столе.

– Относительно организации ремонта – дело простое, – объясняла Рива. – Не нужно никаких затрат, только преобразовать саму организацию процесса…

В этот момент подошел Дима и положил перед ней аккуратно сложенную стопку бумаг. Он наклонился над ними, стоя рядом с ней, как будто намереваясь давать пояснения. Это то, что видело начальство. Но кое-что начальство не видело. Дима прикоснулся своим коленом к бедру Ривы под столом, и прижался к ней еще сильнее, когда наклонился вперед и начал объяснять содержание документов.

– Вот здесь – статистика по ремонту, – пояснял он, откладывая в сторону часть бумаг. – А здесь – данные по производству упаковки. Вот это – общая схема заполнения и прохождения документации на материалы в процессе производства. Согласно этой схеме должен будет работать процесс сбора и обработки информации на компьютере. В результате высвободится примерно пять человек в самом начале, вот расчеты.

Тот, что из управления слегка поморщился, всего на долю секунды, и сразу же напустил на себя невозмутимый вид.

– Не торопитесь с выводами, – сказал он. – Так уж сразу и высвободили пять человек. Ты уверена в этом, Рива? – Рива замешкалась с ответом.

– Э-э, – промямлила она. Потом взяла бумажную салфетку и вытерла мелкие капли пота со лба. – Что-то жарко здесь, – смущенно объяснила она. – Кондиционер плохо работает.

– Плохо? – удивился начальник отдела. – Мне кажется, что нормально. Тебе жарко?

Дима отступил на шаг и отошел на свое место. Избавившись от прикосновения его ноги, Рива быстро обрела контроль над собой.

– Я ведь из северной страны, – пояснила она. – То, что для вас холодно, для меня все еще жарко. – Оба начальника снисходительно улыбнулись.

– Так что ты на это скажешь? – спросил начальник отдела.

– На что на это? – переспросила Рива.

– На то, что высвободятся люди. Ты уверена?

– Ах, это – произнесла Рива, как будто вспоминая вопрос. – Конечно уверена. Во всяком случае, в этих документах вы найдете подробное обоснование.

– Я не вижу больших проблем, чтобы перевести производство упаковки из Франции в Израиль – сказал начальник из управления. – Здесь есть правда свои сложности, но… Затраты и в самом деле невелики. Остальное посмотрим. – Он взял стопку бумаг, которые принес Дима, и удалился вместе с начальником отдела. Рива с минуту сидела, задумавшись, потом выдвинула ящик стола и достала оттуда сигареты и зажигалку. Она курила крайне редко, только в минуты сильного волнения. Метнув быстрый, едва заметный взгляд в сторону Димы, она поднялась быстрыми шагами пересекла комнату, спустилась вниз по лестнице и вышла наружу.

Перед зданием отдела был разбит небольшой сквер с цветами и скамейками, где можно было покурить и поболтать с другими курильщиками. Сейчас здесь никого не было. Рива села, щелкнула зажигалкой, нервно втянула в себя дым и задумалась. Настало время больших дел, когда к ее словам прислушивались и поручали ей решение довольно сложных проблем. На это ушло много труда. Начиналось все не просто. По приезде в Израиль она устроилась на работу сравнительно быстро и первое время стала предметом любопытства для всех мужчин отдела, да и всего завода. Сначала она подумала, что причиной тому была ее внешность. В самом деле, было на что посмотреть: красивое нежное лицо, миндальные глаза, прямой правильной формы нос, ровные, как у кинозвезды зубы и очки, ничуть не портящие ее и предполагающие интеллект, который, как дополнительный штрих, возбуждал воображение опытных мужчин. И, разумеется, ее большая и на вид упругая, как надутый мяч, грудь, которую она пыталась скрыть искусно подобранной одеждой. Необычно белая, как лилия, кожа на ее лице особенно бросалась в глаза на фоне аккуратно уложенных черных волос. Но вскоре выяснилось, что дело вовсе не в женской красе. В Израиле, как оказалось, много красивых женщин, и потому еще одна, хоть и в очках, вовсе не в диковинку. А удивил всех тот факт, что появилась на заводе женщина-инженер. Настоящий, дипломированный инженер-механик! В начале семидесятых годов таких женщин в Израиле было очень мало. Потом многое изменилось с приездом русской эмиграции. Приехало много женщин с высшим инженерным образованием, а вслед за ними появились выпускницы местных школ с дипломами инженеров и прекрасными формами тела, но это стало потом. В то время, о котором идет повествование, Рива была одна из первых.

И тут, конечно, все детали ее женственных форм вступили в игру. Последовали обсуждения в кругу заводских мужчин в обеденный перерыв о новой инженерше. Инженер, а грудь-то какая! А какие губы, талия, да вообще… Зачем все это инженеру-механику? Такая женщина должна быть женой состоятельного мужчины, и все тут. Рива затратила много труда, чтобы делами убедить мужчин, что она не только обладатель соблазнительных грудей и бедер, но и настоящий инженер-механик. И вот, на самом подъеме карьеры, появился этот мальчик. Какая нелепость, можно сказать, насмешка судьбы, над женщиной тридцати трех лет, имеющей мужа и восьмилетнего сына.

Из здания отдела вышел Дима, держа в руке чашку горячего кофе. Он подошел к Риве, сел рядом и протянул ей чашку.

– Я знаю, что ты любишь курить и пить кофе, – пояснил он. – Вот, принес тебе.

– Ты – отпетый мерзавец, – накинулась на него Рива с чувством, в котором было больше ласки, чем возмущения, однако внешне оставаясь спокойной и невозмутимой. Со стороны могло показаться, что она говорит о погоде, которая в Израиле почти никогда не меняется. Потом осмотрела отпетого мерзавца с нежностью. – Ты что это себе позволяешь?

– Что случилось? – с невинным видом спросил Дима. – Чем я тебя обидел?

– Что случилось, что случилось, – передразнила Рива. – Ты зачем прижал свою ногу к моей под столом? А?

– О, это. Чистая случайность, – заверил ее Дима, не рассчитывая на убедительность аргумента. – А потом, когда соприкосновение совершилось, мне не захотелось расставаться с твоей ногой. – Он удовлетворенно улыбнулся.

– Мерзавец, – подытожила Рива, затягиваясь сигаретным дымом. В ее тоне слышалось больше одобрение, чем негодование. – Не смей такое делать. Я прямо вся дрожала, ничего не соображала. Не смей так играться!

– Почему же ты не убрала ногу? – спросил Дима.

– Не твое дело. Мерзавец.

– Хорошо. После выясним. Я предлагаю сегодня поехать куда-нибудь на уединенный пляж.

– Я до смерти боюсь, что нас вместе увидят, – опасливо сказала Рива. – И без того я иногда встречаю подозрительные и любопытствующие взгляды. А тут, если кто увидит и скажет Эйтану, будет конец.

– Чему конец? – поинтересовался Дима.

– Моей семье конец. Как будто не понимаешь. Эйтан – ты его не знаешь, сразу уйдет.

– Пусть уходит, – с нотками довольства в голосе заключил Дима. – Будешь жить со мной. – Рива ласково на него посмотрела и ничего не ответила.

– А что? – не унимался Дима. – Такое положение не может продолжаться вечно.

– Я надеюсь, – согласилась Рива. – Рано или поздно наши отношения прекратятся. Ты, легкомысленный повеса, найдешь себе другую женщину, я немножко пострадаю, и конец.

– А я надеюсь, что это никогда не закончится, – сурово сказал Дима. – Я не хочу, чтобы наша связь когда-нибудь закончилась.

– Не говори глупостей, – неуверенно возразила Рива, польщена. – Скажи лучше, на какой пляж ты предлагаешь поехать, чтобы нас не увидели.

– Пальмахим. Там хороший пляж и укромное место и никого из знакомых точно не встретим, потому что у тропы к пляжу вход в базу и часовой и никого не пропускает. Пляж сейчас принадлежит военной базе.

– Он и нас тогда не пустит, – предположила Рива.

– Пропустит, – заверил ее Дима. – Если на них немного надавить, то они пропускают. Я сам там стоял на посту несколько раз. Нам инструкции давали пропускать, если очень люди настаивают. У меня в машине палатка. Ты уйди под каким-нибудь предлогом с обеда, я тоже отпрошусь у тебя по делам. Ты ведь мой начальник. Отпустишь? У нас будет достаточно времени.

– Хорошо, – согласилась Рива. – Удобный момент тебе рассчитаться за все. Но учти, мне нужно вернуться к восьми вечера домой, ко мне должна прийти подруга. А мужу я позвоню и сообщу, что задержусь на работе. Он позаботится о сыне. Дело нехитрое: наша школа всего в квартале от дома, так что сын сам ходит в школу и обратно.

– Я буду ждать тебя возле лавки, где продают фалафель. – Глаза у Димы лихорадочно заблестели от возбуждения. – Найдешь мою машину за углом.

Рива могла уходить с работы и приходить на работу в любое время. Никто ее не проверял; она пользовалась неограниченным доверием начальства; часто она задерживалась на работе, пытаясь справиться с задачами, которые себе поставила. Еще будучи в Риге, она готовилась к любым трудностям, к любым невзгодам в Израиле. Не найдя ожидаемых тягот, через которые прошли пионеры освоения страны, она отдавала все свои силы и способности на работе. Поэтому ни у кого не вызвало подозрение ее отсутствие после обеда. Дима ждал, где было условлено и как только она села рядом с ним, включил мотор и понесся вперед, нарушая правила движения и нагло обгоняя машины.

– Наконец, мы вдвоем. – Дима, с улыбкой положил ладонь на ее ногу повыше колена, отодвигая платье кверху. – Уже три дня прошло с тех пор, как мы были вместе. Я просто изнемогаю, как хочу тебя. – Рива сжала обеими руками тыльную сторону его ладони, как будто пытаясь задержать ее на своей ноге.

– Я тоже, – призналась она. – Что со мной стало? Никогда не чувствовала тяги к мужчине. Секс меня вообще не интересовал до того, как я тебя встретила. Надо же было вырваться из Союза и попасть в Израиль, чтобы обрести это. Ну, не насмешка ли судьбы?

– Это не насмешка, а подарок, – заметил Дима. – Хотя странно, что никто тебя не захомутал раньше. Обычно парни бывают очень изобретательны, когда хотят завладеть такой, как ты. Почему же это не произошло?

– Трудно объяснить. Меня окружали умненькие еврейские мальчики с умненькими разговорами. Считалось, что кто умнее говорит, тот имеет больше шансов привлечь внимание девочек. Очевидно, во многих случаях так оно и было. Но у меня никогда не появлялось желания понравиться самому умненькому. По правде говоря, мне больше нравились русские ребята, но я их боялась.

– Почему боялась? – поинтересовался Дима.

– Сама толком не понимаю, – пожала плечами Рива. – Наверное не знала, что от них ожидать. Мне казалось, что они способны на грубость и насилие.

– А меня не боишься? – спросил Дима. Он погладил ее ногу, бесцеремонно отодвинув подол платья до низа живота.

– Боюсь, – не задумываясь ответила Рива, не убирая своих ладоней с его руки. – Боюсь, что скоро разлюбишь. Боюсь, что быстро забудешь. Боюсь тебя потерять. Боюсь, что заметишь во мне недостатки. Кстати, – переменила она тему разговора, внимательно разглядывая его профиль. – Как ты, чистокровный русак, попал в Израиль, да еще как еврей?

– Это была смешная и печальная история, – улыбнулся Дима. – Мой отец и мать были русские. Моя мать умерла, когда мне было пять лет, я еще сейчас это помню. Отец женился на еврейке, и она меня усыновила. А потом отец стал спиваться, моя мачеха оставила его, а меня забрала, потому что любила меня как родного сына. Отец не возражал, я думаю, он был даже доволен. Потом она вышла замуж за еврея, у них родилась дочь. Они подали заявление на выезд в Израиль всей семьей, в которую входил и я, конечно. Таким образом, в Израиль я прибыл как чистокровный еврей. У меня мать еврейка и отец еврей. Кто может усомниться в чистоте моей крови?

Дима свернул с забитой машинами скоростной трассы на пустынную дорогу, окаймленную густо посаженными хвойными деревьями, и вскоре они уперлись в тупик, где стоял часовой. Дима вышел из машины и поднял руку в знак приветствия.

– Нельзя дальше, – хмуро скомандовал солдат, поправив автомат на плече. В его произношении можно было безошибочно распознать русский акцент.

– Мы ненадолго, – сказал Дима по-русски. – Проведем пару часов, и обратно.

– Смотри, не задерживайся до темноты, – разрешил часовой, тоже переходя на русский. – Если патруль найдет вас после захода солнца, могут быть неприятности тебе и мне.

– Не беспокойся, – заверил его Дима. – Я сам здесь одно время проходил службу, все знаю. – Солдат утвердительно кивнул, после чего Дима достал из багажника палатку и рюкзак с вещами, и направился с Ривой к пляжу. Берег, насколько хватал глаз, был пустынный. Только шагах в ста от них на песке лежали две обнаженные женщины и дремали под палящим солнцем.

– Мы здесь, оказывается, не одни, – заметила Рива. – Солдаты, видно, не относятся с большим подозрением к голым женщинам.

– Эти наверняка из Северной Европы, – определил Дима, расставляя палатку. – Их много приезжает к нам на пляжи в поисках приключений. Солдаты охотно их пропускают, они украшают службу.

– Я вот думаю, что мне делать, – в нерешительности произнесла Рива. – Я не взяла с собой купальник, ты ведь меня заранее не предупредил.

– Объявим этот пляж нудистким на сегодня, – решил Дима. – Вот этим можно, а нам нельзя? И вообще, здесь никого нет, кто мог бы запретить нам делать то, что мы хотим.

– Хорошая идея, – согласилась Рива. – Ни разу в жизни не была на нудистком пляже. – Она быстро разделась, постелила полотенце на раскаленный солнцем песок, села и закурила сигарету, с любопытством поглядывая на необычных соседей. Дима сел рядом с ней и она прильнула к нему, с наслаждением затягиваясь дымом.

– Эти девки, я гляжу, тебя заинтересовали. – Дима нежно погладил ее.

– Да, в какой-то мере, – призналась Рива. Она встала и хотела было направится к воде, но тут заметила, что одна из женщин поднялась и направилась к ним.

– К нам идет Ева, которая объелась райскими яблоками, – не удержалась от язвительного комментария Рива.

– И по пьянке потеряла, или пропила фиговый листок, – в том же тоне поддержал разговор Дима. – Сейчас подойдет, и спросит: «Не находили ли вы на пляже маленький фиговый листок с булавкой? И надкушенное яблоко». – Обнаженная женщина остановилась в нескольких метрах от Ривы и робко спросила – May I ask you to give me a cigarette? Sorry to bother you.[2]

– Certainly, certainly. My pleasure[3], – ответила Рива на беглом английском. – Take a few for your friend as well.[4] Она протянула пришелице пачку сигарет, с любопытством ее разглядывая. Женщина выглядела лет на двадцать, не больше. Хорошо сложена, почти коричневая от загара, с длинными, неопрятно свисающими волосами, белеющими на темных плечах. На лице ее уже появились ранние морщины – свидетели долгого воздействия немилосердного израильского солнца, злоупотребления сексом и наркотиками.

– Where are you from?[5] – спросила ее Рива.

– From Denmark[6], – с вежливой улыбкой ответила женщина, вытащила из пачки четыре сигареты, поблагодарила и отправилась к своей подруге. Она шла с гордо поднятой головой, свободно и уверенно, как будто облаченная в лучшие одежды. Рива посмотрела ей вслед, потом торопливо пересекла полосу раскаленного песка и с наслаждением погрузилась в теплые волны Средиземного Моря. Проплыв несколько метров она оглянулась. Дима, без плавок, уже заходил в воду. На нем почти не было загара: светлая полоска вокруг его бедер в форме плавок почти не отличалась цветом от остального тела. Дима плюхнулся в волны, подплыл к ней, схватил в свои могучие объятия и Рива, податливая и покорная, обвила его руками и ногами.

– Вот так мы будем плавать? – спросила она с явным одобрением. Дима ничего не ответил.

– Ты слышал, эта девушка из Дании.

– Нет, я не понял. Я только увидел, что она натуральная блондинка. – Рива хихикнула.

– Внимание к деталям, – похвалила она. – Как они здесь живут? На какие деньги?

– Приспосабливаются по-всякому. Некоторые попадают в отчаянное положение, вплоть до того, что отдаются солдатам за еду. А ведь в израильской армии до черта еды, можно прокормить всех датских девушек.

– Ты пользовался их отчаянным положением? – ревниво спросила Рива.

– Нет. Я предпочитаю женщин, которые отдаются бескорыстно. Как ты. – Получив легкую оплеуху, Дима непринужденно продолжал.

– Они являются большим развлечением, когда стоишь на посту. Смотришь на них в бинокль и время проходит быстро. Раз террористов нет, так смотришь на то, что есть. Они иногда к бедуинам идут в жены, а потом не знают, как выпутаться. Многие из них попадают в беду. Шлюхи, да и только.

– Я не уверена, что ты прав, – возразила Рива, выскальзывая из его объятий. – Когда люди попадают в обстоятельства, где обычные мерки устоявшегося жизненного уклада неприменимы, перед ними часто стоит дилемма: мораль, или самосохранение?. А мораль с собой на тот свет не возьмешь. Если, конечно, не верующий.

– Откуда такой опыт? – поинтересовался Дима.

– Я много насмотрелась в тот период, когда началась эмиграция из Союза. Были люди, для которых честь была важнее их благополучия. А были и такие, что проявляли самое худшее, что в них есть, и что даже отдаленно нельзя было в них предполагать. И это ведь в большой среде, где ты имеешь поддержку единомышленников. Гораздо тяжелее найти правильное решение, когда ты один, и предоставлен самому себе, и никому дела нет до твоей судьбы. Заблудится человек в обстоятельствах, и одно неправильное решение влечет за собой другое, пока он не скатится на дно, где безразлично, как человек поступает.

– Ты философски настроена сегодня. – Дима снова обнял ее. – Тебе то что за дело?

– Я тоже заблудшая овца. Я никогда никого не обманывала. А тут вот обманываю своего мужа. Кручу тайную любовь с красивым мальчиком. Нехорошо это, а отказаться нет сил. Влюбилась, как гимназистка, и все по сравнению с этим кажется незначительным.

– Этот вопрос просто решить. Уйди от мужа и мы начнем жить вместе, открыто. Никого не нужно будет обманывать.

– Сумасшедший, – ласково шепнула она ему на ухо, очень довольная. Потом, заметив, что он ее выносит из воды, наивно спросила – Куда это ты меня несешь?

– В палатку, – ответил Дима. – Там у тебя будет гораздо меньше возможностей философствовать.

Дима сдержал слово. Он был ненасытен, но она ему не уступала ни в страсти, ни в энергии, ни в жадности к наслаждению. Несколько часов пролетело, как миг, и Рива, случайно бросив взгляд на часы, обнаружила, что уже шесть.

– В семь будет темно, – расслабленным, немного хриплым голосом произнесла она. Дима ничего на это не ответил. Он стал молча ее целовать, гладить ноги, живот и грудь.

– Где у тебя самая сильная эрогенная зона? – спросил он, прикасаясь губами к ее уху.

– Наивный мальчик, – тихо ответила Рива, и провела ладонью по его щеке. – Ты моя эрогенная зона. Самая сильная. В любом месте. – Она приподнялась на локте, повалила Диму на спину и удобно устроилась у него на груди.

– Удивительное дело, – продолжала она, заглядывая ему в глаза. – Я всю жизнь считала себя фригидной. И вышла замуж, будучи девственницей, когда мне было почти двадцать четыре года.

– Почему? – удивился Дима. – Ты ведь красивая. А фигура-то у тебя – ну, с первого взгляда просится: «В постель, немедленно в постель со мной!». Такие груди, такая попка.

Рива с чувством надрала ему чуб.

– Не смей такое говорить женщине на десять лет старше тебя! Нашелся тут, юнец, – почти серьезно возмутилась она. – Меня ничто не сдерживало, – продолжала она, возвращаясь к ровному тону. – Ни мораль, ни религия, ничто. Просто меня не тянуло к мужчине. Не было никакого желания, поверишь? Я и замуж то вышла потому, что на меня давили со всех сторон. Родители ныли, что я засиделась – слова то какие! – и мой жених, теперешний муж, был без памяти в меня влюблен. Он мне даже нравился, ну вот, я и согласилась выйти за него замуж.

– Ты его, значит, не любила? – удивился Дима.

– Он мне нравился, не больше.

– А вообще, ты кого-нибудь любила?

– Только тебя, – сказала Рива и прижалась к нему щекой. – Ты – моя первая любовь. – Она изо всех сил стиснула его шею. – И ты второй мужчина в моей жизни. Но первый, с кем я испытала небесное наслаждение. – Рива перешла на взволнованный шепот.

– Ты такой красивый, такой ласковый, – продолжала она. – Настоящий самец, большой и сильный. А я больше не фригидная женщина. Я превратилась в ненасытную, похотливую самку. – Дима обнял ее и подмял под себя.

– Ты знаешь, как это хорошо? – спросила Рива, и сама ответила – Ты не знаешь. Я с тобой переживаю то, что должно было быть в юности, когда я была вдвое моложе. Целуй мою грудь. Сюда. Вот так, сильней. Ох!

Рива замерла на несколько мгновений, закрыв глаза и вцепившись в его шевелюру.

– А теперь давай собираться. Мне желательно приехать домой до того, как прийдет моя подруга, чтобы принять душ. Здесь ведь нет пресной воды, чтобы смыть соль после купания. Так что поднимайся, бесштанная команда.

Рива выползла из палатки и стала одеваться, скользя взглядом по берегу. Две датские женщины находились на том же месте, только позу сменили; сейчас они не лежали, а сидели, задумчиво глядя в пустынное море. Возле них стоял солдат с автоматом и что-то весело говорил, возбужденно жестикулируя. Солнце уже начало опускаться к морю и настала пора поторопиться. Они быстро собрались и босые направились к машине, чтобы не набрать в обувь песок. Дима сложил вещи в багажник, сел за руль, повернул ключ в зажигании, но машина не завелась, а только издала натруженный кряхтящий звук. Дима сделал еще несколько попыток ее завести и, убедившись в безуспешности своих стараний, открыл капот и стал копаться в моторе. Все было напрасно. Машина не подавала признаков жизни, а между тем начинало темнеть и ранняя южная ночь катастрофически быстро надвигалась. Рива нервничала, а когда солнце погрузилось в воду за горизонтом, она пришла в отчаяние.

– Мне нужно выбираться отсюда, во что бы то ни стало. Как я объясню мужу такую задержку? Ох, вот какая западня. – Дима вылез из-под капота и стал вытирать руки тряпкой.

– Рано или поздно, тебе придется ему все рассказать, – рассудил он. – Ведь ты говоришь, что меня любишь? Да? Или нет? Или надеешься разлюбить к тому времени, когда назреет скандал?

– Тебе легче, чем мне, – пыталась оправдаться Рива. – Знаешь, как трудно прийти к решению разбить семью? Особенно такую, где все время были мир и согласие. И какая причина? Любовь к мальчику, который на десять лет моложе! Это ужасно. И потерять тебя ужасно. Но не будем сейчас ничего обсуждать. Как отсюда выбраться?

– Вот что, – решил Дима. – Пойдем к воротам военной базы, где стоит часовой. Там солдаты иногда выезжают на своих машинах, кто в отпуск, кто по разным делам. Они тебя подвезут. А приедешь в Тель-Авив, позвони моему приятелю, я тебе дам его телефон. Он механик, приедет и наладит эту проклятую тачку. – Дима написал номер телефона приятеля на клочке бумаги и протянул Риве. – Вот, возьми с собой, – сказал он. – А сейчас пойдем вместе, я посажу тебя к солдатам.

Из военной базы то и дело выезжали легковые машины. Дима остановил одну из них и заглянул в открытое окно. Там сидели двое, обоим лет под сорок, сразу видно, что они возвращались из милуима.

– Не подвезете ли женщину до Тель-Авива? – спросил Дима на иврите.

– Пускай садиться, – разрешил тот, что был за рулем. – Что с машиной твоей? Нужна помощь?

– Нет, спасибо. Ко мне приедут и помогут. – Дима открыл дверь машины и Рива села на заднее сидение.

– До завтра, – помахал ей рукой Дима.

Солдаты были очень любезны; они подвезли Риву к автобусной остановке, хоть она и находилась в стороне от их маршрута. Рива забежала в небольшой магазин напротив и купила мужу нижнее белье.

– Это будет, – решила она, – хорошим объяснением того, что я пришла домой поздно. Как-никак, заботилась о муже, купила теплое белье, чтобы ему не было холодно ночью в карауле, когда он пойдет на службу в армию.

Рива выбежала из магазина, поспешно запрыгнула в подошедший автобус и к девяти часам вечера добралась домой. Встревоженный муж встретил ее у порога с ожидаемым вопросом; – Что случилось? Почему так поздно? Я волновался, позвонил тебе на работу, но там никто не отвечал.

На диване в салоне сидела Зина, завистливая подруга ее детских и юношеских лет. Сын Ароша пристроился рядом с ней и раскладывал картинки какой-то игры. Увидев мать, он соскочил с дивана и побежал к ней.

– Задержалась на работе, – пояснила Рива, обнимая сына, – а потом зашла в магазин купить тебе теплое белье на милуим. Но нигде не нашла подходящее. Вот, возьми, что есть, пока. Выберу время, найду что-нибудь получше. – Она старалась не встречаться с ним взглядом. Ей казалось что и Зина, и муж подозрительно осматривают ее, не веря ни одному слову.

– Мне нужно срочно принять душ, – непринужденно продолжала она. – В автобусе такая жара и толчея, что промокаешь от пота. Подождите, я быстро управлюсь. Эйтанчик, примерь пока белье. Зина, будь добра, поставь разогреваться ужин, найди что-нибудь в холодильнике.

Рива задержалась в салоне с сыном, а когда убедилась, что Эйтан и Зина ее не услышат, позвонила по телефону, оставленному Димой. Его друг оказался человеком сообразительным: он спросил только, в каком месте Дима, сказал, что знает, где это, и поблагодарил. Рива забежала в ванную и с наслаждением встала под теплые струи пресной воды, обдумывая свое поведение. А думать было о чем. Зина была наблюдательна и жадна до чужих тайн. Рива была единственной, у которой тайн не было или, как думала Зина, они были ей неизвестны. Судя по ее горящим любопытством глазам Зина предвкушала волнующий разговор. Ведь она была поэтесса и потому считала частью своей профессии жажду знать о людях то, что они скрывают.

Из ванны Рива вышла спокойная и уверенная в себе. Она застала Зину и Эйтан на кухне, мирно беседующих за столом. Зина, как всегда, кокетничала с ним.

– Желаю удачи, – искренне подумала Рива.

Рива знала, что Эйтан давно Зине нравился. Она всячески пыталась его соблазнить на протяжении нескольких лет, под снисходительным и насмешливым наблюдением Ривы, но у нее ничего не получалось. Ривина уверенность в прочности уз с Эйтаном и силе своих чар приводила Зину в ярость, которую она порой не в силах была скрыть.

– Представляешь, Эйтан, с какими бюрократическими олухами мне приходится иметь дело, – заговорила Рива непринужденно. Она стала торопливо расставлять посуду на столе и приводить кухню в порядок, отметив про себя что Зина рассматривает ее с удвоенным любопытством. Но это не страшно. Лишь бы Эйтан ничего не заподозрил.

– Не одной тебе, – согласился Эйтан. На его спокойном, добром лице появилась снисходительная улыбка.

– Один проект, который я предложила, можно внедрить без всяких затрат. Простое изменение в администрации приведет к тому, что пять человек можно уволить. Представляешь, какая экономия? Что ты думаешь, решают эти корифеи? Отложить этот проект на неопределенное время! А вот другой, где нужны затраты на производство и рабочую силу, они склонны рассматривать. Ну не ослы ли? Нужно было приехать из Союза, чтобы обучать местных людей основам организации производства? И вообще, у меня складывается впечатление, что чем выше начальство, тем оно глупее. По всей вероятности, это везде так, не только в Союзе. Представляешь, Эйтан, мое предложение, позволяющее высвободить несколько человек путем простого изменения администрации процесса, практически не имеет шансов на успех. Его наверняка не примут. А затрат такая реорганизация не требует никаких. Что можно сказать по этому поводу?

– Ох, какая ты умненькая, – съязвил Эйтан, с аппетитом уплетая жареное мясо и овощи, которые Рива разложила на столе. Он снисходительно улыбался и осматривал жену влюбленным взглядом.

– В то же время они согласны рассмотреть проект производства упаковки здесь, в Израиле, хоть и затраты будут приличные. И процедура эта очень длительная, да и сами они признают, что даже при наличии фондов и всеобщего согласия это может никуда не пойти. Никак не пойму, на чем эти люди основывают свои решения.

– Не торопись с выводами, дорогая, – перешел Эйтан на серьезный тон. – Не все так просто. Высвободить людей, говоришь? А куда их девать? Посмотри, какая большая иммиграция идет из Союза, да и из других стран. Куда всех пристроить? Вот и создаются места, которые не нужны. Ты думаешь, ты одна такая умная? Давно бы поувольняли половину рабочей силы, если бы было куда их пристроить. Не забывай, есть еще и профсоюзы, они то будут стоять горой за каждого, кого администрация захочет уволить. Через них точно не пройти.

– Гм…, – произнесла Рива неуверенно. – А почему же они без энтузиазма относятся к проекту производства запчастей в Израиле? Тут то мы действительно создаем рабочие места, да и экономия какая!

– Верно, верно, – почесал голову Эйтан. – Никогда не знаешь, что за каша у них варится. Может, вначале и была причина заказывать детали за границей. Ну, а потом руки до этого не доходили. Или, что тоже вероятно, там кому-то из наших хорошие взятки дают, вот они и заинтересованы в поставках. Такую стену прошибить не просто. Однако, дамы, я должен вас оставить. – Эйтан поднялся. – Мне нужно готовиться в милуим.

– Когда ты уезжаешь? – с интересом спросила его Зина.

– Завтра. Обидно, как раз накануне выходных. Так бы провел эти дни с семьей. Ну, что-ж, ничего не поделаешь. – Эйтан вышел, оставив женщин одних на кухне. Рива не торопилась прервать наступившее молчание, делая вид, что увлечена едой. Первой заговорила поэтесса: ее тонкая нитка терпения быстро порвалась под свинцовой тяжестью любопытства.

– С тобой что-то не так, – начала она разговор, напрягая до предела свои дипломатические способности.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Рива, с фальшивым интересом уставившись в темноту за окном.

Твои глаза блестят особым блеском, – пояснила Зина, пристально разглядывая ее.

– Каким это? – с наигранным удивлением спросила Рива, поднимаясь. Она подошла к шкафу, делая вид, что ей обязательно нужно найти кофейные чашки. Это был хороший предлог уклониться от зининых колючих глаз.

– Таким. Так блестят глаза у женщины, которая неудержимо хочет секса. Хочет и имеет, и хочет еще больше. – Зина сделала многозначительную паузу. – У тебя есть любовник? – В ее вопросе звучала уверенность, что любовник у Ривы есть.

– Что за глупость, – неубедительно, без возмущения возразила Рива, расставляя кофейный сервиз. – Ты же меня знаешь еще по Риге.

– Да, знаю, – согласилась Зина. – Если бы мне кто-нибудь насплетничал, что у тебя амурные дела, я бы не поверила. Но сейчас, глядя на твое лицо…

– И что ты видишь? – с улыбкой поинтересовалась Рива, садясь напротив.

– Что ты – бесстыдная, счастливая нимфа! – с чувством не то негодования, не то досады произнесла Зина. – Посмотри, как полны нежности твои глаза! – огорченно продолжала она. – Да ты не можешь сдержать улыбку радости! Разве так должна выглядеть женщина в тридцать три года, обремененная семьей и работой? Не обманешь ты меня.

– Ты говоришь, как настоящая поэтесса, – язвительно похвалила ее Рива. – Я сама начинаю верить твоим словам.

Зина встала и взволнованно прошлась по кухне. Она была высокого роста, стройная и худощавая, такие уже начинали входить в моду еще во времена их юности. Кожа на ее лице была очень нежная, что являлось большим преимуществом лет пятнадцать назад. Но нежная кожа старится быстро, и сейчас, в свои тридцать пять, Зина стала покрываться невеселым узором ранних морщин и складок. Какой удар для женщины, основная страсть которой – плотская любовь и поэзия, ее воспевающая?

– Ты ведь пользовалась успехом у мужчин, – польстила ей Рива.

– Ты правильно применяешь прошедшее время в своей речи, – огорченно согласилась Зина, снова усаживаясь на стул. – Пользовалась, когда могла. Но все уже оттрахали. – Она смолкла на секунду, подчеркивая поэтичность фразы. – Желающих не осталось. – Поведав Риве жестокую и печальную правду своей личной жизни она подперла голову руками и замолчала. При этом глаза ее стали большие и грустные, как у коровы, удел которой – искусственное осеменение.

– Ты бы хотела поменять свою судьбу на мою? – поинтересовалась Рива. – Чтобы за всю твою жизнь у тебя было всего двое мужчин, твой муж и любовник? – Зина вздрогнула и выпрямилась.

– Значит, у тебя есть любовник? – торжествующе вскрикнула она. Ее глаза из коровьих превратились в рысьи. Рива испуганно приложила палец к губам.

– Я сразу догадалась, – горячо зашептала Зина, метнув опасливый взгляд на дверь, ведущую в кухню, как будто подозревая, что Эйтан подслушивает. – Кто он? Какой? Красивый? Молодой?

– К сожалению, и красивый, и молодой. На десять лет моложе меня. Представляешь? С ним нигде не покажешься.

– Такой молодой? – обиженно удивилась Зина. Казалось, что она очень огорчена тем, что при перераспределении любовников ее жестоко обделили.

– Сама не понимаю, что стало со мной, – продолжала Рива, не догадываясь о настроение подруги. У Ривы вдруг появилось неудержимое желание поделиться с ней своими чувствами и событиями.

– Как же это началось? – с трепетом в голосе спросила Зина. Она заерзала на стуле от нетерпения и сжала ладони, пытаясь подавить волнение.

– Он пришел к нам из армии, – начала свой рассказ Рива, – и я, умудренная годами женщина, стала украдкой поглядывать на него. Представляешь, не такая уж молодая, преданная семье и карьере, а засматриваюсь на молодого парня?

– Со мной это часто бывает, – обронила Зина.

– Я много раз говорила себе, – продолжала Рива, – что это чистейший абсурд. Его назначили ко мне в помощь, ибо мои проекты разрастались и я одна не могла успеть сделать всë. И вот как-то раз я осталась после работы, чтобы закончить неотложные дела. Ничего необычного в этом не было; ведь я часто остаюсь. Мне нужна была его помощь, и ему пришлось тоже остаться. Мы сидели рядом за одним столом, обсуждая дела, и вдруг я поймала себя на том, что смотрю на его губы. И мне показалось, что он это заметил. Я тогда резко оборвала наши обсуждения, закрыла папку с материалами, встала и сказала, что мне нужно спешить домой. Он тоже встал и вдруг уверенно, без колебаний, обнял меня, прижал к себе и прилип ко мне таким сладким поцелуем, что я была на секунду парализована. Мне нужно было в этот момент решительно оттолкнуть его, сказать что-нибудь резкое, и уйти. Но этот момент я пропустила. И тогда я, больше не контролируя себя, обняла его за шею и не отпускала до тех пор, пока не стала задыхаться. Потом спросила: Как это ты посмел? А он мне говорит – У меня сердце прыгало от страха перед тем, как тебя обнять. И вдруг я почувствовал, что мне все можно. Не знаю, откуда это чувство пришло. Я тебя люблю. Ты мне снишься каждую ночь. Можешь себе представить, что мне снится!

– Куда ты меня поведешь сегодня? – спросила я. Он меня повел к своему другу, который оставил нам квартиру на вечер. Вот тут я впервые и узнала, что значит оргазм. И я простила всех женщин, которые изменяют мужьям. И себя в том числе.

– Себя в первую очередь, – съязвила Зина.

– Я где-то читала, – пропустила ее замечание мимо ушей Рива, – что в сексуальном плане женщине за тридцать больше подходит мужчина не старше двадцати трех-четырех лет. Ибо у мужчины сексуальная потенция идет на убыль с семнадцати лет, а у женщины она достигает апогея, когда ей за тридцать. Не ручаюсь за верность цифр, да и самой теории, но в нашем случае это так. Не представляю мужчину за тридцать, в котором бы осталось столько энергии и желания.

– Тебя не мучает совесть? – спросила Зина, неодобрительно хлопая ресницами.

– Немножко, – ответила Рива. – Но сплю я очень крепко после его объятий. – Она вдруг с удивлением вскинула глаза на Зину.

– А тебе то что? – спросила она неприязненно. – Уж не стала ли ты моралисткой? После стольких-то мужчин?

– Я не замужем, ты должна учесть это, – парировала Зина. – И у меня всегда был оргазм, я его открыла задолго до того, как первый раз отдалась мужчине. Если бы у меня был муж, в особенности такой хороший, как у тебя, я бы ему не изменяла. – Глаза у Зины воровато забегали по стенам, как будто отыскивая что-то.

– У тебя новая кухня, – с отвращением сообщила она. – Когда это вы купили?

– Ты не была у нас почти месяц, – пояснила Рива. – Вполне достаточный срок, чтобы сменить кухню. – Зина промолчала, погладила гладкую поверхность стола и опустила вниз уголки губ, словно скорбя о чем-то.

– И стол вы купили новый. – У Зины настроение ухудшалось с каждым открытием.

– Что с тобой, Зина? – удивилась Рива. – Как будто тебе очень не нравится у нас.

– Почему одним людям всё, а другим – ничего? – не то жалуясь, не то спрашивая пробормотала Зина. Как видно, она решила ответить откровенностью на откровенность. Рива опешила и с удивлением уставилась на подругу.

– Вот, у тебя есть хороший муж, семья, и всё в доме. А ты этого не ценишь, – пояснила Зина свою мысль. – А у меня нет ничего, кроме моей поэзии, которая никому не нужна. Это несправедливо.

– Я не могу поверить, что ты так откровенно высказываешь свою зависть, – возмутилась Рива. Ей захотелось вышвырнуть Зину за дверь. – Просто трудно поверить своим ушам.

– Я говорю лишь о справедливости, – враждебно оправдывалась Зина. – Все в мире несправедливо. Однако, уже поздно. Мне пора домой. Я устала. Я морально устала. – Рива при этих словах пришла в ярость.

– Морально? И правда, тебе пора домой. Отдохни, и назавтра у тебя способность к оценке вещей значительно улучшится.

– Сейчас уже поздно и автобусы не ходят, – все так же уныло и враждебно продолжала Зина. – Может, Эйтан меня подвезет?

Рива молча вышла и открыла дверь в детскую комнату, где Эйтан пытался усыпить сына.

– Зина просит тебя отвезти ее домой, – обратилась она к Эйтану. – Как ты?

– Ладно, отвезу, – с ленивым неудовольствием согласился Эйтан. – Тут недалеко. – Рива не вышла провожать Зину до порога и осталась в комнате с сыном. Разговор с подругой оставил неприятный осадок, и Рива ругала себя за откровенность. Ароша пытался обратить на себя ее внимание, но убедившись, что у мамы мысли где-то далеко, внезапно уснул.

Рива отправилась к себе в спальню и, решив немного отвлечься от неприятных мыслей, легла с книгой и стала читать. Роман увлек ее на какое-то время, но потом неприятные мысли наползли исподволь, и она уставилась в потолок. Несколько минут спустя она взглянула на часы и неприятно удивилась: прошло уже около часа, а Эйтан все еще не вернулся. Что могло случиться? Она выключила свет и вскоре задремала.

Разбудил ее шорох в спальне. Рива открыла глаза и увидела силуэт Эйтана. Он раздевался тихо, пытаясь ее не разбудить, а потом осторожно лег на кровать, прямо на одеяло, подложил подушку под спину и так, полусидя, застыл. У Ривы учащенно забилось сердце от неприятного предчувствия.

– Что с тобой, Эйтан? – спросила она тревожно, почти шепотом. – Почему ты не укрываешься одеялом?

– Я не хочу спать, – едва слышно ответил Эйтан, и от тона его голоса у нее стало еще более тревожно на душе. Рива стала всматриваться в полумрак, пытаясь рассмотреть его лицо.

– Зина мне все рассказала, – ответил он на ее немой вопрос. Рива похолодела.

– Что всё? – машинально спросила она.

– Всё. Что у тебя есть любовник, молодой парень. Что ты увлечена. Словом, подробно рассказала ваш разговор. – Он замолчал, ожидая от нее ответа, но Рива не в силах была вымолвить ни слова.

– Это правда? – спросил он, когда молчание слишком затянулось.

– Правда, – призналась Рива, обретая полный контроль над собой. В тяжелые минуты жизни она не теряла рассудка и силы духа. Пришла пора отвечать за свои поступки, и она приготовилась принять худшее от судьбы. Она замолчала, ожидая от мужа буйной вспышки гнева. Может, он ее сейчас ударит в порыве ревности и злобы. Все-равно, это к лучшему. Не нужно будет больше обманывать и прятаться. Но ожидаемой вспышки буйства от Эйтана не последовало. К своему ужасу и удивлению Рива услышала его рыдания. Эйтан плакал, закрыв лицо ладонями, и это было страшнее, чем любой скандал и насилие. Рива похолодела, и ее сердце защемило от жалости и горя. Мужчина плачет! И кто? Эйтан, который, казалось, всегда был твердой опорой в семье.

– Как ты могла? – не переставая плакать укорял он ее. – У тебя семья, обязанности. В конце концов, ты всегда была порядочной женщиной и осуждала гулящих жен. А сама! – Он замолчал, ожидая оправданий от жены, но Рива ничего не ответила.

– Ты должна прекратить эту связь, – командирским тоном заявил он, вытирая слезы большими, волосатыми кулаками. – А когда я вернусь из армии, мы с тобой серьезно поговорим. Я не позволю тебе крутить амуры за своей спиной.

– Тебе ничего не придется позволять или запрещать, – сдержанно ответила Рива. – Я не буду больше тебя обманывать. Мы с тобой разойдемся.

– Что? – снова вскрикнул Эйтан. – Что ты говоришь?

– Тише, мы разбудим ребенка, – пыталась успокоить его Рива. – Не нужно делать из этого трагикомедии.

– Трагикомедии? – возмущенно повторил Эйтан. – А то, что я тебя люблю, это комедия? Наша семья тоже комедия?

– Я все понимаю, Эйтан. Но наши отношения зашли в тупик. Это моя вина. Ничего уже не поделаешь. Нам нужно разойтись.

– Разойтись! – повторил Эйтан и схватился за голову. – Что ты такое говоришь? Это немыслимо! Давай лучше подумаем, как все исправить. – Рива ничего не ответила.

– Что же ты молчишь? – нетерпеливо спросил Эйтан. Рива по-прежнему продолжала молчать. Спальня утонула в густой, вязкой тишине надвигающейся бури. Но ее не произошло. Эйтан вдруг снова заплакал, громко всхлипывая. У Ривы навернулись слезы сострадания, и ей захотелось погладить мужа и успокоить. Но Эйтан неожиданно встал и вышел. Рива слышала, как он стал устраивается на ночь на диване в салоне, не переставая плакать и сморкаться. Рива лежала с открытыми глазами, и мысли ее беспорядочно бродили от одного предмета к другому. Зина оказалась подлейшей тварью, но это, быть может, и к лучшему. Благодаря ей, отношения с Эйтаном скоро проясняться и не нужно будет больше скрываться и обманывать. Эйтан успокоится и смирится, он всегда был разумный человек. Арошу она, конечно, возьмет к себе, а с Эйтаном рано или поздно установятся дружеские отношения. Все в конечном счете устроиться. И с этой мыслью она задремала под утро. Ей казалось сквозь сон, что кто-то постоянно ходит по квартире и шуршит бумагами, но она была настолько усталой от потрясений ночи, что не в силах была открыть глаза и проверить, что происходит.

Рива проснулась от сознания, что будильник не звонил. Она резко села на кровати и взглянула на часы. Было около девяти: она опоздала на работу, но это не беда. А вот Ароша опоздает в школу, что никуда не годится. И как же это она забыла завести будильник вчера?

Рива вышла в салон, чтобы разбудить Эйтана, но его там не оказалось. Рива заглянула за все двери и убедилась, что Эйтана дома нет. Он, значит, уехал в армию, не попрощавшись, и значительно раньше, чем это было необходимо. Вдруг она заметила, что повсюду, где только можно, были расклеены листки. Они белели на стенах, на столе, ни телевизоре и дверях. Рива зашла на кухню и там тоже увидела их на холодильнике, на плите и шкафах. На каждом листке было написано красными чернилами: «Я люблю тебя и Арошу». Рива села на стул, ослабевшая и расстроенная, и обхватила голову руками. Это было невыносимо.

– Вставай, Ароша, мы проспали, – крикнула она сыну и пошла приводить себя в порядок. Рива редко применяла косметику, благодаря чему, быть может, ее кожа сохранила свежесть, а губы – цвет молодости. Но сегодня она выглядела удручающе плохо. Бледная, с лиловыми губами и синими кругами под глазами, она вряд ли понравится Диме, – это была первая мысль, которая пришла ей в голову возле зеркала. Она слегка подкрасилась, в меру, так, чтобы это было почти незаметно, быстро собралась, отправила Арошу в школу и, сев в машину, которую оставил ей Эйтан, помчалась на работу.

Ее позднее появление никого не удивило: ведь она могла приходить в любое время. Но Дима искоса поглядывал на нее время от времени, подозрительно и изучающе. Посидев с полчаса за столом, Рива поднялась и, захватив с собой сигареты, вышла в курилку. Через несколько минут появился Дима и сел рядом.

– Что случилось? – встревоженно спросил он.

– Дурацкая история, – взволнованно проговорила Рива, вспоминая ночной разговор с мужем. – Вчера я рассказала о нашей с тобой связи моей подруге – помнишь, я тебе говорила, что ждала ее вечером?

– Помню.

– Так вот. Вдруг захотелось мне хоть с кем-нибудь поделиться! – оправдывалась Рива. – И вот, мой муж повез ее домой, потому что было поздно и в это время автобусы редко ходят. Представь себе, эта стерва все рассказала мужу! – Дима широко раскрыл глаза от удивления.

– Как такую суку земля носит, – пробормотал он. – Что же теперь будет? Теперь тебе из-за меня достанется.

– Будь, что будет, – отозвалась Рива, но в ее тоне не было обреченности.

– И что тебе муж сделал? Скандалил? Ударил? – тревожно спросил Дима.

– Я тоже этого ожидала. Но все было гораздо хуже. Он стал плакать.

– Плакать? – изумился Дима. – Прямо-таки слезами плакать?

– Представь себе, – подтвердила Рива. – Плакать, как истеричная женщина, со слезами и всхлипываниями.

– Ты не засмеялась? – спросил Дима. Рива строго на него посмотрела.

– Нет, не засмеялась, – с нотками осуждения в голосе ответила она. – У меня сердце сжалось от сострадания.

– От сострадания, – насмешливо повторил Дима. – Ты ведь говорила, что не любишь его.

– Это правда. Но ты не представляешь, какое чувство возникает, когда делаешь близкому человеку больно. Ведь он же любит меня, а в ответ я причиняю ему боль. Знаешь, как это тяжело? Как можно жестокостью отвечать на любовь, да еще близкого человека, с которым прожила около десяти лет! Это не легко.

– И он разжалобил тебя? – спросил Дима.

– Я ему сказала, что нам нужно разойтись. Ничего уже не склеить, не собрать. Придется пройти сквозь эти пытки. Надеюсь, что все это скоро кончится.

– Какая размазня, этот твой муж, – заметил Дима. – Плакать! Ха.

– Я не могу понять, что с ним произошло, – продолжала Рива удивляться вслух. – Я не знала его таким размазней.

– Хоть в чем то это должно было проявляться, – рассудил Дима. – Ты просто ничего не замечала. Наверное, любила его, – ревниво предположил он.

– Не в этом дело. Он не был раньше таким. Он любил грубые виды спорта, занимался борьбой и боксом. В боксе он не имел больших успехов, но по самбо имел второй разряд. Занимался он и стрельбой, он говорил, что в Израиле каждый мужчина должен быть хороший солдат, а он с юношеских лет мечтал жить в Израиле. Но я его встретила уже в зрелом возрасте, он на десять лет старше меня, такая же разница, как у меня с тобой. Однако в обращении с окружающими он всегда был мягкий и уступчивый. Может, в этом и проявлялась его сущность? Вот, живешь много лет с человеком и, оказывается, не знаешь, с кем живешь.

– Одно дело – заниматься спортом, а другое – когда попадаешь в обстоятельства, где нужна сила духа, – рассудил Дима. – Он в тяжелых ситуациях не бывал, а потому ты и не знала, какой он размазня.

– Не торопись делать выводы, – недовольно приструнила его Рива. – Эйтан принимал участие во всех акциях, которые предпринимали евреи когда боролись за выезд в Израиль. Он был один из самых смелых, ничего не боялся.

– Знаем мы этих смелых, – презрительно сказал Дима. – Каждый второй в Израиле, оказывается, был герой в Союзе и не боялся КГБ. Вон, посмотри, что рассказывают приезжающие. Все герои.

– Сейчас много таких героев, – согласилась Рива. – Но в конце шестидесятых и начале семидесятых их не было. Они все держали кукиш в кармане. Тогда смелых было немного, и Эйтан был один из них, уж я то это знаю, на моих глазах все происходило.

– На чем же все закончилось у вас вчера? – поинтересовался Дима.

– Он ушел в милуим, не попрощавшись.

– Слава Богу. Я предлагаю это отпраздновать, – предложил Дима.

– Как?

– Давай, съездим на два дня на Мертвое Море. Снимем гостиницу и проведем время вдвоем.

– Когда ты хочешь поехать?

– Сегодня. До туда немного больше часа езды. Уйдем пораньше с работы и прикатим, пока еще светло. А? Я заплачу за гостиницу. – Рива весело улыбнулась в ответ.

– Заказывай гостиницу, богач, – одобрительно согласилась она. – Расплатимся пополам. Иначе ты не доживешь до следующей зарплаты. Кстати, забыла спросить; как твоя машина?

– Хорошо, что ты позвонила моему другу. Едва доехали до гаража. Сейчас в ремонте.

– Тебе повезло, – успокоила его Рива. – Мой муж оставил мне машину. Возьми ключи и встреть меня в час дня там же, возле фалафеля.

К часу дня Рива закончила все дела, вышла из здания и, завернув на маленькую стоянку, запрыгнула в машину, где уже сидел Дима. Они стали тискать и трепать друг друга, рискуя быть замеченными.

– Как это можно быть таким красивым? – негодующим и восхищенным тоном упрекнула его Рива, отодвигаясь. – Такие, как ты, представляют опасность для общества. Женщины, как и все остальные жизненные блага, распределяются неравномерно, и таким, как ты, достается больше, чем другим.

– В этом нет никакой опасности, – заметил Дима. – Женщина – это предмет многократного использования. Она, как хорошая посуда, может приносить радость разным.

– Ты! Обнаглевший юнец! – почти серьезно прикрикнула на него Рива, призывая к порядку. Потом откинулась назад и осмотрела обнаглевшего юнца осоловелыми от любви глазами. – Заводи моторы, шофер, и поехали, – приказала она весело. – Мне еще нужно договориться с соседкой, чтобы она присмотрела за сыном.

Подъезжая к дому, Рива увидела во дворе своего сына, игравшего с соседскими ребятами.

– Отъедь чуть – чуть, и подожди меня, – скомандовала она. – Я скоро вернусь.

Рива вышла из машины и сын, заметив ее, с радостным криком побежал к ней. Она его обняла и прижала к себе.

– Арон, – спросила она сына, – ты останешься на два дня у Рахили, если она согласится? Мне нужно уехать по делам.

– А мне нельзя с тобой?

– Нет, сыночек. Но я не надолго. Завтра вечером вернусь.

– Хорошо, – согласился Арон. – А кто со мной будет?

– Я попрошу Рахиль. – Рахиль была их соседка, у которой они иногда оставляли Арона, если была необходимость.

У подъезда, легка на помине, появилась Рахиль в воинственном настроении. Подперев руки в бока она грозно рассматривала раскормленного мальчика лет шести, который, очевидно, был неслух и хулиган. Рахили было очень трудно с внуком. Каждое утро в их семье разыгрывалась трагедия, типичная для еврейской семьи: «Ребенок ничего не ест!». В борьбу с этим недопустимым явлением и вступила Рахиль, когда ее дальние родственники приехали в Израиль. В вопросах питания она была беспощадна. Рахиль приехала в Израиль очень давно и забыла те крохи русского языка, которые знала в молодости.

– Иди сюда на мине кушать, – командирским тоном объявила Рахиль внуку. – Ты слышишь, Ицек?

– Я не хочу кушать, – уныло отозвался Ицек. Он чувствовал, что ему не увернуться от пытки едой.

– Иди, у мине вкусное есть, – в том же тоне продолжала Рахиль. Атака ее только начиналась, но она не сомневалась в конечной победе.

– А что вкусное? – без энтузиазма поинтересовался Ицек.

– Я суп на кость сварила, – объявила Рахиль. – Очень вкусно. Иди на мине, я тебе дам кость обкушать. – Ицек ничуть не обрадовался.

– Я не хочу кость обкушать, – капризно ответил он. – Не хочу кушать.

– Рахиль, – вступилась за мальчика Рива, подходя. – Дайте Ицеку немного поиграть и проголодаться.

– Проголодаться? – испугано вскрикнула Рахиль и всплеснула руками. – Ривочка, зачем такое за ребенка говорить? Как такое можно говорить об кушать?

– Знаете, Рахиль, мой папа говорил, что во время второй мировой войны не было детей, которые не хотели есть. Они появились позже. Это правда? – Рахиль, пережившая две мировые войны и голодовки героических советских лет не поняла сарказма.

– Правда, – серьезно согласилась Рахиль. – Сама не понимаю, что за дети пошли.

– Рахиль, у меня к вам большая просьба – переменила Рива тему разговора.

– Да, Ривочка, я тебя слушаю.

– Не могли бы вы взять к себе Арошу на два дня? Мне нужно уехать с экскурсией на Мертвое Море. Мой муж в армии и мне не на кого ребенка оставить.

– Ну конечно, Ривочка, конечно, – сразу согласилась Рахиль. – Им с Ицеком будет не скучно. Не беспокойся, оставляй. – И обращаясь к Арону, сказала – Пойдем, сейчас будем кушать. Вы две с Ицеком будете кушать.

Рива поднялась к себе, быстро уложила в сумку необходимые вещи и счастливая подбежала к машине.

– Полный вперед, – крикнула она, бросая сумку на заднее сидение. Она обняла правую руку Димы и прижалась к ней щекой.

Мертвое Море встретило их маревом каменных гор, раскаленных солнцем, чернильной голубизной моря и оживленными толпами туристов в местах, отведенных для купания.

– Давай сначала пойдем на пляж, – предложила Рива, – а потом в гостиницу. Уже четыре часа и скоро начнет смеркаться. Я хочу окунуться сейчас, пока светло. Мы темноту используем для других целей.

– Как скажешь, – послушался Дима и резко свернул на стоянку недалеко от Ен-Геди. Они быстро переоделись и, осторожно пройдя по прибрежной гальке, зашли в воду. Проплыв несколько метров Рива остановилась и легла на спину, пытаясь сохранить равновесие. Рядом с ней лежала на воде, подложив надувную подушку под голову, белоснежная тучная женщина и читала книжку. Очевидно это был захватывающий роман о любви, ибо на обложке красовалась девица в ничего не закрывающем купальнике, с большой грудью, узкой талией и с пистолетом в руке, направленным на мужчину в шляпе и в смокинге. Рива скользнула глазами по горизонту. Горы в Иордании были покрыты легкой дымкой и по Мертвому Морю плыли, как ледяные поля, белоснежные айсберги выпаренных солей.

– Что это? – удивился Дима.

– Соль, – пояснила Рива. – Концентрация ее настолько сильная, что избыток затвердевает и всплывает, поскольку выпаренная соль легче воды. Из нее добывают поташ.

– Как снежные поля, – удивился Дима. – Да как много!

– Лет через десять, если не раньше, они исчезнут, – с сожалением сказала Рива. – При таком производстве поташа это недолго продлится. Будут добывать поташ из воды. К сожалению, эти соли – единственное, что у Израиля есть из полезных ископаемых… Рива внезапно осеклась и повернулась спиной к берегу.

– Что случилось? – забеспокоился Дима.

– Там на берегу мои знакомые. Не хочу, чтобы они меня видели. Вот, проклятье!

– Плевать на них, – посоветовал Дима.

– Нет, не плевать. Нужно убегать отсюда в отель. Такая маленькая страна, не скроешься от глаз соседей и знакомых, – пожаловалась она недовольно.

– Какая тебе разница? Ведь все равно ты решила мужа оставить?

– Но еще не оставила. – Прячась за Диму Рива вышла на берег, подошла к душу с пресной водой и дернула за веревку. Прохладная вода приятно обволокла ее тело, смывая маслянистую соленую воду Мертвого Моря. Потом слегка вытерлась полотенцем, надела пляжный халат и они, не одеваясь, сели в раскаленную солнцем машину и поехали в гостиницу.

В номере было прохладно от кондиционера, и темные занавески приглушали яркий солнечный свет. Рива сняла халат, небрежно бросила его на тумбочку и села на кровать, разглядывая себя в большое, почти во всю стену, зеркало.

– Я оставлю Эйтана как только он придет из армии, – объявила она. – Нельзя так больше. Не могу жить прячась, мне стыдно это. – Дима сел рядом и встретился с ней взглядом в зеркале. Не расставаясь с ее глазами он расстегнул ей лифчик и отбросил в сторону. А потом стал нежно, едва прикасаясь, гладить ее грудь своей большой и грубой ладонью, отвечая улыбкой на снисходительную, ласковую улыбку женщины в зеркале.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил он.

– Не сходи с ума, – засмеялась она в ответ и положила руку ему на плечо.

– А как же мы будем жить? Раздельно? Ты тоже будешь говорить: «А что люди скажут?»

– Нет, не буду, – возразила Рива. – Когда никого не обманываешь, значительно легче жить. В этом все дело.

– Так почему же ты не хочешь выйти за меня замуж? Никого обманывать не надо.

– Это смешно. Это не нужно. Ты скоро охладеешь ко мне, заведешь себе молоденькую, и что потом? Разводиться?

– Ты не можешь знать, что будет потом. Я тебя очень люблю. Я никогда к тебе не охладею. – Дима наклонился и стал целовать ее грудь. Она рассматривала его в зеркале и обеими руками ласково теребила его густые русые волосы.

– Это не может быть иначе, – продолжала Рива. – У тебя будет слишком много соблазнов. А когда много соблазнов и большой выбор, и все легко и доступно, неизбежно наступает момент, когда соблазну невозможно противостоять. Да и зачем?

– Ты не любишь меня по – настоящему, – упрекнул ее Дима, подняв вверх глаза. – Ты слишком рассудочная. Как можно рассчитывать и прогнозировать, если любишь?

– Можно, – сказала она. Дима жадно прижался губами к ее груди и она с силой сжала его волосы в кулаке, млея от наслаждения.

– Не забывай, – продолжала она, теряя нить разговора и пытаясь говорить ровным голосом, – я ведь инженер. Я привыкла считать и рассчитывать. – Дима встал и потянул ее за руку.

– Иди ко мне, инженер, – властно приказал он. Рива послушно встала, положила ему руки на плечи и хотела поцеловать, но Дима опустился на колени и медленно стал снимать с нее купальник.

– И я значительно старше тебя, – продолжала она, теребя его волосы. – У меня больше жизненный опыт. – Рива говорила машинально, не сопротивляясь. Она поняла, что он ее не слушает. Дима поднялся с колен и крепко прижал к себе ее обнаженное тело. Рива почувствовала себя маленькой и слабой в его сильных руках. И вселенная за окном перестала для нее существовать.

Несколько часов пролетело как миг, а потом наступили короткие сумерки и вслед за ними за окном сгустилась темнота.

– Пойдем, поужинаем и пройдемся вдоль берега, – предложила Рива.

– Пойдем, – согласился Дима. Он не выпускал ее из объятий, как ребенок любимую куклу.

– Ну ты, буйвол, – строго сказала Рива, безуспешно упираясь ладонью в его грудь, – отпусти. Иначе мы никогда отсюда не уйдем. А будешь пользоваться своей физической силой, то я тебя обниму и не отпущу до утра, и ты лишишься ужина сегодня. Понял? – Дима нехотя разжал руки.

– Пойдем, – снова согласился он, вздохнув.

После ужина они вышли из гостиницы и побрели по дороге вдоль берега. Уже окончательно вступила в свои права теплая южная ночь, с мириадами звезд на безоблачном темном небе. Луна необычно быстро поднималась из за гор, расположенных на другом берегу, в Иордании. Стало светло от лунного света, и темные силуэты иорданских гор отражались в густо наполненном звездами Мертвом Море. А на израильской стороне горы близко подступали к берегу сумрачными великанами, молчаливые и равнодушные свидетели бесчисленных войн и религиозных распрей. Воздух был сух и неподвижен. Тишину библейского пейзажа нарушал только шорох их шагов. Они подошли близко к берегу, остановились, прижавшись друг к другу и уставились завороженно на желтую полосу, проложенную луной на ровной, как застывшая сталь, водной глади. Дима закурил сигарету и после нескольких затяжек щелкнул по ней пальцем, сбрасывая пепел. Искры, как брызги, отпрыгнули от сигареты и сразу же погасли. После них темнота на какое-то время еще больше сгустилась.

– Мы, как две искры, – задумчиво произнесла Рива. – Вспыхнем, и погаснем. Не останется о нас в памяти наших потомков ничего о нашей любви, наших страданиях и радостей. А это море, небо и таинственные горы будут волновать новые поколения, и они тожу будут уходить в лету без следа, как дым в небо. Вот, я не знаю, где могила моей прабабки. Я ничего не знаю о моих предках, да и вряд ли смогу что-нибудь узнать, если даже очень захочу. Здесь, среди этих гор, проживших так много веков и видевших столько крови и вражды многочисленных рас и народов, чувствуешь себя песчинкой в мироздании. Или слабой искрой, вспыхнувшей на миг и исчезнувшей, без следа, без имени, без судьбы. И кому будет какое дело до моей запоздалой, безумной, глупой любви?

– А бывает любовь не глупой? – спросил Дима.

– Не знаю. Но со стороны это выглядит глупо. Женщина за тридцать влюбляется, как школьница, в мальчишку и покидает мужа. А? Но ничего не могу с собой поделать. Такое безумное счастье, я не знала, что оно вообще возможно. Как от него отказаться? И для чего тогда жить, если его не испытать?

– А может твой муж испытывает такое же счастье с тобой? – предположил Дима. – Тогда его любовь еще глупее, ибо тебе она не нужна. – Рива ничего не ответила, прижалась к нему и задумчиво уставилась на черные силуэты гор, возвышающихся на другом берегу, в Иордании.

– Пойдем в гостиницу, – предложил Дима. – Я захватил с собой магнитофон с пленками. Будем слушать музыку, наслаждаться друг другом и не думать ни о чем.

Обратно они пошли, взявшись за руки, и всю дорогу молчали. Каждый думал о своем. Придя в номер, Дима тихо сказал – Не зажигай света. – Он вытащил из саквояжа свечи, расставил их где только можно и зажег. Таинственные желтые огни неторопливо закачались в зеркале, выхватывая их лица из темноты. Дима завел музыку, потом обнял ее и стал раздевать. Он был неутомим, и Рива не возражала. Снова в его объятиях, уже обнаженная, она повернула голову и осмотрела себя в зеркало. Узкие плечи, женственные, нежные бедра, чуть шире плеч, хорошей формы спина, талия и женственная линия бедер. И его ласковые, неутомимые руки. Она была довольна собой.

– Как хорошо, – подумала она, – что в мире существует музыка, и песни, и любовь, и мужчины. – Она мысленно поблагодарила Бога за то, что он создал ее женщиной, и что он подарил ей любовь этого русского парня, в руках которого она слабела и таяла от счастья. Да, она была довольна собой и той властью, неоспоримой и жестокой, которой наделила ее судьба над мужчинами, влюбленными в нее.

Прошла неделя после поездки на Мертвое Море, и все, казалось, возвращается в русло мелких будничных забот. Эйтан не звонил, и это был, по ее мнению, хороший признак. Пусть на службе придет в себя и подумает. Время, как известно, лучшее лекарство. Оно лечит и дарит мудрость. Рива тщательно продумала, что она будет говорить Эйтану, когда тот вернется в отпуск на пару дней. Но все оказалось не так просто, как она рассчитывала. Накануне выходных на ее рабочем столе нервно зазвонил телефон и она поспешно подняла трубку. Каким-то непостижимым путем она почувствовала, что звонит Эйтан.

– Рива, – послышался прерывающийся голос. Это был он.

– Да, я тебя слушаю, – сдержанно, но пытаясь не быть холодной, отозвалась Рива.

– Я сегодня приезжаю домой на два дня. Мы с тобой должны серьезно поговорить, Рива.

– Давай, поговорим.

– Ты что-нибудь решила?

– Да. Я считаю, что нам нужно расстаться. Я очень жалею, что обманывала тебя. – Рива говорила вполголоса, чтобы ее никто не слышал, но в отделе стоял гул обсуждения текущих событий, которых всегда много в Израиле, и потому ее слова потонули во всеобщем гомоне. – Мне нужно было поговорить с тобой до того, как это произошло.

– Ты с ума сошла! – закричал Эйтан на другом конце провода. – Я готов забыть все это. Оставим это позади и не будем вспоминать!

– Не стоит склеивать то, что разбилось, – вздохнула Рива. – Нам нужно расстаться. Хотя бы на время, чтобы привести мысли и чувства в порядок.

– Ты понимаешь, что говоришь? – снова закричал Эйтан и в голосе его было отчаяние. – Ты понимаешь, что я не могу жить без тебя?

Рива молчала, и сострадание к самому близкому ей человеку железной хваткой сжала ее горло.

– Вот, совсем не могу, – обреченно продолжал Эйтан более спокойным тоном, и в голосе его послышались плаксивые нотки. – Совсем не могу. Ничего не в состоянии с собой поделать.

– Эйтан, успокойся, – стала увещевать его Рива. – Свет на мне не сошелся клином. Успокойся и подумай. Может быть это все не так ужасно, как ты это себе представляешь.

– Господи! – произнес он в отчаянии, как будто разговаривая с самим собой. – Дай мне силы пережить все это. Господи.

У Ривы навернулись слезы на глаза.

– Ты звучишь очень усталым, – сказала она, пытаясь сменить тему разговора. – Что с тобой?

– Я всю ночь стоял в карауле, так что не спал со вчерашнего утра.

– Ты, наверное, едва стоишь на ногах от усталости, – посочувствовала Рива.

– Это ничего, – приободрился Эйтан. – Ты ведь знаешь, я двужильный. Сейчас сяду в автобус и буду спать до Тель-Авива.

– Хорошо, приезжай. Поговорим сегодня, – закончила разговор Рива. Она положила трубку, откинулась на спинку кресла и бессмысленно уставилась в пространство перед собой. Дима, заметив ее состояние, подошел к ее столу и, разложив для видимости чертежи, сел рядом.

– Ты говорила с ним? – спросил Дима.

– Да.

– Пойдем вниз, поболтаем, – предложил он.

– Мне некогда, милый, – нежно возразила Рива. – Нужно идти сейчас на совещание. Давай лучше встретимся во время обеда в заводской столовой. Займи на меня место у окна.

– Хорошо, займу. А что же он тебе говорил?

– Сегодня предстоит пережить еще одну сцену, – уныло сообщила Рива. – Я просто в отчаянии. Я читала в книгах, как многие мужчины не переносят женских слез. Но я еще нигде не читала, как тяжело переносить мужские слезы. Просто не представляю, как себя вести в таком случае.

– Я могу дать тебе совет. Когда он заплачет, ты заплачь в отместку ему. Вместе с ним и будешь плакать, – Дима беспечно улыбался. – Таким образом, вы будете квиты. Он не сможет переносить твои женские слезы, а ты – его мужские. Вам не останется ничего иного, как перестать плакать и начать серьезно обсуждать проблему.

– Подлый насмешник, – добродушно упрекнула его Рива, слабо улыбнувшись. – Не понимаешь ты, что тут семья рушится. И не представляешь, как это тяжело. Даже если он согласится разойтись, все-равно это не легко. – Рива поднялась и, захватив с собой заранее подготовленную папку, ушла на совещание.

В кабинете уже собрались все, кто должен был прийти. Обсуждали строительство дополнительных площадей для производства упаковки, и было много шума и возбужденных, резких реплик в адрес тех, наверху, кто противился проекту. Рива с трудом заставляла себя сосредоточиться на предмете обсуждения, но ее мысли упорно уносили ее к Диме, к воспоминаниям о проведенном с ним времени, и к предстоящему разговору с Эйтаном. Будет ли это опять такая-же пытка? Или он согласится на развод и тогда… Тогда начнется новый этап трудностей для всех: для нее, для сына, для Эйтана, да и для Димы. Ничего не поделаешь. Счастье часто идет в ногу с бедой. Приходится принимать жизнь такой, какая она есть, и благодарить судьбу за то, что счастье все-таки приходит, не смотря ни на что.

– Ты довольна, Рива, решением собрания? – донесся до нее голос одного из участников. Это был представитель управления. Рива спокойно и уверенно повернула голову в его сторону. Ничто в ней не выдавало, что она понятия не имеет, о чем идет разговор.

– Вполне, – твердо ответила она. – Если у меня будут какие-нибудь возражения, я пошлю их в письменном виде всем участникам совещания после того, как получу письменный отчет.

– Прекрасно, – согласился человек из управления. – На этом я считаю совещание законченным. – Все поднялись и поспешно двинулись прочь из комнаты заседаний. Рива зашла в столовую, когда обед уже начался и свободных мест почти не осталось. Возле окна сидел Дима за столом, заставленным тарелками с едой. Он тоже заметил ее и улыбнулся приветливо.

– Во-время пришла? – спросила Рива, садясь напротив.

– Во-время. Только что все принес, на тебя и на себя. Удивительно, что ко мне никто не подсаживается, хотя сесть негде. – Рива пробежала глазами по залу и в долю секунды успела заметить много любопытствующих глаз.

– За нашей спиной, наверное, бродит много сплетен, – усмехнулась Рива. – Мы находимся под пристальным наблюдением. Учти это.

– Я не замечал, – удивился Дима и украдкой осмотрел зал столовой.

– А я не сомневаюсь, – сказала Рива, принимаясь за курицу. – Первыми, конечно, заметили наши отношения женщины. Они везде пытаются заметить чужую любовь, даже там, где ее нет. Достаточно нескольких взглядов, чтобы возбудить их любопытство, а вслед за ним и фантазию, которая порой рисует перед ними совершеннейшую нелепость. Оглядись осторожно, и ты увидишь много женщин, сгорающих от любопытства. Они, конечно, передают свои наблюдения мужчинам, которые, как оказывается, не менее жадны до сплетен, чем бабы.

– Мне плевать, – заявил Дима. – Плевать на них на всех.

– А мне, – не совсем, – сказала Рива, опустив углы губ. – Но изменить все-равно ничего нельзя. Так что придется смириться.

– Наплюй ты на все, – в сердцах посоветовал Дима.

– Не могу. Я ведь женщина. От женщин, почему-то, общество требует большей ответственности за такие дела. Очень странно. С детства девочек приучают к мысли о том, что они должны нравиться мужчинам. А когда это в итоге получается то они, оказывается, не должны этим пользоваться.

– Ты знаешь, у моего приятеля недавно умер отец, – переменил Дима тему разговора. Его мать осталась одна. Она хочет сдать комнату кому-нибудь. Может, снимем на первое время?

– Ты сумасшедший, – усмехнулась Рива. – А впрочем… Я подумаю. Может, другого выхода и нет. Все неудержимо несется к развязке. Чем то это должно закончится?

– Когда, ты полагаешь, он должен приехать? – спросил Дима.

– Он, наверное, уже дома или скоро будет. Утром выехал из Хайфы, а сейчас уже полдень. Оттуда добираться, если на автобусе, не больше двух часов.

– Из Хайфы? – переспросил Дима. Что-то в его голосе заставило Риву вздрогнуть.

– Да. А что? – Она озабоченно посмотрела ему в глаза.

– Так. Утром передали, что было нападение террористов на автобус. Ты не слышала?

– Нападение? – по настоящему встревожилась Рива. – Я была все утро на совещании, и не в курсе дела. Есть жертвы?

– Убитых нет, – стал успокаивать ее Дима. – Только раненые. Да что ты так разволновалась? Он наверняка уже дома.

– Чем это закончилось? – продолжала расспрашивать Рива, не скрывая испуга.

– Там была перестрелка. Террористы напали на автобус, в котором было несколько солдат с оружием. Сама понимаешь, солдат есть солдат. Началась стрельба, один араб был убит, другой тяжело ранен, а с третьим пока не известно что. Да ты, Рива, прекрати волноваться.

– Поехали, – сказала Рива поднимаясь.

Приехав на работу Рива торопливо взбежала на второй этаж, к себе в отдел и, сев за стол, дрожащими пальцами набрала домашний номер. Никто не откликнулся на другом конце провода. Рива положила трубку и стала пытаться углубиться в документы, касающиеся нового проекта, но скоро поняла, что не может сосредоточиться ни на одной детали. Она очень обрадовалась, когда зазвонил телефон. Наверняка это Эйтан, пусть размазня и слезливый, но живой. Какая радость!

– Алло, – дружелюбно пробурчала она, поднося трубку к уху.

– Это гверет[7] Рива? – услышала она четкий голос, говорящий на чистом иврите.

– Да. – Рива почувствовала, как у нее слабеют ноги. – Кто это говорит?

– Из военной полиции, – официально сообщил голос. – Гверет, твой муж ранен. Он сейчас находится в хайфском госпитале.

– Ранен? – вскрикнула Рива. Разговоры в отделе сразу смолкли и сотрудники тревожно уставились на нее.

– Ты только не волнуйся, гверет, – пытался успокоить ее полицейский на другом конце провода. – Он родился под счастливой звездой. Выжить в такой перестрелке – это просто судьба. Приезжай, и не очень волнуйся.

Рива бросила трубку, схватила сумку и побежала к выходу.

– Мой муж был ранен в этом автобусе, когда была перестрелка, – выкрикнула она перед выходом, обернувшись. – Я завтра не приду на работу.

Рива запрыгнула в машину и, заведя мотор трясущимися руками, помчалась по направлению к Хайфе, бесцеремонно обгоняя другие машины и нарушая правила движения. Она не могла сосредоточиться ни на чем. В ее воображении появлялся Эйтан, окровавленный и перевязанный, лицо Димы, горы на Иорданской стороне, сотрудники отдела. Потом она снова сосредоточилась на дороге, и видела только бело-серые дома, отражавшие беспощадный солнечный свет. Наконец, она вырулила на хайфское шоссе и нажала на педаль газа, выжимая все возможное из мотора.

В госпитале возле регистратуры стояла медсестра. Рива представилась, и медсестра, не расспрашивая ни о чем, попросила Риву следовать за ней. В конце коридора она подвела Риву к женщине в халате, которая разговаривала с мужчиной в гражданской одежде.

– С тобой хотят поговорить, – обратилась медсестра к женщине в белом халате.

– Слушаю. Кто ты?

– Я жена Эйтана.

– О. Сейчас я тебя приведу к нему в палату. Я его оперировала.

– Что с ним?

– Не беспокойся. Он сравнительно легко отделался. Его рана не серьезная. Пуля пробила ребро, но никакой важный орган не задет. Кстати, этот человек, – врач указала на рядом стоящего, атлетически сложенного мужчину, – был в автобусе во время нападения. Его сын тоже ранен, но очень легко. Мы его сегодня отпустим домой.

– Ты был там? – спросила Рива, повернувшись к мужчине.

– Да, я был там, – охотно отозвался он. – Скажи, твой муж проходил где-нибудь специальную подготовку?

– Какую подготовку? – удивилась Рива. – О чем ты говоришь?

– Уж очень умело он действовал, когда напали террористы. Я сам офицер запаса и понимаю в военном деле. Я в это время сидел на самом заднем сидении, в конце автобуса. А твой муж сел у окна, ближе к середине, на той стороне, что напротив дверей. Он как вошел в автобус, так сразу и уснул, с автоматом на плече. И вот, когда на остановке открылись двери, спереди на ступеньку поднялся террорист. Он направил автомат внутрь автобуса и закричал, чтобы все положили руки на голову и пригнулись. А твой муж – Эйтан его зовут, да? – встал и стал стрелять в него. Я то могу представить, что он проделал до этого. Ведь нужно было достать обойму, пристегнуть ее к автомату, загнать патрон в патронник и только тогда стрелять. Я отдаю ему должное: он проделал это с поразительной быстротой. Нужно было видеть все это, гверет. Они расстреливали друг друга почти в упор. Террорист был парень не слабый духом, но ему было наплевать, сколько людей он убьет. Он стрелял беспорядочным огнем, а Эйтан – прицельным, чтобы попасть только в него. И попал. В это время другой, что зашел с задней двери, успел выстрелить в Эйтана. Он попал сразу, но я успел ударить ногой по его автомату и остальные его пули полетели вверх. А Эйтан, уже раненый, повернулся и стал стрелять по нему, и тоже прицельным огнем! Он ранил араба и тот выронил автомат. У Эйтана тоже автомат выпал из рук и он упал на сидение. А третий увидел, что все провалилось, и побежал. Его скоро поймали. Вот я и удивляюсь, где Эйтан научился так точно стрелять? – Офицер в отставке проявлял явно профессиональный интерес. – Даже люди из наших специальных отрядов не всегда могут себя так держать в боевых условиях.

– Он тренировался в стрелковой секции, – пояснила Рива. – Но это было давно, в России. И вообще, он любил грубые вида спорта.

– Я удивлен его хладнокровием. Железный, должно быть, человек. Вы давно женаты?

– Уже девять лет.

– Необыкновенно хладнокровный и смелый человек, – повторил офицер. Он развел руками и добавил – Ну, не мне это тебе говорить. Ты лучше, чем я, знаешь своего мужа. Желаю вам счастья, гверет. – Он дружески похлопал ее по плечу и ушел.

Врач привела Риву в палату и, взглянув на Эйтана внимательно, прошептала – Все будет хорошо, гверет. У него рана не серьезная. Но он потерял много крови. Так что не нужно с ним разговаривать. – Она вышла и бесшумно прикрыла за собой дверь. Рива села на стул рядом с кроватью и стала внимательно рассматривать мужа. Эйтан лежал весь в трубках, с закрытыми глазами и, казалось, с трудом дышал. Вдруг его ресницы вздрогнули и он открыл глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – нежно шепнула она ему на ухо и мягко сжала его ладонь.

– А ты? – слабо проговорил Эйтан.

– Хорошо. Я с тобой проведу всю ночь. Я буду здесь все ночи, пока ты не поправишься. Я увезу тебя домой. Она поцеловала его в губы.

– Хорошо, – сипло, как простуженный проговорил Эйтан. – Я скоро поправлюсь. – Он улыбнулся и устало закрыл глаза. Через минуту, как будто набравшись сил, он снова их открыл и взглянул на нее искоса, не поворачивая головы.

– Как только я поправлюсь, мы поедем в Париж, – продолжал он, слабо улыбаясь. – Париж – это город влюбленных. Там ты забудешь обо всем, и нам снова станет хорошо.

– Да, да, Эйтан. У нас все будет хорошо. Я тебе обещаю. А сейчас закрой глаза, и спи. Утром поговорим.

– Обещаешь? – переспросил Эйтан.

– Обещаю. А сейчас – спи. – Эйтан послушно закрыл глаза и моментально уснул.

Эйтан поправился в течение нескольких дней, и как только его можно было оставлять одного, Рива вышла на работу. Ее встретили радостно, обступили и долго расспрашивали. Обсуждение могло затянуться и до конца дня, но Рива заявила, что у нее накопилась масса работы и погрузилась в чтение документов. В конце дня работники отдела стали уходить один за одним и вскоре в отделе остались только двое: Рива и Дима.

Рива не поднимала головы, не смотрела по сторонам, боясь встретиться с Димой взглядом. Она осталась, чтобы поговорить с ним, и сердце ее трепыхалось, гулкими ударами отдаваясь в шее, висках и ушах. Дрожащими руками она сняла очки, положила их на стол и провела ладонями по лицу. Дима тоже сидел молча, не решаясь к ней подойти. У любви есть свои средства передачи мыслей и чувств. И Дима прислушивался к ней и услышал беду.

Они сидели молча несколько минут, делая вид, что заняты работой. За стеной в соседнем отделе слышались приглушенные голоса, кто-то там остался после работы обсуждать незавершенные дела. Но вот Дима встал, отодвинул бумаги от себя обеими руками, как отодвигают ненужный хлам, подошел к Риве и, притянув к себе ближайший стул, сел напротив.

– Ты погружена в чтение, – тихо сказал он.

– Да, – прошептала Рива.

– Но на тебе нет очков.

– Да, – также тихо согласилась Рива.

Она поспешно запустила руку в сумочку, достала оттуда темные солнечные очки, надела их, как будто прикрываясь от солнца, и уставилась на Диму.

– Как он себя чувствует? – спросил Дима.

– Хорошо, – безучастно ответила Рива.

– Он скоро окончательно поправиться?

– Да. Недели через три. Рана, слава Богу, оказалась не очень серьезной. – Рива отвечала медленно и уныло, как будто ей тяжело было говорить.

– Когда ты намерена объявить ему, что оставляешь его? – Дима наклонился вперед, пытаясь разглядеть ее глаза за непроницаемыми стеклами.

– Никогда, – тихо, но твердо ответила Рива. Дима, казалось, принял ее слова спокойно. Он медленно откинулся на спинку стула и с минуту молчал.

– Лучше бы эта пуля попала в меня, а не в него, – неожиданно сказал он. Рива вздрогнула и выпрямилась.

– Не смей так говорить, – слабеющим голосом проговорила она. – Не смей. Никто не знает, как мне тяжело. И никому меня не жаль.

– Ты знаешь, что ты – моя первая любовь? – спросил Дима.

– А ты знаешь, что ты – моя первая любовь? – ответила Рива вопросом на вопрос.

– Значит то, что я чувствую, не важно для тебя? – не унимался Дима. – Его страдания важнее? Я для тебя ничто?

– Дима, не нужно больше об этом. У меня нет больше сил. Моя боль не слабее, чем твоя. Но наша песня оборвалась. На этом мы закончим, – тихо, но с решимостью в голосе сказала Рива. С минуту они сидели молча, уставясь друг на друга. Наконец, Дима встал.

– Я завтра не приду на работу, – сказал он. – Я больше здесь никогда не появлюсь. Ты меня никогда не увидишь. – Он круто повернулся и вышел. Рива сняла очки и с силой швырнула их в угол, как будто пытаясь разбить. Потом положила голову на руки, сложенные крестом на столе, и беззвучно заплакала, содрогаясь и подавляя крик.

Только ты одна

В распахнутую дверь заползал густой весенний воздух, пахнувший льдом застывших луж, талой землей, прошлогодней листвой, сосновой смолой и еще чем то, свойственным только весне далеких северных широт. У косяка внутри помещения стоял мужчина невысокого роста, с брюшком, и тревожно перебрасывал взгляд хитрых карих глаз поочередно то на одного, то на другого из тех троих, которые остались в помещении. Эти трое расположились на равном расстоянии друг от друга, и не меняли дистанцию, как шахматные фигуры, забытые на доске небрежным игроком. Однако ходы эти фигуры делали сами, и потому предпочитали лучше не двигаться, чем сделать ошибку в этой опасной игре.

– Не закрыть ли дверь, Сергей, – спросил он того, что сидел в изодранном до лохмотьев кресле. – Холодает к вечеру.

Тот, кого он назвал Сергеем, улыбнулся, глядя на его расплюснутый, как пятак у свиньи, нос, на конце которого чернело большое пятно мазута.

– Не нужно, Никодимыч, – ответил Сергей. Его тон не предполагал возражений. – Пусть проветривается от дыма. Не хочу, чтобы завтра учуяли запах.

Они собирались курить гашиш, и было бы неразумно оставлять следы и дать волю слухам в этом заброшенном, недоступном для транспорта поселке.

Сергей расположился на равном расстоянии от враждующих сторон, чтобы успеть вмешаться, если это будет необходимо. Справа от него, на верстаке, сидел, раскачивая ногами, беловолосый детина по кличке Амбал. Сейчас он был воинственно настроен, что проявлялось во всем его облике. Его белый чуб торчал, как рог у разъяренного быка, ноздри раздувались, и расстегнутый ворот рубахи открывал часть татуировки изображающей кости и череп. Амбал получил кличку за свой размер. Он был большой, атлетического сложения и огромной физической силы. Он мог свободно перенести две болванки, восемьдесят килограмм каждая, с одного места на другое, если было за что их ухватить.

– Давай, Бобер, сыграем в карты сегодня, – уже в третий раз предлагал Амбал, обращаясь к тому, что стоял слева от Сергея, возле раскаленной железной печки. Амбал проиграл ему вчера, а отдавать было нечем. Сегодня он надеялся отыграться, а это значило опять играть в долг.

– Уймись ты, уймись, – пытался Бобер угомонить Амбала. – Опять хочешь мне фуфло засадить?

– Ты думай, что говоришь, – с угрозой предупредил его Амбал. – Недолго и схлопотать.

На лице у Бобра появилась трагическая гримаса обреченного. Так, должно быть, выглядел лорд Гамлет в начале его знаменитого монолога: «Быть или не быть». Вопрос, однако, не принимал для Бобра настолько личный характер, как для Гамлета. «Быть или не быть Амбалу?» – вот в чем был вопрос. «Убить, иль не убить?». Бобер уже сидел раз за убийство. А тут будет еще одно, и опять лагеря, а ему очень хотелось выйти наконец из заколдованного круга преступлений и отсидок. Бобер ничего не ответил, только кивнул, как будто в знак согласия. Бобер в любом споре утвердительно кивал, и постороннему могло бы показаться, что он во всем уступает и со всем соглашается. На самом же деле Бобер соглашался только со своими мыслями. «Давай, давай, Амбал,» говорил он сам с собой. «Договоришься скоро, и я распорю тебе брюхо».

Амбал хорошо понимал, что означало постоянное согласие Бобра. Но он был не трус, скор на расправу, и дело могло принять крутой оборот.

Бобер достал из кармана пачку грузинского чая, бросил ее содержимое в железный ковш, налил туда полную кружку воды и стал подогревать на железной печке эту смесь.

– Тут в поселке несколько баб новых появилось, – сказал Никодимыч, пытаясь направить разговор в другое русло. Он знал, что Амбал грезит бабами день и ночь, эта было единственная тема, которая могла отвлечь его от картежной игры.

– Здесь все бабы такие страшные, как будто их из могилы выкопали, – поддержал разговор Сергей. На его породистом, властном лице появилось выражение насмешливого уныния.

– Для Амбала это не преграда, – пробурчал Бобер, внимательно наблюдая за закипающей водой в ковшике. Он хорошо умел готовить чифир, знал, что воду нельзя кипятить слишком долго, или на слишком сильном огне, или не доварить. – Амбал и лошадь может трахнуть, если хозяин за ней не углядит. Я бы не решился варить чифир, если бы Амбал сзади меня стоял.

Амбал ничуть не обиделся на его замечание.

– Надобно посмотреть на них, – сказал он более миролюбивым тоном. – Их всех пялить надо.

– Вот, закончится твой срок на поселении, приедешь в большой город, там найдешь много, – приободрил Амбала Никодимыч. Он был доволен, что обстановка немного разрядилась. Никодимыч терпеть не мог блатных разборок. Рисковал он только из-за денег, и всегда сторонился толпы. К Сергею он тянулся потому, что тот умел держать всех под уздой.

Никодимыч всю жизнь специализировался на сборе металлолома. Страна нуждалась в металле, а следовательно, в его услугах, и Никодимыч неутомимо удовлетворял потребности любимой страны. Последний раз его посадили за попытку распилить и сдать в утиль паровоз. Однажды, по его рассказам, Никодимыч шел по вершине насыпи и увидел внизу завод, огороженный забором, по верху которого была протянута колючая проволока. А за забором, в тупике, стоял паровоз который, судя по ржавчине, не двигался с тех пор, как его впервые упомянули в песне «Интернационал» в куплете «Наш паровоз идет вперед, в коммуне остановка». Остановился он гораздо раньше, так и не дождавшись коммуны, и не удивительно: железные дороги давно уже перешли на дизельные двигатели. Никодимыч обожал такого рода дела. Он договорился с крановщиком, двумя сварщиками и шофером, заказал у специалистов поддельные документы и привез ничего не подозревающую бригаду на территорию завода, к месту работы. Сварщики резали паровоз автогенами на куски, крановщик грузил эти куски на машину, и шофер, в сопровождении Никодимыча, отвозил метал в утиль сырье, где Никодимыч получал деньги, делился со своим человеком в утиль сырье, и возвращался к уменьшающим остаткам паровоза. Так продолжалось два дня, в течение которых Никодимыч поставил стране много металла. В конце второго дня его остановили на проходной. Сменилась охрана, и тот, кто открывал ворота, попросил у Никодимыча накладную. Охранник внимательно осмотрел предъявленный документ, нахмурился и попросил подождать, пока он кое-что выяснит. Никодимыч не любил ожидание и неизвестность. Он сказал шоферу, с негодованием в голосе: «Вот я им сейчас задам трепку! Негодяи! Заставляют людей терять время. Погоди-ка, я сейчас вернусь». Он выпрыгнул из машины, вышел из проходной и скрылся, оставив неосведомленного шофера объяснять детали накладной. Никодимыча поймали в другом городе, где он пытался распилить и продать недостроенный мостовой кран. Никодимыч просил суд учесть, что он приносил большую пользу стране и вносил большой вклад в строительство коммунизма, в приход которого он свято верил. Его послали дожидаться коммунизма в лагеря строгого режима, откуда он попал на поселение, в этот затерявшийся в тайге леспромхоз.

У Никодимыча не было чрезмерной гордыни и обидчивости, присущей касте воров. Он мог снести оскорбление, если оно не выходило за определенные пределы, конечно. Но он предпочитал избегать опасности, если они не были связаны с воровством металлолома. Сегодня он остался с Сергеем по одной причине: покурить гашиш. Уж очень он это дело любил.

– Амбалу нужно было родится в мусульманской стране и иметь там гарем, – продолжил интересную тему Сергей. – Он был бы занят все дни и ночи на пролет.

– Мне любой гарем хватит только на одну ночь, – сказал Амбал. – Я их всех до утра перетрахаю по нескольку раз.

– Амбала может успокоить только цунами, – сделал вывод Сергей, как будто разговаривая сам с собой. – Ничто другое его не утихомирит.

Никто из присутствующих не знал, что такое цунами. Бобер дипломатично промолчал, а Никодимыч угодливо улыбнулся золотыми зубами и озарился разбегающимся от глаз веером глубоких морщин.

– Кто такая? – поинтересовался Амбал. – Уж не та ли новенькая медсестра, что прибыла неделю назад?

Сергей улыбнулся и хмыкнул. – Сестра, или другая, какая разница. А что это за медсестра? Я ее не видел.

– У-у-у – оживился Амбал. Вот это бикса! Ух, че бы я сделал, если бы поймал ее в темном углу… – У-у-ух, у-у-ух. – Амбал набрал воздух в легкие и сглотнул слюну.

– Че бы ты сделал? – насмешливо спросил Бобер.

– Я бы ее шворил день и ночь, без передышки, – продолжал мечтать вслух Амбал, – пока яйца не отвалятся. Сперва бы я ее ноги ей за затылок завернул, а потом… – Он стал описывать такие позы, по сравнению с которыми тысячелетняя индийская Хатха Йога могла показаться бездарной выдумкой школьного учителя физкультуры. Вряд ли на земле существовала женщина с которой можно было проделать то, что подсказывала ему его воспаленная фантазия. Для этой цели больше подошла бы тряпичная кукла, оболочка которой сделана из эластичного, не рвущегося материала.

– Чифир готов, – объявил Бобер, снимая весело кипящий ковш с печки. – Крепкий, что надо.

– Как раз для воров, – сказал Амбал, подразумевая, что он тоже относится к этой касте.

– Здесь нет воров, – презрительно сказал Бобер. – Где это ты видел, чтобы вора послали на поселение? Знаем мы, что за воры здесь ошиваются. – Бобер налил из ковша в кружку черную жидкость, отпил глоток и передал ее Никодимычу. Никодимыч осторожно отпил глоток, пытаясь не обжечь губы, и передал кружку Амбалу.

– Вот, Сергей же был в законе, а здесь киснет – сказал Амбал, отхлебывая обжигающий чифир. – Верно ведь, Сергей? – Он передал ему горячую железную кружку. Сергей отхлебнул горькую жидкость и протянул чифир Бобру.

– Был, а сейчас вот просто мужик. Ты же знаешь, я больше не вор. Я объявил это еще три года назад. Завязал я с этой паскудной жизнью навсегда, и возврата нет.

– Почему же тебе до сих пор анашу подбрасывают те, что в законе? – спросил Амбал. – Просто так, что ли?

– У меня с ними дружба навек – ответил Сергей. – А с делами я завязал.

– Мы сюда всегда возвращаемся – вмешался в разговор Никодимыч. – Нет у нас других путей.

Сергей вздохнул, вытащил из кармана курительную трубку и разговоры в мастерской смолкли. Все замерли в ожидании, наблюдая за каждым его движением, как завороженные фокусами волшебника. Сергей вынимал трубку только тогда, когда у него был гашиш. Его могущественные друзья находили пути, чтобы послать ему драгоценный товар на вертолете, который доставлял в леспромхоз необходимые продукты, медикаменты, махру и водку. Сергей набил трубку и взял протянутую Бобром горящую лучину. Он затянулся, полузакрыв глаза от наслаждения, и передал трубку Бобру. Каждый молча передавал по кругу то трубку, то кружку с чифиром, все глубже погружаясь в наркотическую нирвану.

– Так ты будешь со мной играть сегодня, или нет? – снова начал приставать к Бобру Амбал. Сергей медленно повернул голову в сторону Амбала. Его густые, белокурые с проседью волосы растрепались, свесившись крючками на лоб и на уши. Он расстегнул рубаху, но на его груди не было татуировки, как у остальных.

– Я вас сегодня оставил, – строго сказал Сергей – чтобы вы уладили ваши распри. А ты опять начинаешь, Амбал. Не испытывай мое терпение.

Амбал, казалось, пропустил его предупреждение мимо ушей.

– Будешь ты играть, или нет? – с угрозой обратился он к Бобру. Гашиш делал свое дело.

Бобер был значительно старше Амбала. Ему было сорок пять лет, из которых больше двадцати он провел в лагерях и в тюрьмах. Ему давно надоела блатная братва, ее однообразный треп и распри. Но других людей он не встречал, и потому не мог выйти из заколдованного круга. Сейчас он очень жалел, что сел вчера играть с Амбалом. Амбалу было тридцать, он был в самой силе, и рвался в бой с каждым, кто попадался на пути, исключая, конечно, воров в законе. Этих он боялся, ибо гнев их означал неотвратимую смерть.

– Ты сначала отдай долг, а потом играй, – хмуро ответил Бобер. У него опять стало горестное выражение лица. Он понял, что сейчас от стычки не отвертеться. – Нечего фуфло засаживать, – продолжал он. – Вор, говоришь. Фуфлыжник ты, а не вор.

Гашиш с чифиром основательно ударили Амбала по мозгам, застучали в висках, в ушах и в сердце. Где то внутри него лопнули оковы, сдерживающие бешенство души.

– Я тебе башку откручу за такие слова, – прорычал он, выпрямляясь. – Счас откручу.

Губы у Бобра растянулись, как в улыбке, обнажив прогнившие, желтые зубы. Он резко сказал, как будто выплюнул: – Крыса, – и посмотрел в глаза Амбалу, не мигая, словно дожидался ответа. Амбал оперся рукой об верстак и приготовился к прыжку. В его голубых, красных по краям век глазам заметался, как пойманная молния, заряд жестокости и злости.

– Ты отвечаешь за свои слова? – спросил, сдерживая крик, Амбал.

– Отвечаю, – уверенно ответил Бобер и утвердительно кивнул. Он засунул правую руку за полу куртки, к поясу, где наверняка было что-то припасено: либо заточенная отвертка, либо нож. Амбал, как безумный, огляделся вокруг и схватил валявшийся рядом сапожный нож, которым в мастерской резали материал или резину. Он занес правую руку над головой, соскочил с верстака, но больше ничего сделать не успел. Сергей бросился к нему, перехватил руку с ножом и отбросил Амбала назад, на верстак. Трудно было ожидать от него такой физической силы. Сергей был высокий, но худой, без больших мышц и широких плеч. Амбал снова бросился вперед, Сергей опять схватил его за руку, Амбал рванулся и его нож распорол Сергею руку от сгиба локтя до ладони. Сергей охнул и навалился животом на верстак, зажимая рану.

– Сергей, – испуганно пробормотал Амбал, – извини… Я ж не хотел. Покаж, что там. – Он бросил окровавленный нож на верстак.

– Болван, – прорычал, хрипя, Сергей. – Разорви мне рукав.

– Я поеду на тракторе, – сказал деловой Никодимыч – привезу кого-нибудь из медпункта.

– Не надо, – попытался остановить его Сергей, – я сам дойду.

– Не дойдешь. Видишь, как дороги развезло. А если там никого нет, куда ты кого искать пойдешь? Вся кровь из тебя вытечет. – Никодимыч прыгнул в кабину трактора и рванул с места, не теряя ни секунды.

– Разорви рукав, – скомандовал Сергей. Амбал послушно ухватился за край рукава и разорвал его до плеча легко, как бумагу.

– Теперь оторви его от плеча, – наставлял Сергей. – Разорви его на полоски и перетяни там, посредине бицепса, чтобы остановить кровь.

Амбал послушно выполнял то, что говорил Сергей. Одурь от гашиша прошла, и сейчас он заметно волновался. Сергей – это не то, что Бобер. Он мог послать, кого нужно, чтобы убить, с ним были шутки плохи.

– Теперь сними свою рубаху и обмотай рану, – продолжал инструктировать Сергей. Амбал разделся до пояса и протянул Сергею рубаху. А кровь лилась и лилась, без остановки, Сергей побледнел и, казалось, стал терять силы.

– Извини меня, – не переставая бормотал Амбал. – Я же не хотел. Это случайно.

– Болван ты, – повторил Сергей. Это означало формальное прощение, и Амбал приободрился. Через две минуты трактор приехал обратно и из него выскочил Никодимыч с медсестрой.

– Мне повезло, – объявил Никодимыч довольным голосом, входя в мастерскую. – Вот, новенькая медсестра, уходить было собралась, да я ее перехватил.

Сергей быстро скользнул взглядом по лицу и фигуре медсестры, забыв про боль и кровь. Ее лицо было белое и нежное, как у жителей больших городов, видящих мало солнца. Ее темные длинные волосы, ровно подстриженные, свисали до плеч, задевая узкий и легкий меховой воротник демисезонного пальто, сужающегося в талии и подчеркивающего женственную линию бедер. Взгляд Сергея остановился на изящных сапожках на каблуках, в каких изнеженные женщины обычно ходят по чистому асфальту, а не по вязкой грязи глиняных дорог леспромхоза. В них и сто метров здесь не пройти. Ей было лет двадцать восемь, не больше, самый возраст, когда приходящий жизненный опыт еще не гонит прочь не искушенную прелесть молодости. Она скривила свои лихо очерченные, капризные губы, по деловому схватила руку Сергея и развернула рубаху, которой Амбал замотал рану.

– Ой, какой глубокий порез, – вскрикнула она. – Нужно немедленно везти вас в медпункт. Необходимо остановить кровь и обработать рану. А если задета вена… Как это произошло?

– Случайно на сапожный нож напоролся во время работы, – пояснил Сергей.

Медсестра внимательно посмотрела на угрюмого Бобра, равнодушного Никодимыча, на властное лицо Сергея. Ее взгляд остановился, наконец, на освещенном пламенем печи лице Амбала. В глазах Амбала вспыхнул жаркий, алчный огонь насильника. Она побледнела и быстро отвернулась.

– Давай, перепихнемся, – по деловому предложил Амбал медсестре свои любовные услуги, непринужденно перескочив через скучную, устаревшую процедуру ухаживаний и комплиментов. Он не терял ни секунды драгоценного времени. – А? Давай?

– Заткнись ты, – угрюмо обронил Сергей, метнув на Амбала недобрый взгляд. Амбал осекся на полуслове.

– Идите вперед, – скомандовал Сергей медсестре, и та с поспешностью послушалась, женской интуицией почувствовав спасительную главную силу. – Ты, Бобер, поезжай с нами. А ты, Амбал, оставайся и закрой мастерскую. – Бобер секунду поколебался, но Сергей повернулся к нему всем телом и сказал, понизив голос: – Ну? Просить тебя?

Бобер утвердительно кивнул головой, но на этот раз в знак согласия с Сергеем.

– Эх, засадить бы, – с надрывом пробормотал Амбал вдогонку уходящей медсестре. В его голосе звучала искренняя, застарелая тоска нереализованных фантазий. – Эх, засадить бы…

Никодимыч сел за руль, медсестра с Сергеем втиснулись на пассажирское сидение, Бобер запрыгнул на подножку и через две минуты они прибыли в медпункт. Медсестра легко, как козочка, спрыгнула с трактора, отперла дверь и пропустила Сергея вперед. Войдя внутрь она поспешно сняла пальто и бросила его на стул.

Лягте сюда, – приказала она, – На стол. Я мигом все приготовлю. Вы теряете много крови, нужно торопиться.

Сергей, однако, не торопился, и волновался гораздо меньше, чем медсестра. Он спокойно снял сапоги, на которых налипла грязь, лег на стол, покрытый белой простыней, и вытянул левую руку, где был порез. Медсестра работала быстро и аккуратно, озабоченно склонившись над его рукой.

– Порез сделан очень острым предметом – заметила она, как будто разговаривая сама с собой. – Поэтому рана должна скоро зажить. Было бы хуже, если бы была рваная рана. – Она вскинула глаза на Сергея.

– Вы еще можете терпеть? У меня нет наркоза.

– Могу, – сказал Сергей. – Не обращайте на меня внимания. Работайте спокойно.

Сестра низко склонилась над его рукой, всецело погруженная в работу. Три верхние пуговицы на ее белой кофте расстегнулись, открывая нежную складку бюста. Сергей, как зачарованный, смотрел на белую, без единого порока, кожу, тугую округлость грудей и стройную шею. Медсестра, несмотря на занятость, почувствовала его взгляд.

– Вы очень наблюдательны, – недовольно проговорила она, не отрываясь от работы.

– Как вас зовут? – поинтересовался Сергей.

– Лена. А вас как?

– Меня зовут Сергей. Я очень терпеливый к боли. Это часть моей жизни. Хотите, я вас позабавлю одним из случаев в своей жизни, пока вы работаете?

– Позабавьте, – согласилась медсестра.

– Так вот, – начал рассказывать Сергей, – когда то давно, когда я еще был студентом в университете, я крутил любовь с одной молодой женщиной из медицинского института. Она считала меня очень приличным мальчиком, она и понятия не имела, что я веду воровскую жизнь.

Медсестра вскинула на Сергея удивленный взгляд и недоверчиво улыбнулась.

– Так вот, – продолжал Сергей – я часто ее расспрашивал о симптомах разных болезней, в деталях, очень подробно. Я ведь знал, что меня ждет. И однажды, уже будучи в лагере, я симулировал приступ аппендицита. Меня повезли в гражданскую больницу, ибо другой рядом не было. После операции меня поместили в палату, и приставили ко мне мента, так, на всякий случай. Мент, конечно, заснул, а я встал, скрутил две простыни в жгут, и спустился на нем со второго этажа вниз, на подоконник первого. Жаль, меня заметили, мента разбудили и он меня догнал. Согласитесь, не каждый может со свежим швом на брюхе спустится по веревке.

– И не каждый может выдумывать такие интересные истории, – заметила Лена, не отрываясь от работы. – Так я вам и поверила, что вы сидели в лагерях.

– Вы меня извините, Лена, – сказал Сергей, резко меняя тему разговора, – мне хочется дать вам совет. Не возражаете?

Лена подняла голову. – Не возражаю, – разрешила она, внимательно глядя ему в глаза.

– Смените вы все свои наряды. Оденьтесь как можно проще. Здесь ведь большинство ссыльных, бандюги. Ваш вид будет действовать на них, как красное на быка.

Лена заметно смутилась и снова принялась за работу.

– Я не имела представления, куда еду, – оправдываясь заговорила она, заматывая рану бинтом. – Я вас понимаю. Я сделаю что-нибудь. Мне страшно здесь жить. – Лена завязала бинт и обрезала концы на узле.

– Полежите, – сказала она. – Вы потеряли много крови. Отдохните.

– Давайте завтра встретимся, Лена, – предложил Сергей.

– Что у нас завтра?

– Суббота. Делать тут нечего, развлечений никаких, но мы с вами можем походить вокруг поселка, поболтать.

– Хорошо, – согласилась Лена. – Приходите сюда в медпункт к двум часам. Я к этому времени закончу свои дела. Только я вас прошу: никаких ухаживаний. Я не намерена ни с кем здесь заводить роман.

Сергей снисходительно улыбнулся.

– Здесь не то место, где окружающие будут спрашивать вас, что вы намерены, а что нет. Разве вы не видите, что вы в этом поселке – беспомощная рыбка среди акул? Вам все-равно нужен какой-то покровитель. Я, или другой, неважно, но без этого вам не выжить.

Лена хотела было что-то сказать, но в этот момент послышался грубый стук в дверь. Лена вздрогнула.

– Войдите, – громко сказала она. Дверь резко распахнулась и в комнату вошел, топая неуклюжими сапогами, мужчина в милицейской форме. С виду он походил на грузина, но что то было в нем, вызывающее подозрение в чистоте нации. Так, порой, выглядит овчарка, на вид чистых кровей, у которой одно ухо слегка переломлено и предательски висит, выдавая тот факт что кто-то в родне был озорник из другой породы. Это был единственный милиционер в леспромхозе, в руках которого концентрировалась вся юридическая власть и законность. Все звали его Гога, потому что он был грузин или очень похож на такового, а подлинного его имени никто не знал. Гога придвинул к себе стул и сел у порога, чтобы не пачкать пол налипшей грязью.

– Что произошло, Сергей? – спросил он. – Драка что-ли какая? – Гога говорил с заметным грузинским акцентом, и у него «Сергей» получался как «Сэргэй».

– Никакой драки не было, Гога, – успокаивающим тоном сказал Сергей. – Я сам порезался, во время работы.

Гога вздохнул. – Ты ведь сам не работаешь, Сергей, – сказал Гога укоризненно. – Ты ведь там начальник.

– Я иногда работаю, – возразил Сергей. – Порой работы много, и рабочие не успевают.

– Не в пятницу, когда все ушли, – не унимался Гога. – Ты знаешь, как я к тебе отношусь, Сергей. Ты тут один из немногих, с кем говорить можно по человечески. Зря ты скрываешь, что произошло. Тебе ведь немного осталось. Может, я могу чем помочь?

– Знаю Гога, знаю, что ты ко мне по дружески относишься, – подтвердил Сергей. – Спасибо, браток. Но помощь мне не нужна. Это в самом деле была случайность.

– Мало здесь людей, с кем говорить можно, – сказал Гога, на этот раз обращаясь к медсестре. – Сергей вот, человек образованный, и рассуждает нормально. – И обращаясь к Сергею, сказал, понизив голос: – Мне с тобой поговорить надобно. Ты сможешь сейчас идти?

– Оставьте его в покое, – с гневом вмешалась Лена. – Он потерял много крови, пусть отдохнет.

– Ничего, Лена, я уже пришел в себя, – успокоил ее Сергей. – Спасибо вам за заботу. До завтра, значит.

Гога посмотрел на Сергея, на Лену, но ничего не сказал. Сергей одел сапоги и они вышли из медпункта.

– Я был в мастерской. Там гашиш курили, я запах учуял, – сообщил Гога. Сергей достал из кармана кусок бурой массы и протянул Гоге.

– Хочешь зайти ко мне, покурим вместе? – предложил Гога.

– Нет, Гога, мне нужно отдохнуть. Слишком много крови потерял. Пойду к себе. Как нибудь в следующий раз.

На следующий день Лена вышла из медпункта ровно в два часа дня. Был солнечный весенний день, однако легкие порывы ветра закрадывались под одежду остатками зимней стужи. Лена по случаю прогулки одела старые кеды, брюки, весьма неподходящее к ним демисезонное пальто и легкие перчатки.

– Куда вы меня приглашаете? – улыбнулась ему Лена, подходя. – В кино, ресторан или в театр?

– Я приглашаю вас пройтись к пристани, поскольку ничего из того, что вы упомянули, нет в радиусе пятисот километров.

– А что хорошего на пристани?

– Там вы не увидите этих людей, – сказал Сергей, указывая на группу пьяных парней, проходивших мимо. Они ехидно, противно улыбались и подмигивали Лене.

– И правда, стоит того, – согласилась она.

Они пошли по тропе в лес, начинающейся почти прямо за домом. В воздухе был густой, волнующий аромат весны, когда природа, в бешенной страсти созидания новой жизни, рвется из зимних оков. Она провозгласила свое пробуждение журчанием многочисленных ручейков, разбухающих от тающего снега, ранними рассветами и грохотом лопающегося трехметрового льда на реке, который вода, разъяренная долгим пленом, стремительно несла вдаль, в океан. Сейчас от ледохода почти ничего не осталось; только стайки мелких льдинок торопились убраться восвояси от надвигающегося тепла; шуга, как называют это здесь, на севере.

Они шли к причалу по узкой лесной тропинке оруженные веселой гурьбой белых берез. На ветвях не было еще наряда свежей зеленой листвы, но они всегда прекрасны, эти белые березки, как молодые женщины, и в наряде, и без.

Сергей и Лена подошли близко к берегу реки и сели на бревна, друг против друга. Тишина и безлюдье испугали Лену. Она стала нервно оглядываться и прятать глаза.

– Вы меня не бойтесь, Лена, – спокойно сказал Сергей, и в голосе его звучало подлинное дружелюбие и теплота. – Я никогда не обижу женщину, что бы она не сделала. Если вы чувствуете себя стесненно, давайте уйдем отсюда туда, где люди. Просто я подумал, что нам будет приятнее провести время вдвоем, вдали этого быдла.

Лена сразу успокоилась, обмякла, подобрала палочку с земли и стала отбрасывать ей прошлогодние листья и хвою.

– Расскажите что-нибудь о себе, – предложила она. – Вы вчера упомянули, что учились в университете. Это правда?

– Я очень редко говорю неправду, – сказал Сергей. – Действительно, учился, на историческом факультете, но не закончил. Одного курса не хватило, и дипломной работы.

– Я вижу, – спокойнее заговорила Лена, – что вы интеллигентный человек, и вам можно доверять. Даже странно в таком окружении слышать обращение на «Вы», и культурный язык. А вот история для меня – очень скучная наука. – Лена скорчила презрительную гримасу. – Я никогда не могла запомнить все эти цифры, когда кто родился и умер. Какое мне до этого дело?

– История, на мой взгляд, вовсе не наука, – сказал Сергей. – Это очень занимательная смесь статистики, канцелярских записей, литературы, философии и просто домыслов. Возьмите, к примеру, Карамзина. Его тома интересно читать только специалистам. А вот Тарле уже совсем другое дело. Есть у него, конечно, чисто академические работы, и я не любил их читать. Однако такие произведения, как Наполеон, написанное, кстати, на основе подлинных материалов, поднимаются на уровень мировой художественной литературы. Если же вы прочтете Цвейга, то увидите, что там подлинная история дополняется авторскими домыслами, а порой и просто фантазией. Его толкование отношений Талейрана и Фуше, и их роль в истории, по меньшей мере подозрительны. Хотя читается это с интересом.

– Вы очень занимательно говорите, – тихо сказала Лена. Она смотрела на Сергея, не скрывая восхищения. – Я ничего этого не читала, – смущенно призналась она. – Странно, что вы, такой образованный человек, находитесь здесь, среди этих людей.

– Вы такая красивая, Лена, – сказал он. – Я давно не видел женщин как вы. Мне дорого ваше внимание. Я болтаюсь по лагерям с двадцати одного года. Мне сейчас тридцать шесть. Но я и сейчас, после стольких лет, не такой, как вся эта шушера вокруг нас. Они сидят по пять, шесть раз, и больше. Я же был судим всего два раза. С меня хватит. Я решил со всем этим завязать. Скоро конец этому. Через два месяца заканчивается мой срок пребывания на поселении, и я свободен. Больше никогда сюда не вернусь.

– За что вы сидели первый раз? – поинтересовалась Лена.

– Вооруженный грабеж.

Наступила гнетущая тишина. Лена выпрямилась и уставилась на Сергея широко открытыми от ужаса глазами.

– Как это произошло? – наконец пролепетала она.

– Юношеская романтика, – все тем же тоном продолжал Сергей. – Ошибка молодости, фатальная, можно сказать. Мы ограбили сберкассу, а когда стали убегать, за нашей машиной началась погоня. Наша машина было значительно слабее милицейской. У меня было ружье с нарезным стволом, я выстрелил в шину милицейской машине, ее занесло, все находившиеся в ней получили травмы но, слава Богу, никто не был убит. Мы от погони оторвались, но нас в итоге все равно поймали. Мне, как самому младшему, дали меньше всех. Вот так закончилась моя учеба в институте.

– Интересно, – пролепетала Лена, с опаской его разглядывая. – Действительно интересная судьба. А второй раз за что вы сидели?

– Убийство.

Было слышно как вода тихо плескалась у берегов. Где то вдали протяжно крикнула птица и внезапно смолкла. Лена снова судорожно выпрямилась, как будто намереваясь бежать.

– Убийство? – слабеющем голосом почти прошептала она, не сводя с него неподвижных, широко раскрытых глаз. Сергей совсем сник, увидев ее испуг.

– Да не бойтесь вы меня, ради Бога, Лена, – старался он ее успокоить. – Я ведь не бешенный какой, никогда никого не обижал. Это были у нас воровские разборки. Прижали мы четверых ссученных воров. Им бы уступить, но они оказались с духом, так что пришлось их прикончить. Нам тогда мало дали: кто из-за такой швали будет сильно наказывать? – Сергей помолчал немного, а потом заговорил совсем другим тоном.

– Вы такая нежная, и такая беззащитная, и мне хочется защитить вас от этой стаи лютых волков.

– Вы смогли бы меня защитить? – с улыбкой спросила она, метнув на него кокетливый взгляд, из под полуопущенных ресниц, из уголков глаз.

– Смогу, – спокойно, уверенно ответил Сергей. Он улыбнулся ей в ответ, и в его глазах промелькнула нежность и та самая волчья сила, которая необходима, чтобы защитить ее от стаи волков.

Лена вдруг успокоилась и прониклась к нему доверием. Они долго сидели о болтали ни о чем, и было у Сергея хорошо и легко на душе, и спокойно с этой беззащитной женщиной. Но вот потянуло настоящей прохладой с реки и Лена стала зябко кутаться. Ей очевидно тоже нравилось быть с Сергеем, иначе она давно бы предложила уйти.

– Становится прохладно, – заметил Сергей. – Давайте, я провожу вас до дому.

Лена кивнула в знак согласия, легко поднялась и пошла первой. Возле небольшой лужи она остановилась. Сергей протянул ей руку для опоры, она сняла перчатку, схватила его ладонь, легко перепрыгнула через лужу и пошла рядом, не ослабляя пожатия своей нежной теплой руки. Сергей остановился. Лена тоже остановилась, бесстрашно глядя ему в глаза и по прежнему не выпуская его ладони. Потом приблизила полуоткрытые губы для поцелуя и, попав в его железные объятия, прижалась к нему, как прижимаются женщины, познавшие и оценившие любовь: грудью, животом, бедрами и коленями.

– Пойдем ко мне, – сказал он. Она с трудом перевела дыхание после его жадных губ.

– Нет, пойдем ко мне, – сказала она, пряча глаза у него на груди. – У меня лучше. У меня дома все есть, что нужно для женщины в этом случае…

Бог, согласно Библии, создал женщину для Адама, но потом появилось много женщин, и чтобы отличить ту одну, которая знает дорогу в райские кущи, Бог создал любовь. Она почти всегда начинается с первого взгляда и, как сдерживаемая оковами зимы полноводная река, ломает толстый лед преград, унося их прочь, как весенний ледоход. Ей все нипочем: ни людские толки, ни стыд наготы, ни приличия, ни едва слышные, как отдаленные раскаты грома, угрозы судьбы.

И вот, эта женщина берет своей слабой и нежной рукой сильную и грубую мужскую руку и, наделенная огромной, неоспоримой властью над ним, ведет его в другой мир, где все иначе. Внешне все вроде бы остается так, как было: и люди, и небо, и лес, но во всех вещах и людях вдруг оживает невидимая душа, которая приветствует влюбленных тайной улыбкой. В этот мир нет другого пути, кроме тропинки любви. И Сергей, не привязанный к мачте, как Одиссей, чтобы избежать магического пения сирен, дал себя увлечь в этот мир. Он редко стал появляться на работе, перестал ожидать от каждого встречного нож в спину, перестал держать пальцы на пульсе тех, кто был под его контролем. Лена жила в крошечной бревенчатой хибаре, выделенной ей начальством леспромхоза. В единственной комнате ее была лишь кровать, стол да еще кое-какая мелочь, которую мебелью не назовешь. Они не замечали этого убожества: ведь в стране любви все красиво. Сергей подолгу отсыпался от сладостей бессонных ночей. Он считал себя сильным и выносливым, но Лена оказалась неутомимой. После работы она прибегала домой и бросалась ему в объятия, и они уже не выпускали друг друга до глубокой ночи, то болтая и смеясь, то наслаждаясь любовью.

День всегда начинала Лена. Обычно по утрам, когда с рассветом приходил ее сладостный час, она легкими поцелуями будила его и с довольным урчанием, как разомлевшая теплая кошка, отдавала свое обнаженное тело в его объятия. Во время любовных утех она обнимала его руками за шею, высоко поднимала раздвинутые колени и крепко сжимала лодыжками его поясницу, подолгу не выпуская его губы из своих. Задыхаясь и дергаясь в его руках, она обычно шептала ему на ухо с нежными стонами:

– Ох! Люблю Сереженьку. О-ох!

А дни летели вихрем, один за другим, приближая тот момент, когда он сможет сесть на вертолет, или баржу, и вернуться в сказочную жизнь больших городов. И каждый день приносил, вместе с буйством и сладкой усталостью любви, тревогу завтрашнего дня и новые чувства и мысли.

– Завтра у меня мой период, – однажды сказала Лена утром, просыпаясь. В этот час, как по призыву будильника, она обычно открывала глаза и нежно произносила, не разжимая губ, свое «м-мм-мм», протяжно и призывно. Но сегодня этого не произошло.

– Что ты сегодня делаешь? – спросил Сергей.

– Нужно много чего сделать по хозяйству. Да и разных дел накопилось уйма. А ты?

– У меня тоже много дел. Я все забросил после того, как ты у меня появилась. Нам нужно поговорить. Ты ведь знаешь, что мой срок на поселении заканчивается.

– Знаю.

– Ты ни разу не начинала разговор об этом. Тебе что, все равно?

– А что я могу сделать? Это не в моей власти. Ты должен начать об этом и разговор.

– Хорошо, – согласился Сергей. – Когда ты хочешь об этом поговорить?

– Не сегодня. Давай подождем три дня, пока у меня все пройдет. Ты придешь ко мне, и у нас будет много времени. Как раз будет суббота, некуда торопиться.

Это мне подходит, – нехотя согласился Сергей. – Должен прилететь в эти дни вертолет и кое что мне привезти. Хочешь покурить гашиш?

Лена посмотрела на него с изумлением, даже приподнялась на локте.

– Хочу, – сказала она. – Это будет интересно. Как ты его достанешь?

– После расскажу, – уклонился Сергей от ответа, вставая. – Постепенно все обо мне узнаешь.

В этот день Сергей пришел на работу раньше обычного. Он стал знакомиться с делами и обнаружил, что многое пошло вкривь и вкось без его присмотра. Сергей хмурился, разглядывая изможденных похмельем работяг. Но дела его не очень огорчали. Скоро конец этому всему, какая разница? Его больше беспокоило другое. Он стал замечать, что Лена стала меняться последнее время. Трудно было сказать, в чем это проявлялось. Где то в подсознании мозг сравнивает узоры каждого дня, и если их рисунок не совпадает, значит что-то не так. Наверное, это и называется интуицией. Отдав последние распоряжения Сергей вышел из мастерской, сел на бревна и закурил. Его мысли прервал шорох шагов за спиной. Сергей оглянулся и увидел приближающегося к нему директора леспромхоза.

– Здорово, Сергей, – тихо сказал директор, протягивая ему руку. Он сел рядом и достал папиросу из портсигара. Сергей щелкнул заграничной зажигалкой и директор вскинул на него удивленный взгляд перед тем, как воткнуть папиросу в горящее пламя.

Директор был когда-то офицер и знал, как держать людей в подчинении. В леспромхозе обуздать буйную пьяную орду было сложнее, чем в армии, но он и здесь находил пути, как поставить работу. Сегодня он выглядел усталым и под глазами его набухли мешки – признак плохой работы почек. Его голубые глаза выцвели, как будто их краску разбавили водой, однако взгляд их оставался острый, колючий, оценивающий. Казалось, директор вот-вот скажет: «Не вздумай мне врать, я тебя вижу насквозь». Но он начал свою речь иначе.

– Скоро заканчивается твой срок, – сказал директор. – Что ты собираешься делать?

Сергей неопределенно пожал плечами. – Почему вы это спрашиваете? Не просто так, как я понимаю.

– Сейчас горячая пора, – проговорил, как бы размышляя сам с собой, директор. – Нужен своевременный ремонт машин. А нет у меня сейчас никого, кто бы заменил тебя. Ни знаний у людей нет, ни авторитета.

Серегй ничего не ответил. Не трудно было догадаться куда клонится разговор.

– Останься еще на полгода. Я тебе дам хорошую должность и большую зарплату. Куда тебе торопиться?

– Не знаю, – неопределенно возразил Сергей. – Ничего не могу сейчас ответить.

– Тебя кто-то ждет там? – не унимался директор.

– Нет. Никто не ждет. Да мне никто и не нужен. Я сам могу о себе позаботится.

– Знаю, знаю, – согласился директор. – Ты нигде не пропадешь. Но здесь ведь есть у тебя, с кем время проводить, и совсем неплохо.

– Вы все знаете, – улыбнулся Сергей. – Все продумали, прежде чем со мной говорить. Но я не могу вам дать сейчас ответ. Дайте мне немного времени кое-что решить.

– Значит, есть шанс, что ты задержишься здесь на полгода, или на год? – Директор вопросительно поднял брови и уставился на Сергея выжидающе.

– Есть шанс, – подтвердил Сергей. – Я вам сообщу.

В пятницу, во время обеденного перерыва, Сергей зашел к Лене в медпункт.

– Сегодня прилетает вертолет, – сообщил он. – Как ты сегодня? – Лена, одобрительно улыбнулась.

– Во сколько придешь? – спросила она.

– Часов в семь. Одень халат к моему приходу. И ничего больше.

– Хорошо. Это что, твой ритуал?

– Поймешь, когда я приду.

Она, как обещала, ждала его в халате. Он открыл дверь своим ключом, который был сделан в мастерской с ее ключа. Зайдя в комнату он положил трубку и небольшой сверток на стол и стал раздеваться. Оставшись без единой нитки на теле он сел на кровать, придвинул к себе стол и, развернув пакет, стал набивать трубку.

– Что это? – спросила Лена.

– Гашиш. Ты сними халат и начни готовить чай, да покрепче. Это хорошо, с чаем.

Лена сбросила халат прямо на пол, подошла к подоконнику, где стоял примус и стала его разжигать. Сергей следил за каждым ее движением, не отрывая взгляда. Она поставила чайник на шипящий огонь, перенесла тяжесть тела на правую ногу и опустила ладонь на бедро. Ее мягкие, плавные линии не были испорчены ни одной морщинкой. Сергей поднес зажженную спичку к трубке и затянулся желанным дымом.

– Иди сюда, – сказал он, – попробуй.

– Подожди, – откликнулась Лена, не оборачиваясь. – Я хочу, чтобы чайник закипел, чтобы потом не отвлекаться. Это не долго, прямо сейчас.

– У меня скоро заканчивается срок на поселении, – напомнил ей Сергей и откинулся назад, опираясь спиной о стену. Лена выпрямилась, но так и не повернулась к нему. Ее волосы, аккуратно подстриженные ровной полоской, подчеркивали мягкость и женственность линий ее обнаженного тела.

– Что же ты молчишь? – спросил Сергей.

– Я жду продолжения, – ответила Лена, снимая кипящий чайник. – Что я могу сказать?

Лена залила чайник с заваркой, подошла к столу и слегка навалилась на его край треугольником шелковых светлых волос на лобке. Она наклонилась вперед, наливая чай в его кружку, и линии ее бедер еще больше округлились.

– Не чифир, но крепкий, – пояснила она.

– Ты поедешь со мной?

– Сразу о делах? – упрекнула его слегка Лена. – Мы ведь никуда не торопимся сегодня, правда?

Она села с ним рядом, потом легла вдоль кровати, откинулась на приставленные к железной спинке подушки и положила свои ноги его. Сергей сделал еще одну затяжку, вдохнул дым и протянул трубку Лене. Она тоже затянулась и отхлебнула горячий чай.

– Я хочу тебя увезти с собой, – продолжал Сергей. Лена улыбнулась ему счастливой и бессмысленной наркотической улыбкой.

– Дай трубку, – попросила она. – Дай курнуть.

Она уставилась на него, слегка раскрыв рот. Сергей протянул ей трубку, она сжала запястье его руки в своих ладонях, обхватила мундштук трубки своими чувственными губами и, глядя на Сергея лукавыми пьяными глазами, втянула в себя восточный дурман. Потом открыла широко рот, втянула дым с воздухом в легкие, задержала дыхание, выпустила дым и засмеялась блаженно, откинув голову назад и опустив ладони на живот, чуть пониже пупка. Сергей смотрел на ее тугие груди, как завороженный.

– Откуда ты знаешь, как курить гашиш? – спросил он.

– Я наблюдаю, как ты это делаешь, – ответила Лена и снова расслабленно, бессмысленно рассмеялась. – Я учусь у тебя. И я медик. Я тоже много знаю.

– Если ты поедешь со мной, я тебе подарю такую жизнь, что и в сказке не снилась. Будет столько денег, что не сосчитать.

– Как ты заработаешь столько денег? – спросила Лена недоверчиво.

– Я начну работать с Никодимычем и его людьми. Сдавать металл в утильсырье. Что может быть проще? Только Никодимыч – мелкий воришка. Он хотел распилить паровоз и сдать как лом.

Лена расхохоталась, показывая белые полоски зубов. Она взяла чашку со стола и снова отхлебнула чай.

– Дай еще, – попросила она. Сергей затянулся, протянул ей трубку и Лена, лукаво глядя на него, втянула в себя дым. Она разрумянилась, ее губы разпухли и окрасились нежным алым цветом.

– Сколько же можно заработать на металлоломе? – спросила она. – В нашей больнице иногда сгоняли людей на субботники, чтобы собирать эту дрянь.

– Если сдать несколько килограмм, ничего не заработаешь, – пояснил Сергей. – Но если организовать сдачу всего ненужного хлама на заводах по всей России, то будут миллионы.

– Как ты это организуешь?

– Не по поддельным документам, как Никодимыч. Я найду таких людей на больших заводах, которые могут подписать подлинные документы о вывозе. Они сами скажут, что можно вывозить и сколько. Они будут получать от меня деньги, каких им никогда не заработать. И так, завод за заводом, по всей стране. Но это только начало. У меня есть и другие планы, я тебе потом расскажу.

– А если кто откажется с тобой работать? – поп режнему лениво спрашивала Лена. Она продолжала отхлебывать чай и тянуться к трубке ненасытными губами. – Не заложат они тебя?

– Они могут отказаться со мной работать, – согласился Сергей. – Но каждый будет знать, что с ним случится, если заявит. Мои люди не будут церемонится.

– Ты сказал, что с воровской жизнью покончено, – заметила Лена.

– Я и в самом деле так хотел до того, как встретил тебя. Я, конечно, не буду делать того, что раньше. Никаких грабежей, никаких насилий. Все должно быть организованно. Если есть большая организация и много денег, можно всех купить или держать в страхе. Я за свою жизнь понял одно: судят только исполнителей, не организаторов. Никогда больше не буду исполнителем.

– Если у тебя будет много денег, зачем тебе я?

Лена томно разглядывала его губы из под опущенных ресниц. Ее зрачки потемнели, волосы упали на лицо и она сжала свои ладони над головой.

– Я буду делать деньги только потому, что у меня есть ты. Только ответь мне, поедешь со мной, или нет? – Сергей отпил глоток чая, втянул дым из трубки и стал нежно ерошить и трепать волосики у нее на лобке.

– Ты перепутала все мои замыслы, – продолжал он. – Все стало иначе.

– Я не могу сейчас сорваться с места. Слишком рано.

– Что тебя удерживает?

– Я подписала контракт на год. Не могу сейчас уехать. Дай еще курнуть, очень хорошо действует. – Лена тихо засмеялась, как блаженная, и закинула левую ногу ему на плечо.

– Какой еще контракт? – удивился Сергей. – Что за контракт? Плевать на все.

– Ты лучше устройся сначала, а потом меня вызови. Как же мы оба, без денег и жилья, станем устраиваться?

– У меня есть деньги, – настаивал Сергей. – Хватит на первое время.

– Давай повременим, – упиралась Лена. – Мне нужно здесь какое-то время побыть. У меня есть обстоятельства. Давай не будем об этом сейчас.

– Со мной директор леспромхоза говорил, – сказал Сергей. – Просил остаться на какое-то время, пока горячая пора не пройдет и со сплавом не будет закончено. Я могу и остаться на время, если уж так надо. Не оставлять же тебя здесь одну? Ты хочешь, чтобы я остался на какое-то время?

– Поговорим об этом в другой раз.

– Что тебя смущает? Что-то не так?

– Ты ни разу мне не говорил, что любишь меня. У тебя будет много таких, как я. Зачем я тебе? – спросила она, медленно поглаживая его живот ступней.

– Только ты одна у меня в жизни, которая может изменить мою судьбу.

– Одна? Ты встретишь много краше меня. Они и изменят твою судьбу, – твердила Лена с пьяным упрямством.

– Видно свыше распорядились, что это будешь ты. Не может быть у человека такая сильная любовь дважды. Просто не хватит сил, не хватит чувств, не хватит времени. Если она бывает, то только раз. Как мне представляется, это всегда несчастье для того, к кому она пришла.

– Так скажи мне еще раз, почему ты хочешь увезти меня отсюда? – спросила Лена и сжала обеими руками его ладонь, остановившуюся у нее на лобке.

– Потому что я люблю тебя, дуру, – ласково проговорил Сергей. Он снова затянулся блаженным дымом, предвкушая момент, когда тепло ее пухлых губ разольется на его губах и заставит бешено биться сердце. Лена лениво, пьяно переползла к нему на колени, обхватила его тело нежными и гибкими, как резина, ногами и прижалась к нему животом. Потом обняла за шею, откинулась назад и неподвижно уставилась на него потемневшими от наркотического счастья глазами.

– Ты первый раз сказал мне, что любишь меня, – прошептала она с легким упреком. Потом крепко, властно сжала вокруг него кольцо своих нежных рук, в котором смешались в беззаботный хаос все его мысли и планы.

Далеко за полночь, когда они в изнеможении лежали после очередного любовного экстаза, Лена вдруг сказала:

– Ты знаешь, Сережа, ко мне в больницу несколько раз заходил Амбал. Так, как будто бы с гриппом, или еще чего. Но он вовсе не больной.

Сергей приподнялся и с удивлением уставился на нее.

– Сколько раз он к тебе заходил? – спросил Сергей.

– Несколько раз.

– Он тебе грубил? Приставал?

– Нет. Я думала, что он – безмозглый насильник. Но это не так. Он был довольно вежлив.

– Он не предлагал тебе чего? Не ухаживал за тобой?

– Не прямиком. Я не могу сказать, что он за мной ухаживал. Но он и не скрывает своих намерений. Просто очень странно. В первый раз, когда я его увидела, он мне показался огромным, злым зверем.

– Он такой и есть, – подтвердил Сергей. Он закурил сигарету, не вставая с постели, и задумчиво уставился в потолок. Лена положила голову ему на плечо, тревожно заглядывая в глаза.

– О чем ты задумался? – спросила она. Ее, очевидно, тешило подозрение, что Сергей ревнует. Но Сергей сейчас думал совсем о другом.

Он хорошо знал, как жить в мире, построенном на жадности, злости и равнодушии к чужому горю. А вот как жить в волшебной стране любви он не знал. Никогда в его жизни не было периода, чтобы женщина занимала столько места в его душе и мыслях. И не было такого, как сейчас, когда страсть обладания усиливается от одной встречи к другой, и вся жизнь превращается в сладостный поток секунд, минут и часов, и душа и тело жаждут новых наслаждений. И вот, ослабла его бдительность, не знает он, что происходит у него под носом. И забыл, что реальный мир никуда не ушел, и кто-то свыше внимательно следит за теми, кто делает ошибки.

У Сергея с детства было страсть организовывать людей. Как всякая страсть к какой-либо деятельности, она была выражением таланта, заложенного в генах. Так человек с призванием художника начинает вдруг рисовать, еще в детском возрасте, хоть и никто его к этому не подталкивает. А тот, кто рожден поэтом, вдруг начинает писать стихи, хоть и никто вокруг него стихи не пишет и даже их не понимает. И идет человек по жизни со своей звездой, в бедности ли, или в славе, не думая свернуть на другую стезю, потому что не хочет, и не может жить иначе.

На историческом факультете Сергей внимательно знакомился с опытом великих организаторов. Он мечтал о больших делах, о двойной жизни, и он ее нашел в довольно серьезной банде воров, где вскоре стал основным организатором всех дел.

Он организовывал людей везде: в лагерях, где необходимо было иметь сплоченную банду, чтобы держать всю зону в подчинении, в лагерных производственных цехах, где он налаживал перекачку денег, заработанных заключенными, на свободу. Оттуда деньги возвращались в лагерь по тайным каналам как в виде наличных, так и товаром: наркотики, сигареты, чай и кофе.

Он организовывал людей для сбора информации: отовсюду стекались к нему сведения о людях, о готовящихся и существующих группировках, кто о чем говорит и что говорят о нем. Знать все обо всех тоже была его страсть, и не удивительно: эта информация – один из тех необходимых кусков в мозаике, который способствует созданию общей картины и помогает принимать решения. А решения в этой среде нужно принимать быстро, иногда в доли секунды.

Когда он отказался от воровской жизни, у него стало еще больше возможностей к организации. Он перестал быть связан с воровским законом, запрещающим работать или вести какие-то переговоры с лагерной администрацией. Попав на поселение он, конечно, сразу стал организовывать людей. Амбал с его бандой необузданных вандалов был его телохранителем, а когда нужно, осуществлял расправу с теми, кто выходил из под контроля. Бобер же был нужен в более серьезных делах. Он был непревзойденный картежник. Те, кто ему проигрывал, зависели от него полностью. Он мог их послать на любое дело, вплоть до убийства. Сергею он подчинялся беспрекословно и без обсуждений. Он хотел выбраться из леспромхоза и связаться с теми, кто вершит большие дела и не попадает в тюрьму, а таких, с новыми веяниями в стране, становилось все больше и больше. Без рекомендации Сергея ему в этот мир было не попасть.

Никодимыч, денежный мешок, был на дружеской ноге с начальством. Многие одалживали у него деньги, а так как отдавать было нечем, доставляли ему любую информацию или оказывали любую услугу. Сергей знал все обо всех. И вот вдруг он узнает, что Амбал подбивает клинья к Лене. От самой Лены. Как же нужно было отпустить вожжи, чтобы его вовремя не предупредили? Может, еще что произошло? Ведь здесь, среди дикого сброда, все меняется очень быстро.

Сергей отвлекся от своих мыслей только после того, как Лена как следует потрясла его голову.

– Очнись ты, – скомандовала она с шутливым гневом. – Я никогда не променяю тебя на такое животное, как Амбал. Даже и не думай.

– Не буду, – пообещал Сергей.

– Завтра будут показывать кино в клубе, передвижка прибыла с баржой. Может сходим? – спросила Лена.

– Давай. Что там будут показывать?

– Не знаю. Какая разница? Все какое-то развлечение.

В эту ночь они уснули раньше обычного. Утром Сергей встал вместе с Леной и, поцеловав ее, направился в авторемонтную мастерскую. Там уже работа было в разгаре. Амбала нигде не было, да ему и не обязательно было здесь находиться. Сергей оформлял на него наряды и Амбал приходил только для формальности. Но Бобер был в мастерской и сидел возле разгорающейся печки. Он тоже не работал: те, кто проиграл ему в карты, отрабатывали за него свой долг. Сергей сразу понял, что Бобер ждет его.

– Заварить чифирок? – спросил Бобер. Он не торопился приступить к главному.

– Завари, – согласился Сергей. Он тоже не торопился. Бобер начал обычный ритуал приготовления чифира, а когда ковш стал закипать, снял его с печки и спросил:

– Не слышал ты что Амбал тут несколько раз к медсестре в кабинет захаживал? Ничего она тебе не говорила?

– Только вчера узнал, – ответил Сергей. – А почему ты мне не сказал раньше?

– Ты же редко появляешься здесь последнее время, – неопределенно объяснил Бобер. Он отхлебнул чифир и протянул кружку Сергею. – Если надо с ним чего, ты знаешь…

– Не вздумай, – тихо скомандовал Сергей. – Он не сделал ничего такого. Что еще?

Сергей достал из кармана американские сигареты и протянул Бобру. Бобер едва заметно улыбнулся, но Сергей знал, что он очень доволен. Никто в леспромхозе никогда не видел американских сигарет, и не знал о их существовании. Сергей делился ими только с самыми приближенными, и Бобер был один из них. Бобер закурил, жадно втягивая дым, а потом отпил глоток чифира.

– Появился здесь недели две назад один блатной, Руль по кликухе. Я с ним однажды был на одной зоне. Вором себя называет. – Бобер презрительно скривился. – Каждая шваль нынче себя вором называет. Ну и времена пошли.

– Тебе то что? – спросил Сергей.

– Сколотил он вокруг себя шоблу уже, очень шустрый. Сели мы играть в карты, а у него на пальце кольцо полированное, чтобы снизу масть видеть при раздаче. Я его за руку схватил, так они меня поприжать хотели. Доиграются, что я пошлю кого-нибудь к нему. Его кодляк, однако, все время вокруг него, ну, ты знаешь все это.

– Мы найдем, что делать, – кивнул головой Сергей. – Найдем.

В мастерскую вошел Амбал и сразу почувствовал неладное. Кто много сидит в тюрьмах, приобретает звериное чутье. Тем, кому это не удается, рано или поздно платятся за это. Когда нужно решать, убегать или вступать в драку, времени для размышления нет и ошибка может быть последней в жизни. Амбал угодливо улыбнулся и спросил: – Не найдется ли глотнуть?

– Возьми. – Сергей протянул ему кружку с чифиром. – Как у тебя дела?

Тут Бобер поднялся.

– Я пойду – сказал он. Бобер знал, что важные решения должны созреть. Пусть Сергей сам разберется. Когда Бобер ушел, Амбал приободрился.

– Поговорить с тобой надо, – сказал Амбал. – Может, выйдем и на бревнах посидим, покурим?

– Пойдем, – согласился Сергей, поднимаясь. За пределами мастерской было тихо и тепло. Амбал сел напротив и угодливо схватил протянутую ему американскую сигарету.

– Я тут несколько раз к Лене заходил, – начал он. – Не говорила она тебе? – Амбал не был такой буйный дурак, каким он представлял себя окружающим. Сергей знал это, и также догадывался, о чем Амбал будет говорить. Убедившись, что Сергей не намерен отвечать, он продолжал.

– Тебе скоро уходить. Ее одну в покое здешняя шерсть не оставит. – Это то, что Сергей ожидал от него услышать. Нет, он не был такой дурак, каким себя представлял.

– Так уж лучше я, чем кто другой. А? Не возьмешь же ты ее с собой?

– Почему ты не можешь подождать, пока я уеду?

– А я и жду. Только надо, чтоб никто и не помышлял сюда соваться. Ты знаешь, что может начаться, если она ничья.

– Вот что, Амбал, – сказал Сергей, гася сигарету. – Остановись пока-что. Я тебе скажу, когда твое время придет. Хорошо? – Амбал кивнул в знак согласия.

Вечером Сергей с Леной пришли в клуб, который был не что иное как убогий сарай, в котором расставили ряды стульев и повесили белое полотно для экрана. Недалеко от входа располагались два стола, сколоченные из грубых толстых досок. Каждая доска могла выдержать по крайней мере тяжесть трактора. Вокруг столов было расставлено несколько таких же грубых самодельных стульев, на которых уже расположились те, кто считал себя в силе. Пришло несколько женщин в сопровождении своих мужей или опекунов. Сергей подошел к одному из столов и все сидевшие рядом поднялись и прошли в зал занимать места отведенные для обычной публики. Перед самым сеансом появился Гога. В такие дни у него было много забот и дел. Народ напивался, и в пьяном разгуле неизбежно начинались разборки и драки, последствием которых были ножевые раны, убийства и суды. Гога сел напротив Сергея и молча поглядывал в зал, успевая заметить все детали. В клуб с шумом ввалилась ватага пьяных парней. Одного из них он раньше никогда не видел, но сразу определил: это Руль. Он подошел с пьяной и угрожающей улыбкой, с треском подвинул к себе стул и сел, нагло встретив взгляд Сергея. Остальная ватага разместилась рядом, громко разговаривая и порой матерясь.

– Вы тут потише, – строго сказал Гога, внимательно разглядывая каждого. – Без мата здесь, а не то…

– Не будем, не будем, – развязно ответил за всех Руль. – Все будет нормально, земеля, я отвечаю. Но вот есть у меня один вопрос к тебе, Гога.

– Какой вопрос? – удивился Гога.

– А вот какой. Почему ты не торгуешь фруктами, Гога, как все грузины? – Руль веселился напропалую, демонстрируя наглость бывалого урки. Гога посмотрел на него серьезно и ответил с грустью: – Я бы торговал, но у меня фруктов нет. Последний раз я ел свежие фрукты год назад. – Гога встал и, на секунду задержавшись, сказал:

– Я тут буду в комнате администрации. Если чего, позовете. Чтобы был порядок здесь, а не то… – Гога многозначительно хлопнул ладонью по кобуре пистолета и ушел. Руль подождал, пока Гога скроется за дверью, и стал нагло разглядывать Лену, которая сидела сбоку от него, напротив Сергея.

– Эй, бикса, – обратился он к Лене, – ты давно здесь? Почему я тебя раньше не видел?

– Ты, земляк, наверное, слишком пьян и не соображаешь, что делаешь, – не повышая голос, почти равнодушно сказал Сергей. – Пошел бы ты поспать. Неровен час. – Руль пьяно и презрительно усмехнулся.

– Умри ты, – ответил он Сергею, оскалившись, и положил Лене руку на колени. Лена вскочила со стула, и попыталась уйти, но ее обступили те, что пришли с Рулем. Сергей встал и, обойдя стол, попытался растолкать пьяную братию, но в ответ они его отбросили назад. Зал затих в ожидании: предстояло увидеть такое, что ни в каких фильмах не покажут.

Сергей быстрым, цепким взглядом окинул сидящих. Никого из преданных ему людей не было поблизости. Амбал и Бобер очевидно играли в карты, да и все остальные наверняка пьянствовали, как и весь поселок. Никодимыч сидел в нескольких шагах от него, но он не в счет. Он не станет участвовать в поножовщине, и стар он для этого. У Сергея с собой никакого оружия не было, да он давно его не носил. Его настолько хорошо знали все, что никому, даже бессознательно пьяному, в голову не могло прийти стать ему поперек дороги. Видимо, давно уже не напоминал он этому стаду, что такое твердая рука, забыли или не знают, чем это грозит. Он снова осмотрел стоящих перед ним парней. Нетрудно было распознать в них бывалых лагерников, одурманенных водкой и ищущих приключений. Этих никакими словами и уговорами сейчас образумить нельзя. Сергей стоял бледный от ярости, ему нужно было только несколько секунд, чтобы решить, что делать. Лена, перепуганная насмерть, в отчаянии смотрела на него. В ее глазах не было никакой надежды.

В Сергее поднималось чувство, выработанное годами лагерей и стычек с такими, что не боятся ничего. В этот момент ненависть и желание убить, разорвать на куски бьет горячим, пульсирующим зарядом по мозгам, не оставляя места ни для каких чувств и мыслей. Нет ни страха, ни рассуждений о последствиях, нет никакой работы мозга. И огромная физическая сила, во много раз превышающая нормальные возможности человека, вдруг вырывается наружу, как тигр из клетки, и все тело дрожит от испепеляющей ненависти и ни с чем не сравнимой радости разрушения, крови и возмездия.

Сергей обошел стоявшую перед ним банду и вышел из клуба. В зале тишина еще больше сгустилась. Те, кто знал Сергея, сидели, не в силах поверить в происходящее. Сергей отступил? Да, меняются люди, на смену одним главарям приходят другие, это бывает рано или поздно.

– Пустите меня! – со слезами в голосе проговорила Лена, пытаясь выйти из пугающего кольца жестоких, безжалостных лиц. Кто то силой толкнул ее на стул.

– Ты сиди, бикса, и отвечай, когда я с тобой говорю, – лениво и угрожающе наставлял ее Руль.

– Сейчас же пустите меня, – твердила Лена и слезы потекли по ее щекам. В этот момент Никодимыч подошел к Рулю.

– Вы, ребята, угомонитесь, – начал увещевать он спокойно и дружелюбно, стараясь не возбуждать распоясавшуюся банду. – Отпустите бабу, пусть идет.

– Ты отвали, дед, – оборвал его Руль. – Эта баба мне нравится. Дергай, пока цел.

Никодимыч ничего не ответил. Он повернулся и пошел между рядами к комнате администрации, где должен был находиться Гога.

– Эй ты, козел, – крикнул Рул вдогонку Никодимычу. – Если позовешь мента, тебе не жить.

Никодимыч задержался на секунду у двери в комнату администрации и оглянулся на окрик. Руль сидел, нагло развалившись и смотрел на Никодимыча, как на зайца, которого он намеревался зарезать. И еще Никодимыч успел заметить то, что в первый момент не мог увидеть Руль, ибо сидел он спиной ко входной двери. А эта дверь вдруг с треском распахнулась и в проеме появился Сергей. В руках он держал занесенный над головой топор. Сергей стремительно побежал к тому месту, где сидел Руль. Раздались крики ужаса, женский визг, все понеслись кто куда, включая банду, окружаюшую Руля. Руль замешкался, не понимая в первый момент, что происходит. Правая рука его лежала на столе, а левая – на спинке стула. Сергей с размаху опустил топор, пытаясь отрубить ему руку, но Руль в последний миг успел ее убрать и отскочить. В то место где лежала его рука с треском врезался топор, застряв до обуха в толстых досках. Руль понял, что пришел конец. Панически крича он схватил стул, подбежал к окну, выбил им раму и выпрыгнул в пустой проем головой вперед. Сергей изо всех сил пытался вытащить топор, крепко застрявший в плотном дереве самодельного стола. Никодимыч в это время распахнул дверь в комнату администрации и закричал: – Гога, помогай!

Гога выбежал, не теряя ни секунды и, вытащив пистолет из кобуры, закричал:

– Ложись! Буду стрелять!

Он действительно выстрелил в воздух и тогда все, кто еще не успел убежать, повалились на пол. Сергей, наконец, вырвал топор из доски, но тут Гога наставил на него пистолет и скомандовал: – Положи топор на пол. Положи, не то буду стрелять.

Сергей выпустил топор из рук. Он тяжело дышал и озирался, как безумный. Но выстрел напомнил ему что Гоге в такие моменты нельзя возражать.

– Руки на затылок! – продолжал командовать Гога. Сергей поднял руки вверх и положил ладони на затылок. Гога подошел к нему и пролаял: – На выход!

– Возьмем с собой Лену, – попросил Сергей. – Не оставаться же ей здесь.

– Вставай, – разрешил Гога и Лена поднялась с пола. Ее щеки и губы тряслись от страха, она была смертельно бледна и едва передвигала ослабевшие ноги. Они вышли на улицу и Гога, оглянувшись, дал команду тем, кто лежал на полу: – Можете подняться. Я скоро вернусь. – Гога закрыл за собой дверь и Сергей опустил руки.

– Ты сумасшедший! – закричал на него Гога, опуская пистолет в кобуру. – Ты знаешь, что ты наделал? Мне теперь на тебя дело заводить надо!

– А что же мне оставалось? – спросил Сергей. – Чтобы на глазах у всех какая-то мразь к Лене приставала? При мне! Да я лучше в тюрьму пойду, чем позволю такое.

– Кто такой приставал? – спросил Гога. – Этот, что сидел рядом?

– Ну да. Руль его кликуха.

– Подумал ты, что будет потом? – не унимался Гога. – Лучше тебе от этого станет?

– У меня к тебе последняя просьба, Гога – сказал Сергей. – Прежде чем отвезти меня в камеру, давай доведем Лену до дому.

– Хорошо, – угрюмо пробормотал Гога.

– А они не придут сегодня ко мне? Не ворвуться? – прерывающимся голосом спросила Лена. Она дрожжала, как в лихорадке.

– Не придут, – уверенно сказал Сергей. – Уж во всяком случае, не сегодня. Этот Руль наверное прячется сейчас где-нибудь и трясется.

– Никто тебя сегодня беспокоить не будет, – подтвердил Гога. – Но я буду неподалеку, ты не бойся.

Подойдя к дому Лена открыла, после нескольких попыток, входную дверь и вошла в дом. Гога тронул Сергея за рукав и они молча зашагали рядом. Сергей с удивлением отметил что они прошли мимо КПЗ. Гога подвел Сергея к своему дому, отпер дверь и пропустил его в комнату.

– Садись. – Гога, властно указал пальцем на единственную табуретку, а сам сел на не застеленную кровать. Гога жил бобылем, и не уделял внимания быту. У него никогда не была застелена кровать, для него это не имело смысла: через несколько часов опять расстилать, кому это нужно делать такую бессмысленную, бесконечную работу? Гога занимался только серьезными делами.

– Ты чокнутый, – продолжал удивляться Гога, но в голосе его уже не было гнева и раздражения. – Разве можно так? Ведь ты же знал, что я неподалеку. Мог позвать.

Сергей промолчал, уныло разглядывая захламленную комнату.

– Я не заведу на тебя дело сегодня, – решил Гога. – Возьму грех на душу, да и ответственность тоже. С бабами тут одни беспокойства. – Сергей продолжал молчать, не понимая, куда клонит Гога.

– А попадают сюда иногда бабы за пустяк, и тут их быстро начинают все трахать. Только позавчера прислали сюда одну, и вот, пожалуйста, поймали ее по дороге домой, считай, среди бела дня. Сейчас дело заводить приходится. – Гога ткнул пальцем туда, где находился стол. На столе, заваленном объедками, засохшими консервами и пустыми бутылками, лежала папка, на которой крупными, кривыми буквами было написано: «ДЕЛО ОБ УЕБЛЭНИИ». Вначале Сергей не поверил собственным глазам. Когда же он убедился, что это ему не мерещится, у него начался припадок нервного смеха.

– Охх-хохх-хохх-хо-о! – надрывался он, захлебываясь и кашляя. – Охх-хохх-хо-о!

– Смеешься, – укоризненно пожурил его Гога, подходя к столу. Он взял недопитую бутылку водки и стал разливать ее по стаканам.

– Ты, Гога, дай мне прочесть, что в этом деле написано, – продолжал хохотать Сергей. – По названию могу представить, что там. Я сохраню это дело для истории. Ведь я же почти историк по образованию! Я, может, прославлюсь после этого!

– Тебе бы смыться отсюда, бежать без оглядки, – продолжал Гога без улыбки. Он не видел ничего смешного в этом трагическом «ДЕЛЕ ОБ….». – А ты добровольно хочешь остаться. Начальник сказал, что ты может задержишься здесь, как вольный. Я удивляюсь. Из – за кого? Лярвы какой-то. Ты… – Он не успел договорить. Сергей вскочил с табуретки, подбежал к Гоге и схватил его за ворот куртки.

– Ты скажи еще слово, – прохрипел он с искаженным от гнева лицом. – Еще одно слово.

Гога схватил его за запястья рук, пытаясь освободиться.

– Хватит! – закричал он. – Хватит! Все, хорош о ней. Не буду больше.

Сергей отпустил Гогу и пошел прочь. Возле двери он остановился и, не оборачиваясь, сказал.

– Извини, Гога. Бес меня попутал. И спасибо тебе. Не сердись на меня.

– Ладно уж, – смягчился Гога. – Бог с тобой. Только никуда не иди сегодня, ступай домой. И не посылай никого к Рулю. Не устраивай тут резню. Я сам все сделаю. Я его отправлю отсюда. Не нужно мне здесь еще одного убийства. Договорились?

– Договорились, – согласился Сергей.

Время безжалостно меняет все: характеры, связи, судьбы и души. И все процессы, которые замышляет и осуществляет этот властелин, необратимы. Не стой на пути всемогущих! Покорись, уйди, ибо ты всего лишь человек, а не Бог, и власть твоя дана тебе над самим собой только, а не над людьми. Но мудрость приходит к нам тогда, когда ничего уже нельзя изменить. И уж совсем невозможно быть мудрым тому, кто попал в цепкие, безжалостные когти любви.

День за днем Лена менялась. Она часто ссылалась на усталость, на дела, по нескольку дней уклонялась от встреч. А ведь было время когда она не знала усталости. Каждую ночь она была разная: то стыдливая, как целомудренная монахиня, нежно и беспомощно прося не рассматривать ее бесстыдно во время любовных игр, то вдруг становилась настоящей куртизанкой, похотливой и искусной. Но день за днем огонь ее медленно угасал, все холоднее она отвечала на его ласки, скучнее становились вечера. Сергей становился все более хмурым и замкнутым. Он согласился задержаться на неопределенный срок в леспромхозе, к удовольствию всех. Бобер надеялся уйти из отсюда вместе с Сергеем, Амбал всецело от него зависел, да и Никодимыч был доволен по разным причинам. Сергей рассказал о своем решении Лене. Она обрадовалась, но умеренно, как будто ничего необычного в этом решении не было.

– Это хорошо, – сказала она. – Куда тебе торопиться?

– Через месяц, когда горячий сезон пойдет на спад, я полечу на вертолете в город. Посмотрю, как можно там пристроится. Уеду недели на две. Поедешь со мной?

– Что ты, – почти испуганно возразила Лена. – Кто меня отпустит? Тут столько работы. Может, найдут мне замену или помощь, тогда поговорим. А съездить бы мне очень хотелось. Пойти в театр, на концерт. Давно это было.

– Кстати, – вспомнил вдруг Сергей, – забыл тебе сказать. К нам на следующей неделе приезжает группа с концертом. Будут здесь всего день. Дадут концерт в клубе, для всех, а позже – только для начальства. Я, конечно, буду там. Пойдешь со мной?

– Разумеется! – обрадовалась Лена. – А кто приезжает? Не знаешь ли фамилии?

– Спроси что нибудь попроще, – ответил Сергей. – Никогда не интересовался фамилиями музыкантов и актеров. Для меня они все на одно лицо. Они существуют, чтобы развлекать людей, вот и все.

– Напрасно ты так говоришь, – упрекнула его Лена. – Я, к твоему сведению, училась играть на фортепьяно и у меня неплохо получалось. Представь себе, люди в этой среде очень интересные, с ними весело. Лучше, чем люди твоей среды.

– У меня нет среды, – недовольно проворчал Сергей. – А там, где я скоро буду, люди совсем другие. Это те, кому принадлежит мир.

– Ты уверен, что и тебе будет принадлежать мир?

– Уверен. Но это – дело будущего. А пока – будет тебе возможность побывать на концерте.

Они встретились после работы у Лены в доме и, докурив последние остатки гашиша, в веселом настроении направились в клуб посмотреть на актерскую труппу. Оставалось еще часа два до концерта и в пустом зале шли последние приспособления. На том месте, где должна быть сцена, музыканты озабоченно настраивали свои инструменты. Там были две гитары, аккордеон, скрипка и барабан. Все музыканты были молодые, длинноволосые, небрежно, нарочито неряшливо одетые. К ним присоединился еще один из труппы, по всей вероятности не музыкант, поскольку никакого инструмента на сцене для него не было. Он был высокого роста, широк в плечах, с гордой осанкой и мужественным, красивым лицом. Он что-то сказал аккордеонисту, тот засмеялся и кивнул головой в сторону примитивно приготовленного зала. Мужественный красавец снисходительно посмотрел на горстку людей, расставляющих стулья, рассеянно окинул взглядом Сергея и Лену и повернулся к залу спиной.

– Эдик! – вдруг радостно вскрикнула Лена и, обращаясь к Сергею, пояснила, просияв: – Это Эдик. Я его давно знаю. – Она побежала между стульев к сцене, откуда актеры в секундном замешательстве пытались ее разглядеть.

– Лена! – первым откликнулся красавец актер и, поймав ее в объятия своих длинных рук, оторвал ее от пола и закружил в воздухе. Потом поставил ее на пол и, отступив на шаг, выразительно продекламировал, как перед зрителями: – Так вот куда тебя занесло! Не ожидал тебя уже встретить.

– Не будем об этом сейчас, хорошо? – попросила Лена с холодком в голосе. – Вот, познакомься – указала она на подходящего Сергея, меняя тон. – Это Сергей. Сережа, это Эдик, актер из театра музкомедии, мой давнишний приятель. – И, снова обращаясь к Эдику, продолжала:

– Ох, как я рада вас видеть, ребята, вы себе представить не можете. – Эдик коротко и презрительно кивнул Сергею и бесцеремонно обнял Лену за талию, положив свою большую ладонь на ее бедро. Глаза у Лены искрились счастьем. Она была возбуждена, обнималась со всеми музыкантами, снова кидалась в объятия Эдика, беспрерывно задавая вопросы о своих старых знакомых. Сергей пытался присоединиться к оживленной беседе, но его никто не удостоил даже взглядом. И не удивительно: он был в грубых ботинках, приспособленных для грязных дорог леспромхоза, поношенных, вспухших на коленях брюках и выцветшей рубахе, как заурядный работяга с лесосплава. У него лучшей одежды не было, да и не нужна она была здесь, среди грубого народа, грубых вещей и нравов. У Сергея стало непроницаемое, ничего не выражающее лицо, за которым он обычно скрывал закипающую ярость.

– Может пойдем, Лена? – напомнил он о своем существовании, положив ей руку на плечо в тот момент, когда она снова оказалась в объятиях Эдика.

– Ой, Сережа, пожалуйста, дай мне побыть с друзьями, – жалобно попросила она. – Я так рада. Хорошо? – Сергей кивнул и вышел из клуба, не оборачиваясь. Он направился к берегу реки, где можно было побыть одному и успокоиться. Впервые за много лет он не знал, что делать. Злоба, ревность и ненависть терзали его, и еще больше – чувство бессилия перед людьми которые не имели сотой доли той силы духа, которая была у него.

Вернулся в клуб он к началу концерта и сел в первом ряду, где ему с Леной были отведены места. Лена пришла к нему, когда концерт уже начался. Посмотрев на его хмурое лицо она положила свою нежную ладонь на его грубую руку и зашептала:

– Не сердись. Это мои старые друзья. Представляешь, как я рада? Как будто окунулась в свою прежнюю жизнь.

– Ты можешь иметь ее хоть завтра. Хочешь, уедем отсюда в твою прежнюю жизнь? – предложил Сергей.

– Не спеши, – прошептала она. – Уедем, когда время придет.

Эдик вел концерт. Он неплохо рассказывал смешные короткие истории, умело объявлял следующий музыкальный номер и развлекал публику плоскими прибаутками. Но для не избалованной аудитории леспромхоза этого было вполне достаточно.

После официального концерта рабочие расставили несколько столов, навели порядок в клубе, и выставили водку и кое-какую закуску. Пришло начальство с их женами и взрослыми детьми. Большинство из них не намного отличалось от той массы, которая населяла леспромхоз. Они много пили, курили и шумели. Музыканты были по настоящему довольны: как истинные артисты, они пили водку, пьянели, играли и снова пили. Для танцев было много места и кто помоложе, стал танцевать. Эдик и Лена не отходили друг от друга, танцевали, тесно прижавшись, и Эдик, под влиянием алкоголя и музыки, стал позволять себе вольности, на которые Лена отвечала протестующими движениями бедер и смешками.

К Сергею подсел начальник отдела снабжения, бывший уголовник, с черной повязкой на глазу, который был выбит в драке. Засматривался начальник только на мужчин. Однако его понимание любовных переживаний далеко выходило за пределы узкого кругозора гомосексуалиста. Умом, но не сердцем, он понимал, что мужчина может ревновать к женщине тоже. И потому он счел необходимым выразить Сергею свое сочувствие. Опустившись со вздохом на соседний стул начальник снабжения пробурчал: – Этот козел, что с твоей танцует, просится, чтобы его насадили. Мне тут пару парней помогут. Хочешь?

– Оставь это, – отозвался Сергей раздраженно, но одноглазый не хотел бросать такую хорошую идею на произвол судьбы. Он рыгнул и вытащил папиросы из кармана.

– Видишь, как вертится, – продолжал он, указывая папиросой на Эдика. – Хор-р-рошенький. Ух, ух. Большой такой. Хочешь, я приглашу его на танец? – Его единственный глаз, похожий на засаленный оловянный шарик, наполовину прикрытый отяжелевшим пьяным веком, неторопливо перекатывался из одного края глазницы к другому.

– Не вмешивайся, не твое дело, – приструнил его Сергей.

– Знамо, не мое дело, – согласился одноглазый. – А не найдется ли у тебя, Сережа, хлебнуть дыму? – заискивающе спросил он.

– Не сейчас. Скоро привезут, – пообещал Сергей и поднялся. Эти двое зашли слишком далеко. Сергей подошел к танцующим и потянул Эдика за рукав. Лена выползла из объятий актера и с опаской уставилась на Сергея пьяными, вороватыми глазами.

– Ты, приятель, многое себе позволяешь, – спокойно упрекнул он актера. – Не испытывай мое терпение. Тебе завтра или послезавтра уезжать, а ей оставаться.

– Мы же старые друзья, – пыталась оправдываться Лена. – Мы давно не виделись, Сережа.

– А ты не вмешивайся, – грубо оборвал ее Сергей. – Я с тобой после поговорю.

– Ну, ты, – возмутился актер. – Чего тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты с ней больше не танцевал, – хмуро продолжал Сергей. – Она пьяна и не соображает, что делает. А тебе незачем рисковать. Из-за чего?

– Сережа, успокойся, – вмешалась Лена, протискиваясь между ними. – Что с тобой?

Эдик театрально отступил на шаг и грозно окинул Сергея надменным взглядом. Эдик был актер, и все вокруг воспринимал как актер, принимая внешнюю оболочку за сущность. Если человек был высокий, широкоплечий и имел гордый, мужественный вид, какой имел он сам, значит, по его мнению, это сильный и мужественный человек. Если же он при этом еще пугающе кричит, размахивает руками и грозится, как это делают актеры в момент убийства на сцене, значит это страшный человек и его нужно бояться. Сергей не подходил под категорию опасных людей. Он был высок, но не широк в плечах и не производил впечатление физически сильного человека. Он не щурил злобно глаза, как должен делать отрицательный герой перед ужасной расправой. Он даже не повышал голоса, и не сильно угрожал.

Сергей же был человек совсем другого склада. Внешний вид его не мог обмануть. Он всегда пытался понять сущность вещей и людей, порой глубоко спрятаной под обманчивой внешностью. Эдик для него был не более как бездарный, актер, пьяный, не понимающий, куда он попал, с кем говорит и что ему грозит. Сергей улыбнулся, как улыбаются учителя, разговаривая с недоразвитыми детьми.

– Ты лучше уйми свой пыл, – посоветовал он актеру. Ему не хотелось привлекать внимания окружающих. Гога уже стал потихоньку приближаться, опасаясь скандала. Гога заметно нервничал. Он за все время не притронулся к водке, не сидел за столом, а медленно прохаживался вдоль стен клуба, озабоченно поглядывая на Сергея. Ему явно не нравилось, что происходит.

– Здесь места очень опасные, – продолжал Сергей убеждать актера. – Отстань от нее и уйди отсюда восвояси. Ты приехал сюда на пару дней, а ей здесь оставаться. Не понимаешь, что-ли?

Эдик посчитал, что это ничтожество нужно просто послать подальше.

– Ты, как тебя, – надменно сказал Эдик, сделав суровое и грозное лицо. – Не надоедай мне. Если ты меня разозлишь окончательно, я поговорю насчет тебя с милиционером или с начальником леспромхоза. У меня с ними отличные отношения. Понял? Намотай на ус. – Тут Эдик, довольный своим актерским исполнением, картинно отвернулся от Сергея и, широко расставив локти и выпятив грудь, не торопясь вразвалочку пошел прочь. Такую осанку обычно принимают герои американских боевиков, демонстрируя отчаянную смелость и хладнокровие перед врагами, в минуту смертельной опасности. Сергей посмотрел на Лену, ее раскрасневшееся возбужденное лицо, бегающие глаза и понуро направился к выходу. Он пришел к себе домой и лег на кровать не раздеваясь, со слабой надеждой на то, что Лена вернется к нему после веселья и тогда можно будет с ней серьезно поговорить. Он не мог справится с болью своей, не мог прийти ни к какому решению и не мог обуздать свою ревность и отчаяние. Поздно ночью на него навалился тяжелый, как бред, сон, с удушьями и погоней. Рано утром, в шесть часов, его разбудил легкий стук в окно. Сергей встал, раскрыл створки настежь и увидел Амбала.

– Ты что так рано? – спросил Сергей тревожно, предчувствуя беду.

– Мы с Бобром в карты играли. К нам Руль подсел, хвостом виляет, трясется от страха. Мы его малость раздели.

– Ты говори, зачем пришел.

– Проходил мимо ее хаты. Там слышно все из окна. По моему этот фраер у нее. Хочешь, помогу? Поставим на четыре кости, я его обкозлю.

– Не нужно, – хмуро сказал Сергей. – Иди к себе. Я сам разберусь. – Сергей закрыл окно, взял с собой отвертку, ключ от лениной хаты и вышел. Поселок еще не проснулся, и только веселый щебет ранних птиц приветствовал его. Он тихо отпер дверь избы, где жила Лена, и вошел внутрь. Лена и актер спали в объятиях друг друга, на ее узкой кровати, изможденные ночной баталией. Лена во сне почувствовала его взгляд, ресницы ее затрепетали, она открыла глаза и несколько мгновений смотрела на него в ужасе, не в силах поверить, что это не во сне. Потом она вскрикнула, приподнялась, облокотившись на спинку кровати, стянула на себя одеяло и замерла. Актер тоже проснулся, взглянул на Сергея и побелел. Сейчас внешний вид его был страшнее, чем у самых лучших актеров. Эдик жалобно, визгливо закричал в предчувствии смерти, соскочил с кровати, но ноги его подкосились, он сел на пол и стал пытаться отползти к стене. Лена не в силах была ни говорить, ни кричать. Сергей схватил ее за волосы левой рукой, а правой воткнул ей в горло отвертку, в углубление, где шея соединяется с грудью. Она дернулась в конвульсии и сразу обмякла. Сергей разжал пальцы, сжимающие ее волосы, и ее голова и правая рука безжизненно свесились вниз с края постели. Из ее рта и горла побежали ручейки крови к носу и открытым глазам. Она была мертва.

Актер в это время поднялся с пола, но когда Сергей повернулся к нему, он потерял сознание от страха и рухнул на пол, театрально раскинув руки в стороны, как по настоящему хороший актер в сцене убийства. Сергей бросил на пол окровавленную отвертку и вышел, оставив за собой настежь распахнутую дверь. Он пошел по той тропе, по которой они шли с Леной первый раз, по направлению к пристани. Подойдя к берегу он сел на землю, положил руки на колени, опустил голову на руки и так сидел, неподвижно, не замечая времени, в тишине летнего утра. За спиной его послышался хруст лесного мусора под тяжелыми сапогами. Сергей знал, кто пришел, не глядя.

– Вставай, – сказал Гога тихо. – Мне нужно на тебя наручники надеть. – Сергей поднял голову и оглянулся. Гога стоял, направив на него пистолет. Сергей отвернулся и уставился вдаль, на спокойно текущие воды реки, на березки, одетые в трепещущие от радости новые листочки, на голубое небо и отраженные в реке облака. Солнце уже проложило первую золотую дорожку по ровной глади реки.

– Говорил тебе, – сказал Гога – не связывайся ты с ней. Отшворил, и ладно. Ведь потаскуха она, и воровка. – Сергей снова оглянулся, но во взгляде его не было гнева и угрозы.

– Откуда ты это знаешь? – устало спросил он.

– У меня на нее все есть. Она воровала наркотики в больнице, и продавала. Раньше не было судима, вот и отправили ее на химию. У нее там покровители остались. Я все о ней узнал.

– Почему же ты мне не сказал? – спросил Сергей, снова переводя взгляд на реку.

– Я пытался, – ответил Гога, – да ты не хотел слушать. Ты меня чуть не удушил, помнишь? Ослеп ты от любви к этой шлюхе, и сам захотел оставаться слепым. А ведь здесь не бывает хороших людей: все шваль. Бежать тебе отсюда надо было без оглядки. Теперь что? Третье опасное преступление, считаешься особо опасный рецидивист. Попадешь сейчас к полосатикам.

Сергей снова опустил голову на руки и вдруг зарыдал, содрогаясь, всхлипывая какими то странными воющими звуками. Так плачут сильные мужчины один раз в жизни – почти с каждым это бывает. Гога молча стоял, пораженный. Он опустил пистолет, положил его в кобуру и стал терпеливо ждать. Сергей затих внезапно, как будто в нем что-то оборвалось. Он вытер слезы рукавом, поднялся и заложил руки за спину. Это снова был прежний Сергей, каким Гога знал его всегда: спокойный и самоуверенный, с властным, непроницаемым лицом. Гога надел на него наручники, слегка подтолкнул в спину и они пошли к поселку в обычной цепи преступника и охраны. Сергей шел впереди, а Гога – сзади. Возле обшарпанного здания КПЗ Гога остановился, отпер входную дверь, потом одну из четырех камер, снял с Сергея наручники и запер за ним дверь.

– Эх, Серега, Серега, – с укоризненным вздохом произнес Гога за дверью. Послышались его удаляющиеся шаги, шорох которых быстро растаял в наступившей тишине.

Выбор на свободе

Оперативник неторопливо вытаскивал из его рюкзака вещь за вещью, внимательно изучая каждый предмет. Все, без исключения, было такое барахло, которое не подобрал бы даже самый отчаявшийся нищий. Очередь дошла до потрепанной тетрадки. Оперативник перелистнул несколько страниц, и на его каменном лице брови поползли вверх от удивления. На каждом листе были рисунки, сделанные довольно хорошо, человеком явно талантливым. Cпожелтевшей бумаги угрюмо смотрели уголовники, с которыми его подопечный сидел. Их лица, исхлестанные годами лагерного быта, как будто освещались внутренним светом, исходящим из души. У одних это был недобрый огонь злобы и предательства, у других – силы и достоинства. Оперативник хорошо знал их всех, и был немало удивлен, насколько верно была подмечена сущность каждого.

– Кто рисунки-то рисовал? – спросил оперативник.

– Я. Кто же еще?

Оперативник невольно кинул взгляд на его грубые, прокопченные загаром руки.

– Учился где рисовать, что-ль?

– Учился. В твоей школе. Все кумовья помогали советом.

– Да ты не ершись. Я тебя ведь сейчас отпущу на свободу.

– Где я мог учиться? Здесь впервой и попробовал, чтоб время убить.

– Эх, Николай, Николай – вздохнул оперативник. Он вырвал из тетрадки два рисунка: лицо человека, совсем не похожего на уголовника, и две руки в крепком пожатии, как это делают люди встречаясь и прощаясь.

– Эти рисунки я изымаю – сказал оперативник.

– Для музеев, что-ль? – весело спросил Николай. – Могу по заказу сделать.

– Вместо того, чтобы денег заработать на освобождение, ты рисунками занимался, да дружбу водил вон с такими. – Оперативник кивнул в сторону изъятого портрета. Потом оглядел барахло, разложенное на столе.

– Тебе твой друг не передавал ли чего? – спросил оперативник, внимательно наблюдая за выражением лица заключенного. Потом помедлил секунду и махнул рукой. – Все равно не скажешь? – пробурчал он, будто отвечая самому себе. – Держись подальше от таких. – Оперативник давал советы равнодушно, без энтузиазма. – Попадешь в беду такую, что не выбраться. Бесполезно, однако, толковать тебе. Забирай свое тряпье и уматывай. Свободен.

Свободен! Одно слово, как пароль, на границе двух миров! А граница то, всего метров десять – пятнадцать запрещенной полосы, на которую не должна ступать нога человеческая.

Николай вышел за ворота лагеря и на мгновение застыл, пораженный майской красотой мира Божьего. Лязгнули замки за спиной, как бы давая знак уходить. И Николай двинулся в путь.

Пройдя около километра, он остановился и оглянулся, прислушиваясь. Зловещий забор c шестью рядами колючей проволоки и путанки скрылся из глаз. Ни впереди, ни сзади, не было ни души, как будто все живое попряталось от него. Он стал внимательно приглядываться к плотной стене леса по правой стороне дороги. Пройдя еще минут десять он заметил на засохшем дереве едва заметную голубую веревку, а под ней начало такой-же неприметной тропы. Оттуда, из чащи, раздался тихий, едва уловимый свист. Николай свернул на тропу и стал продираться в зеленую гущу, раздвигая спутанные ветки и сбрасывая с себя паутину, пауков и мертвых жуков. Свист повторился над самым его ухом. С дерева спрыгнул человек, стриженный и в зэковской робе с биркой на груди, похожий на персонажи из сказок, которыми мамы пугают детей словами: «придет бабай, утащит тебя в лес и съест». Он улыбался металлическими, сделанными лагерным умельцем зубами. Передние два зуба были выбиты, и на их месте зияла дыра. Толстый шрам пересекал лоб странным узором: от самого верха левого виска через лоб вниз до правого виска, а там резкой петлей огибал бровь и заканчивался возле уха. Это был именно тот, кого Николай искал, приятель давних лет, с которым они жили в одном поселке до посадки. Леха тянул срок за попытку убийства: нанес три ножевые раны в драке да, по его словам, неудачно: потерпевший, паскуда, выжил и Леха отделался шестью годами лагерей и горечью неудачи.

– Привет, Леха.

– Привет, Никола. Ты че запоздал? Того гляди, меня хватятся. Загонят опять в лагерь с безконвойки.

Леха имел право работать днем вне лагеря, без конвоя, а вечером должен был возвращаться к себе в барак. Такую привилегию этот несостоявшийся убийца получил за хорошее поведение.

– Кум приговорил, – объяснил Николай. – Все хотел найти, не передал ли мне Ефим чего. Ну, давай передачку то, пора в расход.

Леха достал из кармана и протянул ему запечатанное письмо и очки без одного стекла.

– В следующий раз, если что надо передать, положи вон в то сухое дерево, там дыра есть большая, вишь, вон там. А я, если чего надо, тебе там оставлять буду. А Люську увидишь, передай ей, пусть деньги отдаст подобру, паскуда. Передай ей, что если она, курва, деньги истратила, ей не жить на свете. Я тут из-за нее и ее хмыря сижу, а она даже подогрев мне послать не хочет. Ну, ладно с этим. А на счет связи и всяких передач, ты знаешь, на меня можно положиться. – Это была правда. Леху можно было пытать, грозить смертью, он не выдаст, не продаст. Такие все были у Николая друзья. Таков он был и сам.

Ну, хорош, расход – подытожил Николай. – Скоро ты от меня услышишь.

Николай вышел из чащи на дорогу и спокойно зашагал по направлению к станции. Ходу было километра три по лесной дороге которая, казалось, была наспех проложена через зеленый рай. Запах весенней земли, залежалой и свежей хвои пьянил так, что кружилась голова. Он оглянулся на ходу – по-прежнему никого. Только деревья шуршали листвой в ласковых порывах легкого, теплого ветра, будто стыдливо сплетничая о нем. А когда ветер затихал, березки переставали шептаться и застывали дремотно, равнодушные ко всему, кроме своих лесных забот. Лешие и злые духи, если они и водились здесь, спрятались в чаще, наблюдая за ним с опаской и любопытством. Он остановился и прислушался. Наступившая тишина зазвенела у него в ушах, иногда прерываясь лесными шорохами или гулким криком филина издалека. «Фу-бу, фу-бу», послышалось из глубины леса. «Ку-ку, ку-ку», – был ответ с другого края, и все опять погрузилось в звенящую тишину.

Николай поправил рюкзак за плечами и отправился в путь. Через час он пришел на вокзал и не спеша осмотрелся. На перроне крошечной станции, в разных концах его, сидели на лавках ожидающие. Как-то странно было видеть людей без надзора конвоя. При его появлении три бабы, повязанные платками, придвинули к себе поближе свой нехитрый скарб. Трудно было ошибиться, откуда он. Лицо, обожженное загаром и ветром, стриженная голова, веселый, но злобный взгляд – каждый спешил отвернуться, чтобы не привлекать его внимания. Разговоры смолкли, только на сей раз вместо шуршания листвы был слышен шепот баб. Они украдкой поглядывали на него и осуждающе качали головами.

Четверо мужиков, по-видимому из местных работяг, расположились на другом конце перрона. Эти тоже наблюдали за ним с любопытством. В ответ Николай стал их разглядывать открыто и нагло, пытаясь отгадать, нет ли среди них переодетых ментов. Трое работяг отвели взгляды, а четвертый был упрямый, глаз не отводил, показывая, что готов принять любой вызов. Николай ответил ему улыбкой бывшего каторжника: оскал желтых от чифира и курева зубов, и напряженный, хмурый, изучающий взгляд. Мужик резко отвернулся, нервно затянулся и с фальшивым интересом уставился на здание вокзала. В этот момент одна из баб разрядила обстановку пронзительным окриком.

– Эй, орел залетной, подь-ка сюда. – Обращались явно к нему. Николай обернулся и недоуменно посмотрел на позвавшую его женщину. Лицо у бабы было круглое, деревенское, на котором странным контрастом висел длинный и крючковатый нос. Ее маленькие глазки осуждающе сверкали. Она напоминала бабу-ягу, вышедшую развлечься, чтобы попугать детей, да заплутавшую в дороге.

– Чего тебе, бабка – миролюбиво откликнулся Николай. – Не-ча у меня подавать.

– Кака я тебе бабка – возмутилась женщина. – Мне и пятидесяти нет. А ты вот, орел, подь сюды. Я тебе чего сказать хочу.

Николай подошел и сел рядом. – Ты бы, милой, чем задираться-то, билет бы купил, – посоветовала она. – Нешто охота, чтобы зацапали тебя контролеры в первый день, как освободился?

Николай дружелюбно улыбнулся. – У меня в поезде блат, бабка, – наставительно сказал он. – Жана у меня там проводником работает. Нешто я буду последние гроши на билет тратить?

– Жана, – с упреком повторила баба-яга. – Знам, какая жана. У меня самой вон такой сидит. – И, подумав, осуждающе изрекла свой окончательный вывод – Тюрьма твоя жана.

Послышался шум приближающегося поезда, и вот он внезапно появился из-за поворота, влетел в тишину полустанка, пыхтя, свистя и стуча колесами на стыках рельс. Потом, наконец, оглушительно чихнул тормозами и остановился.

– Ничего бабка, прорвемся, – крикнул он ей на прощание и побежал к вагону, на ступеньках которого стояла грудастая крепкая проводница, как безумная размахивая платком. Увидев подбегающего Николая, она торопливо вошла обратно в вагон. Одним прыжком Николай запрыгнул на верхнюю ступеньку и забежал вслед за ней в кабинку проводника. Она быстро закрыла дверь, щелкнула замком, сдавила его шею в тисках своих могучих объятий и стала тихонько, по-бабьи повизгивать, не в силах вымолвить ни слова. Они стояли молча, несколько минут, в объятиях друг друга. Наконец, женщина обмякла, отступила на шаг, жадно осматривая его, как осматривают матери маленьких детей после долгой разлуки и потом, как бы опомнясь, засуетилась.

– Садись, садись, – торопливо забормотала она, раскладывая на откидном столе припасенную еду. – Поешь пока, вот, что в дороге накупила. А дома то всего завались. Ох, вот и погуляем сед-ни. Я настряпала целую гору, водки накупила, да никого не пригласила, давай, думаю, вдвоем вечер проведем, чай давно не были вместе. Вот, счас одиннадцать часов, значит на вокзале будем в три. Дома, стало быть, будем к шести. Ох, Колька, ну и рада же я, прямо извелась тебя ожидаючи.

Николай оторвал взгляд от ее сияющих счастьем глаз и уставился в окно на проносящуюся мимо зеленую стену леса.

– Слышь, Катерина, у меня тут дело спешное есть в городе, – сказал он, не то извиняясь, не то оправдываясь. – Отнести мне кое-чаво надо в одно место, мой друг меня просил. Это не долго, ну, часа два, не боле. – Он сделал движение правой рукой, как будто переключал скорости или двигал рычаги. Жена застыла от неожиданности, не отрывая от него испуганный и влюбленный взгляд.

– Чего это ты затеял, Колинька, в первый-то день? – жалобно заговорила она. – Давай проведем сен-ни весь день вдвоем. Успеются твои дела. Я ведь тебя так ждала.

– Проведем, проведем вдвоем, – торопливо пообещал он и опять, для убедительности, сделал движение рукой, как бы переключая скорости. – Ты ведь знаешь, друг у меня там остался. Я вот отнесу, что обещал, и сразу домой. Я не долго, часа два. Да, не серчай ты на меня, Катерина, не серчай. Я ведь знаш, как по тебе соскучился? Вот, дома покажу. – Николай передвинул рычаги на самые высокие обороты. – На крышу побежишь, чтобы от меня спрятаться.

Лицо жены на мгновение осветилось снисходительной улыбкой женщины, готовой к подобным испытаниям судьбы, а потом снова стало озабоченным и испуганным.

– Поди, опасно это, – без тени сомнения произнесла она. – Да и на што тебе друг еврей? Он еще и из образованных. А ты кто? Два класса и один коридор. Какие вы можете быть друзья?

– Ты не знаш, какой он друг мне, – строго ответил Николай. – Не знаш, через что мы вместе прошли.

– Были друзья там, ну а здесь другая жизнь, – не унималась Катя. – Другая жизнь, другие дела. Али я тебе не друг? Али я тебе не жена, что ждала тебя столько? Мы с тобой тоже через многое прошли. Николай снова отвернулся и уставился в окно. Весна вдруг пожухла, сменившись стужей повседневных забот и грошевых конфликтов.

– Ну, ладно, – смягчилась Катя. – Только будь осторожен, Николай. А я пойду работать.

Николай закурил и в задумчивости уставился в окно на убегающие назад телеграфные столбы.

Поезд замедлил ход, приближаясь к городу. Кате еще предстояло работать. Он вышел из купэ и столкнулся с ней на выходе из тамбура.

– Возвращайся скорей, не задерживайся, – напутствовала она, не сводя с него восхищенных глаз.

– Скоро буду дома, – пообещал Николай. Он открыл дверь тамбура и спрыгнул на ходу.

Обойдя людный перрон, чтобы избежать ненужного внимания, он пересек привокзальную площадь, зашел в трамвай и, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, стал смотреть в окно. Когда на встречаешься взглядом, становишься менее приметным. А за окном трамвая жизнь, простая суетливая жизнь проплывала перед ним как самое интересное кино. От вида молодых женщин, одетых в легкие летние платья, кровь ударила в виски. Их было много, и ходили они, как ни в чем ни бывало, как будто не было в мире насильников и убийц, как будто их не подстерегали опасности. Но вот и нужная остановка, пора выходить и настроиться на серьезный лад. Не тут то было. Спрыгнув с трамвая, он увидел молоденькую женщину, склонившуюся над детской коляской. Ух и видок: и без того короткое легкое платье задралось до самых заманчивых высот, обнажив белые стройные ноги и кружева прозрачных трусов. Такое испытание было выше его сил.

– Хороша жопа-то, – одобрительно сказал он ей, проходя мимо. Женщина резко выпрямилась, как будто от внезапного укола в ягодицу. Николай обернулся и встретился взглядом с парой прелестных и возмущенных карих глаз. Он ответил ей веселой улыбкой, как давний знакомый.

– Ну, не отвлекайся, следи за ребенком-то, – посоветовал он. – Не с тобой ведь говорил, а с жопой твоей.

На остановке послышались смешки. Николай поспешил уйти, на секунду пожалев о своей неожиданной беседе с молодой матерью. Он без труда, следуя дотошной инструкции своего друга, нашел нужный дом и подъезд. Войдя внутрь, он стал бесшумно подниматься по лестнице, осторожно ставя ногу на каждую ступеньку. На третьем этаже он остановился перед квартирой, которую искал, и позвонил. Дверь открылась с легким скрипом, и в проеме появился мужчина лет тридцати, высокого роста, худощавый и подтянутый. Черные волосы его беспорядочной челкой свисали на лоб. Первое удивление при виде Николая сменилось испугом в его темных глазах. Однако он быстро овладел собой и спросил: Вам кого?

– Вы – Вадим Фридман? – спросил Николай. На этот раз хозяин, открывший дверь, не в силах был справиться с удивлением. Он уставился на Николая, как на говорящую пантеру и утвердительно кивнул.

– Я от Ефима, – тихо произнес Николай. Человек, которого Николай назвал Вадим Фридман, не медля ни секунды, отступил назад и дал знак пройти. Он быстро захлопнул дверь и протянул руку для знакомства. Николай зажал в тиски своей железной ладони протянутую руку и с удивлением почувствовал ответное пожатие почти равной силы.

– Проходите, пожалуйста, – пригласил Вадим и провел его в комнату. Николай никогда не бывал в таких квартирах. На полированном столе были разложены красивые голубые салфетки, стулья были мягкие, удобные, видать кто-то серьезный и умный основательно и долго изучал человеческие зады, чтобы смастерить такое. А в серванте были горы посуды, и куда ее столько, целый барак можно было пригласить на обед.

– Садитесь, – пригласил Вадим. – Не хотите ли чего?

– Нет, – коротко сказал Николай и протянул Вадиму сломанные очки и письмо. Вадим сразу же письмо вскрыл, сел напротив и стал внимательно читать. В это время дверь смежной комнаты отворилась с едва уловимым скрипом и перед Николаем появилась молодая, стройная женщина. Ее темно русые волосы были коротко подстрижены и тщательно уложены. Она улыбнулась ему без тени замешательства и страха, уверенно протянула для пожатия свою нежную, без единой морщинки ладонь и представилась – Меня зовут Марина. Я жена Вадима. Рада вас видеть. Как вас зовут?

Николай вскочил со стула и с галантностью бегемота осторожно сжал ее хрупкую руку, все пять пальцев, в своей медвежьей лапе. Ну и рука у нее была: маленькая, почти детская, теплая и нежная, не то что у Катьки, жилистая и в морщинах от тяжелой работы, стирки и мытья.

– Николай, – тихо сказал он, оправившись от мимолетного смущения. С такими женщинами он никогда в жизни не здоровался за руку.

– Останьтесь с нами пообедать, – пригласила Марина. – Познакомимся поближе. – Она говорила неторопливо, слегка растягивая слова, со спокойной улыбкой на лице, как человек, у которого есть много времени и нет никаких забот. Николай отрицательно покачал головой.

– Не могу. Жана ждеть. Сен-ни первый день, как вышел.

– Вы еще не были дома? – удивилась Марина.

– Вот, от друга послание надо перво-наперво передать. А потом уж дома пировать будем.

– Друг Ефима – наш друг, – уверенно сказала Марина. – Я бы хотела с вами еще увидеться.

– Может, подвернется кака оказия, – неопределенно пообещал Николай. – Чего в жизни не бават.

Вадим протянул письмо Марине и встал из-за стола. – Что-ж, – сказал он с наигранной веселостью, – неплохо бы пройтись. Я вас, Николай, провожу немного. Покажу наш район, здесь красиво, особенно летом. – Марина в недоумении уставилась на него, но Вадим поднял глаза к потолку и улыбнулся ей в ответ.

– В следующий раз может подольше посидим. Я скоро вернусь, Мариша.

Николай снова осторожно пожал Марине руку на прощание и последовал за Вадимом. Они молча вышли, спустились вниз и только на улице Вадим заговорил.

– Наша квартира – не подходящее место для разговора, – обыденным тоном сообщил он. – Все прослушивается. Лучше на улице поговорим.

– Я знаю, – кивнул Николай. – Меня Ефим предупреждал. Я потому и старался ни че не говорить.

– Мы сейчас пройдем на вон ту стройку, – Вадим указал рукой на каркасы недостроенных домов в двухстах метрах от дороги. – Там есть одно место, откуда ты видишь все, а тебя – никто. Но я вас, Николай, долго не задержу. Расскажу только вкратце, в чем тут дело.

– Ты лучше меня на ты называй, – предложил Николай. – Непривычный я к такому обращению.

– Ефим пишет, – продолжал Вадим, – что посылает это письмо, чтобы проверить, как действует канал. Он тебе всецело доверяет, так что если другие люди, передающие почту, надежные, все будет в порядке. Очки он просил починить и постараться передать ему в лагерь. Если он после этого пришлет письмо, проходящее через официальную цензуру, что в очках легче читать, значит, связь нормальная и очки ему передали. А мне нужно сообщить ему кое-что очень важное. – Вадим подошел к стенке кирпичей, с человеческий рост, уложенной буквой П.

– Вот, отсюда нас не видно, – пояснил Вадим. – А напротив – только незаконченный подъезд. В следующий раз, если будет необходимость встретиться, лучше это сделать здесь. Я конечно, понимаю, что тебе нет смысла рисковать, достаточно наверное, просидел. Я ни о чем не прошу, это Ефим утверждает, что ты все сделаешь… – Николай слушал рассеянно, казалось, подъезд дома напротив гораздо больше привлекал его внимание. Он вдруг резко встал и, прервав Вадима, сказал – Погоди-ка, я гляну, чего там внутри. Я счас, ты погоди. – Николай быстрым шагом пересек небольшой пустырь, отделявший их от недостроенного дома, и скрылся в проеме двери. Через минуту он пришел обратно.

– Там есть вход вниз, в подвал. Прямо под лестницей, слева – комната. Я ведь сам на стройке крановщиком работаю, знаю, как дома строят. Так вот, если какая важность будет встретиться, я тебе позвоню и скажу: давай встретимся на том же месте. Значит здесь, в подвале, в этой комнате. Ну, а время, которо скажу, всегда будет на четыре часа вперед. К примеру, надо встретиться в три часа дня, а я скажу в семь вечера. Понял?

– Хорошо, – согласился Вадим. – А могу ли я чем-нибудь тебе помочь? Может, тебе денег нужно? Ты не стесняйся.

Николай нахмурился. – Денег мне не надо, – холодно сказал он. – Я их сам заработаю. А сделать я сделаю все, что могу. Он мне может друг больше, чем тебе. – Николай достал пачку дешевых папирос, но Вадим быстро вытащил из кармана болгарские сигареты. – Давай сначала покурим мои, – предложил он.

– Богато живешь, однако, – одобрил сигареты Николай. – Ты кем работаш?

– Еще год назад работал инженером, – усмехнулся Вадим. – А потом, как в Израиль собрались, выгнали с работы. Сейчас грузчиком на складе работаю. Красота! Никаких проблем. И зачем надо было институт заканчивать?

– Мой отец тоже был анжинер, – сообщил как бы между прочим Николай. На лице у Вадима не появилось ни удивления, ни улыбки. Как будто не было ничего необычного в том, что отец у Николая был анжинер. Он только отвел взгляд и затянулся сигаретным дымом.

– Не веришь, – без тени сомнения произнес Николай. И, переменив тему, продолжил. – Я тебе тут на бумажке свой адрес записал. – Он достал из кармана и протянул измятый клочек бумаги. – Если зачем понадобиться, приезжай. У меня там дом, ну, хата на курьих ногах. Это надо час на автобусе пилить, до деревни то нашей.

Вадим достал из внутреннего кармана авторучку и блокнот. – Это мой телефон, – сказал он, отрывая листок. – Звони в любое время дня и ночи.

– Добро, – согласился Николай, пряча листок в карман. – Когда ты починишь очки?

– Дней через десять.

– Пойдет. Я позвоню тебе через десять дней.

– Ты извини меня за любопытство, Николай. За что ты, если не секрет, сидел?

– Какой тут секрет. Мой прораб на стройке все время наряды приписывал одной блатной бригаде. Он их очень боялся. Ну, пока до меня дело не доходило, мне было плевать. А тут он у меня малость снял и им дал. Дело было после получки и все, как водится, подпили. Я пошел к нему разбираться, а он загрубил чуть, так я ему двинул как следует. Так бы оно обошлось без хипеша, да я приложился лишку и сломал ему челюсть. Его увезли в больницу, там все записали, ну и на меня, понятно, дело завели. Хорошо еще, двумя годами отделался. – Николай затянулся сигаретным дымом и улыбнулся. – Никогда не могу силу свою рассчитать. Либо человека попорчу, либо себе кости на кулаке поврежу. Нельзя мне драться. А так, вообще-то, я никакого отношения к уголовным делам не имею. Никогда не воровал, ничего такого не делал. Хотя много знакомых из шерсти было, ну, из блатных, значит. – И он передвинул невидимый рычаг скоростей.

– Пора идти, однако, – озабоченно сказал Николай, поднимаясь. Они пожали руки друг другу и разошлись.

Домой Николай вернулся уже к вечеру. Начинало темнеть, и в домах зажглись огни. Темнота была ему на руку; не хотелось никого видеть в первый день, кроме жены. А уж она и впрямь ждала.

Не успел он открыть дверь, как она бросилась ему на шею, что-то горячо зашептала, стала целовать и плакать. – Ну, будет, будет, – попробовал Николай успокоить ее. – Счас уж все, дома.

Катя затихла, застыла, не разжимая объятий. Николай окинул взглядом комнату: все, как было раньше, два года назад, но после квартиры Вадима Фридмана показалось вдруг удручающе убогим. На маленьком пространстве едва помещались стол, четыре стула и железная кровать, и у входа – старый рукомойник с тазом. Но все вокруг было чисто, вымыто, поглажено. А на столе, накрытом блестящей клеенкой, громоздилась всяческая стряпня, да три бутылки водки, ну, словом, все что нужно перво-наперво, когда вернешься после долгой разлуки домой. В раскрытое окно врывался теплый воздух, таинственно играя занавесками.

– Садись за стол, выпьем за приезд сначала, а потом уж поговорим, – шептала жена, не отлипая. – Многое мне тебе надо сказать.

– Водка успеется, – тихо откликнулся Николай. – Сначала ты сыми с себя одежу-то, а уж потом, ежели успеешь, будем говорить.

Она разделась быстро, как солдат, и стояла обнаженная, дожидаясь его. Николай торопливо раздевался, не отводя глаз от нее. Вот она, полногрудая, с крутыми бедрами, толстыми ногами, узкой талией и светлым треугольником шелковых волос внизу живота, такая баба и нужна была ему. Он схватил ее в объятия и плюхнулся с ней на кровать. Жена извивалась под ним, как безумная, и даже тихонько стонала, чего раньше с ней никогда не случалось, видать, и в самом деле соскучилась, заждалась. И мир вокруг завертелся в безумной пляске, закружился, под звуки райских мелодий ее стонов. Это продолжалось недолго: он вдруг забился в конвульсиях горячей, бешенной судороги и затих. С минуту они лежали молча, тяжело дыша. Николай было пошевелился, чтобы встать, но Катя сильнее сжала его в своих объятиях. – Не уходи, – шепнула она. – Некуда спешить. – А потом вдруг обмякла, разбросала в стороны руки и ноги и закрыла глаза. Отдышавшись, как после долгого бега, Николай встал и подошел к столу.

– Теперь можно и выпить, – удовлетворенно сказал он. – Присоединяйся, давай. Да не хватай одежи – то, кто тебе позволит сидеть одетой? Послезавтра оденешься. – Катя довольно улыбнулась. Ей и самой, видать, хотелось повертеться перед ним без одежд.

Катя каждое утро отрывала листок из дешевого календаря, висевшего на гвозде, прибитом к стене. На этих листках она записывала даты своих смен и дежурств. На одном из этих листков был записан день и для него – десятый день после встречи с Вадимом, когда очки должны быть готовы. А дни, такие радостные поначалу, стали падать, как пожелтевшие осенние листья, отжившие свой короткий век. Вечерние пьянки с друзьями не доставляли больше удовольствия, а утреннее похмелье отравляло настроение до вечера. На десятый день Катя оторвала очередной листок и положила на стол перед тем, как подать завтрак.

– Ты просил отметить день, когда тебе надо по делам твоего друга хлопотать, – сказала она мимоходом, расставляя на столе тарелки. Николай утвердительно кивнул и промолчал. Катя тоже молчала, надеясь, что он что-нибудь скажет и, не дождавшись, продолжала.

– Может, одумаешься, Николай? – осторожно продолжала она. – Как-никак только вышел. Или у тебя своей жизни нет? Или тебе со мной плохо?

– Ладно тебе, Катерина, – отмахнулся Николай. – Опять за старое.

– Опять, опять, – начала горячиться Катя. – Когда друзья дороже собственной жены, как же быть то? У тебя что, своей жизни что-ли нет? – Катя взглянула на него и осеклась. Когда Николай смотрит так рассерженно, лучше уступить. Через некоторое время Николай сам прервал тягостное молчание.

– Не сердись, Катерина, но не могу я иначе. Понимаешь ты, не могу, хоть режь меня. Да это и не долго продлиться, вот сделаю две-три ходки, и все. Обещаю.

– Обещаешь?

– Да.

– Обещай, что будешь осторожен.

– Обещаю, Катерина. Сделаю все, что могу, что-б все прошло гладко. Я все продумал. Сегодня, если получу что, отвезу к Лехе, а там уж не скоро это понадобится.

На этом их утренняя беседа закончилась После полудня Николай сел в автобус и отправился в город. Поездка заняла больше часа, в течение которого Николай неторопливо обдумывал свои дальнейшие планы, рассеянно уставившись на проплывающий за окном пейзаж. Выйдя на конечной остановке, он сразу же подошел к телефонной будке и набрал номер Вадима. В трубке щелкнуло и мужской голос произнес – Алло.

– Вадим?

– Привет, – отозвался Вадим, сразу же узнав его голос.

– Неплохо бы встретиться сегодня.

– Давай.

– Как ты, свободен в десять вечера? Не поздно?

Вадим задержался с ответом на долю секунды. – Нет, не поздно.

– Тогда приходи. Помнишь, куда?

– Помню. Приду, – ответил Вадим, и Николай повесил трубку. На стройку он пришел в половине шестого, чтобы убедиться, что все рабочие ушли и никого поблизости нет. Зайдя в недостроенный подъезд он спустился вниз и, ступая по беспорядочно набросанному щебню и мусору, ощупью добрался к той комнате под лестницей, куда должен был прийти Вадим. Когда глаза привыкли к полутьме, он нашел два строительных блока, положил на них валявшуюся поблизости доску и сел, прислушиваясь. Ни звука не доносилось ни снаружи, ни изнутри здания. Пошел дождь и крупные капли зашуршали по земле все чаще и чаще, пока не слились в сплошной шорох и плеск. К шелесту дождя вскоре примешался хруст шагов по щебню, рассыпанному на полу в подъезде. В проеме появились две фигуры. Они стали осторожно продвигаться вниз по лестнице, пытаясь нащупать в полутьме перила и стену. Виктор и Марина спускались молча, опасаясь споткнуться о разбросанные кирпичи и мусор.

– Дай мне руку, – послышался голос Вадима, – здесь ни черта не видно.

– Не нужно, – ответила Марина, – я сама.

«Ну вот, бабу за собой тащит», огорченно подумал Николай. А когда они подошли почти вплотную, он нарочито громко сказал – Не бо – ись, ступай смелее! – Вадим вздрогнул от неожиданности, а Марина остановилась и спокойно уставилась в темноту, пытаясь его разглядеть. Потом улыбнулась и протянула руку для пожатия. – Я и не видела, что мы к вам так близко, – сказала она. – А когда глаза привыкают, не кажется так темно.

– Ну и баба, – одобрительно отметил про себя Николай. – Крепкая баба, а так не скажешь.

– Здравствуй, – протянул ему руку Вадим. – Как ты, привыкаешь уже к свободе?

– К хорошему быстро привыкаш, – философски заметил Николай. – Как у тебя? Есть чего передать?

Вадим протянул ему бумажный пакет. – Здесь находятся новые очки с теми же диоптриями какие были на старых стеклах. А также письмо и пятьдесят рублей. – Николай взял пакет и положил его за пазуху.

– Кстати, Николай, тебе на первых порах необходимы деньги, возьми вот от меня немного… – предложил Вадим, протягивая ему второй пакет.

– Я всегда жил на свои, – сурово сказал Николай. – Если хочешь со мной дело иметь, не предлагай никогда денег.

– Извините, – мягко вмешалась Марина. – Мы ведь хотим, как лучше. Мы вам очень благодарны. Вы нам согласны помочь, в то время как вам наши дела совершенно чужды.

– Это верно, – смягчился Николай. – Мне ваши дела до лампочки. Я ведь русский. Я если и делаю чего, так для своего друга. А для него я сделаю все, что могу. Он бы для меня тоже сделал, что мог.

– Как только я получу от Ефима весточку, что все в порядке, я тебе сообщу, Николай. Как бы лучше это сделать? – спросил Вадим.

– А ты приезжай ко мне в гости, – предложил Николай. – Я всегда вечерами дома.

– Вы и меня приглашаете? – лукаво спросила Марина.

– Приходи, – согласился Николай. – Катьке будет с кем болтать. Катька, значит – жана моя. Хорошая баба, вот увидишь. Ну, хорош, я выйду первым, а вы – немного погодя.

Николай вышел из подъезда, огляделся по сторонам и, убедившись что никого вокруг нет, направился к автобусной остановке. Он поехал сразу же на вокзал, не заезжая домой, чтобы поспеть на поезд. Все обошлось довольно легко.

По приезде на станцию он внимательно осмотрелся, но не обнаружил ничего подозрительного. А по дороге, ведущей к лагерю, пришлось, правда, несколько раз нырнуть в лес, чтобы спрятаться от проезжающих машин, но это он предвидел. Он без труда нашел голубую ленту, ведущую на тропу, положил пакет в условленное с Лехой место и отправился в обратный путь без особых опасений. Когда нет на тебе никаких улик, все гораздо проще. Даже если кто и обнаружит его здесь, ну и что? Не пойман, не вор.

Николай благополучно проделал обратный путь до поселка и вышел на конечной автобусной остановке, почти напротив своего дома. Невдалеке, возле одного из убогих домов стояла трехтонка с открытым капотом, под которым кто-то старательно возился. Николай подошел близко к человеку, чинившему машину, и некоторое время молча наблюдал за его работой.

– Давай пособлю, Генка, – неожиданно сказал он. Генка не испугался, не вздрогнул: он неторопливо выпрямился и, увидев Николая, радостно улыбнулся.

– Привет, Никола. Чего это ты не заходил? Думаешь, выскочил из лагеря так задаваться можно?

– Не серчай, Генка. Все времени не было.

– Ну и зря. А у нас тут дела разворачиваются, будь здоров. – Генка был известен своими связями с ворами. Он был коротко стрижен и носил челку, как будто недавно освободился из тюрьмы. Этот парень был всегда очень осторожен в рискованных делах и никому не рассказывал то, что нужно скрывать. Всегда спокойный, холодный и расчетливый, он внушал доверие и уважение тем, кто с ним имел дело.

– Ты ведь знаеш, я этими делами не занимаюсь, – сказал Николай.

– А сейчас, из тюрьмы? Всем, кто раз там побывал, одна дорога: обратно. Сам знаешь.

– Посмотрим, – уклонился от обсуждения Николай. – Я, гляжу, шофером стал? И в одеже такой, как работяга.

– Это масхалат. Я сейчас на стройке шофером работаю. Всех подмазал, конечно, они мне разрешают машину у дома держать. Много левого груза приходится перевозить. Хочешь присоединиться? Мне нужен напарник. В дороге чего не случается, надо иногда быстро чинить машину, а никого толкового у нас нет. Хочешь? За рейс заработаешь столько, сколько за месяц на своем кране. – В ответ Николай неопределенно пожал плечами.

– Я вот чего хотел тебя спросить. Не мог бы ты мне дать машину, когда понадобиться, съездить кое-куда? – Спросил он. Генка внимательно, понимающе посмотрел ему в глаза.

– Сам, стало быть, хочешь работать. Бери, конечно, если свободна. Приходи, когда надо, договоримся.

– Недавно, я слышал, тут Люська ошивалась около твоей хаты. Пела, значит. Она часто здесь бывает?

– Частенько, на выпивку бесплатную ходит, да потрахаться. Хош причаститься?

– Не-е. Просто Леха попросил с ей поговорить. На что мне такая швабра.

– Заходи как нибудь по вечеру, она почти всегда здесь, на каждой пьянке. Ты ее видел, как пришел?

– Нет. А что?

– Лахудра стала, жирная, как баба на самоваре. Заезженная, как вот эта трехтонка после дальнего рейса. Я к ней раз год назад приложился, а сейчас бы по приговору прокурора не стал. Ну, разве что по пьянке поставить раком, а потом смыться, пока не оглянулась.

– Потолковать с ней надо.

– Чего с ней толковать? Все время пьяная, толку никакого. К тому же, я подозреваю, что она стучит. Наверняка ее менты захомутали. Будь осторожен с этой биксой. Ты, однако, приходи, когда надо.

– Добро, Генка. Скоро увидимся.

Лехино поручение было не из приятных. Вся история его сумасшедшей любви была известна Николаю в мельчайших подробностях. Более того, Николай знал много того, чего Леха не знал да, быть может, и не хотел знать.

Все в их поселке знали голубоглазую проказницу Люську, предмет вожделения и снов местных парней. Уже в шестнадцать лет она выглядела сформировавшейся женщиной, высокая, с большой, упругой грудью и крутыми бедрами, которыми она умело ракачивала на ходу. Она очень хорошо пела: всех чаровал ее необыкновенно красивый голос. Люська выступала на всех местных концертах или пела на гулянках по вечерам, купаясь в лучах славы и обожания на зависть своих сверстниц. Очень рано она сошлась с одним из местных парней. Жениться им не разрешили, поскольку она была несовершеннолетняя, семнадцати лет от роду. Пришел день, когда ее парня призвали в армию. Ночь перед отправкой они провели вместе. Жених, по словам Люськи, рыдал, умолял ее хранить верность до его возвращения. Люська в верности поклялась, и на третий день после отъезда жениха сошлась с Лехой. Лехе в это время было двадцать пять лет. И хоть он и не сидел ни разу в тюрьме, но был он уже вор со стажем, видавшим виды и водившим дружбу с городскими бандами. Пьяный угар легких денег вскружил Люське голову, увлек ее всю без остатка. Леха быстро приобщил ее к своему ремеслу. Они часто исчезали в недрах города, вдалеке от поселка, и там Люська знакомилась с мужчинами, узнавала их адрес и время, когда квартира оставалась без присмотра. Она назначала с жертвой свидание, обещая блаженство любви. Ее задача была задержать ухажера всего на час. В это время Леха выходил на работу: используя большой набор отмычек, он легко открывал любой замок, и с тщательностью дотошного бухгалтера отбирал самые ценные вещи. От любой кражи он оставлял часть денег и отдавал их на хранение Люське: он знал, что рано или поздно настанут тяжелые времена. Что поделаешь? Даже отпетые бандиты бывают ослеплены любовью. А тяжелые времена наступили быстрее, чем он ожидал. Люськин жених приехал из армии в отпуск, никого не предупредив. Он первым делом справился о Люське, и его друзья и родные дали ему полный отчет. Он сразу же направился к ней и быстро ее нашел около небольшого сквера, в группе развязных парней и девиц. Увидев жениха, она испуганно дернулась, намереваясь бежать, а потом передумала и бросилась ему на шею, как будто на радостях. Потом схватила его за руку и повела подальше от людских глаз. Она клялась в любви, плакала, раскаялась в связи с Лехой, уверяла, что Леха угрозой смерти заставил ее спать с ним и она не знает, как от него избавиться.

Новости в поселке разносятся быстро; Леха появился неожиданно, как будто спрыгнул с ладони волшебника, весь дрожа от гнева и ревности. Увидев Люську, в слезах, с размазанной краской ресниц, он опустил руку в карман и спросил ее, в чем дело. Люська быстро сообразила, что нужно любой ценой выпутываться из западни.

– Это он ко мне пристает, – пожаловалась она Лехе, указывая на своего бывшего жениха. Солдат на секунду застыл от неожиданности. Леха вытащил из кармана нож, но солдат не побежал. Началась жестокая драка двух парней, потерявших разум от любви и ревности. Дрались молча, чтобы не привлекать внимания зевак. Каждый пытался убить другого как можно скорее. У солдата появилась кровь от ножевых ран, но он не отступал, пытаясь схватить Леху за руку, державшую нож. Ему это наконец удалось сделать. Леха сделал попытку вырваться из его железных тисков, дернулся в сторону и налетел на гвоздь на заборе, распоров себе лоб от виска до виска и дальше, до уха. Тут Люськины нервы не выдержали. Увидев ужасную кровавую маску на лехином лице, она завизжала и понеслась домой. На крики сбежался народ. Леху обезоружили и сдали в милицию. У солдата были три ножевые раны, очень легкие, не опасные. Он быстро поправился и уехал обратно в часть, а Леха попал тюрьму на шесть лет. Милиция давно за ним охотилась, да не было повода арестовать. Николай был отправлен в тот же лагерь, что и Леха, только несколько лет спустя. Много он не рассказывал о Люське, да Леха и не просил. Он и так все понимал. Его единственной заботой были деньги. По его словам он доверил Люське тридцать тысяч рублей, огромное состояние, а Люська не передала ему в лагерь ни копейки. Николай не сомневался, что Леха ее убьет, если Люська деньги не отдаст. А ему предстояло сообщить ей, что Леха требует деньги отдать, иначе…

Придя домой он улыбнулся Кате в ответ на ее встревоженный и вопросительный взгляд. – Все нормально, Кать – успокоил он ее. – Меня ведь голыми руками не возьмешь. Ты не беспокойся, я все продумал. А завтри я пойду устраиваться на работу. Хватит пьянки мне. Неплохо бы и тебе найти что-нибудь другое, чтобы не ездить. Счас, когда я дома, какой понт тебе уезжать от меня?

* * *

Яркие краски первых впечатлений неизбежно тускнеют, если события, их породившие, повторяются много раз. Даже любовь и свобода принимаются, как само собой разумеющиеся, и только когда их теряешь, начинаешь понимать, что нет ничего дороже и прекраснее. В первую неделю после возвращения Николай вновь знакомился с тем, что называется жизненной рутиной: с друзьями, утренней тишиной в своем доме, вкусной едой и женой под боком. Но вот, быстро надоели пьянки с друзьями, жизнь заставила снова идти на стройку работать на кране, и серая пелена каждодневной рутины наползла на волшебную картину первых дней свободы. Он перестал искать, как прежде, утехи в пьянках. Гораздо больше по душе ему стало новое занятие; рисовать вечерами, разговаривая только с образами, порожденными фантазией. Он рисовал по памяти то, что запомнилось больше всего, и тошнотная лагерная жизнь оживала на бумаге как другой, интересный мир, в котором была своя романтика и душа. Он часто отвлекался от этой темы и рисовал женщин. Ему нравилось их раздевать или украшать нелепыми одеждами, ничего существенно не прикрывающими, а только подчеркивающими наготу. В один из вечеров, когда Катя осталась дома после дальнего рейса, он срисовал из журнала известную актрису, не оставив на ней ничего из тщательно подобранных для фотографии одежд. Накрывая на стол Катя, вдруг увидела его рисунок, сделанный с явным старанием, от души, и подперла бока кулаками, встав в воинственную позу.

– Гляди-ко, – гневно сказала она и ткнула актрису пальцем в живот, – о чем мечтает, подлец. Актрису ему голую подавай. Только с лагеря вернулся, а уже жена ему не в масть. Ах ты, кобель неуемный. А ну, порви-ка ее, чтоб не было в доме этого срама!

Николай ничего не ответил, взял чистый лист бумаги и, положив поверх рисунка актрисы, принялся за другой. Катя продолжала бушевать, накрывая на стол и возмущенно гремя посудой. Если верить ее словам, то хуже его человека на свете не сыскать. Он обвинялся во всех грехах, включая самый страшный – попытке изменить ей, Катерине, его законной жене. А когда стол уже был почти накрыт, она подошла посмотреть, что на этот раз натворил отъявленный негодяй, и замерла от неожиданного зрелища. На рисунке была она, Катя, обнаженная, в черных длинных чулках выше колен и темном шарфе, свисающим до пупа между грудей.

– Вот видишь, Кать, я и тебя голой рисую, – примирительно сказал он. – Завтри поеду в город и такие же чулки тебе куплю, чтобы наряднее была.

– Ах ты, нехристь! – гневно закричала Катя, и вцепилась ему в уши. – Как ты смеешь, оборотень!

Николай как мог, защищал свои уши, ослабев от смеха. Катя была искренне возмущена. В этот момент раздался стук в дверь, в результате чего расправа над его ушами была перенесена к ночи.

– Спрячь рисунки, охальник, – зловещим шепотом скомандовала Катя, сделав ужасные глаза. – Спрячь давай, счас.

– Иди, открывай, а я унесу все в чулан – пообещал Николай. – Кто это может быть? – удивился он, складывая рисунки. – Никого, вроде, не ждем.

Катя открыла засов и отступила шаг назад, растерянная, с любопытством рассматривая незнакомых людей. Николай вышел из чулана и радостно хмыкнул.

– Милости просим, проходите! – пригласил он, протягивая руку. В дом вошли Вадим и Марина, как старые приятели.

– Во, Катерина, познакомься, это Вадим и Марина, – гордо представил вошедших Николай. Он никак не ожидал, что Вадим придет с женой, хоть она и напрашивалась. – Да, вы уж извините за обстановку, – обратился он к вошедшим, – не обзавелись большим хозяйством то. Счас Катерина сварганит, что бог послал.

– Не беспокойтесь. – Марина сделала успокаивающий жест рукой и села без приглашения за стол, как у себя дома. – Да вы, Катя, не старайтесь. Мы ведь просто навестить пришли.

Вадим поставил на стол две бутылки водки. Катя принесла четыре стакана и расставила на столе.

– Я не пью алкоголь, – сказала Марина. – Это вы, мужчины, можете употреблять эту гадость.

– Ну, что-ж – согласился Николай, сразу поняв, что Марина не из тех, кого можно уговорить. – Катька за двух баб может выпить, и даже то, что останется после мужиков.

– Николай! – строго повысила голос Катя, – чего ты там напраслину городишь? – Она возмущенно загрохотала посудой, стараясь как можно быстрее закончить сервировку.

Николай улыбнулся и наполнил до краев два граненых стакана. – За встречу, – предложил он. – Для разогреву.

– За встречу, – поднял Вадим стакан в ответ. Мужчины выпили. Марина встала и принялась помогать Кате, не взирая на ее отчаянные протесты.

– Получил весточку? – спросил Николай, хватая с поднесенной тарелки соленый огурец.

– Получил, – ответил Вадим, переводя дыхание. По всей видимости, такие дозы были для него непривычны. – Ефим все получил и все понял. Сейчас осталось только дождаться ответа от него по твоим каналам, и это в последний раз. – Николай кивнул в знак согласия и снова разлил водку по стаканам.

– Может еще по одной тяпнем, вдогонку, а потом покурим? – предложил Николай.

– Можно, – согласился Вадим. – Только ты меня на автобус на спине понесешь.

– Я могу вас обоих унести, да Катерину в придачу, – успокоил его Николай. Мужчины снова выпили и закурили, на минуту погрузившись в молчание. В это время женщины, как старые подруги, заканчивали сервировку стола и болтали без умолку.

– Я буду с тобой откровенен, Николай, – заговорил Вадим первым. – Доставить ответ от него – дело очень опасное. Мне не хотелось бы подвергать тебя риску. Ты подумай. Тебе это вроде бы и не зачем.

– Все там опасно, – неопределенно ответил Николай. – А почему ты меня предупреждаш? Али я сам не знаю? – Николай сделал движение правой рукой, передвигая невидимые рычаги.

– Я лучше расскажу тебе, в чем дело, – продолжал Вадим, глубоко затягиваясь сигаретным дымом, – а ты уж сам решай. – Он на секунду замешкался. – У Ефима была печатная машинка, на которой было напечатано много материалов. Когда его арестовали, машинку не нашли. Сейчас еще кое-кого арестовали с литературой, напечатанной на этой машинке. Это старые материалы, не новые, но эту машинку сейчас будут искать с удвоенной силой. Ефиму дали три года за хранение литературы. Ефим не успел сказать, куда он ее спрятал, известно только, что место очень ненадежное, может быть даже в его квартире, где он жил с матерью. Если машинку найдут и докажут, что Ефим на ней печатал, не миновать ему второго суда и, быть может, еще пяти-десяти лет лагерей. В этом письме, в завуалированной форме, я прошу его передать, где находиться эта машинка. Если ему удасться ответ передать, можно будет многое предотвратить. Этих, из ГБ, обмануть трудно. Это просто какое-то чудо, что они не нашли ее. – Женщины перестали болтать и стали прислушиваться к разговору.

– А если у матери, почему ты не пойдешь к ней и не заберешь? Пусть она и отдаст.

Вадим снисходительно улыбнулся. – Мы не знаем точно места. Она и сама не знает, что у нее в доме машинка, если, конечно, эта машинка там. Мамаша у него – старый коммунист. Сука, преданная партии. Она может продать и его самого, и его друзей. К тому же она помнит расправы старого времени и боится их животным страхом, логика на нее не действует, как не действует она на большинство людей этого поколения. Конечно, с ее помощью всё было бы намного проще.

– А когда письмо от него получишь, на этом конец? – спросил Николай. – Ничего больше не надо?

– Это основное, – подтвердил Вадим. – Ефим, видимо, думает, что спрятал ее надежно. Во всяком случае, ничего не упомянул в первом письме, а может побоялся из осторожности. А тебе он ничего об этом не рассказывал?

– Ничего, – ответил Николай. – Мы много этих его дел не обсуждали. – Он откупорил вторую бутылку.

– Мы, однако, защищали друг – друга, – внезапно переменил он тему разговора. – Помню, один блатной мне подлянку сделал. А на Ефима он натравил две свои шестерки. – Николай опять переключил свои невидимые рычаги – И до того он мне на мозоль наступил, что решил я его ночью заделать наглухо.

– Решил что? – переспросила Марина, присаживаясь к столу к мужчинам.

– Ну, прикончить его, значит. В рабочей зоне нашел тонкий стальной штырь, толщиной с отвертку, сантиметров тридцать, заточил его остро на одном конце и пронес в жилую зону. Думал, ночью подожду его у толчка, он всегда хоть раз ночью в уборную ходил, я это знал. Я хотел ему прямо в сердце штырь засадить, мне говорили, если в сердце попасть, то и крови нет. Я б его труп в толчок и опустил, не скоро-б его нашли.

– Как же это может быть без крови? – тихо спросила Катя.

– Если попадешь в сердце, – спокойно, в своей ленивой манере заговорила Марина, – давление сразу падает до нуля и кровообращение останавливается. Нужно только попасть точно в сердце, и тогда почти наверняка крови не будет.

Николай повернулся к ней всем телом, не скрывая удивления. – А ты откудав это знаш? – Спросил он. – Нешто убивала кого?

– Я – вра-ач, – растягивая слова, неторопливо ответила Марина. – Врач – хирург. – Она помедлила немного, улыбаясь. – Я однажды препарировала труп с отверткой в сердце. – Николай невольно кинул взгляд на ее холеные, нежные маленькие руки. Потом посмотрел ей в глаза – они были, как обычно, спокойные и дружелюбные. Так держатся сильные, уверенные в себе мужики.

– А что было дальше? – поинтересовался Вадим. Он заметно пьянел, расхлябанно вертел головой, с рассеянным любопытством разглядывая сидящих, как будто впервые их увидел.

– Там недалеко была куча бревен. Я лег на землю рядом, меня ни с вышек, ни откуда не было видно. Долго пролежал так, а потом гляжу, кто-то вышел из барака и идет к толчку. Когда он поближе подошел, я разглядел его. Это был Ефим. Он остановился, стал вокруг себя все оглядывать, а потом тихо так, почти шепотом, позвал – Никола, ты здесь? – Я тоже шепотом позвал его к себе. Он меня услышал и подошел. – Кумовья в обходе заметили, что тебя нет, – он говорит. – Ищут тебя. А тот хмырь, видать, догадался, что ты его убить хочешь. Он, видать, тебя и заложил. Ты лучше брось эту мысль, Никола. Не стоит из-за него еще срок сидеть. – Я встал, штырь у меня в руке, он заметил и говорит: Ну-ка, отдай мне эту штуку, Никола. Я все-равно не дам тебе его убить. – И тут мы оба заметили, что трое идут в нашу сторону. Это были кумовья, они шли меня искать. Ефим вырвал у меня штырь и говорит: «беги вон туда, да медленно, чтобы они тебя заметили». Я все понял и побежал, да не шибко торопился. А Ефим побежал в другую сторону, да побойчее. Кумовья вначале бросились ко мне, а потом один из них заметил, что кто-то бежит за соседний барак. Он побежал за Ефимом, да опоздал. Меня поймали сразу, стали обыскивать на месте, а я гляжу, Ефим выбегает из-за барака с другой стороны, да тоже, не торопясь. Его повели в надзорку обыскивать, а он идет мимо нас, улыбается. Я потом узнал, что когда он забежал за барак, он воткнул в землю штырь в том месте, где земля была мягкая, ногой прижал, штырь весь вошел в землю, нужно было бы всю зону перекопать, чтобы найти его. Куда им! Ну, потормошили нас до утра, потом отстали.

– А если бы со штырем поймали? – спросил Вадим.

– У-у, могли бы срок намотать – покачал головой Николай. – Мне, по крайности, БУР бы дали, ну, а Ефиму не миновать было еще срок. Сильно он из-за меня рисковал.

В комнате наступила тишина. Из вечерней темноты в открытое окно ворвались две бабочки и с негодующим жужжанием стали биться о горячую лампочку. С улицы донесся беззаботный женский смех и звук гитары. Красивый, слегка хрипловатый женский голос радостно заливался мудрой частушкой:

Все бы пела, все бы пела

Все бы весели-ло-ся

Все бы под низом лежала

Все бы шевели-ло-ся

– Никак Люська поет? – спросил Николай Катю, удивленно подняв брови.

– Люська, кто же еще? – отозвалась Катя. – Вишь, пьет каждый день да гуляет, уж каждый ее уложил, кто хотел. Ты, поди, ее голос не узнал, что-ль?

– Узнал. Да раньше голос то у нее чистый был.

– Пьет с утра до вечера, вот и хрипеть стала, – пояснила Катя. – Каждый день как будто последний день живет. А поет все еще хорошо, стерва.

– Допоется, – уверенно кивнул Николай. Он поднялся и пошел в чулан, откуда вернулся с бумагой и карандашем, сел на другой край стола, рядом с Катей, и принялся рисовать, изредка посматривая на гостей.

– Стало-быть, вы – врач? – обратилась Катя к Марине. Она снова перешла на «Вы», разглядывая Марину с восхищением. Ей за всю жизнь ни разу не довелось сидеть в обществе образованных людей.

– А муж у нее – грузчик на складе, – вмешался в разговор Вадим.

– Да, быстро он переквалифицировался, – похвалила его Марина. – Из главного инженера проекта стал грузчиком. – И, повернувшись к Кате, добавила – Он, по всей видимости, очень хороший грузчик, мой муж. Видела ли ты, Катя, где еврея-грузчика? О нем, кстати, очень хорошо отзываются на складе как рабочие, так и начальство. Я горжусь им, он хороший грузчик, правда ведь, Вадим?. Он и пьет с ними наравне.

– Никогда не видела раньше еврея – грузчика, – простодушно призналась Катя, не отрывая от Вадима по детски удивленных глаз. Вадим и Николай взорвались от смеха, дрыгая ногами и раскачиваясь. Даже невозмутимая Марина не в силах была остановить конвульсии хохота.

– Надо выпить с грузчиком по этому поводу, – бросив карандаш на стол предложил Николай и схватил бутылку. – Когда еще, Катерина, будет у нас возможность выпить с евреем-грузчиком! Соображай. А я гляжу, ты не ешь, не пьешь, баба, давай, присоединяйся, не-ча хлопотать.

– А ты вот, неуч, – обиженно упрекнула его Катя. Она не понимала, что происходит и почему все смеются. – Сам то кто? Крановщик. Подумаешь. У меня и то образование больше. Я семь классов закончила. – Она оглядела гостей, каждого по очереди, переполненная гордостью, пытаясь определить, какое впечатление произвели ее слова.

– У меня отец-то был анжинер, – наставительно ответил Николай и снова принялся за рисунок. – Да арестовали его как врага народа, когда мне всего год был. А то бы, кто знат, может и я бы был анжинер. А вот когда моя мать померла, мне шесть лет тогда было, меня в детдом забрали. Потом с малолетства на заводе работал. А как выучился на крановщика, так с тех пор им и работаю. – Николай оторвался от рисунка и переключил невидимый рычаг скоростей, как будто демонстрируя свою профессию. Он встретился глазами с Катей и поправился – Ну, скажем, с перерывом, а в общем все время на кране работаю.

– Да, я тут среди вас в меньшинстве, – с пьяной глубокомысленностью заметил Вадим, приняв серьезный вид. – Я здесь один еврей, и один грузчик. Вот уеду в Израиль, и перестану быть и евреем, и грузчиком.

– Как? – удивилась Катя, внимательно разглядывая Марину. – А вы разве не…

– Нет, я не еврейка, – подтвердила Марина ее догадку. – Я – русская.

– И вы тоже хотите уехать? – продолжала удивляться Катя.

– Да. И надеюсь, настанут времена, когда человек будет свободен в своем выборе: захочет – уедет за границу, захочет – приедет обратно.

– Это будет чудесно, – заплетающимся языком вмешался Вадим. – Человек захочет – уедет, захочет – не приедет. Дайте грузчикам свободу выбора. Грузчики не хуже нормальных людей понимают, что свобода – это осознанная необходимость. Еще Гегель проповедовал свободу грузчикам, забыл, правда, на какой странице это было написано. Придет время и ученые признают, что грузчик – это первая древнейшая профессия, древнее, чем проституция. Человечеству с древних времен приходилось переносить вещи с одного места на другое. А при коммунизме перенос старых вещей с одного места на другое станет основным занятием населения, ибо новых вещей мы производить не будем. – Он поднял стакан водки и с пафосом крикнул – Свободу грузчикам!

– Ты пьян, мой любимый муж, – снисходительно, с нежностью сказала Марина, легко потрепав Вадима за волосы. – Пора идти домой. Да и автобусы вскоре перестанут ходить.

Вадим покорно поднялся.

– Подумай, прежде чем соглашаться, – перейдя на серьезный тон обратился он к Николаю. – Очень опасно.

– А тебе не опасно? – спросил Николай.

– Не так, как тебе. Если меня арестуют, много будет протестов за границей. Еврейские организации, и все такое. Много неприятностей для властей. А тебя некому защитить. С тобой они могут сделать, что хотят. Ты ведь русский.

– Как уж будет, – махнул рукой Николай. – Така судьба. – Он протянул рисунок Марине. У Марины глаза широко раскрылись от изумления и восхищения. Вадим и Катя поспешили к ней посмотреть. На рисунке была Марина, в средневековых латах на руках и груди. Ниже была только очень короткая юбка, показывающая соблазнительные ноги в туфлях на высоком каблуке. В левой руке она держала маленький щит, а в правой – большой меч. Рука, державшая меч, была непропорционально маленькой, слишком женской для оружия. Лицо было поразительно похоже на оригинал: но взгляд был, как у воина, бесстрашный и угрожающий. Марина перевела взгляд на Николая, внимательно разглядывая его, как будто в первый раз увидела.

– Спасибо, Николай, – сказала она и протянула ему руку. – У тебя огромный талант, поверь мне, я всю жизнь увлекалась искусством. Я сохраню этот рисунок до конца дней своих.

– Кстати, – спохватился Вадим, ухватив Николая за рукав, чтобы не упасть. – Забыл тебе кое-что сообщить.

– Тогда, – вмешалась Катя, – пусть мужики толкуют, а мы поговорим с Мариной по женским делам. Можно, Марина, я вас кое о чем спрошу?

– Разумеется, – охотно откликнулась Марина и обняла Катю за плечи. Они уселись рядом, придвинули головы друг к другу, как заговорщики, что-то с интересом обсуждая.

– Так вот, – продолжал Вадим, – на случай, если тебя приведут в КГБ. Они могут тебя допрашивать целый день, но не имеют права оставить на ночь. У них сейчас нет своих тюрем. Настали другие времена. А чтобы посадить тебя в тюрьму, им нужно состряпать формальное обвинение и передать дело в милицию. Сейчас не так просто.

– Почему? – удивился Николай. Нешто боятся чего?

– Боятся самих себя больше, чем других, – пояснил Вадим. – Когда была возможность судить по политическим мотивам, все что нужно было сделать – это доказать, что человек что-то сказал. И где ты думаешь было больше всего доносов? Среди правящей клики. Потому что там собиралось самое отребье, а они то уж не стеснялись в выборе средств для расправ друг с другом. Поэтому партийная клика, чтобы защитить себя от самих себя, взяла каждое политическое дело, или любое дело от КГБ, под свой довольно строгий контроль. И это причина того, что сейчас сравнительно мало судов по делам КГБ. Но попадаться к ним под микроскоп не стоит, у них все еще огромная власть. Так что лучше прикидываться дурачком, если попадешься им на зубы. Очень опасная свора.

– А если ты попадешься?

– Я – другое дело. Мне есть из-за чего рисковать.

– Если чего, должен я говорить, что тебя не знаю? – спросил Николай. Вадим отрицательно покачал головой. – Если уж начнут допрашивать, то потому, что точно знают, что к чему. Говори, что привет передал от друга, вот и подружились. Хотя, все это бесполезно. Не знаю толком, что и посоветовать. Лучше, конечно, поскорее все закончить и не попадаться им на зубы. Он повернулся к женщинам.

– Марина, пора идти. Продолжишь беседу со мной.

– И в самом деле, – отозвалась Марина, поднимаясь. – Мы еще успеем с тобой поговорить, Катя. До встречи. – Она протиснулась между мужчин и вышла. Вадим последовал за ней, пьяно махнув рукой на прощание. Как только дверь закрылась за ними, Катя резко отвернулась и закрыла лицо руками.

– Ты чего это, Катерина? – спросил Николай, обняв ее за плечи.

– Думаешь, я дура и не понимаю ничего? – с горечью сказала она. – Гляди, как ты ее нарисовал от пупка вниз. Понравилась, стало быть. Не то, что я, большая деревенская баба. Вон, гляди у нее руки какие. Небось, ни разу в жизни мокрой тряпки не держала.

– Не дури, Катерина, – спокойно возразил он. – Для меня она как баба – ништо. Я бы с такой тонкой никогда не лег в постелю. Мне нужно, чтоб было за что подержаться. Вот такая, как ты. Милее тебя для меня никого нет.

– Вот, все вы здесь, кроме меня, чего-то стоите. Они – люди образованные, а ты вдруг, откуда ни возьмись, рисовать стал хорошо. Одна я среди вас, деревня, как пугало толстое из огорода пришла. Ни к селу, ни к городу. – Она снова закрыла лицо руками.

– Выпила что-ль лишку? – спросил Николай. – Аль крановщик для тебя – слишком высоко?

Она порывисто обняла его. – Ах, Колинька, как я тебя люблю. А ты вот, ради них, готов снова в ад идти, и меня опять одну оставить…

Николай ничего не ответил. Он сидел не шевелясь в ее объятиях, прижавшись к ее щеке.

– После того, как в последний раз аборт делала, – продолжала она, не разжимая рук, – я никак не беременела. А поверишь, сейчас уже две недели прошло, как месячные должны быть. Вот, принесу тебе пацана, или девочку. А тебя дома не будет. В тюрьме будешь сидеть.

Николай вырвался из ее объятий, оглядел всю внимательно, погладил ей живот.

– Чего раньше-то не говорила? – укоризненно спросил он.

– Сама не верила, – оправдывалась она, – все думала, задержка. А сейчас знаю, в самом деле. Вот, тошнит все время, есть ничего не могу. И Марина говорит, точно, беременна.

– А-а, вон о чем вы толковали, – догадался Николай.

– Обещала в хорошую больницу устроить, однако, – продолжала Катя. – Говорит, что сама присмотрит, а то там в роддоме плохо с простым то людом обращаются. А я вот за тебя боюсь больше, чем за ребенка нашего.

– Ну, будет на сегодня, – устало отозвался Николай. – Утро вечера мудренее.

Николай не стал откладывать дела своего друга и на следующий же день отправился к лагерю.

По дороге к автобусной станции он остановился возле генкиной хаты, подошел к трехтонке и положил руку на капот. Чуть теплый, машина, значит, не так давно стоит. Он открыл дверь избы и зашел в сени. За другой дверью, ведущую в комнату, слышался шум голосов, сливавшийся в монотонный гул, прерывавшийся всплесками женского визга и грубым смехом. Николай открыл дверь и вошел в комнату. При его появлении гул прекратился, и только один словоохотливый рассказчик, сидевший ко входу спиной, не унимался.

– Мы с Петырой гоним на мотике, – радостно гоготал он – а тут две бисы идут. Когда мимо проезжали, я как рванул у нее сумку, так она брык, с ног долой. А я оглянулся, машу ей сумочкой и кричу: Спасибо, тетенька! – Раздались слабые смешки. В комнате был полумрак, который усиливался от густого тумана табачного дыма. На столе, между хаотично расставленными бутылками водки, в беспорядке были разбросаны консервы и хлеб. За столом сидело больше десятка людей, мужчин и женщин, уже изрядно пьяных.

– Эй, это же Никола, – послышался генкин голос. Никола, давай сюда! Давай, глотни!

Генка поднялся из за стола, слегка качаясь и, подойдя, крепко пожал ему руку. – Садись, давай. – Компания потеснилась, освобождая ему место. Здесь уважали отсидевших в тюрьме, а уж то, что он был оттуда недавно, было сразу видно.

– Никола! – раздался женский голос на другом конце стола, – тебя и не узнала сразу. – Это была Люська, Николай сразу же ее узнал. Она располнела, ее круглое, опухшее лицо не сохранило и следа былой привлекательности. Густо намазанные ресницы и губы придавали ей вид куклы, сделанной под вид больной привокзальной шлюхи.

– Тебя тоже не узнать, – в тон ей сказал Николай.

– Годы, что поделаешь, – без уныния ответила Люська. – Как там Леха сидит?

– Погоди немного, счас расскажу, дай дух перевести.

– Давай, выпей малость, – не унимался Генка, поднося ему стакан с водкой. – Хош бабу? Быстро сообразим.

– Не надо, – сказал Николай, переключая невидимые рычаги. Он выпил предложенный стакан и украдкой взглянул на Люську. Она была явно испугана его появлением. Ее глаза бегали, как капли ртути, казалось, в поисках выхода из этого дома. Вскоре разговор компании переключился на обычный пьяный треп и Николай решил воспользоваться моментом.

– Надолго машина у тебя, Генка? – тихо спросил он хозяина.

– До утра.

– Мне, может, сегодня попозже понадобиться в город скатать. Не займешь ли?

– Ну, какие дела, Никола, – сказал Генка, хлопнув его по спине. – Бери, конечно, ключ в зажигании будет. Только вот если ГАИ остановит, сам выпутывайся.

– Хорошо. Увидимся тогда сен-ни вечером или завтра. А сейчас я пойду. Мне еще надо с Люськой потолковать. – Николай пожал Генке руку и подошел к Люське.

– Слышь, Люська, мне потолковать с тобой немного надо, – обратился к ней Николай. – Пойдем в сени, там тихо.

– А ты здесь и толкуй, – ответила Люська. – Чем здесь плохо? – Она уставилась на него широко открытыми, испуганными глазами.

– Да, ты че бои-с-си то, – успокоил ее Николай. – Я ведь тебе кое-чего скажу и все тут. Мне нет до вас никакого дела. – Люська секунду поколебалась, потом вышла из-за стола и последовала за ним. Притихшая компания посмотрела им вслед, и гул их пьяной беседы снова возобновился как только дверь за ними закрылась.

– Слышь, Люська, Леха просит тебя ему немного денег подкинуть, – сказал он, с удивлением оглядывая ее располневшую фигуру. Живот ее выдавался вперед безобразной складкой, как у бесформенной старухи. Ее круглое, как у деревянной матрешки лицо опухло как у неизлечимо больного. Годы беспробудного пьянства оставили на нем тяжелый след.

– В лагере без подогрева тяжело, – продолжал Николай. – Ты имей совесть, Люська, передай ему хоть немного.

– Откуда я ему денег возьму? – фальшиво возмутилась Люська, воровато отводя глаза в сторону. – Че я, ему должна, что ли?

– А то поди нет. Он говорит что оставил у тебя тридцать тысяч.

– Врет он все! – горячо возразила Люська. – Ничего он мне не оставлял, ни копейки. Он что, послал тебя убить меня?

– Ты не дури, дура. Мне то которо дело? Я вот может смогу ему сегодня передать чего. Если бы ты дала ему немного денег, я бы передал.

– А как ты ему передашь? – заинтересованно спросила Люська.

– Это не твое дело. Ты денег дашь, али нет?

– А не дам, так ты убьешь меня?

– Кончай ты, дура, убьешь да убьешь. На кой хрен ты мне нужна, убивать еще тебя. Вот, Леха придет, с ним и разбираться будешь.

– А тебе обязательно сегодня?

– А когда ты хочешь? – спросил Николай, подозрительно приглядываясь к ней. Люська заметила его взгляд.

– Да я так. У меня ни копейки денег нет. Так ему и передай, ничего я ему не должна. – Она придвинулась к Николаю поближе и с похотливой улыбкой стала пытаться просунуть свою ладонь ему за ремень в штаны. Николай грубо ее оттолкнул.

– Ладно тебе, шлюха, – сказал он. – Вот, погоди, придет Леха, дашь ему полный отчет. А сейчас иди. – Люська торопливо скрылась за дверью. Николай вышел из дома, еше раз внимательно осмотрел грузовик и пошагал на автобусную остановку. Автобус тащился до города больше часа и Николай успел продумать все не торопясь. На вокзале он купил билет в обе стороны, и на две остановки дальше той, где выходить. Стараясь, как всегда, быть неприметным, он сел в углу у окна и стал осторожно рассматривать пассажиров. Никто из них не вызывал подозрений, да и не могло быть никого, кто бы за ним следил. Только Катя знала куда он собирался ехать. Незадолго до прибытия Николай вышел в тамбур.

Поезд медленно приближался к безлюдной станции, дремотно застывшей в холодных лучах заходящего солнца. Маленькие окна вокзала горели красным закатом, как будто подавали непонятный сигнал потерявшемуся путнику. Выходить на безлюдную платформу было опасно. Николай спрыгнул с другой стороны поезда задолго до полной остановки, перебежал железнодорожную насыпь и скрылся в зарослях. Поезд простоял две минуты и натруженно пыхтя тронулся, передавая, как азбуку Морзе, лязг буферов от первого вагона к последнему. Наступила таежная тишина, наполненная писком мошкары, жадной до крови. Отмахиваться от них было бесполезно; они облепили лицо и руки, забрались под одежду, безжалостно впиваясь и разрывая кожу. Николай простоял несколько минут, как в пыточной камере, пока не убедился, что станция не под наблюдением. Потом выскочил из зарослей, быстрым шагом пересек перрон и побежал по дороге к лагерю, часто оглядываясь. На душе у него было не спокойно. И хоть не было никого вокруг, а казалось, кто-то невидимый преследует его, не отставая ни на шаг. Проезжающих машин он не боялся: их шум можно было услышать издалека и спрятаться в лесу. Гораздо хуже повстречать пешехода. Шаги трудно услышать, когда сам идешь, а идущий наверняка будет или из лагерной охраны или из примыкающего к лагерю поселка. И тогда наверняка никуда не уйти от погони.

Времени у него было только час. Последний поезд, в котором сегодня работала Катя, должен остановиться у станции ровно в девять вечера. Еще будет светло, солнце летом без охоты уходит на ночной покой. Трудно при свете скрыться от наблюдающих глаз.

А солнце стало уже погружаться за верхушки деревьев, и на дорогу наползли предзакатные тени. Видимость ухудшилась и он перешел с бега на шаг, напряженно вглядываясь в густую листву в поисках голубой ленты. Ее и при ярком то свете нелегко обнаружить. Удача улыбнулась ему на этот раз: он заметил начало тропы, остановился и пригляделся внимательнее. Голубая лента почти полностью скрылась в разросшейся густой листве. Николай шагнул в лесную темноту, раздвигая ветки и смахивая со щек кровавую массу раздавленных комаров и паутину. В дереве, указанном Лехой, на самом дне прогнившего ствола, он нащупал конверт и вытащил его наружу. Плотно запечатанный, он не был никому адресован. На нем не было никаких надписей: ни имени получателя, ни адреса, ничего. Николай положил его во внутренний карман. С этого момента дальнейший путь становился по настоящему опасным. Николай вышел на дорогу и направился к станции короткими перебежками, останавливаясь и прислушиваясь. В одну из таких остановок он услышал звук приближающейся машины. Не медля, он прыгнул в чащу и скрылся в густой, переплетенной паутиной листве. Грузовая машина, совсем не груженная, пронеслась в направление лагеря, как сумасшедшая грохоча на ухабах. Он не успел заметить тех, кто сидел в кабине. Ничего подозрительного в этом грузовике не было, за исключением скорости: куда было так торопиться, чтобы ломать машину на ухабах? А, впрочем, отчаянных шоферюг полно на свете. Может, ничего в этом подозрительного и нет. Как только машина скрылась за поворотом, Николай выскочил на дорогу и продолжил свой путь перебежками. Недалеко от станции опять послышался шум мотора и снова пришлось ему прятаться в лесу. Это была та же самая машина.

К станции он добрался минут за пятнадцать до прихода поезда и снова спрятался в зарослях, внимательно разглядывая ожидающих. Никто из них не вызывал подозрений: обычный рабочий люд, скучный и неприметный, с серыми, не запоминающимися лицами. Они даже не глазели по сторонам: казалось ничто, кроме поезда, их не интересовало после изнурительного рабочего дня. И все же Николай предпочел оставаться в укрытии, несмотря на свирепые пытки мошкары.

Поезд пришел вовремя, и ожидающие быстро погрузились в вагоны со своими вещами. Перрон опустел. Раздался свисток и состав тронулся, издав протяжный, заунывный гудок. В этот момент Николай выбежал из укрытия, догнал последний вагон, запрыгнул на подножку и заскочил в тамбур. Он был уверен, что его никто не видел. Он также был уверен, что погоня началась. Это чувство шло откуда-то изнутри, как тошнотворный комок подкатило к горлу, не оставляя никаких сомнений. Он быстрым шагом пересек вагон, вышел в другой тамбур, пересек следующий вагон, не глядя по сторонам. В третьем вагоне, в конце его, должна была быть Катя. Все произошло в доли секунды. Он поравнялся с купе проводника. Дверь была открыта. Николай, не останавливаясь, резким движением бросил конверт прямо в руки ожидавшей его Кати. Ее лицо на мгновение осветилось радостью, которая сменилась испугом. Она поняла, что происходит, и быстро спрятала конверт на груди. Николай прошел мимо, прямо в следующий тамбур, а оттуда в следующий вагон. Он спешил пройти как можно дальше, подальше от Кати. Через несколько вагонов он увидел, что западня закрылась. У выхода из очередного вагона его остановили двое.

– Проверка билетов, – объявил ему один контролеров, совсем не похожий на контролера. – Ваши билеты. – Николай оглянулся. Сзади приближались еще двое, мужчина и женщина. Он их сразу узнал: это были одни из ожидающих на перроне, те самые, на которых взгляду не за что было зацепиться. Только сейчас в глазах их был стальной блеск профессиональных преследователей. Николай молча достал из бокового кармана обратный билет, и протянул контролерам. Один из них взял билеты и стал внимательно их изучать. Тем временем мужчина и женщина подошли к нему вплотную.

– Извините, гражданин, – сказала женщина, показывая ему красную книжку – мы сотрудники уголовного розыска. У нас есть приказ вас задержать, в поезде совершено преступление. Пройдемте в кабину главного проводника.

– Какое еще тут преступление? – спросил Николай. – Чего ты выдумываешь?

– Давайте не будем обсуждать, – строго сказала женщина. – Вот, выясним все, и отпустим вас, если не виновны. В ваших же интересах чтобы все быстрей кончилось.

Николай пожал плечами и молча последовал за сотрудниками. Они привели его в кабину старшего проводника, посадили к окну за откидывающейся стол, а сами сели напротив. Николай уставился в окно, пытаясь привести в порядок свои мысли. Они не стали его обыскивать и допрашивать. Никаких вопросов и объяснений. Никаких угроз. Ни слова о Кате. Ни слова о лехиной передаче. Может, в самом деле, какая ошибка? Нет, однако. Это была погоня за ним, с самого начала. Почему тогда не взяли его там, где он доставал письмо? Николай перевел взгляд на сидевших напротив. Женщина пожала плечами, как будто отвечала на его немой вопрос, а потом сказала: «Мы только выполняем свои обязанности. Это не наше дело разбираться или обвинять вас в чем либо. Но вы не беспокойтесь. С вами разберуться и отпустят, если вы не виновны. А на станции, пожалуйста, следуйте вместе с нами до места назначения. Видите, мы не одеваем на вас наручников, даже не арестовываем вас формально. Так что, пожалуйста, ведите себя спокойно. Понимаете, о чем я говорю?» – Николай кивнул головой и снова уставился за окно.

Поезд, наконец, прибыл на конечную станцию и сотрудники поднялись с мест. Николай молча поднялся и пошел к выходу, сжатый с двух сторон сопровождающими. Они провели его через людный вокзал, пересекли привокзальную площадь и подвели к легковой машине.

Возле машины стояло четверо мужчин, все в возрасте примерно от тридцати до сорока лет, рослые, атлетического сложения, уверенные в себе, в своей физической силе и власти. Увидев Николая и его сопровождающих они прекратили веселый разговор, улыбки на их лицах сменились агрессивными масками людей, у которых основное занятие – применять власть и пугать. Мужчина со слегка раскосыми глазами открыл заднюю дверь машины и властным, угрожающим жестом приказал Николаю садиться. Николай нехотя повиновался, и уже садясь в машину почувствовал нетерпеливый, грубый толчок: мужчины торопились начать работать. Тот, со слегка раскосыми глазами, последовал вслед за ним, еще раз грубо толкнув, с другого бока его прижал лысеющий со лба блондин, двое других запрыгнули на передние сиденья и машина тронулась с места, визжа шинами, как будто шофер спешил на очень важное дело. Николай почувствовал на себе взгляд соседа слева. Он повернул голову и увидел угрожающее лицо со слегка раскосыми, злыми как у рыси глазами. Весь вид его соседа излучал энергию, злую силу и решительность. Такие ожидают от своих жертв только одного: испуг, покорность и мольбу о милосердии. Его сосед никак не ожидал увидеть в глазах своей жертвы бешеную ненависть и желание разорвать, убить на месте, не задумываясь ни на миг о последствиях. Николай продолжал смотреть на него неподвижным, каменным взглядом убийцы. Животным инстинктом, не разумом, раскосый почувствовал, что это может произойти сейчас, в любую секунду. Таких бешеных он, вероятно, ранее не встречал. Он бросил быстрый взгляд на руки Николая, без спасительных наручников, на огромные ладони, сжатые до бела в стальные кулаки. Даже в наступающих сумерках было заметно как раскосый начал краснеть, от шеи вверх, к тщательно выбритым щекам. Тот, что сидел на переднем пассажирском сидении, оглянулся и моментально оценил ситуацию.

– Сидите спокойно, Николай Захарович, – холодно сказал он. – Мы из Комитета Государственной Безопасности. Вот, выясним кое-что, и отпустим вас. Не делайте необдуманных поступков.

Николай обмяк и уставился вперед, на кусок дороги, освещенный фарами. «Вот оно что. Ясно теперь, что ищут письмо, а может и что-нибудь еще, связанное с Ефимом. Ну и дела! Четверо встречают, как будто кого важного застукали».

Машина подъехала к мрачному серому зданию и остановилась у широкой лестницы, ведущей к большим, как ворота, дверям. Его провели мимо вахтера, потом по длинному коридору с множеством дверей. В здании не было никого, кроме этих четверых, или, во всяком случае, так казалось.

Его втолкнули в одну из комнат, где их ждали еще трое. Лысеющий блондин слегка кивнул головой и в ту же секунду к Николаю подошел один из ожидающих. – Руки в стороны, – скомандовал он. – Обыск. – Это было Николаю не в новинку. Он расставил руки в стороны и улыбнулся. Сотрудник стал спешно обыскивать его, шаря по всему телу руками, выворачивая карманы и кидая каждую найденную вещь на стол. Работал он с потрясающей скоростью, как будто ему были выделены считанные секунды. Он даже снял с Николая ботинки и носки, не теряя надежды найти хоть что-нибудь. Носки Николая убили в нем последнюю надежду на открытие: он выпрямился, слегка развел руками и тихо сказал лысеющему блондину – Это все. – Как по команде, ожидавшая их троица удалилась.

– Соберите свои вещи, – как ни в чем не бывало обратился к нему лысеющий блондин. – И проходите, садитесь. А носки и ботинки оставьте, потом оденете.

Николай нарочито медленно собрал со стола свои вещи, украдкой осматриваясь. В просторной, мрачной комнате размещались два стола, расположенные справа и слева от маленького окна с надежными решетками. У каждого стола стояли два стула, один напротив другого. С потолка уныло свисала тусклая лампочка, едва освещая комнату желтым, болезненным светом. Кроме этого в комнате не было ничего: ни мебели, ни книг, ни телефона, ни карандаша, ни клочка бумаги. С улицы не доносилось ни звука. Сгустившиеся сумерки за окном зажгли вечерние огни, огни встреч, веселья и ночных радостей. Катька, наверное, готовит ужин, не теряя надежды увидеть его сегодня. Лысеющий блондин сел у стены, за стол расположенный слева от окна, и приглашающим жестом указал Николаю на стул напротив.

– Садитесь же, Николай Захарович, – вполне дружелюбно повторил он. – Чувствуйте себя свободно. Мы вас пригласили на беседу, не больше. А вы смотрите на нас, как на врагов. Вот, побеседуем, и отпустим вас. – На строгом, длинном лице его появилось подобие улыбки.

– Меня зовут Александр Дмитриевич, – продолжал он, не дождавшись от Николая никакой реакции. – А вот мой коллега – он кивнул головой в сторону человека со слегка раскосыми глазами – его зовут Григорий Петрович. – Григорий Петрович коротко, презрительно кивнул, придвинул стул от другого стола и сел рядом, справа от Николая.

– Скажите, – по-прежнему дружелюбно продолжал Александр Дмитриевич, – куда вы подевали письмо от своего друга? – Николай помедлил с ответом. Стало быть, до Кати не добрались. Не было времени у них собрать и связать все факты.

– Которо письмо? – ответил он вопросом на вопрос. – Не знаю, о чем вы говорите.

– Я говорю о письме, которое вам передал ваш друг Алексей. Вы его сегодня забрали.

– Не знаю никакого письма, – угрюмо ответил Николай. «Леху, видать, хотели забить до смерти», соображал он, «иначе бы Леха не раскололся. В лагере кумовья знают, как намотать душу на кулак».

– А вот Алексей, ваш друг, все нам рассказал, – продолжал все так же монотонно Александр Дмитриевич. – Вы ведь были недалеко от лагеря сегодня. Оттуда и возвращались на поезде. А Алексей, он хороший гражданин, все рассказал добровольно, как и полагается советскому человеку. Вы тоже хороший советский человек, и должны нам помочь. Мы не желаем вам зла. А мы, в свою очередь, тоже вам можем помочь в чем нибудь. – Николай ясно представил себе как Леха, хороший советский человек, добровольно все рассказал. Он понял, через что ему предстоит сейчас пройти. Просто так эти не отпустят.

– Я не был возле лагеря, – возразил Николай. – А что на поезде, – продолжал он, не отрывая глаз от дружелюбного лица Александра Дмитриевича, – так я был у одной биксы своей, она живет за три остановки дальше от лагеря. Вот, поглядите на билеты, докудова куплены. – Николай опустил руку в карман, намереваясь вытащить билет, но тут вмешался Григорий Петрович.

– Что ты тут нам яйца крутишь, – раздраженно сказал он. – Нам ведь сообщили, куда ты едешь, и зачем. – Николай сообразил, что произошло. Люська решила заложить обоих, таким образом избавиться и от долгов и от Лехиной мести. И от него, на всякий случай.

– Не нужно мне ваших билетов, Николай Захарович, – все так же миролюбиво продолжал разговор Александр Дмитриевич. У этих двоих все было разыграно по нотам. Один был добрый и хороший, а другой злодей. Хороший пытался завоевать расположение Николая, защитить его от злодея. – Мы действительно знаем, за чем вы ездили к лагерю, – продолжал миролюбиво Александр Дмитриевич. – И не стоит вам запираться. Кому вы помогаете? Врагам народа. Предателям. Вы думаете, они вам друзья? Да им плевать на вас. А ваш друг, вот он освободиться, уедет в Израиль, и забудет про вас. На кой ляд вы ему нужны? – Николай ничего не ответил. Двое сотрудников разглядывали его внимательно, не торопясь, как будто обдумывая, что делать дальше.

– Подумайте, Николай Захарович, какой у вас другой выбор? Думаете, вам сотрудничество с врагами народа сойдет с рук? Не будете нам помогать – будете сидеть в лагерях до конца дней своих. Никому из них до вас дела не будет. – Николай продолжал молчать. Не имело смысла им отвечать или спорить. Справа от него Григорий Петрович нетерпеливо заерзал на стуле.

– Сколько ты от них денег получил? – спросил он зло. – За сколько продался?

– Сколько получил, все мои, – спокойно ответил Николай. Григорий Петрович придвинулся еще ближе и сжал правую руку в кулак. Николай повернул к нему голову, холодно рассматривая сеть красных сосудов на потемневших белках его ненавидящих глаз. Николай всегда отвечал злобой на злобу, ненавистью на ненависть. Следуя больше инстинкту чем разуму, он сложил руки на груди, как это делают люди в глубокой задумчивости, или во время неторопливой беседы. Ладонь правой руки под левой подмышкой сжалась в кулак, левая рука под правым локтем, обманчиво расслаблена.

– Ведь ты же русский человек – оскалив зубы прорычал Григорий Петрович. – Что же ты жидам продаешься? Ты русский или нет? А?

– Я – русский, – спокойно ответил Николай, не отводя взгляда. – А ты? Ты русский?

Григорий Петрович показал свою удаль во всей красе. Он нанес удар правой, ожидая большого эффекта. Николай успел отклониться и удар получился смазанный, почти по воздуху, только губу немного рассек. Правая рука Николая вылетела из подмышки со сжатым кулаком. В размах включились мышцы плеча, правой лопатки и спины. Он нанес удар тыльной стороной кулака, наотмашь, с разворотом. Григорий Петрович вылетел со стула и со стуком растянулся на полу, но быстро вскочил и с гримасой страха и гнева на лице метнулся к выходу, что-то панически крича. Он распахнул дверь и выбежал в коридор, откуда на его крик в комнату тут же ворвались трое. Они набросились на Николая, закрутили руки назад и в стороны и прижали грудью к столу. Послышался какой-то странный звук, похожий на свист, и Николай почувствовал ужасающе болезненный удар по спине, нанесенный то ли шомполом, то ли тонкой, негнущейся проволокой. Он не мог сдержать крик: такой боли он никогда не испытывал. Последовал еще удар, и еще, и еще, и каждый раз у него вырывался животный крик, он ничего не мог с собой поделать. Подавить крик было невозможно. От каждого удара лопалась кожа и боль жестокой волной окатывала все тело, с головы до ног, вызывая судороги. Но вот удары прекратились, его отпустили и он сполз на пол, и не в силах сдержать стоны, подполз к стене, сел и посмотрел вверх. Тусклая лампочка освещала пятерых мужчин со спины, мешая разглядеть лица.

– Ты у меня иначе сейчас заговоришь, – послышался дрожащий голос Григория Петровича. – Не таким рога обламывали. Где письмо, паскуда? – Николай грубо выругался, направив его в то место, где он бы искать письмо не стал. В ответ его стали пинать, и хоть били они крепко, а все равно не так больно, как железным прутом, такую боль он мог вынести без стонов.

– Хватит, – послышался неторопливый голос Александра Дмитриевича, и работники прекратили месить его ногами. – Посадите его за стол, – скомандовал тот же голос. Его схватили с двух сторон, подняли подмышки и усадили на прежнее место. Григорий Петрович сел опять справа от него, немного подальше, чем в первый раз. – Надумал что, боксер? – спросил он. Может, повежливее сейчас будешь разговаривать?

– Буду, – устало ответил Николай. – Давай только говорить один на один. Ну хоть на пять минут. – В комнате наступила тишина, угрожающая тишина готовящейся расправы.

– Ну, хорошо, – прервал молчание Александр Дмитриевич в своей неторопливой манере и переглянулся с Григорием Петровичем. – Я вижу, ты парень упрямый. Мы тебя оставим тут минут на пять одного, и ты подумай. Дадим тебе последний шанс. А не захочешь ничего говорить – ну, что-ж, это твое право. У нас демократическая страна, никого нельзя заставить говорить. Только вот садись за тот стол, хорошо? И к стенке, не сюда. – Николай неохотно повиновался и перешел к столу напротив. Спина сильно болела, рубаха под легкой курткой прилипла к коже от крови. Сотрудники вышли молча и закрыли за собой дверь. В комнате появился какой-то странный запах. Все тело было как сплошная рана, каждое движение причиняло боль. Его тошнило, мысли путались. Вскоре дверь открылась и человек, появившейся на пороге, скомандовал – Выходи. Побыстрей. Возьми свои носки и ботинки, там оденешься.

Николай с трудом встал, опираясь на стол руками, подхватил ботинки и вышел в коридор. Сотрудник торопливо захлопнул дверь, подождал, пока он наденет обувь, и потом снова скомандовал: Следуй за мной.

Николая вывели на улицу и посадили в ту же машину, на которой привезли с вокзала. Ехали молча. Почему-то стали болезненно чесаться ноги, голова кружилась, нестерпимо болела спина. Николай почувствовал, что засыпает, но вот машина остановилась и властный голос опять скомандовал – Выходи. – Николай вышел из машины в темноту, захлопнул за собой дверь и огляделся. К своему удивлению он обнаружил, что стоит напротив своего дома. Не оборачиваясь он побрел вперед, с трудом переставляя ноги. Сзади послышался натруженный рев мотора, машина взвизгнула шинами и унеслась по своим спешным делам. Жизнь в поселке, казалось, вернулась в свое привычное русло. Невдалеке играл аккордеон, и красивый женский голос, слегка хрипловатый, заливал притихший поселок нежными звуками и плачем души о несбывшемся счастьи и не сложившейся судьбе.

Стою на полустаночке

В цветастом полушалочке

А ми-мо про-ле-тают поезда

А годы, как метелица

Все чередою стеляться

Где-ж вы мои весенние года

Где-ж вы-ы, мои весенние года

Люськина веселая пьяная жизнь не останавливалась ни на секунду. – Недолго тебе осталось петь, – устало прошептал Николай, как будто обращаясь к ней. – Придет Леха, и никто больше не услышит песен твоих. И никто тебя не защитит, ни КГБ, ни милиция.

Окно в доме было освещено изнутри. Катя, конечно, не спит и ждет его. Она открыла дверь сразу же, при первом стуке, как будто караулила его приход.

– Что с тобой? – встревоженно спросила она, внимательно его оглядывая. Губы ее затряслись и она сжала его голову в своих ладонях.

– Что с тобой? – плача повторила она. – Отвечай!

Николай безразлично махнул рукой, устало повалился на кровать и задрал штанину.

– Гляди, что сделали со мной, паскуды, – безучастно сказал он. Катя сжала руки над головой, закричала жалобно. Она склонилась над ним, пытаясь рассмотреть пораженные места.

– Что же это такое? – закричала она сквозь рыдания. – Что это такое? А? Чем это сделали?

– Кончай кричать, – безучастно сказал Николай. – Ты лучше вот что сделай. Погаси свет, и открой форточку.

– Зачем?

– Делай, что тебе говорят, потом объясню, – раздраженно сказал он. Катя послушно выключила свет и открыла форточку, беспрерывно всхлипывая.

– Зачем тебе нужно свет потушить?

– Там эта стерва, Люська, поет. Слышишь? Нужно подождать, пока эта сука пропоется и пойдёт трахаться с кем нибудь. Это она меня заложила. Если-б не она, все бы обошлось.

– А как она знала?

– Да я тут ее у Генки застал. Передал от Лехи, что он велит ей деньги отдать. Ну и сказал, что могу передать сен-ни. Она, видать, и заложила.

– А для чего тебе нужно дождать, чтобы она ушла?

– Нужно на генкиной машине подъехать, чтобы Вадиму письмо передать. Где письмо то?

– Передать? Сегодня? – в ужасе вскрикнула Катя.

– Конечно, сегодня, – спокойно ответил Николай. – А когда же еще? Сегодня они все уже спать пошли. Никто ни за кем сегодня уж следить не будет. Сегодня самый случай передать, другого может не представится. Давай письмо.

– Ты уверен? – плача спросила Катя, протягивая ему конверт. Куда ты в таком виде поедешь? Давай, я с тобой поеду.

– Не. Рисковать, так одному. А у тебя там в животе еще кто-то есть. Да ты не плачь, Кать. Все образуется. Вот увидишь. Дай мне только другую рубаху, а то эта вся в крови. Да не реви ты, как белуга, ну! И так тошно.

Николай поднялся и стал молча переодевать рубаху. На улице смолк аккордеон и с ним и люскина песня. Мимо окон прошла веселящаяся компания, что то возбужденно обсуждая.

– Я пошел, Кать. Приду и все расскажу. Да ты не волнуйся, ну, и не серчай.

– Не нужна я тебе, – продолжала всхлипывать Катя. – Чужие люди тебе дороже, чем я и твой ребенок.

– Не понимаешь ты ничего. Не могу я иначе. Нельзя иначе, понимаешь? Ну, да что тебе объяснять. Ладно, приеду назад, поговорим.

Николай вышел из дома и огляделся. Улица была пуста и свет во всех окнах погас. Он бесшумно подошел к генкиной трехтонке, еще раз огляделся, открыл дверь, сел за руль, включил мотор и, превозмогая тошноту и слабость, тронулся в путь. В тяжелом, полуобморочном состоянии он добрался до города, остановился у ближайшего телефонного автомата и позвонил. На третий звонок трубка щелкнула и сонный мужской голос тревожно произнес – Алло.

– Надо встретиться сен-ни – сказал Николай и посмотрел на часы. Два часа ночи. До стройки еще езды минут двадцать.

– Давай, – коротко ответил Вадим.

– Я приеду к тебе часов в семь утра, чтобы на работу после успеть. Потолковать надо.

– Хорошо, приходи – согласился Вадим и положил трубку.

Николай снова сел в машину и, мотая головой из стороны в сторону, чтобы не заснуть, поехал на стройку. На улицах не было ни прохожих, ни машин. Это было время крепкого сна и даже самые отчаянные гуляки уже успокоились и расползлись по домам. Николай остановил машину недалеко от места встречи и вышел, превозмогая слабость. Луна ярко освещала заброшенную стройку, отбрасывая странные, ночные тени. В зловещей тишине далеко разносился звук его шагов, но тут уж ничего нельзя было поделать; как осторожно ни ступай, а гравий и щебенка все равно шуршат и кряхтят под ногами. Николай зашел в недостроенный подъезд, на ощупь добрался до комнаты под лестницей и, найдя скамейку, сел и тут же заснул, несмотря на чесучую боль в ногах и зуд на спине. Очнулся он при звуке шагов и открыл глаза. Кто то спускался вниз, освещая фонарем дорогу. Яркий свет ударил его по глазам и Николай зажмурился, прикрываясь ладонью. Желтый луч метнулся в сторону и уперся в потолок. В его отраженном свете Николай увидел Вадима и Марину.

– Что с тобой? – тревожно спросила Марина, напряженно вглядываясь в полутьму. И, не дождавшись ответа, нетерпеливо повторила – Что с тобой, Николай? Отвечай!

Николай достал из-за пазухи конверт и протянул в темноту.

– Сначала прочти это и сожги, а потом поговорим, – хрипло сказал он. Вадим взял конверт, торопливо, неловко разорвал его, развернул письмо и направил на него лучь фонаря. Письмо, как видно, было очень коротким, потому что Вадим тут же достал спички и поджег бумагу.

– Так я и предполагал, – пробормотал он. – Машинка у его матери, он указал, где. Нужно завтра же навестить ее под каким-нибудь предлогом и украсть машинку.

– Что с тобой, Николай? – снова повторила Марина, направив на него свет фонаря. Николай задрал штанины до колен, обнажив ноги в язвах. Марина вскрикнула.

– Что это? – слабым голосом, испуганно спросил Вадим. – Откуда это?

– Меня в КГБ обрабатывали, – усмехнулся Николай. – Сначала всю спину располосовали, а потом вот это как то сделали.

– Что же они такое сделали! – дрожащим, рыдающим голосом проговорила Марина. – Это напоминает мне действие какого-то газа, применяемого в военных действиях. Как они могут так делать?

– Ну, вот, бабские слезы, – презрительно сказал Николай. – Убери фонарь – то. – Он опустил штанины. Марина снова направила свет фонаря в потолок.

– Расскажи подробно, как это произошло, – попросил Вадим.

– Нет времени, – сказал Николай. – Я должен отдать машину до рассвета. Пора мне в обратную дорогу.

– Мы не можем тебя так отпустить, – решительно заявила Марина. Голос ее внезапно стал твердый и властный, без тени плаксивых нот. – Тебя нужно срочно отвести в больницу. У меня есть хорошие связи на скорой помощи и в больницах, я все организую.

– Думай, что говоришь, – посоветовал Николай, поднимаясь. – Отсюда, что-ль, повезешь меня? Да и машину нужно вернуть.

– Вот что мы сделаем, – решила Марина. – Ты поезжай домой, а я к тебе приеду на скорой помощи. Сколько тебе до дому добираться?

– Примерно час.

– Поезжай. Я буду у тебя через полтора часа. Хорошо?

– Добро. Я счас выйду первый, а вы здесь оставайтесь. Как услышите звук мотора, ну, стало быть, все в порядке, можно выходить. А счас, освети мне лестницу.

Николай вышел из подъезда и огляделся. На стройке по-прежнему была тишина, и только лунные тени вырисовывали причудливые фигуры на земле. Николай пересек строительную площадку, сел в машину и включил мотор. Машина понеслась, подскакивая на жестких рессорах и прыгая на ухабах. Домой он добрался уже к рассвету. Катя встретила его одетая – не ложилась спать, не до сна ей было.

– Как? – тревожно спросила она.

– Все сделано, Катька – сказал он, падая на кровать. – Последний раз, как обещал. Марина сказала, что на скорой приедет, заберет меня. В больницу по блату положит.

– Ты веришь ей?

– Бог ее знат. Сказала, что приедет… – Он не успел докончить фразу. Послышался звук подъезжающей машины и потом стук в дверь. На стенных часах стрелки уныло показывали половина пятого утра. Катя отворила дверь и отступила на шаг. В дом вошли Марина и мужчина лет сорока, в белом халате.

– Покажите ноги, – угрюмо сказал врач, подходя к кровати, на которой лежал Николай, и осторожно поднял ему штанины. Минуту он хмуро изучали язвы, потом переглянулся с Мариной и коротко кивнул.

– Мы сейчас отвезем тебя в больницу, – сказала Марина. Ее голос был, как обычно, спокойный, немного ленивый. – Когда мы тебя оформим, мы устроим вокруг тебя круглосуточное дежурство, на всякий случай. А Катю я привезу попозже. Ладно Катя?

– А нельзя ли сейчас? – жалобно попросила Катя. Слезы без остановки катились из ее глаз, но она сдерживала рыдания.

– Нет, нельзя, моя дорогая, – погладила ее Марина. – Но ты не беспокойся. Все будет хорошо. Ты его завтра увидишь. А через неделю он уже будет дома. И мы его не оставим на произвол судьбы ни при каких обстоятельствах.

Николай поднялся, отстранив руку врача, предложившего помощь. Он обнял Катю и прижался к ее мокрой щеке.

– Ты лучше побереги себя, Катька, – шепнул он ей на ухо. – Ты мне должна пацана родить. Мне с пацаном как то будет сподручнее. – Катя улыбнулась сквозь слезы, утвердительно кивнула и поцеловала его на прощание.

Таежная фея

В июне, далеко за шестидесятой параллелью, там, где встречаются Северный и Приполярный Урал, нет ласковых летних ночей, света ночных фонарей и звездного неба. В вечерние часы там солнце заливает тайгу горячим, бездушным светом и, бесшумно касаясь верхушек деревьев, снова поднимается ввысь. В этих безлюдных краях нет ни комфорта, ни покоя. Четверо путешественников, сплавляющихся по реке на двух потрепанных лодках, поняли это в первый же день пути. Стояла изнуряющая жара, но раздеться нельзя было из за кишащей массы комаров. Они облепляли одежду черным ковром и проникали глубоко сквозь нее жалами своих ненасытных хоботков, болезненно вонзаясь в тело. А мошкá проползала под одежду и разрывала кожу своими свирепыми маленькими челюстями. Взятые в дорогу лучшие средства не оказывали на маленьких дьяволов никакого действия. На десятый день, одуревшие от недостатка сна и изнуряющих солнечных ночей, с лицами, распухшими от укусов, четверо путников мечтали только о том, чтобы найти место где можно выйти на берег, расставить палатки и завалиться спать после двадцати часов беспрерывного сплава. Найти такое место было не просто. Тайга буйно наступала на берега и, казалось, пыталась задавить реку. Деревья росли и падали, росли и падали, тысячи и тысячи лет подряд, не тронутые ни человеком, ни огнем, образуя беспорядочный барьер ветвистых стволов на подходе к суше. Ни человек, ни зверь не в состоянии преодолеть эту преграду. Таежный бурелом тянулся десятки километров, чередуясь обманчивыми просторами коварных, непроходимых болот.

Несмотря на усталость путешественники не теряли бодрости духа. Ведь сюда попадают только искатели приключений, а где же приключения бывают с комфортом и без риска жизни? Трое из них были видавшие виды походники, которых ничем не удивишь. В соседней лодке, на корме ее, сидел руководитель экспедиции, Савва Дорофеев. Всегда спокойный, невозмутимый при любых обстоятельствах, он лениво смотрел вдаль, как будто мечтая и находясь вне мира сего. На самом же деле он замечал все, до мельчайших деталей. Он знал, кто больше всех устал, у кого плохое настроение, когда нужно сделать привал и где. Савва почти никогда не смотрел на карту; он помнил ее всю, до мелочей; она всегда была у него перед глазами, как развернутая на столе.

На носу той же лодки сидел Федор Афанасьев, поэт, влюбленный в тайгу и одиночество. Живописно свалявшиеся волосы на его голове сейчас торчали в разные стороны, как нескошенная трава на измятом, запущеном газоне. Густая темная борода превратилась в пристанище комаров, от которых он даже не отмахивался. Как и следовало ожидать от мастера слова, он грязно сквернословил и богохульничал, когда их укусы становились невыносимы, и громко объявлял на всю тайгу что желает их комаринной маме и папе самых больших сексуальных неприятностей.

Как и большинство поэтов нашего времени и режима, он был поэт непризнанный. По его словам, непризнанный поэт еще не значит плохой, хотя противоположное утверждение справедливо; поэт признанный – всегда плохой. Он часто уходил в тайгу один, порой на месяц – два, добывая себе еду охотой и рыбной ловлей, и писал стихи. Несмотря на свою склонность к одиночеству, он имел замечательную способность сходиться с людьми и заводить дружбу навек с первого знакомства.

На корме другой лодки находился Сергей Полынин, бывалый походник и отчаянный малый. На всем белом свете он боялся только одного человека: свою мать. Она заставляла его играть на скрипке с раннего детства, считая, что музыкальное образование облагораживает. Ее мнение резко расходилось с мнением соседей, которым приходилось слушать его игру, и с мнением самого Сергея, но он послушно играл, приводя в отчаяние учителей и окружающих. А когда он поступил в институт, в нем вдруг проснулся революционер и мятежник. Он отважно заявил матери, что никогда в жизни больше не возьмет в руки ни смычок, ни скрипку, даже для подсобных, бытовых целей, и будет теперь заниматься спортом. Мать смирилась с судьбой и спрятала скрипку с тайной надеждой обучать на ней внуков. Возможно, это и было причиной того, что она до сих пор внуков не имела.

Ну а четвертый был моложе всех, только недавно закончил институт и пошел с ними из бравады, чтобы доказать неизвестно что, и себе и другим, а получилось, как и следовало ожидать, что он оказался тяжелым грузом для всей экспедиции. А до конца путешествия все еще было далеко. Судя по карте, до ближайшего селения оставалось километров двести вниз по реке.

Справедливости ради нужно отметить, что он старался изо всех сил. Не ныл, не хныкал, не трусил в минуты опасности, однако сказывалось отсутствие тренировки и опыта во всем, что бы он ни делал. И вот сейчас, когда впереди послышался звук водопада, он вдруг встал и потянулся, не в силах больше сидеть в одной и той же позе и, потеряв центр тяжести, шлепнулся в реку. Сергею удалось выпрямить накренившийся каяк, но помочь ему он ничем не мог. Река сужалась на подходе к водопаду и течение ее становилось все быстрее. Нужно было изо всех сил маневрировать и работать веслом, чтобы не перевернуться с грузом. Без палаток, еды и походного оборудования им грозила верная смерть.

– Игорь, плыви к берегу и зацепись за что-нибудь, – закричал ему Савва Дорофеев. – Мы скоро вернемся к тебе.

Игорь плавать умел, но намокшая одежда и ботинки мешали двигаться и тянули вниз, как свинцовый груз. Вода была ледяная, несмотря на жару. Пить ее было приятно на привалах, как воду из холодильника, а вот находиться в ней можно было не более пяти – десяти минут. Если человека за это время не спасти, наступало переохлаждение организма и смерть. Течение все ускорялось, и Игорь понял, что до берега добраться не успеет: его несло прямо к водопаду. На самой кромке его он зацепился штаниной за какую-то застрявшую между камней корягу, панически рванулся и почувствовал резкую, раздирающую боль в ноге. Течение подхватило его и сбросило вниз. К счастью, водопад оказался невелик, всего метр или полтора высотой. Он выкарабкался на поверхность, жадно хватая воздух открытым ртом, и почувствовал, что силы покидают его. Ему вдруг стало все безразлично. Захотелось закрыть глаза и уснуть, и не видеть, не чувствовать ничего.

– Неужели смерть? – в бессильном отчаянии подумал он, пытаясь сбросить намокшую обувь. Но река вдруг сделала крутой поворот влево и вынесла его к берегу. Судьба была милостива к нему и на этот раз! Игорь схватился за ветку упавшего дерева, но сил на больше ни на что уже не осталось.

– Давай, давай руку! – услышал он вдруг властный, но почти детский женский голос где-то совсем близко. – Протяни мне руку свою, ну! – Игорь поднял голову. На поваленном бревне, в метре от него, стояла девушка, ухватившись одной рукой за выступающий из воды сук, а другую протягивая ему. Игорь не удивился ее появлению: у него не было сил даже на это. Увидев, что он никак не отвечает на ее команду, девушка спрыгнула в воду, схватила его за ворот куртки и потащила наверх, продираясь сквозь ветки и стволы поваленных деревьев. Ну и силища у нее была! Вытащила его из воды на твердый берег, обхватила за талию и потащила, как мешок. Метров через пятьдесят бурелом кончился и они выбрались на открытое место. Игорь сделал несколько шагов и упал на землю, в изнеможении закрыв глаза. Он почувствовал, что его волокут по земле, а потом привалили спиной к какой-то шершавой стенке. Чьи-то умелые руки сняли с него одежду, чтобы дать ему согреться под жарким северным солнцем. Они знали, что нужно делать, эти умелые руки. Силы снова стали возвращаются к нему, он выпрямился и сел, опираясь спиной на колючую груду бревен.

С него сняли все, кроме трусов, и жаркое солнце начало возвращать ему тепло, отданное ледяной воде. Он поднял голову и увидел две склонившиеся над ним фигуры. Мужчина с суровым, давно не бритым лицом разглядывал его внимательно и угрюмо. Рядом с ним стояла молоденькая девушка, в мокром, вытекающем веселыми струйками платье; она улыбалась, щурилась от бьющего в глаза солнечного света, и прикрывала глаза ладонью. Это, конечно, была та самая, которая вытащила его из воды. Она вся промокла, даже тяжелая русая коса, переброшенная через плечо на грудь, потемнела от воды.

Казалось, все происходит в каком-то нереальном мире. Откуда эти двое появились здесь, в необитаемых местах, среди комаров и болот? И эта девушка, с большими голубыми глазами, струящимися радостным задором юности, с длинными ресницами, которые трепетали, как крылья бабочки. Они создавали впечатление что из ее глаз струятся счастливые голубые лучи. Он не мог отвести от нее взгляд, хоть и начал чувствовать, согреваясь, свирепую атаку комаров.

– Что, пришли в себя? – спросила девушка, и ее пухлые, почти детские губы расползлись в заражающей улыбке. Игорь невольно улыбнулся ей в ответ, утвердительно кивнул, встал и огляделся. Наискосок от берега в тайгу уходила полоска домов какого-то странного поселения. Не было в нем обычной для деревни пыльной дороги и играющих на ней не ухоженных детей. Не было оград вокруг домов, и не было даже определенного порядка расположения изб. Не видно было и баб, судачивших о своих женских делах или идущих домой с коромыслом. Только неподалеку одиноко стоял рыжий детина, неподвижно, как языческий идол, вырезанный из ствола дерева. Он наблюдал за всеми угрюмо и внимательно. Игорь случайно встретился с ним взглядом: рыжий смотрел на него замороженными, широко открытыми, немигающими глазами, как смотрят мертвецы. Игорь вспомнил слова его бабушки: «в каждой деревне обязательно есть хоть один юродивый».

В этот момент со стороны реки донеслись возбужденные крики и тотчас из-за пригорка появились его друзья, торопливо, почти бегом направляясь к Игорю.

– Ну как, живой? – радостно кричал Сергей, его напарник по лодке, приближаясь. – У-у, да ты никак ногу себе распорол. Погоди-ка, я сбегаю, бинт из лодки принесу.

– Не нужно, – остановила его девушка. – Я все сделаю. Давайте, зайдем к нам в избу, у меня там все есть.

– Верно, – вмешался небритый мужчина – она у нас знахарка, хоть чего вылечит. А что, ребята, водка у вас есть?

– Есть, – сказал Игорь, переводя взгляд на девушку. Его все еще трясло от холода.

– Водка, – это первое дело от простуды, – пояснил мужчина авторитетно. – Ну и мы, заодним, для профилактики. Хватит на всех? – Он поскреб затылок, с надеждой заглядывая пришельцам в глаза.

– Хватит на всех, – заверил его Сергей. – По такому случаю не грех и выпить, как следует. – Небритое лицо мужика озарилось улыбкой праведника, повстречавшегося с апостолом. Он оглядел прибывших, как своих любимых родственников, и широко расставил руки, как будто хотел сказать: «Добро пожаловать, ангелочки!»

– Как это вы его спасли? – спросил Савва Дорофеев, обращаясь к небритому мужчине. – Как вам удалось его заметить?

– Это не я, – ответил мужчина. – Это вот моя дочь, – сказал он гордо и кивнул в сторону девушки. – Настенька-то у меня глазастая.

– А я стою на пригорке, с Петром разговариваю, – возбужденно, звонким юношеским голосом стала пояснять Настя, улыбаясь и защищаясь ладонью от солнца – и гляжу, две лодки появились. Вдруг из одной лодки кто-то бултых – в воду, и понесло его. Я побежала туда, куда его примерно течение должно снести. Вода-то холоднющая, за несколько минут околеть можно.

– Никак не пойму, как это вы меня вытащили? – обратился к ней Игорь. Девушка было ниже среднего роста, стройная и красиво сложена, но не видно в ней было достаточно физической силы, чтобы вытащить мужчину из воды.

– Я сильная, – задорно похвасталась девушка. – Я и не то еще могу сделать.

– А это что за человек стоит? – поинтересовался дотошный Савва Дорофеев, указав на рыжего истукана.

– А-а, это… – Небритый рассеянно посмотрел куда-то вдаль, в тайгу. – Это наш кузнец, Петр. В кузне, стало быть, работает. Ну, пошли в дом. – Игорь оглянулся и увидел рыжего, который последовал за ними, как тень, сильно хромая на левую ногу. Метрах в двадцати от дома он остановился, провожая чужаков недобрым взглядом.

– Как вас зовут? – обратился к гостеприимному хозяину Федор Афанасьев.

– Меня то? Василий. Как еще в деревне могут звать? Василий да Иван. Я тут егерем работаю. Мы в первой же избе с Настенькой и живем. Вот тут. – Подойдя к срубленному из бревен дому, он распахнул дверь и жестом пригласил гостей внутрь. Гости прошли через сени и очутились в просторной комнате, посреди которой стоял стол, надежно сбитый из толстых, хорошо отструганных досок. Вокруг стола в беспорядке стояли табуретки, сделанные, как и все в доме, местными умельцами, надежно, грубо и добросовестно. Сквозь маленькие окна, прорубленные в метре от огромной русской печи, желтым пыльным столбом застыли лучи неторопливого северного солнца.

– Располагайтесь, где кто хочет, – пригласил егерь. – У нас большой дом. Здесь вот моя спальня, там настина, а вот в углу вход в комнатку – ну, так, не для жилья, за ней расположена кладовка. Там лавка большая есть, на ней тоже можно постелить.

– Первым делом, – вмешалась Настя, – нужно ему ногу забинтовать. Идите сюда, – позвала она Игоря, – ко мне в комнату. У меня все есть. Вот сюда, – командовала она, слегка подталкивая его.

Настина комната располагалась справа по выходу из сеней. Игорь остановился на ее пороге, и с любопытством осмотрел настино жилье. Возле стены, напротив окна, в дальнем левом углу стояла железная кровать, тщательно застеленная, с белоснежными наволочками на подушках. В углу над кроватью висела икона. Лик какого-то святого умиротворенно и одобрительно смотрел на Игоря, но следовал за ним взглядом, куда бы Игорь не двигался. К самому окну был придвинут небольшой стол, накрытый дешевой чистой клеенкой, а под ним виднелись две табуретки. Справа от кровати стояли самодельные полки с книгами, да еще ряд полок с какими-то банками, бутылками и корзинками с травами. У входа висел умывальник. Стекла на низко расположенных окнах были тщательно вымыты и на подоконнике стоял горшок с цветами. Комната, казалось, было наполнена радостью бытия и благодарностью миру Божьему.

– Садитесь-ка сюда, – пригласила его Настя, подвинув табуретку. – Вот, возьмите полотенце, а ноги поставьте в таз. Да побыстрее! Видите, как кровь течет. Надо остановить. – Настя смочила марлю какой-то жидкостью и стала осторожно протирать рану. Игорь поморщился от боли.

– Потерпите, потерпите, – увещевала его Настя, понизив голос. – Счас закончу вот, и вам полегчает. Она смазала рану какой-то мазью и тщательно, умело забинтовала ногу.

– Откуда ты умеешь все это делать? – спросил Игорь.

– Я у Авдотьи, знахарки нашей, многому научилась, – пояснила Настя, заканчивая работу. – Я у нее часто провожу время, помогаю ей всякие лекарства готовить и лечить людей, да и скотину тоже. У нас ведь здесь нет ни ветеринара, ни врача, ни даже фельдшера. Я сама хочу выучиться, только не на врача, а на ветеринара. Я животных люблю. Да для этого нужно в большой город ехать, а паспорта у меня нет. Без паспорта и не пропишут, и документы в институт не примут.

– Почему у тебя паспорта нет? – заинтересовался Игорь.

– Не дают. Разве вы не знаете? Нам, деревенским, паспортов не дают. А без паспорта куда денешься? А парни то наши, они из армии сюда не возвращаются. Получат паспорт где ни есть, в городе каком, и все тут, там и остаются. Даже навестить сюда не приезжают. Потому и помирает деревня. Во многих избах уж давно никто не живет. – Она выпрямилась и, подойдя к окну, села на другую табуретку.

– Вы, вы где-нибудь учитесь? – с жадным любопытством спросила она. – Может, работаете? А что вы здесь делаете? Надолго в наши края? – Она рассматривала Игоря во все глаза, как пришельца с другой планеты.

– Я уже выучился, – улыбнулся Игорь. – Закончил политехнический институт. Первый год работаю. А почему тебя это так интересует?

– Вы уж извините, – смутилась девушка. – У нас здесь годами новых то людей не бывает. Значит, вы инженер? – Она не в силах была скрыть своего восхищения. – Вот здорово! А сколько вам лет?

– Двадцать три. Скоро двадцать четыре. Называй меня на ты. А тебе сколько лет?

– Семнадцать. Я только в этом году школу закончила. Меня на зиму отец отправлял в районный центр к тетке, чтобы я в школу ходила. Далеко отсюда. Я одна из всей деревни десять классов закончила. Здесь никто никогда столько не учился.

– Я может смогу тебе помочь получить паспорт, – неожиданно сказал Игорь.

– Да? Как? – Девушка подскочила от возбуждения на табуретке и замерла в ожидании ответа.

– У меня отец – второй человек в обкоме партии. Он для меня сделает все, что попрошу. Только ты не распространяйся об этом. Хорошо?

– Настенька-а, – позвал ее егерь из соседней комнаты, откуда был слышен гул довольных голосов. Путники были рады отдыху и гостеприимству егеря.

– Иду-у, – откликнулась Настя. – Чай, мясо к водке жарить надо? – И, обращаясь к Игорю, сказала – Пойдем, мне сготовить чего-нибудь надо, чтобы вас угостить. Потом поговорим. Ладно? Не забудешь, что обещал? – Она встала, сделала два шага и, оглянувшись, улыбнулась. От этой улыбки у Игоря возбужденно запрыгало сердце.

– Не забуду. Ты мне спасла жизнь. Спасибо тебе, Настенька, – сказал он, улыбнувшись в ответ, и последовал за ней.

Настя вышла из дома где, как она объяснила, располагалась керосинка и все, что нужно для приготовления еды. Путники принесли свои рюкзаки из лодок, переоделись и выставили две бутылки водки на стол.

– Может, начнем понемногу? – предложил егерь, расставляя стаканы.

– Василий сделал нам дельное предложение, – объявил Федор. – Я предлагаю выпить перво-наперво за гостеприимство, а уж потом, за спасение души. – Егерь медленно выпил, смакуя каждый глоток, и со стуком поставил стакан на стол.

– А почему за спасение души? – поинтересовался он.

– Я бы должен был сказать, за спасение души и тела. Вы спасли Игорю жизнь. А впрочем, все мы, грешники, нуждаемся в спасении души. Оттого и пьем за это, и каждый второй тост у нас – за спасение души.

– Чуднó ты говоришь, – заметил егерь. – Не лишку ли?

– Это моя профессия, Василий, – пояснил весело Федор. – Я– поэт. Пишу стихи. Меня никто, правда, не понимает, и потому я предлагаю выпить по второй. А кому эта причина покажется не достаточно веской, может пропустить.

Эта причина показалась всем вполне достаточной. Они снова выпили, Федор выложил на стол сигареты и начался возбужденный пьяный мужской разговор. Игорь тоже закурил и прислушался к непонятному шуму за окном. Мужской голос что то возбужденно говорил, грубо, отрывисто, нетерпеливо. Настя ответила, негодующе повысив голос, и после этого разговор резко прекратился. Вскоре она появилась с огромной сковородой жареного мяса, молча разложила на столе глиняные тарелки и положила каждому столько, сколько могло в них войти. Казалось, она было погружена в свои сокровенные, тревожные мысли.

– Ну и мясо, Настенька, – похвалил Федор, жадно откусывая кусок за куском. – Хороший повар, как хороший поэт, встречается крайне редко. И мясо, очевидно, свежее, не мороженное. – Настя ничего не ответила. Она была так задумчива, что вероятно и не слышала, что он сказал.

– Это верно, мясо свежее, – подтвердил егерь. – Сегодня только убил лося.

– Да? – удивился Савва. – И далеко вы ходите охотится?

– Никуда я не хожу, – ответил егерь, пожав плечами. – Зачем ходить? За домом вот и убил. Они сюда часто приходят, то ли комары их выгоняют, то ли на водопой идут.

– Где вы мясо храните? – продолжал любопытствовать Савва. – Есть у вас холодная комната в подвале?

– Ничего мы не храним. – Егерь удивленно рассматривал Савву. – Зачем хранить? Я вот вырезал кусок, килограмм восемь будет, и хватит. А что, хорош свежий лось? Вы, поди, в большом городе то никогда такого и не едали.

– Что вы делаете с остальным мясом? – спросил Сергей.

– Ничего, – ответил егерь. – Что с ним делать?

– На будущее запасти, – неуверенно посоветовал Сергей.

– На какое будущее? – еще больше удивился егерь. Он никогда не слышал за раз такого большого количества глупых вопросов. – В будущем придет другой лось. У нас тут нет будущего.

– Это же такое расточительство, – посетовал Сергей. – Сделали бы подвал, запасли бы льда…

– Давайте еще по одной, – предложил егерь. – Пора мне мозги прочистить, а то я чего-то в толк не возьму, зачем мне в подвал лед таскать.

– И зачем тогда нужен в этих краях егерь, не пойму, – не унимался Сергей. – Если так варварски вы относитесь к природе, ее нужно от вас, от егеря, охранять.

– Ты дурацкий идеалист, – вмешался Федор. – Василий дал дельное предложение, нужно разлить еще по одной. А ты, Василий, судя по всему, хороший егерь. На кой ляд нужно запасаться на будущее? Вот так и надо жить, чтобы не было будущего, а только сегодня. Выпьем за СЕГОДНЯ! Ты, Игорь, выпей вдвойне. Я гляжу, ты весь красный, уж не захворал ли? Смотри, здесь нельзя болеть. Здесь род человеческий делится на две категории: здоровые и мертвые. Так выпьем за здоровых!

Мужчины выпили и снова деловито принялись за жаренного лося. Федор время от времени поглядывал на Настю, пытаясь угадать, какое впечатление на нее производит его речь.

– Бог дал нам крошечный отрезок времени на познание мира, и возможность испытать немного радостей, – снова заговорил он в своей высокопарной манере. – А общество заставляет нас тратить время на производство вещей, комфорта. Потому все и вынуждены ходить на работу, от которой плеваться хочется. На что они работают? На ЗАВТРА! Вот для меня, например, самая лучшая профессия на свете, это сторож. Единственная работа, кроме сочинения стихов, на которую я способен. Представляете, тебе платят только за то, что ты есть на белом свете! Как это человечно! У сторожа есть для себя все время, отведенное ему Богом и нанявшей его администрацией. И для поэзии, и для мечты, и даже для вина и веселья. – Он говорил полушутя, полусерьезно. – Как, Настя, вы относитесь к профессии сторожа?

– У нас такой профессии нет, – сказала Настя, присаживаясь за стол. – Я не знаю никого, кто работает сторожем.

Все засмеялись, и даже Игорь улыбнулся, хоть и действительно чувствовал себя скверно.

– А дочь-то ваша, – обратился к егерю Савва, – не похожа на крестьянку. Ни фигурой, ни лицом, ни даже поведением. – Савва, как всегда, замечал все, не упускал ни одной детали.

– Э-э, да мы ведь не все здесь крестьяне, – сказал егерь. – Поселок то наш как образовался? Сюда бежали люди от раскулачивания, от гонений, в тридцатых годах, так что здесь разные люди жили. В те времена досюда никак нельзя было добраться властям. Ее бабка была из городских, однако, из образованных. Мать ее пошла в бабку, и Настенька в ихнюю породу. – Он с любовью посмотрел на Настеньку, а потом нахмурился. – Ее мать, однако, умерла при родах, – пробормотал он. – Я один дочку вырастил. Виш, какая хорошая? Человека пошла спасать.

– Что же здесь удивительного? – спросил Игорь. – А если бы не пошла, разве вы не стали бы меня спасать?

– Нет, – спокойно, почти благодушно ответил егерь.

– А почему? – удивился Игорь.

– А зачем? – ответил егерь вопросом на вопрос и уставился на Игоря в ожидании ответа. Игорь понял, что могло бы произойти не окажись Насти поблизости, и почувствовал холодок в животе.

– Я вижу, вы тут не очень жалуете пришельцев, – заметил Савва.

– Это верно, – согласился егерь. – На што нам они? Наши отцы и деды бежали сюда, чтобы выжить. Тогда у властей не было техники и они не могли сюда добраться. А сейчас? Они, власти то, и не хотят нас знать. Кто, ты думаешь, сюда приходит? Браконьеры! У них лодки с мощными моторами, они могут и за тысячу верст приехать. Ловят рыбу тоннами, большими сетями, им плевать, нерест ли, или еще какой запрет. У всех ружья есть, с ними нелегко. Закон тайга, медведь хозяин. Убьют и никто следа не найдет.

– Ну и как вы с ними справляетесь? – спросил Сергей.

– Одному то тяжко, однако, да и опасно. Мне тут Петр помогает, кузнец наш. Он злющий, и ничего не боится.

– А я тоже несколько раз с ними ходила на браконьеров охотиться, – похвасталась Настя. – Я папе везде помогаю, где могу. Только они меня больше не берут с собой. Петр говорит, что больше не возьмет меня никогда. Это после того раза, что в нас стреляли.

– А сами то вы, лося убили из-за куска мяса, – не унимался Сергей. – Чем вы то лучше?

Егерь ничуть не обиделся на его замечание. Он потянулся к лежащей на столе пачке сигарет и первый раз улыбнулся.

– Жалко тебе лося – не ешь мяса. Что тебе этот лось дался? Я его убил, и всякий в деревне отрежет от него, сколько надо, пока свежий. На неделю, если не больше, хватит. А ваши то, городские бандюги, они, если им позволить, будут убивать их сотнями, каждый день. Город все сожрет, всю тайгу, от края до края.

– Не все же бандюги, – возразил Сергей. – У нас есть культура. Хотите, мы как-нибудь приедем к вам с концертом художественной самодеятельности? Я даже ради этого снова за скрипку возьмусь.

– Современное искусство не может принять таких больших жертв, – заметил Федор. – Но есть здесь, в этой идее, здоровое зерно. Я могу прочесть вам стихи, многие о тайге. – Он с надеждой посмотрел на Настю. Игорь ревниво заметил интерес в ее глазах.

– Если у вас водки больше нет, то я могу брагу поставить, – дипломатично предложил егерь.

– Есть у нас водка, есть, – радостно объявил Федор, поднимаясь. – И мы выставим ее всю за такое гостеприимство. А ты, Игорь, иди приляг. Вон, какой красный весь. Не заболел ли?

– Я ему сейчас постелю в маленькой комнате, – засуетилась Настя. – Там лавка есть большая, жестковато, правда, да я найду, что постелить.

– Не надо, – запротестовал Игорь, но Настя ушла, не обращая внимания на его протесты. Федор пошел за водкой к лодкам, поспешив закрыть за собой дверь, чтобы не впустить комаров.

– Разрушается наша жизнь, – посетовал егерь. – Бегут люди отсюда, как могут. Скучно молодым здесь. Вот и Настенька моя хочет уехать. Да я ее и не держу. Она хочет на ветеринара выучиться, ну, да она ведь одна здесь образованная. Ей то будет лучше в большом городе, она самостоятельная, серьезная, не вертихвостка там какая-то. Во всем мне подмога, однако. – Дверь отворилась и в избу ввалился, путаясь в собственных ногах, полупьяный Федор.

– Вот и водка пришла, – провозгласил он торжественно, поставив со стуком очередную бутылку, а потом сел за стол и стал деловито разливать по стаканам драгоценную влагу, всем поровну, с точностью опытного аптекаря. Мужчины молча наблюдали за ним, ревниво оценивая количество в каждом стакане.

– Давайте выпьем, наконец, за спасение души, – предложил Федор, закончив ответственную работу. – Кстати, Василий, – обратился он к егерю, – там, возле дома, этот рыжий парень ходит. Интересовался, когда мы уедем.

– Ты не обращай внимания, – посоветовал егерь. – Смурной он. За Настенькой, однако, ходит, как тень. Хороший он парень, да не для него она. Она, наверное, найдет свое счастье далеко отсюда. – В этот момент вошла Настя и снова села за стол.

– Что это ты обо мне говорил, папа? – спросила она, и украдкой посмотрела на Игоря. Он поймал ее взгляд и опять у него подпрыгнуло сердце. Ее глаза блестели от возбуждения.

– Мы о Петре говорили, – вмешался Игорь. – Хороший он бы был тебе муж? – Настя зарделась, но быстро овладела собой.

– Хороший, – неожиданно сказала она, глядя на Игоря с вызовом и упреком. – Только я за него не пойду.

– Он здоров, как медведь, – сказал Сергей. – Страшно с таким жить. Такой и зашибить может.

– Не меня, – уверенно сказала Настя. – Я его вперед побью, если захочу. Он меня и пальцем не тронет. – Настя гордо, с юношеским задором осмотрела сидящих, снова встретилась с Игорем взглядом своих голубых, волшебных глаз и плавно опустила вниз ресницы. Савва, мудрый, все замечающий Савва, перевел взгляд с нее на Игоря, улыбнулся, сделал глубокую затяжку и выпустил несколько колец из дыма, внимательно наблюдая как они теряют форму и тают, улетая вдаль. Игорю даже показалось, что Савва ему подмигнул. «Сволочь, этот Савва», подумал он раздраженно.

Игорь приходил в восторг от внимания женщин. Его студенческие годы прошли в легких романах, коротких и чувственных связях со студентками и знакомствах на вечеринках. Он научился читать женское согласие в их взгляде, походке и речи. Если какая дурочка и влюблялась в него серьезно, то дальше горьких слез последней встречи дело не заходило. Игорь никогда не терял голову и предусмотрительно предохранялся от последствий любви; от беременности, претензий, болезней и других опасностей, которые так хорошо описаны в художественной и специальной медицинской литературе. Настя не была похожа ни на одну из его мимолетных подруг. Она была не опытна ни в любви, ни в флирте. В ее глазах был интерес, но не было согласия. В ее глазах был восторг юности и восхищение, но не было выражения мягкости и податливости, которые часто предшествуют легкой победе. Не было, в сущности, никакой возможности завязать роман с этой девушкой из таежной глуши, окруженной опасным и строгим вниманием. И не было сил оторвать от нее глаз. На нее поглядывали все: и аскет Савва, и женатый Сергей, и, конечно, пламенеющий от женской красоты Федор. Егерь снисходительно улыбался иногда, но делал вид, что ничего не замечает.

Игорь вначале ревниво следил за Настей, пытаясь понять, нравится ли ей Федор. Потом ему стало это почти безразлично, как, впрочем, все, что вокруг происходило. Он чувствовал себя скверно. Очевидно поднималась температура, водка не помогла, а лекарств в этой глуши наверняка не найдешь. Что если он не сможет завтра отправиться в путь со всеми?

– Я, пожалуй, пойду, лягу, – сказал он, прерывая оживленный разговор. – Что то мне не хорошо. Устал, наверное.

– Ты, может, заболел? – предположила Настя. – Давай, иди, ложись, а я сейчас градусник принесу, температуру смеряю.

Игорь прошел в отведенную ему каморку где лавка, расположенная под окном, занимала почти все пространство. Оставался только узкий проход в кладовку, но зато лавка было широкая, было где разместится. Настя постелила на ней для него какой-то тюфяк и подушку, и он с удовольствием растянулся на жестковатой постели. Все равно лучше, чем в спальнике в палатке. Настя бесшумно вошла, прикрыла за собой дверь и протянула ему термометр.

– Поставь, – тихо приказала она. – Нужно смерить температуру. Я тебя вылечу. – Игорь послушно зажал термометр под рукой.

– Спасибо, Настенька. Расскажи мне что-нибудь о себе.

– А что обо мне рассказывать? У нас тут ничего не происходит. Скучная у нас жизнь. А вот есть такие, которым нравится. Мой отец, например, любит эти края. Петр тоже.

– Я заметил, что Петр хромает. Отчего это?

– Он на медведя раз пошел, да ружье не выстрелило. Порох, видимо, отсырел. Он было бежать, чтобы на ходу ружье перезарядить, да нога между двух деревьев лежачих застряла, ну он и сломал ногу. Его друг подоспел, застрелил медведя, когда тот уже на Петра напал. Ну, а нога худо срослась. У нас ведь некому лечить здесь от таких-то увечий. Его потому и в армию не взяли.

– А для чего ему надо было на медведя идти? У вас и так все есть от других зверей.

– Любят наши мужики охоту. Все какое ни есть, а развлечение. Я с папой ходила несколько раз, а потом перестала. Мне всех их жалко, зверей, не могу их убивать. Они тоже свой разум имеют.

– Какой у них разум? – скептически возразил Игорь. – У них нет, как у нас, абстрактного мышления. У них совсем все иначе.

– А если иначе, значит никакого уважения к ним быть не может? – возмутилась Настя. – Это ты так говоришь, потому что не имел с ними дела. А они ведь понимают больше, чем ты думаешь.

– Я еще в школе это изучал, – равнодушно сказал Игорь. – У них только инстинкты, нет там ни души, ни мысли.

– У тебя у самого нет души, если ты так говоришь, – горячо, с упреком возразила Настя. – Я вот, знаешь, раз с отцом на медведя охотится ходила. Я ведь смелая, ты не думай… Я везде отцу помогала, всегда работала с ним почти наравне. Он раз капкан поставил на медведя, знаешь, когда медведь в петлю попадает? Он может ходить немного, но не дальше, чем веревка ему дает. И вот он почуял, что мы идем, заметался, а когда мы были совсем близко, он понял, что конец ему. И знаешь, что он сделал? Он отошел назад, чтобы позволить нам подойти поближе. Он сообразил, что сможет на нас тогда напасть, если мы рядом. Ну, отец, конечно, остановился подальше, чем длина веревки, и поднял ружье. Если бы ты слышал, как жалобно медведь заревел! Он кинулся на отца, да веревка то его далеко не пустила. Он заметался, заплакал, как человек, ну, отец его, конечно, убил. Я так плакала тогда. Я сказала папе, что больше никогда на охоту не пойду. Я лучше лечить зверушек буду. Ох! – вдруг спохватилась она, – про градусник то совсем забыла. Ну ка, дай посмотрю… – Она просунула ладонь к нему под рубашку и вытащила термометр.

– У-у, батюшки! У тебя температура-то тридцать восемь. Нужно тебе срочно какое нибудь лекарство дать. Я сейчас сготовлю, подожди, я знаю, как оно делается. Полежи спокойно, я счас приду.

Настя вышла и Игорь уставился в потолок, прислушиваясь к обрывкам разговора в соседней комнате. Вскоре он уснул, вернее погрузился в кошмары, не отпускавшие его даже тогда, когда он иногда просыпался. Он дрожал всю ночь, как больной малярией, тщетно пытаясь согреться под двумя одеялами, заботливо наброшенными на него Настей. А ранним утром на пороге появился Савва и скомандовал пронзительным, как звук пилы, голосом:

– Пора вставать и в дорогу. Можешь открыть глаза?

Игорь поднялся, напрягая последние силы и сел, скрестив ноги по-турецки.

– Сейчас соберусь, – со вздохом сказал он. – Дай очухаться.

– Ты нездоров, – озабоченно сказал Савва, внимательно его разглядывая. – Как себя чувствуешь?

– Препохабно. Ничего, пройдет.

В комнату протиснулась Настя и подошла к нему с термометром.

– Смерий температуру, – скомандовала она. – Смерий. Ты на смерть похож. Потом будешь собираться.

– В самом деле, – поддержал ее Савва. Игорь взял термометр и зажал его под мышкой.

– Какая разница, есть температура, или нет? – спросил он. – Все-равно нужно идти.

– Представляешь, какая ты будешь нам обуза, если у тебя что то серьезное? – заговорил Савва, озабоченно сдвинув брови. – Ведь сплава то еще дней пять будет. А если срочная медицинская помощь тебе понадобится? Посмотри на себя в зеркало и поймешь, о чем я говорю. – И, обращаясь к Насте, спросил – Когда вы ожидаете лодку с товарами?

– Должна прити через три дня.

– А следующая?

– Еще через месяц. Всего три раза за лето сюда лодка приходит.

В дверном проеме появились егерь и остальные участники путешествия.

– Тяжело болеет, – заметил егерь, внимательно разглядывая Игоря.

– Сейчас узнаем, насколько тяжело, – сказал Савва, протягивая руку за термометром. Покрутив его на свету он, наконец, разглядел высоту ртутного столба и нахмурился.

– Тридцать девять. И это с утра! Не можем мы тебя взять, Игорь, – решительно заявил он. – Как хочешь. А сами оставаться ни на день не можем. У всех работа.

– Верно, – подтвердил Федор откуда то сзади. – Даже у меня есть сейчас работа в театре. Сторожем, конечно.

– У нас, сам знаешь, – продолжал Савва – нет такой поддержки, как у тебя. Твой отец тебя из любой ситуации выручит.

– Ему не нужна будет помощь отца, – заметил Сергей, обращаясь к Савве. – Я ведь его начальник на работе, не забывай. Все улажу. Мир не перевернется, если он на несколько дней опоздает.

– Оставайся, в самом деле, до лодки, – предложил егерь. – Глядишь, и быстрее их до дому доберешься. Лодка-то два дня всего назад идет. Мотор хоть куда быстро дотащит.

Настя стояла к Игорю ближе всех. Только он мог видеть ее лицо, просящее, ласковое. Казалось, она беззвучно кричала: «Останься! Останься!»

– Ладно, останусь, – вздохнул Игорь, отводя глаза от Насти. – Позвони ты Савва моим родителям и скажи, чтобы не волновались. Если, впрочем, я не приеду раньше вас.

– Добро, – согласился Савва. – До встречи. Мы оставим тебе ружье и немного сухих продуктов, на всякий случай, ну и все твои вещи. Прощай.

Походники взвалили рюкзаки на плечи и вышли из избы. Егерь последовал за ними, прикрыл за собой дверь и вскоре их удаляющийся разговор уступил место тишине и таинственным шорохам. Настя смотрела на Игоря не отрываясь, и голубые, счастливые лучи ее влюбленных глаз заставили подпрыгнуть его сердце, как электрический заряд. Он встал с лавки, крепко обнял ее, покорную, послушную и беспомощную и прижался к ее губам. Она робко обвила его шею руками и ответила на его поцелуй неумело, неловко, не разжимая плотно сжатых губ, конечно же, ни разу в жизни не целовалась до него. Она задрожала всем телом, как это часто бывает с невинными девушками, созревшими для любви, которые первый раз в жизни попадают в жадные, бесстыдные объятия.

– Какая ты красивая, – прошептал ей Игорь на ухо. – Никогда такой красивой не встречал. Как первый раз увидел, так с тех пор не могу оторвать от тебя глаз. – Настя, не разжимая рук, откинулась назад и не отрываясь стала разглядывать его ошалелыми, влюбленными глазами.

– Я влюбилась в тебя сразу, как только ты пришел в себя там, на берегу, – заговорила она взволнованно и тихонько повизгивая от восторга. – Какой ты, Игорь… Какой ты…

– Приоткрой чуть чуть рот, – шепнул ей Игорь. Настя слегка раскрыла свои пухлые губы и он слился с ней в таком поцелуе, что она снова задрожала в его руках. Настя все сразу поняла; она ответила на его поцелуй с пьяным неистовством первой любви и искусством парижской куртизанки, закрыв глаза и млея от наслаждения. Вдруг она опомнилась, грациозно выскользнула из его объятий и отступила на шаг.

– Пойду, покажусь, – испуганно объяснила она, – чтобы не заподозрили чего. Сбегаю к Авдотье, возьму у нее каких лекарств. Я к тебе приду. – Она состроила нежную, дразнящую гримасу и ускакала вприпрыжку, как ребенок, который не может сдержать радости.

Весь этот день прошел в коротких встречах, густо приправленных объятиями, счастливым шепотом и сладкими поцелуями. Настя прибегала, приносила какое-то лекарство или еду, теребила его, как новую игрушку, и убегала. К вечеру, во время одного из ее страстных посещений, раздался звук приближающихся шагов и Настя поспешно убежала в свою комнату. На пороге каморки появился егерь и, сев на табуретку, внимательно на него посмотрел. Игорь схватил стоящий у изголовья стакан с водой и стал делать вид, что жадно пьет. От настиных поцелуев, по всей видимости, его губы многозначительно распухли.

– Новости есть, не очень хорошие, – сказал егерь.

– Что произошло? – тревожно спросил Игорь.

– Счас по рации передали, что лодка не придет. Мотор в ней сломался, что ли. – Игорь почувствовал, как волна беспокойства отпустила его. Значит, ничего не заметил.

– Когда вы ждете следующую? – спросил он.

– Через месяц, не раньше.

– Что же мне делать?

Егерь пожал плечами. – Ничего. Что ты можешь сделать?

– А если следующая не придет? Может такое быть?

– Может. Как знать? – В этот момент Настя бесшумно зашла в комнату и обняла отца сзади за шею.

– Не придет лодка? – спросила она отца.

– Нет. Не хорошо это, однако. У нас порох почти весь кончился, да и бензина для моторки осталось мало. Мыла нет. Водки нет.

– Есть у вас какая-нибудь лишняя лодка? – спросил Игорь.

– Есть тут одна, шитик у нас называется. Никто ей не пользуется. А ты что, никак один надумал идти? – спросил егерь, без особого удивления.

– Не вижу другого выхода. Не оставаться же здесь навек. На работу спешить надо.

– Твое дело, – равнодушно сказал егерь. – А вообще, если нужно, живи здесь, пока оказия не подвернется. Мне ты не мешаешь. У нас места много. Твое дело, однако.

– Куда это ты собрался, такой больной! – встревоженно вмешалась Настя.

– Я уже почти выздоровел, – возразил Игорь. – Спасибо тебе, Настя, за заботу и лекарства. Быстро ты меня на ноги поставила. Сейчас полегчало, а завтра будет совсем хорошо.

– Я градусник тебе принесла, – сказала Настя, протягивая ему термометр. – Смерий, вот. – Игорь зажал подмышкой термометр и задумался. Егерь встал и молча вышел.

– Куда это ты один пойдешь? – взволнованно зашептала Настя, сдвинув брови. – Случись что, никто тебе не поможет. Я не отпущу тебя одного, и не думай. – Игорь улыбнулся. – Ты приедешь ко мне в Свердловск когда нибудь, Настя? – спросил он. – Я ведь тебе паспорт обещал сделать.

– Там моя крестная живет, – более спокойным тоном ответила Настя. – Да как туда добраться? У меня и денег то таких нет, чтобы на лодку да на поезд хватило.

– Я тебе оставлю достаточно денег, – пообещал Игорь. – Ты только пообещай, что приедешь.

– Никуда ты не поедешь, – снова перейдя на командирский тон сказала Настя. – И не думай. – Она взяла термометр и посмотрела на шкалу.

– И в самом деле выздоровел, – удивилась она. – Тридцать шесть и пять. – Настя осмотрела его внимательно, деловито, а потом озарилась своей чарующей улыбкой, прильнула к нему и долго целовала томительными поцелуями, которым научилась утром. Потом погладила его по щеке, нежно, задумчиво, и прошептала – Спокойной ночи. Утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаем. – Она вышла и Игорь услышал, как захлопнулась дверь в ее спальню. Вскоре вернулся егерь. Он долго курил вонючие самокрутки, сидя в одиночестве, а потом шумно ворочался на постели, не в состоянии заснуть. Наконец, раздался его храп.

Игорь тоже долго не мог заснуть. Положение становилось все серьезнее. Нужно было как то выбираться отсюда, но как? И вот Настя, она вдруг ворвалась в его жизнь и мысли, как никакая другая до нее, стала желанной, как никакая другая, а ведь всего то сутки с небольшим, как он ее встретил. Уехать и навсегда расстаться с ней? Он стал перебирать в уме варианты, как ее отсюда вытащить, и долго лежал с открытыми глазами, не в состоянии найти подходящего решения. Под утро, светлое как день северное утро, он уснул, и не слышал, как встал егерь, как приходила к нему на порог Настя, и как они ушли, что-то озабоченно обсуждая. Его разбудил странный стук и треск над головой. Он открыл глаза и увидел как старые ставни маленького окна стали расползаться в стороны и в проеме показалась рыжая, страшная голова.

– Ты чего так долго ошиваешься здесь? – спросил рыжий, с ненавистью разглядывая Игоря. – Почему не уезжаешь? – Игорь поднялся и встал напротив.

– Твое какое дело? – с вызовом спросил он.

– Ты уезжай отсюда, пока цел, – отрывисто и устрашающе пролаял рыжий. – Уезжай отсюда, по-добру, по-здорову. Завтра уезжай. Не уедешь – я тебя похороню здесь.

– Как мне отсюда уехать? – спросил Игорь, пытаясь взять себя в руки от овладевшего им страха. Сам ведь знаешь, баржа придет еще нескоро.

– Я тебе дам маленькую лодку.

Игорь, наконец, овладел собой и твердо посмотрел рыжему в глаза. Такой сосредоточенной ненависти к себе он никогда не видел. Не было сомнения, что рыжий был настроен серьезно. Завтра, если он не уедет, не уберется отсюда, все будет кончено.

– Как же я один то уеду? – растерянно спросил Игорь. – Тут несколько дней сплава до ближайшего населенного пункта. Это же верная смерть!

– Никто тебя в наших лесах не тронет, – угрюмо настаивал Петр. – Я по неделе и больше один в тайге брожу. И зимой, и летом. Уходи, пока цел. Хочешь жить – уходи.

Рыжий исчез так же внезапно, как появился. Он не хотел больше тратить ни времени, ни слов на пришельца. Он дал ясно понять, что при следующей встрече никаких переговоров не будет.

Игорь сел на лавку, закурил сигарету и нервно затянулся. Он не был трус, напротив, он любил острые конфликты, они заставляли сердце биться в бешенном ритме, и жизнь казалась краше и интереснее после периодов волнений и страхов. Но здесь, за шестидесятой параллелью, зто была не просто опасность. Это была верная смерть, без вариантов, без надежд. Оставался только один выход – уезжать одному, любыми путями, на любой лодке. Пусть это займет пять, или даже десять дней, но это был шанс выжить. Опасно, конечно, сплавляться одному, по необитаемой реке. Любая оплошность или неудачное движение может быть фатальным. Что поделаешь? Игорь пожал плечами, дрожащими руками затушил недокуренную сигарету и принялся укладывать вещи в дорогу.

Когда все было собрано, он вышел из избы и направился к пристани посмотреть, что за лодку ему пообещал Петр. На бревнах возле берега он увидел троих: два угрюмых мужика внимательно слушали, что им говорил Петр, и следили за Игорем, не скрывая холодного любопытства. Они кивнули ему головами в знак приветствия, равнодушно, без улыбки. Игорь остановился недалеко от небольшого деревянного причала где лежали на земле несколько лодок, одна из которых была с мотором. С краю лежала совсем маленькая лодка, похожая на корыто, не смазанная, рассохшаяся. Петр прервал свой разговор с мужиками и подошел к нему.

– Вот эту лодку бери, – сказал он, указывая на корыто.

– Эту? – переспросил Игорь. – На ней далеко не уедешь. Как можно на такой отправиться в долгий путь?

– Можно, – пролаял Петр. – Я на ней много ездил. Другой мы дать тебе не можем.

– А вон ту? – спросил Игорь, указывая на другую, что получше, лежащую у самого причала. – Она тоже не ахти какая хорошая.

– Бери, чего дают, – повысив голос сказал Петр и пнул его ногой в зад. – Будешь тут выбирать. Игорь пришел в такое бешенство, что потерял контроль над собой и изо всех сил ударил Петра кулаком в живот. Эффект получился жалкий; Петр не шелохнулся и только с удивлением посмотрел на Игоря, как будто размышляя, что дальше делать. В этот момент раздался крик и из-за пригорка показалась бегущая к ним Настя.

– Сейчас же уходи вон, – закричала она Петру, запыхавшись от бега. – Иди!

Для убедительности она вытянула руку в сторону деревни, как будто указывая ему направление. – Иди, а не то потом пожалеешь! – Петр молча повернулся и побрел прочь, прихрамывая на левую ногу. Какая-то жалкая обреченность появилась в его фигуре; плечи ссутулились, голова опустилась и левая нога, казалось, захромала больше обычного.

– А ты, – обратилась она к Игорю более спокойным тоном, – иди в избу. Лучше не показывайся здесь, пока не уедешь. Я еще приду, помогу тебе собраться.

Ждать Настю долго не пришлось. Она пришла через пол-часа и сразу бросилась к нему в объятия.

– Игорек, милый, возьми меня с собой, – как безумная зашептала она, размазывая у него на щеках свои слезы. – Не могу я отпустить тебя одного. И не могу я без тебя оставаться здесь. Уж лучше мне умереть. Если ты уедешь без меня, я тебя больше никогда не увижу. Возьми меня с собой.

– Как я могу тебя взять? – удивился Игорь. – Я и сам то не знаю, как отсюда выбраться.

– Я все продумала, – горячо заговорила Настя, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Завтра утром отец поедет с Петром на озера, туда браконьеры должны приехать. А вернутся они только к ночи, уж я это наверняка знаю. Так ты скажи отцу, что уедешь рано утром. С вечера ты снесешь все вещи в лодку, в этот шитик, он выдержит путь, я знаю, ты не бойся. А мы уйдем сегодня ночью, когда все будут спать. Меня никто не хватится утром, дверь в мою комнату будет закрыта, отец никогда меня не будит рано. Если и хватятся, то только завтра к вечеру, а если поздно приедут, то и послезавтра утром. А мы уже будем далеко.

– Это безумие, – неуверенно возразил Игорь. – Они на моторке хоть куда приплывут. Что тогда будем делать?

– У них бензина почти не осталось, – убеждала его Настя. – Баржа-то не скоро бензин подвезет. К тому же в этой реке много протоков. Если по какому-нибудь пойти, то уж наверняка не найдут. А мы как приедем в Свердловск, я сразу отцу сообщу, чтоб не волновался. Все будет хорошо, Игорек. Я эти места знаю, мы за четыре дня доберемся, если будем грести и мало отдыхать. Я знаешь, сильная, я сколько угодно могу грести. Возьми меня, Игорек! Не оставляй меня одну здесь. – Она снова прижалась к нему и стыдливо зашептала на ухо.

– Я первый раз в жизни влюбилась. Да так, что мне и жизнь не мила без тебя. Не хочу без тебя жить. Возьми меня с собой! Не буду я жить без тебя!

Решения, которые принимаются в молодости, часто потом мы называем ошибками. На самом деле это не так. Просто то, что в молодости кажется самым важным на свете, с годами ведется малым и незначительным. В этот момент, ни для Игоря, ни для Насти не было на свете ничего важнее, чем быть вместе.

– Хорошо, – неожиданно для себя согласился Игорь и у него сразу стало легко на душе. – Пойдем на риск. Я тоже не хочу оставлять тебя здесь. – И, переходя на шепот, добавил – Не хочу с тобой расставаться. – Настя тихонько взвизгнула, как щенок, крепко сжала его в своих сильных объятиях, а потом резко отпустила и убежала по своим делам.

Егерь пришел к вечеру, когда Игорь снес уже все вещи в лодку.

– Когда едешь? – спросил егерь.

– Завтра рано утром. Может, часа в четыре утра тронусь. Мне надо спешить.

– Хорошо, – сказал егерь. – И впрямь тебе лучше убраться отсюда. Петр то, слышь, очень лютый. Неровен час, опять повстречаетесь. Лучше обойтись без этого. Ты, однако, погоди, я тебе кое-чего принесу. – Егерь удалился и через несколько минут пришел с огромной рыбой, килограмма на три.

– Я ее два дня назад засолил, – пояснил он. Мы здесь умеем рыбу так солить, что ее уже сейчас есть можно, и в тепле она долго не портится. Возьми, пригодится в дороге.

Игорь вышел из избы когда вся деревня спала. Настя увидела его из окна и прибежала на берег, когда Игорь уже готов был отчалить. Она бросила в лодку небольшой мешок с вещами, села впереди, взяла весло и решительно погребла к середине потока. Лодка послушно поплыла, не нарушая тишины, как будто участвовала в заговоре. Пути назад больше не было. Деревня быстро исчезла за ближайшим поворотом реки, но они продолжали молчать, как будто боясь разбудить тайгу.

– Ты не боишься? – спросил наконец Игорь. Она оглянулась с шальной улыбкой.

– Ни капельки. А ты?

– Петр то видать, опасный человек – уклонился Игорь от ответа.

– Он отцу моему часто помогает. Петр, он дикий, он никого и ничего не боится. Он страшный, знаешь? Он хоть кого убить может, хоть человека, хоть медведя. Очень он смурной, Петр то. – А потом добавила с нежной улыбкой – Я тоже ничего не боюсь. Ну, почти ничего.

– А он может за нами погнаться? – тревожно спросил Игорь.

– Может. Да лодка то у нас одна на всю деревню. Бензин на исходе, ждут когда баржа привезет пополнение. Мы должны плыть как можно дольше, не высаживаться на берег хотя бы сутки. Нужно приехать к районному центру за четверо суток, река течет тут, пожалуй, километра два-три в час.

Настя расплела косу и повернулась к нему спиной, подгребая веслом к середине реки. Ее волосы упали волнами вниз, закрыв, как шалью, всю спину. Почувствовав на себе восхищенный взгляд Игоря, она оглянулась и, убедившись в правильности своей догадки, нежно улыбнулась, выстрелив в него голубыми лучиками своих больших глаз и резко, в смущении, отвернулась.

– А если все – же они нас догонят? – не унимался Игорь.

– Никто нас не хватится до следующего вечера – настаивала Настя. – Я ведь знаю, отец с утра поедет на своей моторке на озера, браконьеров отпугивать. Приедет с Петром только к ночи, ну, к часам десяти, а то и позже. Он может сразу спать лечь, он знает, что я часто у Авдотьи, знахарки нашей, нахожусь, да иногда и ночую у ней.

Голос у Насти звенел от возбуждения и радости, радости первой любви и связанного с ней опасного приключения. Новая, волшебная жизнь была впереди, где все мечты сбываются легко, как в сказке.

Они гребли без перерыва несколько часов и к утру Игорь почувствовал, что нужно передохнуть. Пока что не было подходящего места высадиться на берег: кругом бурелом, или болота, или плотные заросли, где даже топор бесполезен.

Лодка двигалась по течению без звука, без всплеска. Время от времени слышен был крик одинокой птицы вдалеке, или таинственный шорох в тайге. Река открывала волшебной красоты виды за каждым поворотом. В ровной глади спокойного течения низкое встречное солнце прокладывало золотую, слепящую полосу, которая исчезала в успокаивающей тени деревьев за следующим зигзагом. На левом берегу тайга вдруг стала редеть и неожиданно показался долгожданный берег: твердая земля, без болот и бурелома, покрытая травой и молодой таежной порослью. Тайга расступилась и за бугром показалась крыша дома, потом весь дом, за ним другой и, наконец, целый ряд деревенских изб. Все окна в домах были заколочены досками, крест накрест, как будто похоронены по какому-то языческому обычаю. Молодые деревца окружили избы беспорядочной, агрессивной толпой, как стая хищников, готовящихся к последней атаке. На некоторых крышах появилась молодая поросль в тех местах, где ветер нанес листву и всякий лесной мусор. Были дома, где крыша провалилась, и из остова высовывались верхушки молодых деревьев, растущих прямо из пола, между стен распадающегося дома. Игорь, как завороженный, разглядывал мертвое, покинутое людьми поселение.

– Смотри, какое замечательное место для привала, – указал он рукой. – Греби правой.

– Не надо, – тихо возразила Настя. – За этой деревней дурная слава. Поверье такое здесь есть, что кто в этой деревне жил, должен не своей смертью умереть. Отец говорил, что прямо за домами там глубокий овраг, но до дна его никто не опускался. Там все, что растет, так переплелось, что с топором за день не пройдешь и пятидесяти метров. Оттуда, со дна оврага, странные крики порой слышны. Говорят, люди болели какими-то диковинными болезнями. Авдотья предупреждала там никогда не останавливаться.

– Что это за странный поселок. Страшный посёлок. Деревья заселяют его, как живые.

– Эту деревню давно люди покинули. Может до того, как я родилась. Большинство умерли, ну а тем, что остались, разрешили уехать.

На берег вышел рогатый олень и с любопытством уставился на проходящую лодку. Еще один поворот реки, и деревня скрылась за стеной непроходимого леса.

– Мой отец бывал здесь, – сказала Настя. – Он тоже говорит: нехорошее это место.

– Как он воспримет, что ты сбежала? – спросил Игорь.

– Я ему сразу же сообщу, как приеду. Я ему все объясню. Он все поймет. Он меня очень любит. Ему было не легко меня вырастит.

– А почему он живет один?

– Мой отец очень любил мать. С тех пор как она померла при родах, он никого и не завел. Так бобылем и прожил свой век. Ему ведь счас уже за сорок. Он раз взял меня на могилку к маме, мне тогда лет шесть было. Он сидел, сидел, и вдруг заплакал. Я никогда не видела у него слез. Я на него посмотрела так, с удивлением. У нас в деревне никогда не увидишь, чтобы мужик плакал. Он заметил мой взгляд и с тех пор никогда меня на могилу с собой не брал. Он редко ходит туда, всегда один и, видать, плачет порой, я по глазам его вижу, когда он оттуда возвращается. У нас кладбище то прямо за деревней. Он о матери редко говорит. Он, знаешь, очень добрый, мой папа, он только с виду такой смурной. Ты поможешь ему получить паспорт? Он обязательно приедет ко мне.

Они гребли равномерно, но с силой, пытаясь как можно дальше уйти от возможной погони. На берег почти не выходили, да и не было такого места, где можно было выйти. Так продолжалось почти сутки, и когда они окончательно устали, Игорь предложил найти любое, даже самое неудобное место, чтобы сделать привал и хоть час поспать. Настя вдруг предупреждающе подняла руку и прислушалась. И тут произошло то, чего он боялся больше всего. В равнодушной таежной тишине он отчетливо услышал шум моторной лодки. И хоть доносился он издалека, моторка, несомненно, скоро должна быть здесь. Для мотора расстояние, их разделяющее, можно было покрыть за несколько минут. Игорь посмотрел на встревоженное лицо Настеньки и похолодел от страха. Только сейчас он в полной мере понял, какую глупость они сделали. Если их убьют, никто никогда не найдет следов преступления. Звери съедят трупы в течение дня, да и где в этих бесконечных пространствах болот и тайги можно что-нибудь найти? И уж, разумеется, никто не придет на помощь, когда их будут убивать.

– Это за нами, – озабоченно сказала Настя. – Нужно что-то делать.

– Нас убьют? – беспомощно спросил Игорь, нервно глотая воздух.

– Если это отец, то все обойдется. А если это Петр, тогда плохо. Нужно срочно спрятаться.

– Где здесь спрятаться? – растерянно забормотал Игорь, скользя взглядом по неприступным берегам. – Тут к берегу то никак не подойдешь. Да и лодку сразу будет видно.

Звук мотора неожиданно стих. – Мотор на этой лодке плохо работает, – вполголоса сказала Настя. – Ну, и бензина там немного, едва, поди, хватит на обратную дорогу.

Они продолжали сплавляться в тишине, внимательно вглядываясь в тайгу в поисках места высадки. Вдруг Настя оживилась и указала рукой в сторону правого берега.

– Правь сюда, да пошибче, – скомандовала она. – Нельзя пропустить это место. Давай, наляг на весло!

Игорь изо всех сил погреб в указанном направлении. Невдалеке лес заканчивался и за ним простиралась небольшая полоска берега. Там, наверное, будет удобно высадиться и скрыться в чаще. Надежда придала Игорю силы, и он направил лодку прямиком к открытому пространству.

– Не туда ты гребешь, Игорь, – нетерпеливо проговорила Настя. – Направь лодку к лесу, не доходя до берега. Надо спрятать ее под деревьями, что упали в воду.

– Давай лучше вынесем ее на берег, и там спрячем, – возразил Игорь, продолжая править к свободному от тайги пространству. – Поверь мне, я кое-чему научился за время этого похода.

– Греби, говорю, к лесу! – рассерженно прикрикнула на него Настя. – Ты не сможешь вынести там лодку на берег.

– Почему?

– Греби, куда говорят. Сейчас все поймешь. Направляй лодку, куда я указываю, а потом будешь спрашивать, зачем. Ну, чего медлишь? – В голосе Насти была такая уверенность и сила, что он повиновался.

– Вот сюда, правильно, – одобрила Настя. – А сейчас вот под эти деревья. Давай, садись на нос, а я спрыгну в воду, чтобы нос просел. – Настя сползла за борт и приподняла корму. Нос почти по борт погрузился в воду и лодка проскользнула под упавшие в воду стволы. Игорь успел схватить ружье и накомарник и прыгнул в ледяную воду.

– Иди осторожно по дну, тут топко очень, – продолжала Настя. Снова послышался звук мотора, он быстро усиливался и уже жужжал где-то рядом, за поворотом. – Держись за деревья, иди за мной – продолжала командовать Настя, часто оборачиваясь. – Уже скоро.

Дно становилось все более топким и вязким. Приходилось продвигаться только при помощи рук, подтягиваясь за мертвые ветки упавших деревьев. Метрах в пяти от берега Настя вскарабкалась на поваленный ствол и протянула ему руку.

– Давай сюда, быстрее. Они уже близко.

– Лучше я пройду немного дальше и выйду на берег, – возразил Игорь.

– Там не выйдешь на берег! – раздраженно прикрикнула на него Настя. – Выходи, давай, сейчас все поймешь!

Игорь решил больше не перечить и послушно вскарабкался на ствол. Настя ловко переползала с одного дерева на другое, часто оборачиваясь чтобы убедиться, что он рядом. Бурелом вскоре кончился и они ступили на землю. Игорь огляделся и замер в недоумении. Такого он никогда в жизни не видел, ни наяву, ни в кино, ни на картинках. Перед ним расстилался карликовый лес, уходя куда-то в бесконечность. Деревья были чуть ниже человеческого роста, расположенные на расстоянии трех-четырех метров друг от друга. В этом лесу было очень светло, так как ветви не загораживали солнца. Между деревьев висели толстые причудливые сетки паутины. Все вокруг походило на сказку, только что то в этом лесу вызывало первобытное чувство страха.

– Следуй за мной, – вполголоса давала указания Настя. – Держись как можно ближе к деревьям. Хорошо?

– Хорошо. Какой странный лес!

Игорь сделал несколько шагов вперед и непреодолимый, животный страх заставил его остановиться. Карликовый лес вдруг зашатался, как будто раскачиваясь на волнах, паутина между деревьями затряслась, что-то под ногами закряхтело, заквакало, захрипело. Земля прогибалась под ногами, как будто внизу была пустота. Настя тоже остановилась и оглянулась.

– Что это такое? – дрожащим голосом спросил Игорь. – Что это за лес? Почему все качается?

– Иди, иди. Не бойся. Я все тебе объясню. Нельзя останавливаться, они уже близко. Давай, еще метров двадцать пройдем вон до той кучи хвороста, и за ней спрячемся. Там нас не увидят. Ступай, только медленно, не паникуй, а то беда будет. Ступай поближе к деревьям.

Так, пробираясь по раскачивающемуся лесу, они добрались до горки наваленных веток и нанесенной ветром мертвой листвы и легли на траву. Под ними что-то продолжало грозно урчать и чавкать. Шум мотора уже был совсем близко, и вот показалась лодка с тремя мужчинами на борту. Моторка пронеслась мимо и шум мотора снова стих.

– Они скоро вернуться, – сказала Настя. – Они ведь знают, что мы не могли дальше уехать. Может, подумают, что мы ушли в какой-то рукав, а бензину у них мало, все равно придется им скоро возвращаться. Так что дождем, пока они вернуться, и потом поплывем дальше.

– Кто там был в лодке? Ты заметила, там рыжий был.

– Да, Петр там. Стало быть, он поехал без ведома отца. Там с ним двое наших парней, друзья его.

– Думаешь, не догадаются они сюда пойти?

– Они эти места знают. Здесь никто живой никогда не ходил. Видишь, какая паутина? Никто между этих деревьев никогда не ходил.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Игорь, холодея от страха.

– Этот лес стоит на болоте. Здесь небольшой слой торфа, на котором деревья растут, а под ним болотина. Если провалишься, никогда уже назад не выберешься.

– Болото? Глубокое?

– Болото есть болото. Там глубоко, конечно. Так что обратно пойдем осторожно. Да ты не бойся, Игорек, мы выберемся. – Она ободряюще улыбнулась и погладила его по щеке. Снова послышался шум мотора. – Они возвращаются, – понизив голос сказала Настя. – Сейчас они проедут и мы поедем дальше.

Сквозь наваленный ворох веток Игорь вдруг с ужасом увидел, что лодка круто повернула на середине реки и направилась к ним. Моторка подошла к самому краю и рыжий, встав на четвереньки, стал выползать на берег. Игорь оглянулся, пытаясь найти путь к отступлению. Чем дальше вглубь, тем реже и ниже становился карликовый лес, и вдали местами проглядывали блюдца воды, не покрытые болотной порослью.

– Не смотри туда – зашептала Настя – там нет спасения. Там торф все тоньше становиться, туда нельзя идти. Он наш вес не выдержит.

Рыжий вылез на берег и стал во весь рост.

– Ты видишь что-нибудь, Петро? – крикнул один из парней в лодке.

– Пока нет, – послышался грубый, отрывистый голос рыжего. – Тут, однако, есть порванная паутина. Они наверняка где-то здесь.

– Не дури, Петро, – отозвался голос из лодки. – Тут никто живой не может быть.

– Давай, пройдем немного, – скомандовал рыжий. – Они где-то здесь. – Один из его друзей выполз из лодки, недовольно ругаясь. Рыжий сделал несколько шагов, отчего весь лес заплясал на болотных волнах, затрясся паутинными сетками и грозно заквакал. Вдруг раздался крик и Петр рухнул вниз. Его друг стал что-то кричать, заметался в отчаянии и отпрянул назад.

– Бросьте мне веревку! – закричал Петр, моля друзей о помощи. – Возьмите ее в лодке, бросьте скорее! Я тут за корень держусь, если он счас пойдет, конец мне. Давай быстрее!

Игорь увидел сквозь просветы в куче хвороста как один из преследователей бросил веревку прямо из лодки. Петр ухватился за брошенный конец, но спаситель его предупредил.

– Осторожно, Петро, – инструктировал он, – не тяни сильно, а то все пойдет под тобой. Ползи потихоньку, осторожно. Вот так. – Петр подполз к дереву, вскарабкался наверх и встал на ноги в том месте, где корни укрепляли почву.

– Надо вон оттуда зайти, – заговорил Петр задыхаясь и показал в сторону тайги. – Они должны быть где-то здесь.

– Не дури, Петр, – ответил голос из лодки. – Если они и пошли сюда, их давно нет в живых. Ты что, не знаешь, что это за места? Я лично туда не пойду, а ты как знаешь.

– А я попытаюсь, – упрямо настаивал Петр. – Они где-то здесь.

– Гляди, Петр, ты пойдешь один, – предупредил тот же голос. – А провалишься, никто тебя не спасет. Счас и засосет тебя болото. Как хош, а мы туда не пойдем. Нет там никого живого.

Наступила тишина, прерываемая только странными крякающими звуками из недр земли.

– Давай, передадим по рации в Гари, чтобы их там искали, – продолжал тот же голос.

– Рация-то не работает второй день, – грубо оборвал его Петр. – Да и где их искать?

– Объявятся, Петр, – продолжал успокаивать тот же голос.

– Хорошо, – резко подытожил Петр. – Поехали домой. Если они выживут, я знаю где их искать. Там Глаша в Свердловске, у нее она наверняка остановится. Я его там найду и задавлю. Вот этими руками я его, гниду, задавлю.

Их приглушенный разговор еще был слышен некоторое время, а потом мотор раздраженно затарахтел и лодка с тремя преследователями тронулась в обратный путь. Вскоре шум мотора смолк вдалеке и снова наступила таежная тишина, нарушаемая только комариным писком.

– Все! – радостно вскрикнула Настя. – Можем ехать. Сейчас уже никто за нами не погонится. Во всяком случае, мы успеем добраться до районного центра, а оттуда на самолете до Свердловска. Только сейчас пойдем обратно к берегу другим путем, а то Петр там место попортил.

Она обняла Игоря за шею и они застыли в долгом поцелуе. Болото под ними недовольно закряхтело и вдалеке осуждающе крикнула ворона. Настя разжала объятия и прошептала: «Следуй за мной, мой хороший. Все образуется.»

Обратный путь до берега показался Игорю гораздо короче. Добравшись до края карликового леса Настя прыгнула в воду и вплавь добралась до того места, где была спрятана лодка. Игорь прыгать в воду не решился и пошел по бурелому, переползая с одного ствола на другой. Настя уже почти вытащила лодку из-под деревьев и Игорь наклонился, чтобы подтолкнуть нос. Не удержавшись на мокром стволе он упал в воду, схватился за борт, отчего лодка перевернулась и вся еда, что была не привязанная к бортам, упала в воду. Игорь, не выпуская ружья из правой руки, схватился левой за ветку. Настя ловко выправила лодку, которая зачерпнула изрядно воды.

– Ничего, Игорек, не переживай, – нежно сказала она, увидев его несчастное лицо. – Все обойдется. Тут нам дня два-три пути, не больше.

– У нас нет еды, – сказал Игорь, барахтаясь в воде.

– Давай выгребем всю воду, а потом будем думать, как быть. Положи ружье на дерево, заберись вон на тот ствол и потяни лодку на себя, вверх. Тогда почти вся вода вытечет. Давай, поживей, нужно торопиться.

Настя руководило умело, без излишней торопливости и нервозности. Они быстро привели лодку в порядок и снова тронулись в путь. А после нескольких часов сплава показался, наконец, настоящий берег.

– Вот здесь и устроим привал, – удовлетворенно сказала Настя. – Мы знаешь что сделаем? Нужно срубить две высокие палки, метра полтора длинной. Я укреплю на них один край одеяла, а другой прикреплю к земле. Напротив разведем костер, и дым будет отгонять комаров. Меня отец так учил делать. – Игорь слушал ее рассеянно, наблюдая за уткой, севшей неподалеку на озере.

– Ты меня не слушаешь? – спросила Настя. – Помоги мне, где твой нож? Нужно палки срезать.

– Там утка села, – сказал Игорь, указывая рукой в сторону озерца.

– Я видела. Это утка, не селезень. Сейчас охота запрещена. Ну, если бы хоть селезень, еще куда ни шло, а утке надо птенцов выводить. Ты ее убить хочешь?

– Кто нам может запретить здесь охоту? – удивился Игорь. – А без еды мы здесь погибнем. – Настя ничего не ответила.

Игорь взял ружье и пошел к озеру, где величаво плавала утка, за которой следовал большой выводок крошечных птенцов. Игорь прицелился, но утка вдруг заметалась, быстро поплыла от птенцов, запетляла на воде, пытаясь оторваться от глупого выводка, упорно следовавшего за ней. Попасть в нее было почти невозможно. Вдруг она поднялась в воздух, перелетела на другой край озерца и стала петлять по воде совсем близко, под прицелом его ружья.

– Не стреляй, – услышал он рядом умоляющий голос Насти. Игорь оглянулся.

– Ты за мной шла? – спросил он.

– Хотела посмотреть, может селезень есть где поблизости. Видишь, утка как мечется? Это она детенышей своих спасает, собой жертвует. Не убивай ее. – Игорь вдруг вспомнил ее слова – Если они не так, как мы мыслят, стало быть совсем не мыслят? Стало быть, ничто другое уважать не надо?

– У нас совсем нет еды, – напомнил Игорь. – Что же будем делать?

– Я сготовлю чего-нибудь, не беспокойся, Игорек, – ласково, неторопливо увещевала его Настя. – Я знаю много трав, из которых можно суп сварить. Может где немного грибов найдем. Да в этом озере много рыбы водится. Мы сейчас попробуем ее рубахой поймать. Сейчас как раз время, когда рыба у берега спит. Сыми рубаху, я научу тебя рыбу ловить.

Игорь опустил ружье и положил его на траву. Потом снял рубашку, отдал ее Насте и она тут же ловко завязала в узел ворот и рукава, сделав из нее мешок.

– Иди по берегу вон туда, метров тридцать отсюда, – указала она рукой, – и двигайся по направлению ко мне. Гони сюда рыбу. Бей палкой по воде. А я тут ее рубахой ловить буду.

Игорь послушно побрел пугать рыбу, слабо веря в успех предприятия. Зайдя в воду он спугнул стаю рыб, выпрыгнувших спросонья у него из-под ног. Почти каждый его шаг производил тот же результат: вспуганная стая рыб выпрыгивала из воды, оставляя раползавшиеся круги маленьких волн. Настя держала рубаху, как открытый мешок, готовясь поймать рыбу в капкан. Когда Игорь был уже совсем близко, она вдруг сделала резкий рывок вперед, подняла вверх рубаху и Игорь увидел, как что-то трепыхается в мешке.

– Есть! – победно вскрикнула Настя, радостно потрясая добычей. – Сейчас будет вдоволь еды. Я тебе такой обед на костре сготовлю, что и не снилось. Тут килограмма на два будет, видишь, какая здоровая?

Настя умела создать лесной уют: растянула одеяло, привязав верхний край к двум вертикально установленным палкам, а нижний к кольям, вбитым в землю. Перед навесом развела костер, приготовила еду, а потом принесла лапник под навес, на котором раскинула спальники. После еды они легли рядом, и Настя стала рассказывать Игорю про свою учебу в школе, своих подруг, свои мечты о большом городе.

– Я взяла с собой аттестат, – похвасталась она, подбрасывая в костер ветки с зелеными иголками, чтобы дым от них прогнал комаров под навесом. – Как всё здόрово! – Она прильнула к нему в бесконечно долгом поцелуе, а когда Игорь стал вести себя слишком вольно, решительно высвободилась из его объятий.

– Давай, поспим немного, – предложила она, забираясь в спальник. – Нужно отдохнуть перед дальней дорогой. – Настя накинула на голову накомарник и закрыла глаза. Игорь закрылся с головой и моментально уснул.

Все последующие дни были похожие один на другой; они гребли изо всех сил, натирая руки до крови и почти не вылезая из лодки. Нужно было спешить, ибо рано или поздно связь в деревне восстановится и их начнут искать люди из районного центра, и вот тогда не избежать скандала и больших неприятностей. На четвертый день пути их старания принесли, наконец, результат. Берега стали резко меняться, бурелом, наползающий на воду, кончился и появились большие прогалины твердой, гостеприимной земли. Болота исчезли, и на смену им появились пригорки и обрывы и вот, наконец, показался настоящий, большой причал.

– Приехали! – радостно закричала Настя. – Я узнаю эти места. Отсюда можно улететь на самолете, больше ничего отсюда не ходит. Только дорого это стоит.

– Не беспокойся, у меня денег хватит, – успокоил ее Игорь и стал закрывать ружье в чехол. – А это все барахло мы оставим здесь, пусть кому-нибудь достанется. Не хочу ничего брать с собой. – Они вытащили лодку на берег, взбежали на холм и огляделись. Небольшой поселок начинался прямо от берегов, с настоящей дорогой, обрамленной выстроившимся друг против друга деревенскими хибарами. Совсем близко, возле пристани, сидел небритый старик и курил трубку, с любопытством рассматривая подозрительных пришельцев.

– Эй, дед, – крикнул ему Игорь, – где тут аэропорт?

– Вон там, на краю деревни. – Старик вытащил трубку изо рта и указал ею в сторону поселка. – Видишь отсюда самолет? Поспешай, если хочешь. Счас он улетать будет.

Игорь и Настя побежали в указанном направлении и вскоре, за домами, увидели аэропорт. Он состоял из поля, покрытого аккуратно скошенной травой, и одинокой избы, служившей административным центром и залом ожидания. Небольшой одинокий самолет уже двигался по полю, готовясь к разгону. Игорь подбежал к кассе, но там его встретила надпись: «ушла на обед».

– Побежали к самолету, – торопливо произнесла Настя и замахала какой-то тряпкой, надеясь привлечь внимание пилота. К удивлению Игоря ее старания увенчались успехом. Самолет развернулся, подрулил к ним близко, и из окна высунулся улыбающийся парнишка в летной форме.

– Куда надо? – спросил он, как спрашивают таксисты.

– В Свердловск! – закричал Игорь.

– Залезай. – Окно закрылось и через несколько мгновений парень открыл дверь и выставил лестницу.

– А где кассирша? – спросил Игорь.

– Залезай, говорю. Кассирша пьяная, не работает. Мне заплатишь.

Игорь и Настя поспешно вскарабкались по лестнице и через несколько минут самолет взлетел в воздух. Настя вдруг обмякла, доверчиво положила ему голову на плечо и уснула. Он тоже уснул, и проснулся только тогда, когда самолет приземлился. Настя сонно улыбалась, а потом, в такси, с детским любопытством разглядывала город из окна.

– Какой адрес? – спросил шофер. Настя назвала улицу и дом, и как зачарованная погрузилась в изучение незнакомого ей мира. Но поездка на такси длилась недолго.

– Приехали, – сказал шофер, останавливая машину. Настя вышла и оглянулась.

– Я подожду, – кивнул ей Игорь. – Дай знать, что все в порядке. – Настя скрылась в подъезде, и вскоре показалась в окне, радостно улыбаясь и размахивая рукой. Рядом с ней показалось озабоченное, неприятное женское лицо.

– А теперь меня отвези, – сказал Игорь шоферу.

Влюбленные не отпускают друг друга даже во сне. Снилось ему в эту ночь, что Настя убегала с ним куда-то, увлекая распущенной волной русых волос и голубой улыбкой лучистых глаз. А потом он попал в магическое кольцо ее обнаженных нежных рук и что-то шептал ей, как безумный. Его разбудил настойчивый, раздраженный звонок телефона. Цепляясь за улетающий мираж сладких сновидений, он поднял трубку.

– Алло, – недовольным голосом произнес он.

– Отозвался, наконец, – услышал он укоризненный голос отца. – Почему не поднимаешь трубку? Опять с какой-то девицей? Мы уж с матерью тут с ума сходим. Хотел тебя спасать ехать на вертолете. Когда придешь?

– Могу сегодня.

– Приходи. У меня, правда, преферанс сегодня. Все равно, приходи, покажись.

– Хорошо, папа. Кстати, у меня к тебе просьба.

– Ну? Говори.

– Тут… Я познакомился с одной девушкой. Она живет там, на севере. Можно ей устроить паспорт?

– Что еще за девушка? Тебе что, городских мало? Нужно деревенскую?

– Ты ее не видел, потому так говоришь. Она мне жизнь спасла. Если бы не она, я бы утонул.

На другом конце провода наступило короткое молчание.

– Сегодня у меня будет начальник городского отделения милиции. Он хорошо в преферанс играет. Вот, его и попроси.

– Спасибо, папа, – поблагодарил Игорь. Отец ничего не ответил и повесил трубку. Значит, поможет. Игорь окончательно проснулся и пошел умываться.

На работу он опоздал часа на два, но был встречен сотрудниками, как герой, который вернулся из преисподней и может многое рассказать о страстях небесных, чтобы скоротать скучный рабочий день. Но тут вмешался Сергей и, пользуясь правом собственности, как непосредственный начальник, увел его к себе в кабинет.

– Как добрался? – спросил он дружелюбно, широким жестом отодвигая деловые бумаги в сторону.

– На барже. Без приключений, – сообщил Игорь заранее заготовленный ответ.

– Как нога? Как здоровье?

– Я уже на следующий день пришел в себя. А нога зажила, там кожа была содрана, да небольшой порез, невелика беда. Как тут дела? Ничего, что я опоздал?

– Ничего. Только вот нужно тебе срочно в командировку ехать. Некого, кроме тебя, послать.

– Ох. Очень неудачный момент. – Игорь сразу же подумал о Насте: расставаться с ней в такое время, когда все опасности остались позади?

– А что тебе? Ты ведь холостой. Я думал, ты обрадуешься. Нужно ехать в Москву на пару недель. Послезавтра вылетаешь. Кстати, как там Настенька? Такая очаровательная девочка. Савва утверждал, что ты ей понравился. – Игорь пожал плечами.

– Может быть. Что толку? Все равно к ней не подберешься.

– Я бы для нее даже на скрипке сыграл, – улыбнулся Сергей. – Я пытался как-то раз выразить таким образом жене свои чувства, когда мы женихались, но тогда она решила что по видимому период ухаживания кончился и мне пора на ней жениться. Очень воспитанная и деловая женщина, моя жена.

– Можно я не буду составлять часть твоей аудитории во время концерта? – ехидно поинтересовался Игорь.

– Ты – бескультурное чудовище, – провозгласил Сергей. – Тебе было бы полезно знать, что в царское время гусаров насильно заставляли ходить в оперу, пытаясь приобщить к искусству. С тобой придется поступить так же.

– Это была одна из причин, почему царский режим свергли, – заметил Игорь. – Возврата к старым временам нет. Не вздумай продолжать царскую политику. Могу я уйти на час раньше?

– Иди, демагог, – махнул рукой Сергей.

Игорь подошел к настиному дому к шести часам, поднялся по скрипучей лестнице, окаймленной грубыми деревянными перилами, на второй этаж, где располагались три квартиры, и постучал. Дверь сразу же отворилась, как будто бы его ждали, и в проеме, как картина в рамке, появилась Настя, сияя радостью и всеми красками, которыми так щедро ее одарила природа. Она сделала шаг по направлению к Игорю, но вовремя остановилась, отступила назад и, распахнув дверь шире, пригласила – Проходи. Все в порядке?

– Как видишь, – сказал Игорь, входя. Он бегло осмотрел плохо освещенную комнату с маленьким окном и убогой мебелью. На протертом искривленном кресле сидела женщина неопределенного возраста, с хмурым, строгим лицом. Она не была похожа на деревенскую бабу: черты ее лица были острые и злые, как будто она ожидала от мира одни подлости и неприятности. Она, как видно, была из той большой категории людей, удел которых – неудачи и тяжелый труд.

– Вот, тетя Глаша, это Игорек…, Игорь, то есть. Тот, о котором я говорила.

– Вижу, – холодно отозвалась Глаша. Она подождала, пока Игорь усаживался на пищащий стул.

– Как это ты, милок, решился ее увезти из дома? – строго спросила она.

– Я… мы.. – забормотал Игорь, не ожидая такой атаки.

– Тетя Глаша! – с упреком вмешалась Настя. – Это я захотела сбежать. Я уже взрослая, куда хочу, туда и еду.

– Ты еще ребенок, – все так же строго продолжала Глаша. – А он уже взрослый мужчина. Он должен отвечать и за себя, и за тебя.

– Ничего ведь страшного не произошло, – оправдывался Игорь – Вот, Настя в полном здравии. Вы разве не знаете, что она все-равно хотела уехать в город учиться?

– Это их дела, ее и ее отца. Не твое дело. Ты-то тут причем?

– Я ей обещал помочь получить паспорт.

– А как ты это сделаешь?

– Вот, сегодня мы с ней пойдем к моим родителям в гости. Мой отец сможет помочь.

– А кто твой отец? – Глаша спрашивала как большой начальник, или следователь, не ожидая сопротивления и не сводя с него злых, изучающих глаз. Игорь почувствовал, что не может справиться с раздражением. Какая противная тетка!

– Давайте продолжим расспросы в следующий раз, – предложил Игорь с металлическими нотками в голосе. – Вы, может быть, не хотите, чтобы я ей помог?

– Я должна знать, с кем Настя водится, – менее уверенно ответила Глаша. – Она теперь у меня живет. Неровен час, чего случиться…

– Тетя Глаша! – с возмущением вскрикнула Настя, розовея. – Я уже взрослый человек. А не хотите, так я уйду от вас. Я найду, где жить.

– Настя должна быть дома к десяти часам, не позже, – скомандовала Глаша, обращаясь к Игорю. – Понятно? Пока она у меня живет, она будет под моим наблюдением. Я вчера позвонила в районный центр и попросила передать по рации в поселок, ее отцу, что она здесь и все в порядке. Если ее отец сюда приедет, то держись. Ну, ладно. Идите.

Как только они закрыли за собой дверь, Настя бросилась к нему в объятия, сдавила его шею так, что у него перехватило дыхание, и стала его теребить и целовать, как пушистого щенка. Игорь взял ее на руки и снес вниз, не отрываясь от ее жадных губ. На улице он поставил ее на землю и они пошли, взявшись за руки.

– Ах, как я рада, – взволнованно заговорила Настя. – А на Глашу ты не серчай. Она, вообще-то, добрая. И знаешь, я тебе не сказала – она ведь родная тетка Петру. Она все знает, ей очень жалко Петра. И мне его тоже жалко. Но что поделаешь?

– Мой отец ждет нас сегодня, – сказал Игорь, с восторгом ее разглядывая. Она была в старом платье, по-видимому из глашиного гардероба: оно было примерно на три размера больше, чересчур длинное для девушки ее роста, и непонятного цвета. Настя подвязалась пояском в талии, и получилось очень хорошо. Ее глаза струились голубыми лучами еще ярче, чем в тайге. Толстая темно-русая коса тяжело легла на спину, а спереди несколько озорных прядей шаловливо атаковали лоб и глаза.

– Я боюсь немного, – призналась Настя.

– Не бойся. Все будет хорошо. Я ведь обещал!

Игорь стеснялся показывать своих родителей друзьям и знакомым. Простые, грубые люди, без образования и манер, его отец и мать были типичные выскочки хрущевского времени, когда партийный аппарат формировался из рабочих и крестьян. Его мать родилась и провела юность в деревне, и большой город немного изменил и добавил к ее деревенскому поведению и образу мышления. Однако родители понимали, что сыну нужно дать образование, и по возможности самое лучшее. В результате Игорь попал в круг людей, где вся правящая клика подвергалась насмешкам и презрению. Но Насте не стыдно было их показать: она было из деревни, из глуши, где хорошие манеры были не известны.

Настя с восторженным любопытством глазела по сторонам. Ее внимание привлекало все: и толпа, и дома, и набережная, и даже лотки, где продавалось мороженое. Они подошли к многоэтажному зданию и Игорь, открыв тяжелую дверь, пропустил Настю внутрь. Поднимаясь по большой, широкой лестнице дома, где жила местная партийная и административная знать, Настя оробела. Такого большого, чистого и красивого подъезда она не могла себе представить: высокий потолок, улетающий далеко ввысь, блестящие деревянные перила, аккуратно покрашенные стены и вымытые до блеска каменные ступени – все было, как из мира сказок, которых не успели ей рассказать в детстве.

Игорь нажал на звонок и за дверью послышались приглушенные шаги. Тихо щелкнул замок и на пороге появилась мать. Она быстро перевела взгляд с Игоря на Настю, потом улыбнулась широко, шагнула вперед и обняла обоих. С этого момента она все свое внимание обращала на Настю.

– Вот, какая ладная, – заговорила она, заходя в квартиру и не выпуская Настю из своих объятий. – Откуда это ты, девушка?

– Мама, это Настя, – вмешался Игорь. – Я с ней познакомился на Севере, в походе. Я говорил отцу.

– Знаю, знаю, – приветливо ответила мать, не отрывая от Насти одобрительных глаз. – Отец ждет вас.

Мать привела их в просторную комнату, где за столом сидели четверо мужчин, с веерами карт в руках. На столе стояла бутылка коньяка, содержимое которой проступало багровыми пятнами на лицах игроков. Игорь узнал в одном из них начальника городского управления милиции, частого гостя карточных баталий отца. Как ни странно, у него было самое интеллигентное лицо из всех сидящих. Он единственный из них имел высшее образование.

– Толь, гляди, каких я гостей привела, – громко обратилась мать к отцу. Игроки неохотно переключили свое внимание с карт на вошедших, а когда увидели Настю, морщины на их лбах разгладились и глаза посветлели.

– Проходи, проходи, красавица, – ласково настаивала мать, обнимая Настю за плечи и слегка подталкивая к столу. – Толь, гляди, какая русская красавица. А?

– Вижу, – пробурчал отец, не отводя от Насти довольных глаз. Он поправил отвисшую челюсть и спросил – Как тебя зовут, девушка?

– Настя.

– И имя-то русское, – радостно сказала мать. Ну-ка, Настенька, распусти косу, дай на себя посмотреть. Распусти, распусти, не стесняйся.

Настя вопросительно посмотрела на Игоря. Игорь утвердительно кивнул и тогда она с улыбкой закинула руки за голову, быстро расплела косу, резко повела головой в стороны и ее огромная копна темно русых волос метнулась, как шаль, и легла на спину и плечи тяжелыми волнами. Отец Игоря медленно провел языком по пересохшим губам. Игроки положили на стол карты и коротко обменялись понимающими улыбками, улыбками заговорщиков мужчин против всего женского пола.

– Сколько тебе лет, Настенька? – спросил начальник милиции.

– Семнадцать. – Начальник милиции переглянулся с отцом. Один из сидящих издал какой-то странный звук; не то крякнул, не то горло прочищал. Настя слегка покраснела и потупилась.

– Неважно, сколько лет, – горячо вмешалась мать, поднаторевшая в такого рода молчаливом обмене мыслями своих гостей. – Что за беда! Через год будет восемнадцать.

– Я о ней тебе говорил, папа, – напомнил Игорь. – У нее паспорта нет. Можно сделать?

Отец вопросительно посмотрел на начальника милиции.

– Я тебе говорил, – пробурчал он. Начальник милиции едва заметно кивнул головой в ответ.

– Какие у тебя с собой документы? – спросил он Настю.

– Аттестат зрелости.

– И все?

– И все.

– Неважно, – сказал начальник милиции, снова взяв карты в руки. – Ты, Игорь, приведи ее завтра ко мне к одиннадцати утра.

– Сделаете? – спросил Игорь.

– Посмотрим, – тихо, как будто бы про себя, сказал начальник милиции. Игорь и Настя переглянулись. Игорь радостно улыбнулся, Настя тихо взвизгнула и пролепетала: Спасибо. – Отец слабо махнул рукой, дав знак уходить.

– Ну, хватит с ними, – обратилась мать к Насте. – Пойдем отсюда, пусть мужичье пьют и в карты играют. – Выйдя в коридор, мать прикрыла за собой дверь и сказала – Он сделает. Это не просто, но он сделает. – И, обращаясь к Насте – Не беспокойся, моя хорошая.

– Она мне жизнь спасла, – сказал Игорь. – Нужно сделать все возможное, чтобы ей выдали паспорт.

– Жизнь спасла, – насмешливо повторила мать. – Ты не должен мне объяснять. Такая может жизнь и спасти, и погубить.

– Да ты пойми… – начал было Игорь, но мать перебила его.

– Поняла, поняла. Хорошая она. Идите, гуляйте. Чего уж тут не понять.

По дороге домой Настя шла рядом, вприпрыжку, и тихонько повизгивала, как щенок.

– Я как получу паспорт, так сразу же подам документы в институт, – сказала она. – Представляешь? Я буду учиться! Я обязательно поступлю, вот увидишь! Буду зубрить дни и ночи.

– Пойдем ко мне, – предложил Игорь. – У меня есть своя квартира.

– Не нужно сегодня, – смущенно сказала Настя. – Давай лучше немного погуляем. Скоро мне домой.

– Жаль, – сказал Игорь. – Знаешь, завтра я уезжаю в командировку, по делам. На две недели.

– На две недели? – жалобно вскрикнула Настя. – Как же так?

– Ничего не поделаешь, работа, – обреченно объяснил Игорь. – Завтра утром я тебя приведу к начальнику городского отделения милиции, и он все устроит. Ты, быть может, уже получишь паспорт к тому времени, когда я приеду.

– Я тебя буду ждать дни и ночи, – поклялась Настя. – Ох, как я тебя люблю! Я совсем не стесняюсь это говорить. Если бы ты знал, как. А ты? – Игорь сжал ее руку и притянул к себе.

– Я бы тебя сейчас раздавил в своих объятиях. Я еще никого так не любил. Это какое-то помешательство. Пойдем ко мне.

– Не сейчас. Не торопись. Уже пора домой.

– Завтра я тебя встречу, а из милиции поеду сразу в аэропорт. Я оставлю тебе рабочий и домашний телефоны, и ты мне позвони ровно через две недели. Хорошо?

– Хорошо.

Игорь расстался с ней у подъезда, а придя к себе в квартиру долго не мог заснуть. Не хотелось расставаться, не хотелось уезжать, не хотелось ничего на свете, только видеть ее, быть с ней, и чувствовать, что жизнь вечна, что время остановилось в тот момент, когда попутная волна принесла его на остров любви, где правят только двое: Адам и Ева, без одежд, без паспортов, без денег, без забот и обязанностей.

На следующий день он уехал в аэропорт, оставив Настю с начальником милиции, так как времени оставалось очень мало. В Москве было много дел. Задача по увязке автоматической линии, проектируемой их организацией, была не из легких, опыта в этих вопросах у него было мало, поэтому приходилось работать допоздна, а вечерами читать специальную литературу, чтобы подготовиться к следующему дню. Появились, как всегда, новые знакомые, помогающие скоротать те немногие часы, которые оставались вечерами после необходимых дел. Были среди них, как всегда, кокетливые женщины, любительницы легких романов и безопасных, волнующих приключений. Но на этот раз Игорь был сдержан: дальше смелых шуток и двусмысленных высказываний он не шел, несмотря на то, что физическое, животное желание порой душило его и порождало дикие фантазии.

Наконец, закончилась командировка. В день приезда он звонка от Насти не ждал: было одиннадцать часов вечера, так поздно она не станет его тревожить. Но на следующий день он его ждал с нетерпением на работе и несколько раз спрашивал сотрудников в отделе, не просил ли его кто к телефону. Никто не просил, никто не интересовался, и это было странно. После работы он целый вечер просидел дома, ожидая звонка. Напрасно. Не позвонила она и в этот вечер, и на работу на следующий день. Опять после работы он ждал ее звонка, и опять напрасно: телефон молчал. В восемь часов вечера он решил пойти к ней. Что-то наверняка случилось, не могла Настя забыть, когда он приезжает.

Уже стемнело к тому времени, когда он подошел к настиному дому. Ее окна были освещены: значит кто-то дома. Игорь поднялся по лестнице и постучал. К его удивлению дверь открыла Настя. Она вздрогнула, увидя его, как будто чего-то сильно испугалась, но быстро овладела собой, отступила назад и молча, без улыбки, пропустила его в комнату. Глаша тоже была здесь; она стояла у небольшой керосиновой плиты, приготавливая еду. На приветствие Глаша что-то пробурчала, не посмотрев в его сторону и не прекращая своего занятия.

– Что случилось, Настенька? – тревожно спросил Игорь. – Почему ты мне не звонишь? Ты ведь знала, когда я должен был приехать.

– Тетя Глаша говорит, что ты никуда не уезжал, – тихо ответила Настя. Она едва сдерживала слезы.

– Как это? – удивился Игорь. – Что это ты такое говоришь? Я приехал позавчера ночью. Весь следующий день ждал звонка, и сегодня целый день.

– Тетя Глаша говорит, что видела тебя на улице с какой-то красивой женщиной, – сказала Настя.

– Что? – почти закричал Игорь. – Глаша, что вы такое говорите? Зачем вы все это выдумываете?

– Видела, – уверенно откликнулась Глаша, впервые удостоив его взглядом. – Не видела бы, так и не говорила. Думаешь, мы здесь какие деревенские дуры?

– Это… Это чепуха какая-то. Вы просто ошиблись, Глаша. Вы не могли меня видеть, понимаете? Меня здесь просто-напросто не было.

Глаша упрямо настаивала на своем, а Настя не вмешивалась в разговор, печально и внимательно рассматривая Игоря. В ее глазах были нежность и страдание. Игорь понял, что продолжать оправдываться бесполезно. Глаша либо ошибается, либо намеренно врет, что еще хуже.

– Давайте, прекратим этот разговор, – сказал он. – Это ни к чему не приведет. К сожалению, я уже отдал все свои билеты для отчета. Я постараюсь их вернуть. Ты меня проводишь, Настя?

– Провожу, – тихим голосом согласилась Настя и направилась к двери.

– Не задерживайся поздно, – напутствовала ее на прощание Глаша.

– Это самая настоящая ложь, – горячо начал Игорь, выходя из слабо освещенного подъезда в вечерние сумерки. – Я ведь… – Он не успел закончить фразу. В свете тусклого уличного фонаря метнулась к ним тень, и он увидел перед собой рыжего Петра, с каменным, злобным лицом и застывшими глазами мертвеца. Петр не терял ни секунды. Он пытался схватить Игоря за шею, чтобы задушить, но Игорь во время пригнул подбородок к груди и захват получился не совсем законченный. Игорь все еще мог сопротивляться и дышать, но почувствовал, что надолго его не хватит. Шейные позвонки хрустнули, воздуху не хватало, и сил в руках не было достаточно, чтобы разжать железные пальцы деревенского кузнеца. Настя громко закричала и стала бить Петра по лицу, как безумная, и что-то быстро и гневно говорить. Неожиданно Петр разжал страшный замок своих пальцев и, тяжело дыша от волнения, выдохнул – Беги отсюда, пока цел. Ее благодари. Беги счас, а то задавлю. – И Игорь побежал. Было бесполезно вести переговоры, а тем более драться с этим обезумевшим чудовищем.

Придя домой он выпил целый стакан водки и закурил пытаясь понять, что произошло за время его отсутствия. Тот факт, что Петр оказался здесь, ничего хорошего не предвещал. А что если он в самом деле приехал с целью выполнить свое намерение, что обещал тогда, в тайге, на краю непроходимых болот? Такие как он просто так не грозятся. И эта Глаша. Теперь ясно, что она врет и строит козни. Нелегкая задача. Нужно как-то встретить Настю и все объяснить.

Его мысли прервал звонок. Игорь поднял трубку и услышал на другом конце провода взволнованный голос Насти.

– Как ты, Игорек? – спросила она.

– Где ты?

– Я хочу тебя видеть. Я отправила Петра домой. А потом искала на улице телефон, да все они испорчены, так я и дошла почти до твоего дома.

– Так заходи ко мне! – взволнованно закричал Игорь. – Ты мой дом знаешь? Квартира пятая, на втором этаже. Я сейчас спущусь вниз, встречу тебя.

– Хорошо.

– С тобой все нормально? – озабоченно спросила она, входя в его квартиру. Настя не бросилась ему на шею, не говорила слов любви, но покорно поддалась его объятиям.

– Все хорошо. Что здесь произошло?

– Петр неожиданно приехал. Говорит, для того, чтобы тебя убить. Мы с Глашей его отговариваем, я ему сказала, что если что с тобой случиться, ему меня никогда не видать. Да Глаша тут утверждала, что тебя видела несколько раз с женщинами. А я за это время паспорт получила, и в институт документы подала. Да, еще на фабрику устроилась работать.

Настя долго взахлеб рассказывала свои новости, расспрашивала Игоря о поездке, и доверчиво слушала его объяснения и рассказы о царских дворцах, театрах и многочисленных встречах. Игорь достал заготовленные для нее подарки, в числе которых было короткая ночная рубашка по самой последней моде. Настя никогда такого не видела, но женским чутьем поняла, как это будет смотреться. Она покорно позволила себя раздеть, и отдалась неловко и стыдливо, а когда он, после сумасшедших судорог любви лежал без сил с бешено бьющимся сердцем, смущенно шепнула:

– Давай уберем простынь. Кровь там.

Он провожал ее когда на востоке занималась бледная заря нового, хлопотливого дня. Возле своего подъезда Настя обняла его на прощание и, задержав объятия, тихо спросила – А когда мы поженимся? – Игорь почувствовал, как сжался его живот.

– Поженимся? – переспросил он.

– Да. А как же иначе?

– Это нельзя решать так поспешно, – прозаическим голосом возразил Игорь. – Должно пройти какое-то время…

– А как же иначе? – переспросила она. – Ведь мы же…

Игорь почувствовал, как слабеют ее объятия, потом она отстранилась и стала смотреть в сторону, как-будто пытаясь осмыслить происходящее. Его объяснения она выслушивала равнодушно, не возражая, не перебивая, не высказывая своего мнения. На середине его очередной фразы она повернулась и пошла домой, уныло опустив голову.

«Святая простота», огорченно подумал Игорь. «Сразу вот и жениться. Ну, ничего, городская жизнь ее научит. Еще несколько встреч, и она поймет, как все это воспринимать».

– Позвони мне! – крикнул он ей вслед.

Настя не позвонила ни в этот день, ни на следующий, ни на третий. Игорь понял, что она вообще не позвонит. Он стал строить планы, как подкараулить ее утром возле глашиного дома, перед тем, как она пойдет на работу, но ничего сделать не успел. Нужно было снова ехать в Москву, и Игорь решил оставить выяснение отношений с Настей до своего возвращения.

В первое же утро после командировки он проснулся с мыслью встретить Настеньку. Зазвонил телефон, и он быстро поднял трубку, в надежде услышать ее голос.

– Алло.

– Привет, Игорь – послышался в трубке звенящий от переполняющей его радостной энергии голос Федора Афанасьева. – Рад, что ты вернулся. Сегодня знаменательная дата, та самая, ради которой стоит жить на белом свете. И потому я созываю нашу всю походную команду ко мне. Часа в два, в честь субботы соберемся пораньше. Как ты?

– Что это за дата? – спросил Игорь, пытаясь вспомнить изо всех сил хоть одно событие, которое сегодня потрясло мир.

– Я прощаю тебе твое невежество, – с пафосом откликнулся Федор, – только в силу моей необыкновенной терпимости и доброты. Я надеюсь, что потомки оценят мои качества в полной мере, а от современников я ничего хорошего не жду. Сегодня мой день рождения! Более того, я обещаю не читать моих стихов. Придешь?

– Разумеется, приду. Скажи, что может неблагодарный современник принести тебе в подарок, чтобы загладить вину целого поколения?

– Это самый легкий вопрос, который ты можешь задать. Как ты знаешь, у меня ничего нет. Поэтому что бы ты не принес, все будет к месту.

– Принести вина?

– Это был бы лучший вклад в поэзию, – одобрил Федор.

– Может, что закусить? – продолжал опрос Игорь.

– Спасибо, я вчера завтракал, – поведал Федор. – Впрочем, есть и другие гости, которые могут быть голодными, особенно женщины. Какой мужчина добивался успеха у голодной женщины? Ради них, конечно, можно что-нибудь принести. Не могут же люди жить одной поэзией?

– Будут женщины? – переспросил Игорь.

– Да. И будет Белла, моя бывшая любовь. Она тебе понравится. Я о ней как то рассказывал, если ты помнишь, в неприличных и восторженных стихах. Несостоявшаяся актриса, но прекрасная любовница.

– Почему бывшая?

– Потому что сейчас есть другая. Ты ее тоже увидишь. Она – начинающая несостоявшаяся актриса. А с Бэлой мы остались друзьями. Ты приударь за ней. У нее роскошная грудь. Будем с тобой молочными братьями, ну, от одной груди, значит… Не возражаешь породниться? Приходи, жду.

– Как поэтично. Когда приходить, будущий родственник? – Игорь ценил его циничный юмор.

– Когда хочешь. Хоть сейчас. Скоро все будут в сборе. У меня есть фотографии от нашего путешествия, есть на что посмотреть, да и просто поболтаем.

У Федора была одна комната в двухкомнатной коммунальной квартире. Другую, на счастье поэта, занимал пьяница, которому часто оставалось чем опохмелиться от федоровых гулянок, и потому не было у поэта никаких коммунальных скандалов.

Игорь любил посиделки у поэта. Там всегда собиралась веселая толпа не признанной богемы: актеров без театра, поэтов и писателей без издателя, художников без выставок и галерей или просто любителей богемы, очарованных беспечным образом жизни и весельем. И потому Игорь быстро собрался, бросил в большую сумку весь запас вина и отправился на вечеринку. Придя к поэту он застал всю компанию в сборе.

– Вот, все мои запасы вина, – сказал он, распахнув дверь и протягивая сумку, гремящую бутылками. Федор радостно вскочил, схватил драгоценный груз и передал его Сергею, как эстафету.

– Кто не знаком, представляю, – провозгласил он, обращаясь к двум молодым женщинам, сидевшим на старом, скорбно кряхтевшим от малейшей нагрузки диване. – Это Игорь, мой старый друг, со школьных лет. А это, – обратился он к Игорю, – Женя и Белла. Угадай, которая из них Женя?

Игорь не задумываясь указал на девушку лет девятнадцати, хорошенькую, какой и подобает быть девушке, в которую влюбился поэт.

– Верно, – похвалил его Федор. – Стало быть та, что осталась – Белла. Красавица, правда?

Белла и правда была очень хороша. Она улыбалась Игорю озорными темными глазами и показывала два ровных ряда белых зубов, украшенных чувственными, чуть подкрашенными губами. Все у нее было так, как описал Федор: большая, белая грудь, в меру представленная для обозрения, и возбуждающая кривизна линий талии и бедер, умело подчеркнутая соответствующей одеждой. Ее лицо светилось радостью не раскаявшейся грешницы. Она подняла руку в знак приветствия и тут поднялся галдеж, кто-то вытащил все бутылки из его сумки и стал разливать вино по стаканам. Только Савва, сдержанный, все замечающий Савва, не проявил особого энтузиазма. Он внимательно наблюдал за поведением каждого, как-будто это представляло для него какую то ценность.

«Для чего ему нужно все знать об окружающих его людях», с раздражением подумал Игорь. «Он не следователь, не психолог, и даже не сплетник. Зачем ему проникать в самые глубины и секреты души его приятелей? Что за отвратительная манера! Не говоря уже о том, что рано или поздно это вызовет раздражение у любого, кто с ним общается».

– Хорошее вино, – заметила Белла, отпив глоток из протянутого ей стакана. – По всей вероятности, Игорь не занимается поэзией. Иначе у него не было бы денег на такое вино. Федор таким вином не угощает.

– Поэзия – самая низкооплачиваемая профессия, – без тени сожаления заявил Федор. – За нее не платят ни копейки. Какое вино можно купить на такой заработок? И поэту ничего не остается, как посвятить свое время любви и песням. – Он бросил взгляд на юную Женю и, получив в ответ одобряющую улыбку, поднял стакан с вином.

– За день рождения поэта, – предложил он. Гости дружно подняли стаканы и выпили до дна.

– А, кстати говоря, как там Настенька? – обратился Федор к Игорю, поставив стакан на стол. – Не завел ли ты с ней любовь, когда мы уехали?

– Что это за Настенька? – приторно сладко улыбнулась Белла, повернувшись к поэту. Ей очень хотелось это знать.

– О-о-о! Это неземное создание, – охотно откликнулся Федор, не обращая внимания на негодующую гримасу Жени. – Это сочетание небесно-голубых глаз, кожи белой лилии и волос русалки. Такие затягивают в омут. Такие чуть не погубили Одиссея. Она – таежная фея.

– В самом деле, красавица, – подтвердил сдержанный в отношении женщин Сергей Полынин. – Жаль, такая красота пропадает в глуши.

– Почему же пропадает? – возразил Федор. – Это мы здесь пропадаем. Живем без религии и морали, самовлюбленные мерзавцы. Как мы оцениваем успех в нашей жизни? Сколько удовольствий и вещей было у нас. Сколько любовниц мы имели, так называемый успех у женщин, своего рода мерило ценности мужчины. У них там мало людей, и потому каждый чем то ценен. Им не нужны те вещи, из за которых мы губим свою жизнь…

Савва перебил его разглагольствования.

– А что Игорь, ты правда не завел с ней шашней? – спросил он. – Игорь не повернул головы в его сторону, но почувствовал на себе его насмешливый, изучающий взгляд.

– Ты в своем уме? – спросил он, делая вид что занят откупориванием очередной бутылки. – Как ты можешь там завести роман? Они все живут, как рыбы в аквариуме. Все у всех на виду.

– А она не собирается сюда приехать? – не унимался Савва. Игорь пожал плечами.

– Откуда я знаю. Она мне не докладывала. А что тебе то за забота?

– Налей мне вина, Игорь, – обратилась к нему Белла запросто, как к старому знакомому, протягивая опустевший стакан. Игорь воспользовался моментом и, взяв бутылку, подошел к дивану, подальше от Саввы и его неприятных расспросов. Женя уступила ему место и пересела к Федору на колени. Игорь почувствовал что вышел на оперативный простор. Он разлил вино в стаканы и чокнулся с Бэлой.

– Мне Федор о тебе рассказывал, – сказала Белла, расправив плечи и выставив и без того заметную грудь. – Очень рада случаю познакомиться.

– Я тоже. Хочешь сигаретку?

Белла оказалась хорошей, веселой собеседницей. Разговор их не замолкал ни на минуту, и они совсем перестали обращать внимания на полупьяный треп, в центре которого были Федор и Женя. Вечер подкрался незаметно, когда почти все вино было выпито.

– Скажи, Игорь, какие тебе женщины нравятся? – спросила Белла. Она умела задавать вопросы, на которые было приятно отвечать. Игорь осмотрел ее с ног до головы, откровенно, смело. Обычно он не был наглым с женщинами, но алкоголь и женская податливость преображали его.

– Мне нравятся женщины с большой упругой грудью, – заговорил он, глядя на декольте, открывающее нежную ложбинку между ее грудей. – Чтобы была хорошая форма бедер, стройные ноги и веселый характер. – Белла закинула ногу на ногу, небрежно обнажив белоснежную полоску бедра выше границы дозволенного.

– Расскажи подробнее, какие ноги тебе нравятся, – насмешливо спросила она. – Ты такой загадочный.

– Какие ноги? Голые, – ответил Игорь. Белла одобрительно улыбнулась.

– Какой ты… галантный, – похвалила она, не поправляя платья. – Мне нравятся такие мужчины, как ты: они начинают робко, издалека…

– Женская проницательность…, – неопределенно сказал Игорь, а потом добавил – А я было хотел сделать тебе робкое предложение.

– Сделай.

– Пойдем ко мне домой. На чашку кофе.

– Ты хочешь предложить его завтра утром? – спросила она, вставая с дивана. Игорь окинул ее взглядом. И в самом деле, у поэта хороший вкус.

– Мы пойдем, пройдемся, – объявила Белла подвыпившей компании, утопающей в густом сигаретном дыму.

– Как это поэтично и нетерпеливо, – заметил Федор, – погулять, не дождавшись луны.

– Я полагаю, ваша прогулка закончится чашечкой кофе, – предположил Савва.

– Нехорошо подслушивать чужой разговор, – недовольно отозвалась Белла.

– Он не подслушивает разговор, – поправил ее Игорь. – Он подслушивает мысли. Мы покидаем вас, пьяная компания. До свидания.

Дома с Бэлой все было так же просто и приятно, как и в гостях у поэта. Кофе готовить не пришлось. Белла раздевалась не спеша, как будто дразня его, а потом, уже обнаженная щедро раскачивала бедрами под ним и ласкала слух нежными «Ох» и «Ах» и сладкими, жалобными стонами. Игорь парил в небесах на крыльях амура. Так продолжалось всю ночь, с грузинской страстью и солдатской неутомимостью. К рассвету Игорь потерял последние силы.

– Давай немного отдохнем, – предложил он после тяжелого ночного марафона.

– Отдых надо заслужить, – лукаво предупредила неутомимая Белла. Игорь в испуге закрыл глаза и кровать под ним закружилась, закачалась и уплыла куда-то в сторону. Они заснули, как гончие после охоты, и проснулись лишь после полудня, в объятиях друг друга.

– Сколько сейчас время? – спросил Игорь и, не открывая глаз, погладил ее нежную, упругую грудь.

– Примерно час дня, – ответила Белла. – Пойдем чай пить. Надо взбодриться.

Они пошли на кухню, не одеваясь, поддерживая друг друга и качаясь из стороны в сторону. Белла сразу же плюхнулась на стул, откинулась назад и вытянулась, расставив ноги. Она выглядела измученной и счастливой, как женщина минуту назад родившая тройню.

– Я, наверное, никогда не смогу больше сдвинуть ноги вместе, – пожаловалась она и на ее лице появилась улыбка человека, страдающего геморроем. – У меня там что-то осталось. Сделай мне крепкий чай. – Игорь прошелся взглядом по ее голому телу, с ног до головы и подумал – Вот, женился бы на Настеньке, и прощай веселая, беззаботная жизнь. Да и как я приведу ее, деревенскую девочку, в свой круг? Кто ее примет?

– После чаепития мне нужно спешить домой, – сообщила Белла. – Жаль, что все хорошее так скоро заканчивается. Ты меня проводишь?

– Провожу. С одной стороны, это неплохо, что заканчивается. Иначе все бы быстро надоело. А так есть возможность в следующий раз все начать сначала.

Они оделись и вышли на улицу, беззаботно, весело болтая, подшучивая друг над другом и с удовольствием обсуждая события минувшей ночи. Был безоблачный, солнечный день, один из тех очаровательных дней, когда еще не холодно, но уже не жарко, и воздух сухой и свежий, с запахом приближающейся осени. Белла взяла его под руку, прильнула к нему всем телом и кокетливо подтолкнула бедром. И произошло это в момент самый не подходящий. Навстречу шла Настя; она уже была шагах в десяти, и смотрела на них так, как-будто в ее жизни произошла самая большая беда. Рядом с ней шагал Петр, рыжий страшило, угрюмый и злобный, сильно хромая на левую ногу. Настя густо покраснела и резко отвернулась. Петр взглянул на Настю, потом на Игоря, и они прошли мимо. Настроение у Игоря испортилось: он перестал отвечать на заигрывания Бэлы, говорил невпопад, пытаясь собраться с мыслями и найти для Насти объяснение происходящему при следующей встрече.

– Ты совсем не в себе, – заметила Белла, – с того момента, как эта юная красавица покраснела, увидев тебя. Уж не с ней ли ты завел роман в тайге? Если бы я ее увидела где-нибудь в деревне, я бы подумала, что это и есть та таежная фея, о которой пел песни Федор. Она как будто сошла с картины Ренуара, но не успела купить парижские наряды и подрезать косы.

– О какой красавице ты говоришь? – небрежно спросил Игорь, приходя в себя. Он снова был в состоянии продолжать с Бэлой бессмысленный и веселый разговор.

– О той, что так покраснела, увидев тебя. Вообще, грех играться с теми, кто относится к любви серьезно. Любовь – очень болезненное чувство. Такие простушки, как эта, обычно готовы доверить свою жизнь и судьбу тому, кого они любят. Тебе лучше выбирать легкомысленных женщин.

– Ты – артистическая душа, – сказал Игорь, отводя взгляд в сторону. – Ты видишь драму там, где ее нет. Такая и должна быть актриса.

– Может ты и прав, но в таком случае я очень старомодная артистическая душа. Мне представляется, что в той драме, которая разыгралась только что у меня на глазах, должно быть продолжение. А в современной драме любовь умирает в конце четвертого акта.

– А я думал, в конце полового акта, – беззаботно высказал свое мнение Игорь. Белла одарила его нежным взглядом и одобрительно улыбнулась.

– Это у мужчин. У женщин все иначе. Женщины более эмоциональны и глупы. У мужчин любовь заканчивается в конце второго акта, а порой не начинается вообще. Мужчины созданы для того, чтобы зарабатывать деньги, а не заниматься чувствами. Они, по-видимому, вполне довольны этой ролью. Если бы Шекспир жил в наше время, он бы переделал Ромео и Джульетту на современный лад.

– У тебя есть представление, как бы это выглядело?

– Есть. Ромео был бы главный бухгалтер, а Джульетта – бедная художница. Умерла бы только Джульета. Ромео получил бы выговор по партийной линии и потом повышение по работе.

– А у тебя? Много чувств связано с любовью?

– Много. Они на меня наплывают, когда я встречаюсь с мужчиной, и покидают меня, когда я с ним прощаюсь. Поэтому мои чувства всегда новые и в душе моей вечная весна. Кстати, вот мой дом. Не провожай меня дальше. Созвонимся на неделе. Прощай. – Она холодно поцеловала Игоря и грациозно зашагала прочь, оставив его одного на перекрестке.

В течение нескольких дней Игорь несколько раз пытался подкараулить Настю у глашиного дома, но без успеха. Не выходила она ни по утрам, ни по вечерам. Разговаривать с Глашей он не пытался; было бесполезно. А время шло, и вскоре новые заботы и встречи закрутили его, и вся история с Настей стала отходить в прошлое. Наступила зима с ее новогодними пьяными компаниями, холодом и долгими вечерами. В один из них раздался звонок и в трубке послышался голос Насти.

– Извини, что я тебя беспокою, – заговорила она ровным голосом, как взрослая женщина, хорошо владеющая собой. – Мне нужно тебя предупредить. Помнишь Петра? Он все еще здесь. Он совсем сошел с ума: только и бредит тем, чтобы тебя убить.

– За что? – спросил Игорь, и прежний страх перед рыжим страшилой вернулся к нему. – Что я ему сделал?

– Можешь ты уехать на время? – спросила Настя. – Я тебя очень прошу.

– Я поговорю на работе. Вообще-то, такая возможность есть. В Москве нужно налаживать автоматическую линию. Что, это так серьезно? Может, мне использовать мои связи? Его быстро поставят на место.

– Ох, только не это, – испугалась Настя. – Попробуй просто уехать. Так будет лучше.

– Ты что, вышла за него замуж?

– Не важно. Так ты постараешься?

– Постараюсь. – Игорь хотел продолжить разговор, но она повесила трубку.

И он постарался. Его отправили в Москву на несколько месяцев, где он стал уже забывать Настю, ее предупреждение и возможную опасность. Но вот, однажды осенью, случай напомнил о ней, о легком романе с деревенской девушкой и угрозах Петра. Позвонил Федор, как всегда в хорошем настроении. Игорь любил его звонки: это всегда значило приглашение на вечеринку, или неожиданные сборища, с красивыми, легкомысленными женщинами и богемным, веселящим душу трепом.

– Сегодня вечером состоится событие, – громко вещал Федор в трубку, – которое будет поворотным в поэзии России. Не веришь? Приходи в дом работников искусств, в кафе. Там будет вечер поэзии. И я буду выступать. Уж если меня не печатают, то, по крайней мере, будут слушать. Выступят и другие поэты, конечно. Но ведь нужен же мне какой-то фон?

Игорь пришел в кафе когда почти все места были заняты и зал гудел от возбужденных разговоров и всплесков смеха. Ему удалось найти место, где компания молодых мужчин и женщин обменивалась стихами и кокетливыми взглядами. Один поэт особенно усердствовал. Он смотрел буравящим взглядом на миловидную брюнетку, страстно сжимал кулаки и выкрикивал рифмы про тугое женское тело, обладающее магическими флюидами, которые согревают даже в стужу. Когда он закончил декламировать, Игорь небрежно заметил – На эту тему писал Пушкин, но гораздо лаконичнее.

– Что же он писал? – презрительно спросил страстный поэт. Игорь процитировал наизусть:

Когда под соболем, согрета и свежа

Она вам руку жмет, пылая и дрожа.

Брюнетка вдруг повернулась к Игорю всем телом и театрально хлопая тяжело накрашенными ресницами спросила – Вы тоже пишете стихи?

– Нет, – коротко ответил Игорь. Он заметил Бэлу вдалеке и стал пытаться взглядом привлечь ее внимание. Сегодня она выглядела в высшей степени соблазнительно. Но Белла, казалось, ничего вокруг не замечала, целиком занятая своим соседом, по всей вероятности актером. Уж очень был он красив, мужественный, с гордой осанкой и властным, презрительным взглядом.

– Кто же вы по профессии? – не унималась брюнетка.

– Я инженер, – ответил Игорь.

– Инженер! – разочарованно воскликнула брюнетка. – Как это прозаично. Посвятить свою жизнь трубкам и гайкам. Мой брат учился на строительном факультете. Все мои подруги приветствовали его движением, как будто тянули вниз ручку сливного бачка в туалете.

– У вас был унитаз старой конструкции, – определил Игорь и компания за столом приветствовала его замечание улыбками. – Не всем же быть поэтами, – продолжал он. – Для этого нужно обладать талантом, которого у нас с вами, простых смертных, нет. – Брюнетка смерила его осуждающим и надменным взглядом.

– Между прочим, – заговорила она, вибрируя голосом, как оперная певица, – я не только пишу стихи, но и печатаюсь. И многие восхищаются моими стихами.

– И давно вы печатаетесь? – спросил Игорь.

– Давно! – как будто передразнивая, заявила брюнетка. – Уже почти десять лет.

– Вы молодо выглядите, – похвалил ее Игорь. Сказать что брюнетка было возмущена – это значит ничего не сказать. Ее покинул не только поэтический дар, но и дар речи. Она застыла на несколько мгновений, пытаясь сжечь его взглядом, и, убедившись, что это невозможно, с грохотом передвинула стул и повернулась к нему спиной. Зал, наконец, притих и Федор стал читать свои стихи. Они и в самом деле были хороши, но шансов увидеть свет для них было мало: это была поэзия о любви, природе и весне. Где напечатать их в период бурного строительства коммунизма и временных трудностей?

После его выступления был перерыв и толпа разбилась по группам, снова наполнив зал гулом голосов. Возле окна он заметил своих старых знакомых, всех в сборе: Савва, Сергей, Федор и еще несколько человек, которых раньше не видел. По пути он наткнулся на Бэлу.

– Как ты хорошо выглядишь, – сказал он. – Я бы хотел провести сегодня вечер с тобой.

– Не могу, Игорек, – с искренним сожалением сказала она. – Видишь, у меня новый покровитель. Он актер, и играет главные роли. Обещал меня пристроить в театр. Впрочем, позвони мне завтра. А пока подойдем к Феде, он там стоит с вашими походниками. Нужно его поздравить.

Федор купался в лучах мимолетного успеха и сиял улыбкой счастья.

– Ну, как? – спросил он Игоря и Бэлу издалека.

– Чудесно, – ответили они в один голос. Игорь поздоровался с Саввой и Сергеем, но те холодно кивнули, что неприятно удивило Игоря. Федор взволнованно заговорил, бросая острые, как стрелы, взгляды на проходящих мимо хорошеньких женщин. Здесь было на что посмотреть: одни были в смелых декольте, открывающие соблазнительные груди, другие в коротких платьях, обнажающих стройные ноги, или в длинных платьях с разрезом. Большинство из них одаривали поэта благосклонными, задумчивыми взглядами. Федор подтолкнул Игоря локтем.

– Да, можно здесь разгуляться, – тихо сказал он. – Давай, склеим парочку. У тебя хорошая квартира, отсюда сразу и поведем их к тебе. Как ты?

– Очень деловое предложение, – согласился Игорь. – Савва, конечно, не присоединится к подобного рода времяпровождению. Уже не говоря о Сергее.

– Кстати, – вдруг откликнулся Савва, наконец удостоив Игоря взглядом, – мои знакомые ребята пошли в конце этого лета сплавляться тем же маршрутом, что и мы в прошлом году. Я попросил их узнать, как там дела у Настеньки. – У Игоря сердце замерло на мгновение, а потом стало биться, как пойманная птица.

– Ну и что? – спросил он почти шепотом.

– Я их вчера встретил случайно. Они рассказали мне интересную историю. В прошлом году она сбежала с каким-то парнем, которого она спасла от смерти. – Савва неожиданно смолк. Федор с удивлением уставился на Игоря.

– Так ты… – медленно заговорил он и осекся. Игорь выдавил из себя улыбку, пытаясь свести все в шутку.

– Было дело, – с наигранным весельем сказал он. – Увязалась она за мной, что поделаешь? Женщин нужно ублажать, если они очень просят. – Савва вдохнул сигаретный дым, выпустил несколько идеально ровных колец и, не дождавшись пока они растают, с отвращением бросил окурок в урну и ушел, не прощаясь.

– Чего это он? – пробормотал Игорь, глядя на Сергея. Сергей в ответ пожал плечами и молча удалился.

– И это правда? – без тени высокопарности спросил Федор. Игорь кивнул.

– Да что вас всех заклинило на этом? – раздраженно взорвался он. – Что, сами с девочками не спали?

– Уж не та ли это девушка, что так покраснела, когда увидела тебя со мной? – спросила Белла. И, не получив ответа, продолжала. – Прелестный ребенок. Влюбилась, наверное. Иначе такую невозможно заполучить.

– Извините, меня зовут, – заторопился Федор. – Мне пора. – Он отвел глаза в сторону и тоже ушел.

– И мне пора к моему актеру, – сказала Белла, удаляясь. Игорь почувствовал себя одиноким и чужим: он не мог оставаться дольше среди этого веселого сборища. Впервые за много лет он захотел быть один, предоставленный собственным мыслям и чувствам.

Игорь оделся, вышел на улицу, и медленно зашагал, без цели и определенного направления. Сгустились сумерки и желтый свет фонарей слабо освещал пустынные улицы. Он долго бродил, пока вдруг не обратил внимание, что зашел неизвестно куда, в незнакомый район. Игорь огляделся, пытаясь сориентироваться и определить, как подойти к троллейбусной остановке. Улица была пустынна, и только одинокая женщина неторопливо шла навстречу, толкая перед собой детскую коляску. Поравнявшись с ней он остановился и замер от неожиданности. Это была Настенька! Ее было не легко узнать: волосы коротко подстрижены, в модной шляпе, красивом осеннем пальто. Она тоже остановилась и сильно смутилась, но быстро справилась с собой.

– Я так не хотела, чтобы ты меня когда-нибудь увидел с коляской, – сказала она.

– Как ты живешь, Настенька? – спросил Игорь. – Я не видел тебя уже больше года. Ты вышла замуж, я гляжу. Уж не Петр ли это?

– Петра уже нет в живых. Он сильно пил от горя, и был убит в пьяной драке.

– А что у него было за горе? – спросил Игорь. Настя отвела взгляд и ничего не ответила. Ребенок в коляске зашевелился, и издал непонятный, радостный звук.

– Это правда, что он хотел меня убить? – спросил Игорь.

– Да. Он знал, что я забеременела от тебя. Он даже хотел взять меня в жены беременной, но я не согласилась.

– Что ты такое говоришь! – вскрикнул Игорь. – Это что же, значит, от меня ребенок?

– Я ему сказала, – продолжала Настенька – что если он тебя убьет, то я покончу собой. Вот тогда он по настоящему запил от горя.

– Почему же ты мне не сказала, что ты беременна? – настаивал Игорь, не в силах привести свои мысли в порядок.

– А для чего? Чтобы ты мне помог сделать аборт? И без тебя я могла это сделать.

– Твой отец знает об этом?

– Моего отца тоже нет в живых. Он все понимал и не звал меня назад. Он тоже стал пить, люди говорят, сильно скучал по мне, но покидать деревню не захотел. Однажды он простудился и вскоре умер. Авдотья, знахарка наша, говорит, что когда человек долго в горе, его организм не может сопротивляться болезням.

– Это все ужасно, – произнес Игорь и сам почувствовал неуместность своих слов. – А что ты сейчас делаешь? Чем занимаешься?

– Я учусь в ветеринарном институте, – сухо ответила она.

– Тебе это нравиться?

– Да. Я всегда любила животных, и жалела их. Я вот только часто думаю, почему же я не жалела тех людей, которые меня по-настоящему любили? Ведь и Петр, и мой отец, так любили меня. Они были простые люди, но для них любовь ко мне значила больше, чем что либо на свете. И они были преданы мне. – Она отвернулась, пытаясь скрыть набежавшие слезы.

– А Петр поверил тебе, что ты покончишь собой, если он меня убьет?

– Поверил. Он знал, что я никогда не бросаю слов на ветер. – Она вдруг решительно толкнула вперед коляску и быстро скрылась в темноте. Это был последний раз, когда Игорь увидел Настеньку. Она навсегда исчезла из его жизни.

Примечания

1

Обязательная военная служба для всех боеспособных мужчин.

2

Могу я попросить у вас сигарету? Извините за беспокойство (англ.).

3

Разумеется, разумеется. С удовольствием.

4

Возьмите немного для вашей подруги.

5

Откуда вы?

6

Из Дании.

7

Госпожа (иврит).

Content

Алекс Маркман
Заблудшие души

Отзывы о книге «Заблудшие души»

Исповедь нераскаявшегося

Рива

Только ты одна

Выбор на свободе

Таежная фея

Примечания